стр. 1
(всего 3)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

ГОСУДАРСТВЕННАЯ ПУБЛИЧНАЯ ИСТОРИЧЕСКАЯ
БИБЛИОТЕКА РОССИИ







Ю.И. СЕМЕНОВ





КАК ВОЗНИКЛО ЧЕЛОВЕЧЕСТВО



Издание второе,
с новым предисловием и приложениями




















Москва
2002
ББК 63.3 (0) 2
С 30


УДК 930.9.01

Семенов Ю.И.
Как возникло человечество. — Изд. 2-е, с нов. предисл. и прилож. — М.: Гос. публ. ист. б-ка России, 2002. — 790 с.

ISBN 5-85209-110-3


Печатается по изданию:
Семенов Ю.И. Как возникло человечество. — М.: Наука, 1966.—576с.


Читателю предлагается новое издание труда, ставшего классическим. Книга посвящена начальной эпохе человечества, которая длилась почти два миллиона лет и завершилась всего лишь 35 — 40 тысяч лет тому назад. По ней учились многие поколения студентов исторических факультетов университетов и педагогических институтов. Этот труд был настольной книгой для специалистов по истории первобытности, этнологов, археологов и палеоантропологов. Работа была известна не только у нас, но и за границей. На нее появилось несколько рецензий в зарубежных журналах, она была переведена и издана в Венгрии и Японии. К настоящему времени книга, увидевшая свет в 1966 г. тиражом в 40000 экземпляров, стала библиографической редкостью. Во многих библиотеках страны ее вообще давно уже нет, а там, где она сохранилась, истрепана до такой степени, что ею невозможно пользоваться. Несмотря на протекшие почти четыре десятилетия работа до сих пор сохранила научную ценность. Все основные идеи автора не только не были опровергнуты, но, наоборот, получили подтверждение в новых данных науки. Труд уникален по богатству приведенного в нем огромного фактического материала по историографии первобытности, а также по этнографии, фольклористике, археологии. Равного ему в этом отношении в нашей литературе нет. Для данного издания автором написано новое предисловие, а также два приложения, в которых дана характеристика всего того нового, что обрела наука за истекшие годы.


ББК 63.3 (0)2

© Ю.И.Семенов, 2002
© Государственная публичная историческая библиотека России, 2002

ISBN 5-?5209-l 10-3

Светлой памяти
Георгия Францевича Дебеца
Бориса Осиповича Долгих
Сергея Павловича Толстова
Всеволода Петровича Якимова

посвящается это издание



ПРЕДИСЛОВИЕ КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ

Предложение переиздать монографию „Как возникло человечество", сделанное в начале 2000 г. руководством Государственной публичной исторической библиотеки России, было для меня довольно неожиданным. Ведь с момента ее выхода в свет прошло почти четыре десятка лет1 [1 Особенно, если учесть, что книга „Как возникло человечество" по существу была вторым изданием монографии „Возникновение человеческою общества", вышедшей в г.Красноярске .в 1962 г. Конечно, для переиздания книга была существенно доработана, но основа ее сохранилась.] . За это время в той области знания, которой посвящена книга, был накоплен новый фактический материал, да и осмысление его . не стояло на месте. Претерпели изменения и мои собственные взгляды по этому вопросу. Многие моменты исследуемого процесса я начал понимать гораздо лучше, чем тогда, когда писал эту книгу.
С учетом всего этого в работу перед ее новым изданием нужно было бы внести немало существенных изменений. А это, по существу, означало бы не переиздание старой, а написание новой книги. Для этого потребовалось бы много времени, которым я, к сожалению, не располагаю. У меня теперь новые замыслы, которые нужно торопиться реализовать. Но важно и то, что я не знаю, какой прием может встретить новая монография. А старая книга пользовалась, и как мне сказали, когда предложили ее переиздать, и сейчас пользуется большой популярностью. Ее постоянно спрашивают в библиотеках, а те не всегда могут удовлетворить этот спрос, хотя тираж ее был достаточно велик (40 тыс.). В некоторых крупнейших библиотеках даже Москвы вообще нет ни одного ее экземпляра, а в других они настолько истрепаны, что их невозможно выдавать.
Заново просмотрев свою старую книгу, я убедился, что сегодняшний интерес к ней вполне оправдан. В ней приведен огромный этнографический материал, который всегда будет представлять большую ценность для всех, интересующихся историей первобытного общества, а тем более изучающих ее, и который в таком систематизированном виде нигде больше найти невозможно: он рассеян по множеству крупных, а чаще всего мелких и даже мельчайших работ, в большинстве своем мало доступных даже для исследователей, не говоря уже об остальных людях. Этот материал я в дальнейшем не приводил ни в одной из моих последующих работ, ограничиваясь отсылками к данной книге. Поэтому превращение ее в библиографическую редкость в какой-то степени сказывается на многих моих более поздних работах, ибо становится все более трудным делом проверить многое из их фактического обоснования. Убедился я и в том, что все основные теоретические положения, которые были выдвинуты в книге, не только не были опровергнуты новым фактическим материалом, а наоборот, нашли в нем новое подтверждение.
Все это вместе взятое побудило меня дать согласие на переиздание монографии „Как возникло человечество", причем именно в том виде, в котором она была опубликована в 1966 г. Но я счел себя обязанным, во-первых, написать предисловие к новому изданию, во-вторых, дополнить старый, оставшийся совершенно неизменным текст, приложениями, в которых в определенной степени учитываются результаты развития науки за протекшие с тех пор годы.
В своей книге я исходил из открытий палеоантропологов и археологов, которые свидетельствовали о том, что между животными предками человека, с одной стороны, и человеком, каким он является сейчас, лежит огромный период превращения животных в человека, а стада животных в человеческое общество. Это была эпоха становления человека и общества, антропосоциогенеза, время существования и развития формирующихся людей (пралюдей), живших в становящемся человеческом обществе (праобществе). Завершился этот период возникновением готовых людей и готового сформировавшегося человеческого общества. Именно такой вывод по существу был сделан советскими антропологами и археологами (Я.Я.Рогинским, П.И.Борисковским, В.П.Якимовым и др.), создавшими и развившими т.н. концепцию двух скачков в антропогенезе. Согласно этой концепции, в развитии человечества было два поворотных пункта: первый — переход от животных предков человека к первым, только еще начавшим формироваться людям, второй — переход от самых поздних формирующихся людей (палеоантропов) к людям готовым, под которыми понимались люди современного физического типа, неоантропы или Homo sapiens. Последний переход датировался в то время 35 — 40 тыс. лет тому назад, а первый по-разному в зависимости от того, принимались теми или иными исследователями за первых людей хабилисы (Homo habilis) или архантропы (Homo erectus). Я и тогда, и сейчас считаю первыми людьми не хабилисов, а архантропов. По самым последним данным архантроны появились где-то около 1,6 млн. лет тому назад. Именно тогда и началось становление человека и общества.
В основе возникновения человека и человеческого общества лежал процесс возникновения и развития производственной деятельности, материального производства. В целом он был достаточно четко нарисован в книге и добавить к тому, что было сказано, можно лишь пусть интересные, но детали. Возникновение и развитие производства с необходимостью потребовало не только изменения организма производящих существ, но и возникновения между ними совершенно новых отношений, качественно отличных от тех. что существовали у животных, отношений не биологических, а социальных, т.е. появления человеческого общества. Социальных отношений и общества в животном мире нет. Они присущи только человеку. Возникновение качественно новых отношений, и тем самым совершенно новых, присущих только человеку стимулов поведения, было абсолютно невозможно без ограничения и подавления, без введения в социальные рамки старых, безраздельно господствующих в животном мире движущих сил поведения—биологических инстинктов. Насущной объективной необходимостью было обуздание и введение в социальные рамки двух эгоистических животных инстинктов — пищевого и полового.
В книге главное внимание было уделено обузданию полового инстинкта и тем самым становлению социальной организации отношений между полами. Подавление полового инстинкта рассматривалось в ней как ведущий момент процесса обуздания зоологического индивидуализма. Это, как выяснилось в дальнейшем, было неверно. Главным, решающим моментом процесса социогенеза было обуздание не полового, а пищевого инстинкта. Одной из причин переоценки значения подавления полового инстинкта в процессе социогенеза было влияние взглядов Л.Г.Моргана и Ф.Энгельса, выдвинувших на первый план в истории первобытности род и вообще отношения родства. Другая заключалась в том, что к моменту написания книги наука располагала материалом, достаточным для реконструкции только этого, а не других составляющих процесса социогенеза. И в целом процесс обуздания полового инстинкта и становления первой формы брачных отношений—дуально-родовой организации—был воссоздан в кит с достаточно полно и точно. Единственный момент, который нуждается в пересмотре—вопрос о возникновении того состояния, от которого началось движение к ролу—состояния неупорядоченного общения полов, или .промискуитета.
Что же касается другой составляющей социогенеза— процесса обуздания пищевого инстинкта, то она столь детально рассмотрена не была. Речь о ней шла только в самом общем плане. А между тем именно она была решающей. Ведь обуздание пищевого инстинкта, возникновение социальной организации по его регулированию было не чем иным, как становлением фундаментальных социальных отношений, тех самых, которые принято называть экономическими, социально-экономическими или производственными отношениями.
И то, что формированию социально-экономических отношений в книге было уделено совершенно недостаточно внимания, имеет серьезные причины—не субъективные, связанные с личностью автора, а объективные. Во время написания книги наука не располагала материалом, который дал бы возможность реконструировать процесс становления социально-экономических отношений.
Первой формой готового человеческого общества было общество, которое в нашей науке принято называть первобытным, первобытно-общинным, доклассовым, а в западной—примитивным (primitive), примордиальным (primordial), племенным (tribal), бесклассовым (classless), беэгосударственным (stateless), эгалитарным (egalitarian) и т.н. Чтобы воссоздать процесс становления социально-экономических отношений, необходимо знать, какими были социально-экономические отношения на самом раннем этапе развития первобытного общества. В годы, когда писалась книга, это было неизвестно.
В, советской литературе того времени все экономические отношения первобытного общества именовались просто первобытно-общинными. Им давалась самая общая характеристика: основные средства, прежде всего земля, находились в собственности первобытной общины, а созданный ее членами продукт подлежал уравнительному распределению между ними. В литературе более ранней, относившейся к 20-м и началу 30-х годов, такого рода отношения именовались первобытно-коммунистическими. Как считалось к нашей науке о первобытности, эти отношения первоначально безраздельно господствовали, а затем начали разлагаться, уступая место отношениям частной собственности и эксплуатации человека человеком. Дальше этих общих положений советские ученые чаще всего не шли.
Лучше обстояло в западной этнологии (социальной и культурной антропологии). Там еще в 20-х годах XX в. в недрах этой науки зародилась дисциплина, которая начала специально заниматься исследованием социально-экономических отношений первобытного общества. Она получила название экономической антропологии. Если исходить из традиций, сложившихся в отечественной науке, ее следует называть экономической этнографией, или экономической этнологией. Бурный расцвет пережила экономическая антропология на Западе в 60 — 70 гг. В это время было опубликовано множество самых разнообразных работ, начиная со статей и кончая монографиями, которые вместе с ранее появившимися трудами содержали гигантский фактический материал об экономике огромного количества конкретных первобытных обществ. Весь этот обширный материал нуждался в обобщении и теоретическом осмыслении. Разгорелась ожесточенная дискуссия между двумя основными направлениями в экономической антропологии —- формалистским и субстантивистским, но она кончилась ничем. Ни формалистам, ни субстантивистам не удалось создать теорию первобытной экономики. В результате наступил тяжелейший теоретический кризис, а затем произошел и спад интереса к исследованиям первобытной экономики1 [1 Подробно об истории этой дисциплины см.: Семенов 10.И. Теоретические проблемы „экономической антропологии" //'Этнологические исследования за рубежом. Критич. очерки. М.. 1973, с.30— 76.].
Но как бы то ни было, в результате исследований экономических антропологов стало ясно, что наши прежние представления о первобытной экономике были крайне упрощенными, что в первобытном обществе существовало огромное многообразие социально-экономических отношений. Вес эти отношения были первобытно-общинными в том и только том смысле, что они существовали и функционировали в первобытном обществе. Но не все они были первобытно-коммунистическими. В первобытном обществе, кроме первобытно-коммунистических, существовали и качественно иные формы экономических отношений, которые, кстати, невозможно было охарактеризовать просто как продукты разложения первобытного коммунизма.
Но чтобы разобраться в этом многообразии, нужно было заняться созданием теории первобытной экономики. Без этого было совершенно невозможно выявить, какими именно были исходные, первоначальные экономические отношения. Созданием этой теории я, начиная с 70-х годов, и занялся. Результаты моих исследований были изложены в целом ряде статей1 [1 О специфике производственных (социально-экономических) отношений первобытного общества //Сов. этнография (в дальнейшем—С')). 1976. №4. с.93-- 113; Первобытная коммуна и соседская крестьянская община //Становление классов и государства. М.. 1976; Об изначальной форме первобытных социально-экономических отношений //О. 1977. № 2: 'Эволюция экономики раннего первобытного общества //Исследования по общей этнографии. М.. 1979. с.61 — 124 и др.]
и, наконец, в монографии „Экономическая этнология. Первобытное и раннее предклассовое общество" (4.1 — 3. М., 1993, XVI, 710с.). В последней работе была представлена целостная система категорий, воспроизводящая не только статику, но и динамику социально-экономической структуры собственно первобытного (первобытно-коммунистического и первобытно-престижного) общества. Были выявлены как основные стадии эволюции доклассовой экономики, так и закономерности перехода от одного .такого этапа к другому. Была прослежена объективная логика развития экономики от стадии безраздельного господства первобытного коммунизма до зарождения политарного („азиатского") способа производства, с которым человечество вступило в эпоху цивилизации.
Но самым важным для решения проблемы социогенеза было выявление того факта, что первобытно-коммунистические отношения, которые безраздельно господствовали на самой ранней стадии первобытного общества, не просто вначале существовали, а затем разлагались, как считалось в нашей литературе, а развивались, эволюционировали, что существовало несколько качественно отличных форм этих отношений. Опираясь на обширный этнографический материал, мне удалось установить самую раннюю, изначальную форму первобытно-коммунистических отношений, которую я назвал разборно-коммуналистическими отношениями.
При этой форме коммуналистического распределения ни один член общины не получал свою долю от кого-то. Он просто подходил и сам брал ее из добытого любыми членами коллектива продукта, причем с таким расчетом, чтобы это не лишило остальных общинников возможности удовлетворить свои потребности. При таких отношениях вся пища находилась не только в полной собственности, но и в безраздельном распоряжении коллектива. Ею мог распоряжаться только коллектив в целом, но ни один из его членов, взятый в отдельности. Каждый член коллектива имел право на долю продукта, но она не поступала ни в его собственность, ни в его распоряжение, а только в его пользование. Он не мог ее употребить для какой-либо иной цели, кроме непосредственного физического потребления. Вследствие этого процесс потребления был одновременно и процессом распределения.
Но мало было выявить конечный результат процесса становления социально-экономических отношений. Необходимо было установить исходный момент этого процесса. И это тоже невозможно было сделать во время написания книги. Более или менее детально были изучены к тому времени действия животных и их взаимоотношения лишь в условиях неволи. Знания о поведении животных и формах их объединений в естественных условиях были отрывочными. Нередко единственными источниками были рассказы охотников, которым не всегда можно было доверять. Положение резко изменилось, начиная, примерно, с середины 60-х годов. Получила развитие наука о поведении животных, получившая название этологии. Была проведена масса систематических исследований поведения самых различных видов животных (волков, гиен, львов и пр.) и форм их объединений в естественных условиях. Большое внимание было уделено изучению поведения и структуры объединений обезьян вообще, человекообразных прежде всего. Особо важны были исследования поведения и форм объединений в естественных условиях у шимпанзе—животных, и по строению тела, и по образу жизни наиболее близких к тем антропоидам, которые были предками австралопитеков, происшедших от них хабилисов, а тем самым и самых первых людей — архантропов.
В результате указанных исследований вскрылась ошибочность целою ряда широко распространенных в науке взглядов на физиологию размножения высших обезьян и формы их объединений, которые основывались на наблюдениях за жизнью этих животных в условиях неволи. Но, разрушив прежние представления, эти исследования одновременно доставили огромный материал для реконструкции тех отношений, которые существовали в стадах наших животных предков накануне социогенеза. Были детально исследованы способы распределения добычи у хищников в условиях совместной охоты. А когда выяснилось, что и в основном растительноядные шимпанзе спорадически занимаются охотой на небольших животных, этологи постарались детально изучить, как и кому в пределах их объединений достается добытое мясо.
Сопоставление исходного пункта генезиса социально-экономических отношений с его конечным результатом позволило реконструировать этот важнейший процесс. Это было сделано в написанных мною главах коллективных трудов „История первобытного общества. Общие вопросы. Проблемы антропосоциогенеза" (М., 1983. Главы 4 и 5) и „История первобытного общества. Эпоха первобытной родовой общины" (М., 1986. Глава 2), а затем в моей монографии „На заре человеческой истории" (М., 1989). Эти книги сейчас тоже не всегда и не везде доступны. Поэтому во втором приложении к основному тексту переиздаваемой книги дана предельно краткая картина начала обуздания пищевого инстинкта, начала становления социально-экономических связей, которые возникали в форме разборно-коммуналистических отношений распределения, а тем самым и коммуналистических отношений собственности. Тому же, кого этот краткий очерк не удовлетворит, нужно обратиться к названным выше работам, где все изложено достаточно подробно.
Выявление картины становления социально-экономических отношений вместе с учетом новых данных о формах и структуре объединений обезьян вообще, шимпанзе в частности, заставили пересмотреть данную в переиздаваемой книге трактовку двух скачков в становлении человека и общества. В ней оба поворотных пункта связывались с обузданием полового инстинкта: первый — с началом его подавления, выразившемся в распаде гаремных семей и возникновении промискуитета, второй — с завершением этого процесса, выразившемся в возникновении рода. В свете новых данных возникли серьезные сомнения в существовании у животных предков человека гаремных семей, И стало совершенно ясным, что первый поворотный момент был прежде всего связан с началом обуздания пищевого инстинкта и становления разборно-коммуналистических отношений. Действительно, тогда же возник и промискуитет, но это было, во-первых, явлением вторичным, результатом начавшегося подавления пищевого инстинкта, а тем самым и крушения системы доминирования, во-вторых, он вовсе не означал, как это казалось раньше, обуздания полового инстинкта.
Начавшийся с переходом от хабилисов к архантропам процесс становления коммуналистических социально-экономических отношений завершился еще в праобществе, на стадии палеоантропов. Об этом достаточно красноречиво свидетельствуют такие находки людей неандертальского типа, как Шанидар I и Шапелль-о-Сен. И когда пищевой инстинкт был обуздан, введен в социальные рамки, главную опасность для формирующегося общества стал представлять половой инстинкт. Задача его обуздания выдвинулась на первый план. И она была решена. Вслед за пищевым был обуздан, введен в социальные рамки и половой инстинкт. Если первый скачок в антропосоциогенезе был связан с началом обуздания пищевого инстинкта, то второй — с завершением подавления полового инстинкта.
И когда после подавления пищевого инстинкта был, наконец, обуздан и половой, завершился процесс антропосоциогенеза. На смену формирующемуся обществу пришло готовое, сформировавшееся общество. Кончился период становления человека и общества, период праистории и начался новый — период подлинной истории, период развития готового человеческого общества.
Таким образом данные двух новых научных дисциплин — экономической этнологии и этологии не только не опровергли основных идей концепции, которая была изложена в книге „Как возникло человечество", но, наоборот, подтвердили их правильность. Необходимостью стал пересмотр лишь ряда более частных положений.
В более поздних моих работах, посвященных антропосоциогенезу, была несколько пересмотрена используемая терминология. Вместо термина „первобытное человеческое стадо" я стал употреблять термины „праобщество" и „праобщина", вместо животного рефлекторного труда я стал говорить о праорудийной и орудийной деятельности, вместо биосоциального отбора — о грегарном и праобщинном отборе. Термин „архантропы" я стал использовать для обозначения не всех вообще формирующихся людей, как это было в книге „Как возникло человечество", а только ранних, предшествовавших палеоантропам.
Материалы, доставленные экономической этнологией и этологией, разумеется, важны. Но для работы, посвященной антропосоциогенезу, огромное значение имеют данные археологии и в особенности палеоантропологии. Ясно, что за прошедшие после выхода переиздаваемой книги почти четыре десятка лет эти науки не стояли на месте. Было сделано немало открытий, накоплен новый фактический материал. И возникает вопрос, как эти новые данные соотносятся с концепцией, изложенной в книге: согласуются они с ней или опровергают ее? В книге „На заре человеческой истории", в которой были учтены практически все основные археологические и палеоантропологические находки, сделанные в период с середины 60-х до середины 80-х годов и даже чуть позднее, было показано, что все они не находятся в противоречии с основными идеями концепции, созданной в 50-х — начале 60-х годов. Но с тех пор прошло еще более десяти лет. К сожалению, за это время у нас не появилось ни одной серьезной, основанной на фактическом материале работы. посвященной антропосоциогенезу или хотя бы только антропогенезу. Появилось лишь несколько обзорных статей и немалое число заметок в газетах, написанных журналистами.
Если основываться только на них, то может возникнуть . представление, что в свете современных данных палеоантропологии концепция, изложенная в двух названных выше моих книгах, безнадежно устарела.
Во-первых, была создана принципиально новая классификация существующих и существовавших людей.
Во-вторых, произошел отказ от стадиального подхода к антропогенезу, которым руководствовался автор названных книг. Он заменен принципиально иным — антистадиальным, согласно которому во время антропогенеза существовало множество независимых от друг от друга линий развития человека, которые в последующем все, кроме одной, оказались тупиковыми и исчезли. Поэтому в любой отрезок времени всегда существовал не один таксой (вид или подвид) человека, а несколько разных.
В-третьих, как утверждают, рухнуло важнейшее положение, из которого я исходил при создании своей концепции, а именно тезис, согласно которому человек современного физического типа возник 35 — 40 тыс. лет тому назад, причем по всей ойкумене. Как выяснилось сейчас, люди современного типа появились 100 — 150, а то и 200 тысяч лет назад в Африке южнее Сахары и отсюда распространились по земному шару, вытесняя все остальные человеческие таксоны. В частности, 40—35 тысяч лет тому назад люди современного физического типа достигли Европы и заместили населявших ее неандертальцев. Это новое понятийное построение нередко называют концепцией „Ноевого ковчега".
Когда говорят о данных науки, то нередко под этим понимают довольно разные вещи. Во-первых, факты или фактические данные. Во-вторых, определенные частные интерпретации (истолкования) тех или иных конкретных фактов. В-третьих, более или менее широкие понятийные конструкции, представляющие собой интерпретации значительного числа фактов. Их принято называть концепциями. Концепции, в свою очередь, можно грубо подразделить на два основных вида. Первый — такие концепции, которые хотя и объединяют значительное число фактов, но не представляют собой сколько-нибудь глубокого проникновения в сущность изучаемых явлений. Их можно назвать эмпирическими концепциями. Другой вид—концепции, отображающие сущность изучаемых явлений. Это — теоретические концепции, или просто теории.
В отличие, например, от представителей точных наук, в частности физиков, палеоантропологами пока не создано ни одной подлинной теории. Все их концепции являются эмпирическими. И возможно, что на чисто палеоантропологическом материале теории вообще создать нельзя. Единственное понятийное построение, касающееся палеоантропологии и в то же время обладающее всеми признаками теории, это концепция, изложенная в моей книге „Как возникло человечество" и созданная на основе данных не только палеоантропологии, но и ряда других наук.
Противоречие между одной концепцией и другой, пусть созданной в более позднее время и даже получившей широкое признание, само по себе еще не свидетельствует о ложности первой и истинности второй. Признак истины - не новизна и даже не общепризнанность, а соответствие с действительностью, а тем самым и с добытыми наукой фактами. Угроза для концепции — ее противоречие фактам. Но факты при этом должны быть твердо установленными, причем именно фактами, а не теми или иными их частными интерпретациями.
Общепризнанно, что концепции проверяются фактами. Но мало кто принимает во внимание, что существует и прямо противоположное положение, правда, относящееся только к теоретическим, но не эмпирическим концепциям: факты должны проверяться теорией. Каждая теория с неизбежностью предполагает не только существование определенных фактов, но и отсутствие тех или иных фактов. И когда появляется утверждение, что те или иные факты, существование которых запрещается теорией, раскрывшей сущность изучаемых явлений, все же имеют место, то прежде чем отказываться от данной теории, нужно проверить, существуют ли такие факты на самом деле. Как известно, все научные учреждения категорически отказываются рассматривать проекты вечных двигателей. И наука и техника от этого ничуть не пострадали. Как бы настойчиво не утверждали те или иные люди, что ими был создан вечный двигатель, в действительности фактов получения энергии из ничего не только никогда не было, но и не может быть.
Эмпирически мыслящие ученые теориям не верят и преклоняются только перед фактами. Они обычно даже не допускают мысли о проверке фактов через их сопоставление с теорией. И в результате они нередко принимают за факт то, чего заведомо быть не могло. Такое, в частности, не раз наблюдалось в области палеоантропологии.
Так, например, в 1971 г. Р.Лики сообщил, что им найден череп существа (KNM-ER !410). которое жило 3 млн. лет тому назад, но тем не менее стояло выше не только хабилисов, но в целом отношении было более прогрессивно, чем питекантропы, синантропы и даже палеоантропы.1 [1 I.eakey R.F. Skull 1470 //National Geographic Magazine. 1973. Vol. 143. №6.] Это было сенсацией. Появилось множество заметок, принадлежащих не только журналистам, но и палеоантропологам, в которых утверждалось, что все наши прежние представления о возникновении человека безнадежно устарели и должны быть пересмотрены. Мне тогда пришлось спорить с некоторыми нашими специалистами, которые мгновенно присоединились к этому мнению. В ответ на мое утверждение, что такого человека в такое время быть не могло, ибо это противоречит теории, меня обвинили в нежелании считаться с фактами. Прошло некоторое время и выяснилось, во-первых, что возраст черепа не 3 млн. лет, а всего лишь около 2 млн., во-вторых, что он принадлежит хабилису. И все стало на свое место. К этому времени довольно давно уже было известно, что хабилисы появились где-то около 2,5 млн. тому назад.
В 1976г. Д.Джохансоном, И.Коппенсом и М.Тайебом было объявлено, что ими в Эфиопии в Хадаре найдены существа, возрастом в 3 млн. и даже более лет, которые были людьми, сходными с питекантропами.2 [2 Johanson D.C. Ethiopia Yields First „Family" of Early Man //National Geographic. 1976. Vol.150. № 6; Taieb M. et al. Geological and Palaeontological Background of Hadar Hominid Site. Afar, Ethiopia //Nature. 1976. Vol. 260. № 5549.] Все повторилось снова. Снова шум в печати, снова статьи о людях возрастом в 3 млн. лет. Я снова утверждал, что этого быть не может, а меня в ответ снова упрекали в игнорировании несомненных фактов. И снова вскоре все стало на место. Сами же первооткрыватели признали, что ими были найдены не люди, а самые примитивные из австралопитеков, которых они предложили именовать австралопитеками афарскими. В этом ничего сенсационного не было. Существование австралопитеков в это время вполне согласовывалось с теоретическими положениями.
Сколько раз у нас в качестве образца чуть ли не антинаучности приводились высказывания великого немецкого философа I'.В.Ф.Гегеля о том, что если факты не соответствуют теории, то тем хуже для фактов. Полностью истинным признать его, разумеется, нельзя. Но доля истины в нем, несомненно, содержится. Приведенным выше „фактам", которые не соответствовали теории, действительно пришлось плохо: они навсегда бесследно исчезли.
А теперь рассмотрим по порядку все то, что выдается за новые открытия.
Возникновение новой классификации людей вряд ли можно рассматривать как сколько-нибудь значительное событие. Такого рода классификации возникали всегда, и когда я работал над книгой „Как возникло человечество", их было более десятка, причем совершенно различных. Из них я выбрал такую, которая, на мой взгляд, наиболее адекватно воспроизводила реальные связи. Несколько классификаций возникло и позднее.
Та, на которую в последние годы все чаще ссылались, отличалась от остальных разве только своей крайней экстравагантностью. Согласно ей, понятие Homo sapiens, которое раньше относилось лишь к людям современного физического типа (неоантропам), было значительно расширено. Оно стало обозначать не только неоантропов, но и всех палеоантропов (неандертальцев) и даже часть людей, которых обычно причисляли к архантропам. Были и предложения включить в этот вид вообще всех архантропов (Homo erectus).
Неоантропы стали рассматриваться в качестве одного из подвидов вида Homo sapiens — подвида Homo sapiens sapiens. Но чаще всего их стали именовать современными людьми (modern humans). С другими людьми, включенными теперь в вид Homo sapiens, обстояло сложнее. Были попытки и объединить их под общим названием, и разбить на несколько (до трех-четырех и даже больше) разных подвидов.
Наиболее распространенным был вариант, согласно которому все поздние (классические) неандертальцы и некоторые ранние палеоантропы выделялись в качестве подвида Homo sapiens neaderthalensis, а все остальные объединялись под названием архаичных Homo sapiens. С подобного рода классификацией согласились далеко не все западные палеоантропологи, но она в 80 — 90 гг. получила за рубежом довольно широкое распространение.
Так как многие отечественные палеоантропологи в последнее время стали с готовностью принимать любые, даже самые нелепые, идеи. появившиеся на Западе, то эта классификация получила хождение и у нас. Мне уже приходилось высказываться по поводу ее научной несостоятельности, поэтому я не буду здесь на этом останавливаться 1 [1 Семенов 10.И. Введение во всемирную историю. Вып.2. Проблема и понятийный аппарат. Возникновение человеческого общества. М., 1997. C.14S — 149: Он же, Рецензия на книгу: Современная антропология и генетика и проблема рас у человека. М,. 1995 //Этнографическое обозрение (и дальнейшем - ЭО). 1997, №1,.с. 152— 153.]. Отмечу только, что абсурдность этой классификации стала в последнее время все в большей степени осознаваться западными, антропологами и в результате значительная часть ее сторонников начала от нее отказываться. Поздние и часть ранних палеоантропов снова стали ими выделяться в качестве особого вида Homo neaderthalensis, а бывшие архаические Homo sapiens некоторыми антропологами стали рассматриваться, как особый вид — Homo heidelbergensis (человек гейдельбергский). Объединение позднейших архантропов, которые, как сейчас выяснилось, были по существу формами переходными к палеоантропам, и самых примитивных из числа ранних палеоантропов, можно понять, но вряд ли оно оправдано. Вероятно, все же лучше сохранить подразделение всех формирующихся людей (в число которых я не включаю хабилисов) на два вида: архантропов (Homo erectus) и палеоантропов (Homo neaderthalensis).
Пересмотр западными антропологами рассматриваемой классификации уже сказался и па наших специалистах. Известный российский палеоантрополог А.А.Зубов, который в 1994— 1995 гг. решительно отстаивал расширительное понимание вида Homo sapiens и даже готов был включить в этот вид и Homo erectus,1 [1 Зубов А.А. Дискуссионные вопросы теории антропогенеза //')(). 1994. № 1; Он же. Проблемы внутривидовой систематики рола ..Homo" в связи с современными представлениями о биологической дифференциации человечества //Современная антропология и генетика и проблема рас у человека. М.. 1995.] в 1999г. полностью отказался от него, снова признав за неандертальцами статус самостоятельного вида. Более того, он сейчас допускает существование семи видов людей, включая Homo habilis и Homo sapiens (в старом, привычном смысле).2 [2 Зубов Л.Л. Неандертальцы: что известно о них современной науке? //ЭО. 1999. №3.]
Говоря о переломе в развитии палеоантропологии, которое, как утверждают, выразилось в отказе от стадиального подхода к антропогенезу и переходу к антистадиальному его толкованию, авторы обычно кое о чем забывают сказать. Во-первых, о том, что антистадиальный подход существовал и раньше. Он, в частности, довольно четко выступал в концепции пресапиенса и целом ряде других, которые были рассмотрены и подвергнуты критике в книге „Как возникло человечество". Новое лишь в том, что этот взгляд получил более широкое, чем раньше, распространение.
Во-вторых, они забывают сказать, что стадиальный подход никуда не исчез, а продолжает и в настоящее время иметь массу сторонников среди палеоантропологов. Более того, он разрабатывается и приобретает новые формы. Такой его новой формой является, в частности, концепция мультирегиональной эволюции. Об этом можно прочесть в любой из новейших работ, посвященных проблеме происхождения человека вообще, вопросу о происхождении человека современного физического типа в частности.
Более того, стадиальное понимание антропогенеза в последние годы завоевывает все большее число последователей. Недаром уже упомянутый выше А.А. Зубов, который в 1994 г. писал так, как если бы антистадиальный подход был единственно существующим, в 1999 г. не только специально подчеркнул, что стадиальный подход имеет большое число последователей среди видных как отечественных, так и западных палеоантропологов, но и назвал основные имена: Е.Н.Хрисанфова, В.М.Харитонов, Э.Тринкаус, А.Тома, Л.Шотт, Л.Брэйс, Ф.Смит, М.Уолпофф.3 [3 Там же. С. 80.]
Первый вариант концепции раннего африканского происхождения человека современного физического типа был предложен Р.Протшем4 [4 Protsch R. The Absolute Dating of Upper Pleistocene Sub-Saharan Fossil Hominids and their Place in Human Evolution //Journal of Human Evolution. 1975. Vol. 4. № 2.]. Более детально эта концепция разработана в работах Г.Бройера5 [5 Brauer G. The Afro-European Sapiens-Hypothesis" and Human Evolution in East Asia during the Late Middle and Upper Pleistocene //Courier For-schungsinstitute Senckenberg. 1984. lid. 69. № 1.]. А затем она получила развитие в трудах К.Гровса, Д.Джохансона, К.Стрингера, Р.Клейна и др.
В работах этих авторов слово „современные" (modern) в словосочетании „современные люди" (modern humans) полностью утратило указание на время существования, перестало совпадать по значению со словами „новые", „современные". Оно стало обозначением только морфологического типа. И когда они рассуждают о том, насколько современны (modern) те или иные люди, имея в виду только особенности их морфологии, то использование для передачи их мыслей русского слова „современный" становится по существу невозможным. Это искажает смысл их высказываний. Лучше всего в таком случае говорить не о современности, а о модерности тех или иных людей.
В концепции „Ноевого ковчега" нет ничего принципиально нового. Обзор подобного рода построений был дан в книге „Как возникло человечество". О вторжении в Европу возникших за ее пределами людей современного физического типа и уничтожении ими населявших ее неандертальцев писал в свое время М.Буль. Давно известна концепция пресапианс-форм или просто пресапиенса, согласно которой Homo sapiens возник в результате развития особой человеческой ветви, отделившейся очень рано. во всяком случае еще до появления ранних неандертальцев, не говоря уже о классических, и в последующем вытеснившей все остальные формы человека.
Но важен вопрос не о принципиальной новизне концепции „Ноевого ковчега", а об ее истинности, о ее соответствии действительности. Сторонники этой концепции, которых я для краткости буду называть „ноевцами", с самого начала утверждали, что она основана на фактах находок остатков людей современного физического типа, живших в Африке южнее Сахары если не 200 и не 150 тысяч лет, то, по крайней мере, ранее 100 тысяч лет тому назад. „Все больше данных свидетельствует,—писал в 1995г. А.А.Зубов,— что следы первого человека современного типа, как и следы „самого первого" человека,' опять-таки ведут в Африку. Древность найденного в Танзании черепа Летоли-18 оказалась равной 120 тыс. лет при достаточно сложившемся современном комплексе черт, свыше 100 тыс. лет насчитывают африканские стоянки Homo sapiens sapiens Мумба (Танзания до 130 тыс. лет), Элие Спрингс (Кения), Бордер-Кэйв (Южная Африка), южноафриканские черепа из раскопок Р.Клейна."1 [1 Зубов Л.Л. Дискуссионные вопросы теории антропогенеза... С. 28.] Список более чем внушителен. Но насколько он достоверен?
Находки Летоли-18 (Нгалоба) и Элие Спрингс все авторитетные палеоантропологи с самого начала рассматривали как примитивные, далекие от людей современного типа.2 [2 См.: Encyclopedia of Hunan Evolution and Prehistory. New York and London, 1988. P.55, 204, 382.] С такой оценкой согласны сейчас и сторонники концепции раннего африканского возникновения современных людей.3 [3 См.: Stringer C.D. Out of Africa - Personal History. //Origins of Anatomically Modern Humans. New York and London, 1993. P. 165]
Никто из них теперь даже и не упоминает о находке в Мумба. По существу сейчас „ноевцы" говорят только о находках в Бордер-Кэйв (БК), Классис ривер маус кэйвс (КРМК) в Южной Африке и Омо Кибиш (ОК) в Эфиопии.
Из трех находок в ОК одна — Омо 2 — явно примитивна и никак не может быть отнесена к числу людей современного типа. Это признают все, включая сторонников концепции „Ноевого ковчега". Последние относят к современным людям только череп Омо 1 и фрагмент Омо 3. Однако другие антропологи подчеркивают наличие у Омо 1 наряду с сапиентными чертами архаичных признаков.1 [1 См.: Wolpoff M.H. el al. Multiregional Evolution: World-Wide Source for Modern Human Population. //Origins... P. 190.] Все находки независимо от их морфологии относят к одному времени. Но датировка крайне не ясна. Возраст одной из раковин, находившейся чуть выше находок — определен в 130 тыс. лет, другой, лежавшей еще выше — менее 37 тыс. лет.2 [2 См.: Encyclopedia... P. 55, 297.]
Находки в Бордер-Кэйв (частичный череп, частичный скелет ребенка и две нижних челюсти) большинство антропологов оценивают как современные, хотя и отмечают у них наличие архаичных черт. Но детальный их анализ и сопоставление с рядом других находок привел палеоантрополога Р.Корруччини к выводу, что они далеки от полной „анатомической современности (модерности)"3 [3 Corruccini H.С. Metrical Reconsideration ofSkhul IX and Border Cave Crania in the Context of Modern Human Origins //American Journal of Physical Anthropology. 1992. Vol.87. № 3.]. Датировка этих находок крайне не ясна. Череп и одна из челюстей были не извлечены в результате систематических раскопок, а найдены рабочими, занимавшимися добычей удобрений. Предполагают, что в случае со скелетом ребенка и другой челюстью мы имеем дело с преднамеренным погребением, т.е. они представляют собой интрузию. Некоторые исследователи предполагают, что возраст находок, возможно, превышает 49 тыс. лет, другие —относят их ко времени старше 70 тыс. лет, даже к 110 — 85 тыс. лет, третьи категорически выступают против такого удревления.4 [4 Encyclopedia... P.55,96—97,535;Wolpoff M.H.et all... P.190.] В девяностые годы методом электронно-спинного резонанса (ЭСР) были получены цифры 80 — 70 тыс. лет. Но их нельзя считать вполне достоверными.
Известно, что из всех методов определения возраста находок наибольшей точностью отличаются радиокалийный и радиоуглеродный. Но первому можно доверять лишь тогда, когда он относится ко времени до 500 тыс., самое позднее до 200 тыс. лет, а второму — ко времени после 40 тыс. лет. Для периода 200 — 40 тыс. лет используются упомянутый выше метод электронно-спинного резонанса (ЭСР) и метод термо-люминисценции (ТЛ). И тот, и другой очень ненадежны. При их применении возможны большие неточности.5 [5 Klein R.G. Problem of Modern Human Origins//Origins...P.7 — 10.] Достаточно сказать, например, что если радиоуглеродным методом возраст слоев В и С пещеры Табун был определен соответственно в 39700 ± 800 и 40900 ± 1000, то методом ЭСР — в 103 ± 18 и 119 ± 11 тыс.лет.6 [6 Bar-Yosef О. The Contribution of Southwest Asia to the he Study of Modem Human Origins//Origins... P.36.]
Бросающаяся особенность находок в Класис ривер маус кэйвс — их крайняя фрагментарность, которая создает огромные трудности для определения таксономической принадлежности людей. Как подчеркивают многие палеоантропологи, для людей, живших в период, примерно, с 400 — 300 тыс. до 100 — 70 тыс. лет, в особенности для ранних неандертальцев, была характерна мозаичность морфологического облика, которая выражалась в противоречивом сочетании в их морфологии архаичных, сапиентных и неандерталоидных признаков.
И потому, когда остатки людей крайне фрагментарны, одни из частей черепа или скелета могли отличаться чисто сапиентными признаками, а другие — чисто архаическими. Все это наглядно можно видеть на примере людей из КРМК. Некоторые из фрагментов действительно сапиентны. Но другие демонстрируют совершенно отчетливые архаичные и типичные неандерталоидные черты. Так, например, из четырех нижних челюстей у двух отсутствовал подбородочный выступ, что исключает причисление данных индивидов к человеку современного физического типа.1 [1 F. Smith F.H. Samples. Species, and Speculation in the Study of Modem Human Origins //Origins... P.237 — 239. WolpoffM.ll. et all. Op. eit. P. 1917.] Датировка находок крайне неопределенна. Существовало предположение, что они древнее 70 тыс. лет. Была оценка их древности в 120 —95 тыс. лет.2 [2 Encyclopedia ... P.55. 97, 298, 535; Wolpoff M.H. el all... P.190. Smith F.H.Op.cit.P.236— 238.] Несколько позднее были получены, казалось бы. более точные цифры: методом урановой неустойчивости древность слоя, в котором были сделаны находки, была определена в 110 — 98 тыс. лет, а методом ЭСР в 94 — 88 тыс. лет.3 [3 Smith F.Н.. P.236.] Но полностью доверять им нельзя.
Этот обзор делает понятным, почему практически все антропологи, независимо от их отношения к концепции „Ноевого ковчега", признают, что все африканские находки, которые легли в основу этой концепции, либо неясны морфологически, либо спорны по времени, либо, наконец, ущербны и в том, и в другом отношении.4 [4 Encyclopedia ... Р.ХХХ: KIein R.G. Op. cil. P. 6; Krant/ (G.S, Resolving the Archaic-to-Modern Transition //A.A. 1994. Vol. 96. № 1.P. 150 и др.]
Все это побуждало.„ноевцев" искать дополнительных доказательств правильности своего взгляда. На помощь им .пришла группа генетиков, которые на основе анализа мировою распределения типов митохондриальной ДНК пришли к выводу, что все ныне живущие на земле люди произошли от одной женщины, жившей в Африке южнее Сахары 100— 200 тыс. лет назад. Именно гипотеза „африканской Евы" с 1987 г. вдохнула новую жизнь в концепцию „Ноевого ковчега" и способствовала ее широкому признанию. Но вскоре и эта гипотеза была подвергнута резкой и аргументированной критике.
В результате самый, пожалуй, ярый приверженец концепции „Ноевого ковчега" Р.Клейн в одной из своих последних обзорных работ заявил, что попытка доказать ее истинность обращением к данным генетики столь же „порочна", как и попытка обосновать ее палеоантропологическими находками.1 [1 KIein R.G Op. cit. P. 6.] Ссылки на распространение митохондриальной ДНК, как на аргумент в пользу верности концепции раннего африканского происхождения современного человека, должны быть отложены в сторону, если не полностью отброшены2 [2 Ibid P.14.]. Не лучше, но его мнению, дело обстоит и с палеоантропологическими доказательствами. Он вынужден признать, что „ископаемые свидетельства, которые могли бы подтвердить эволюцию полностью (истинно) модерных людей в Африке, тотально отсутствуют"3 [3 Ibid.]. Но. утверждает он, существуют слабые свидетельства в пользу того, что полностью современная морфология появилась в Восточной Африке между 50 и 40 тыс. лет4 [4 Ibid. P. 14 - 15.]. По существу это — полная капитуляция.
Ненамного лучше чем с африканскими находками, обстоит дело у сторонников концепции „Ноевого ковчега" и с находками в палестинских пещерах Джебель-Кафзех и Мугарет-эс-Схул, которые, по их мнению, свидетельствуют о распространении возникших в Африке людей современного физического типа по другим регионам. Люди из этих пещер были вначале объявлены подлинными Homo sapiens, что противоречило фактам. В пещере Джебель-Кафзех наряду с индивидами, действительно близкими к современному человеку, были и другие, более архаичные. Точно гак же обстояло и в гроте Схул. Сторонники концепции „Поеною ковчега" без конца говорили о человеке Схул 5, который действительно очень близок к современным людям, но при этом предпочитали умалчивать о людях Схул 8 и Схул 9, которые по существу представляли собой типичных, классических неандертальцев, обладавших лишь некоторыми сапиептпы-ми признаками. Именно наличие в одном местонахождении столь различных форм людей позволило последователям стадиального понимания антропогенеза рассматривать схулцев как формы переходные от классических неандертальцев к неоантропам.
С последним предположением согласовывалась традиционная датировка этих находок — 40 — 45 тыс. лет.6 [] В последние годы методом ЭСР возраст людей из пещеры Схул был определен в 101 ± 12 тыс. лет, а из грота Джебель-Кафзех— в 115 ± 15 тыс. лет. Если принять эти цифры, то получится, что эти 5 [5 Encyclopcdia... P. 56. 270.
6 Bar-Yosef O. Op. cit. P.37.]находки являются не только не более поздними, чем рассмотренные выше африканские (ЬК, КРМК, ОК), но более ранними или, по меньшей мере, одновременными с ними. А раз так, то говорить о происхождении данных палсстинцев от людей из названных африканских местонахождений не приходится. Может быть, именно это побудило сторонника концепции „Ноевого ковчега" Р.Клейна оценить эти датировки палестинских людей как весьма сомнительные, если не ошибочные.1 [1 KIcin R.G. On. cil. P. 7—8.]
В целом, к настоящему времени приверженцы концепции раннего африканского происхождения современного человека сбавили тон. Теперь они чаще говорят о людях из пещер Джебель-Кафзех и Схул не как о современных (modern), а как о близких к современным (near-modern).2 [2 Klein R.G. Op. cit. Г. 7—8.] К.Стрингер даже публично покаялся в том, что он преувеличил модерность (т.е. принадлежность к людям современного физического типа) людей из местонахождений Схул, Джебель-Кафзех, Бордер-Кэйв, Классис ривер маус кэйвс и Омо Кибиш. Если они и модерны, то это какая-то примитивная форма модерности. Остается теперь выяснить, насколько они модерны.3 [3 Siringcr C.D. Op. cit. P. 168.]
Теперь поборники концепции „Ноевого ковчега" нередко пишут, что различие между людьми современного типа. что жили до 35 тыс. лет, и людьми этого же типа, жившими после 35 тыс. лет, заключается не только во времени существования, как они довольно категорически утверждали раньше, но и в морфологии. Первые, как и вторые, тоже являются модерными, но какими-то грубыми, примитивными, не полностью модерными. не истинно модерными. Поэтому Р.Клейн, начав с характеристики людей из Джебель-Кафзеха и Схула не как современных (modern), а близких к современным (near-modern), в дальнейшем изложении предложил использовать последнее выражение в качестве термина для обозначения всех вообще ранних индивидов, которые принимались за людей современного физического типа.4 [4 KleinR.G.On.cit.P.13 – 14.]
Но это не единственные трудности, с которыми сталкиваются „ноевцы". Существуют и другие, не менее, а, может, быть, даже и более серьезные. Они пишут, например, что возникший очень рано в Африке человек современного физического типа распространился по всему Старому Свету и вытеснил вес остальные немодерные формы людей потому, что обладал несомненным интеллектуальным превосходством, выразившимся в создании им более совершенных орудий и вообще более высокой культуры. Именно человеком современного типа была создана культура верхнего палеолита, которая была намного выше культуры среднего палеолита, характерной для сосуществовавших с ним более архаичных форм. Именно люди современного типа где-то около 40 тыс. назад пришли в Европу и принесли с собой верхнепалеолитическую культуру, которая заместила среднепалео-литическую.
Отсюда следует, что верхнепалеолитическая культура была создана до 40 тыс. лет и вне Европы. Где же и когда? Ведь за пределами Европы нет памятников верхнепалеолитической культуры, которые были бы старше 40 тыс. лет. Везде за пределами Европы верхнепалеолитическая культура появилась либо в одно время с появлением ее в (Европе. либо даже чуть позже. Уже поэтому она не могла быть в нес привнесена. Она в ней возникла из предшествовавшей ей культуры среднего палеолита. И об этом неопровержимо свидетельствуют все археологические материалы. Они были приведены мною в книге „Как возникло человечество" и дополнены новыми в монографии „На заре человеческой истории". Данные о глубокой преемственной связи между среднепалеолитическими (и соответствующими им) культурами и сменившими их более высокими культурами (верхнепалеолитическими или их аналогами) существуют и в отношении других регионов земного шара.
Находки людей в Бордер-Кэйв, Классис ривер маус кэйвс и Омо Кибиш связаны с культурой среднего каменного века Африки, которая по своим особенностям и по времени существования в общем и целом соответствует среднему палеолиту других регионов, включая Европу. С культурой среднего каменного века Африки связаны и находки индивидов, явно не относящихся к числу современных людей. Если считать, что во всех трех названных выше местонахождениях жили люди современного типа, то получается, что по своей культуре они ничем не отличались от людей, более архаичных по морфологическому облику и живших в одно время с ними. В чем же тогда выражалось их интеллектуальное превосходство?
И в Африке южнее Сахары произошел перелом в развитии культуры, аналогичный тому, что случился 40 тыс. лет назад в Европе. На смену культуре среднего каменного века Африки пришла культура позднего каменного века Африки, по многим особенностям соответствующая верхнему палеолиту Европы и ряда других регионов. И произошло это тоже где-то около 40 тыс. лет. Логично допустить, что создателями этой более высокой культуры были люди современного физического типа. И все данные говорят о том, что так оно и было. Но ведь согласно взглядам „ноевцев", современные люди появились в Африке за несколько десятков тысяч, а то и сотню тысяч лет до этого. Почему же их интеллектуальное превосходство так долго никак и ни в чем не проявлялось?
Все вопросы, заданные в отношении людей из БК, -КРМК и ОК, в равной степени относятся и к людям из Джебель-Кафзеха и Схула. По утверждениям „ноевцев", они были Homo sapiens sapiens. Но ведь культура-то их была не верхнепалеолитической, а среднепалеолитической.
В целом „ноевцы" никакого вразумительного ответа ни на один из заданных выше вопросов дать не могут. Лишь один из них как-то заикнулся о том, что по некоторым данным переход от среднего каменного века Африки к позднему каменному веку Африки, возможно, начался раньше 40 тыс. лет, а именно 46 тыс. лет назад1 [1 Klein R.G..Op.cil.P. 14.]. Ясно, что это не ответ.
Факты неопровержимо говорят о том, что где-то около 40 тыс. лет во всех регионах земного шара произошел крутой перелом в развитии человеческой культуры, который нередко характеризуется теперь палеоантропологами и археологами как „всемирная революция".1 [1 См.. например. Companion Encylopcdia of Anthropology. Ed. by T.Ingold. London and New York. 1995. Г.88.] Помимо всего прочего, он свидетельствовал о появлении людей, обладающих более высоким уровнем развития интеллекта, чем ранее существовавшие люди. И по всей ойкумене этот перелом связан с появлением людей современного физического типа. Существование их с этого времени никем не может быть поставлено под сомнение. Бесспорных же данных о их появлении в более раннее время, как мы выяснили, не существует. Отсюда следует лишь один вывод: люди современного физического типа возникли только около 40 тыс. лет, причем по всей ойкумене. Вместе с ними возникли и культуры, более высокие по уровню развития, чем те, что им предшествовали, и подготовили их появление.
Такой вывод и делали, и делают те исследователи, которые отстаивали и сейчас отстаивают стадиальный подход к антропогенезу. С их точки зрения, примерно 40—35 тыс. лет тому назад по всей ойкумене произошла трансформация людей неандертальского типа в людей современного физического типа. Правда, не все из них до конца последовательны. Отстаивая тезис о том, что современные люди произошли от палеоантропов, некоторые из них в то же время исключают из числа предков неоантропов классических неандертальцев Западной Европы. И понять их можно. Классические неандертальцы—бесспорно специализированная форма. Если считать их предками людей современного типа, то придется допустить, что эволюция палеоантропов шла по более чем странному пути: не дальнейшего развития сапиентных признаков, которые наряду с архаичными были присущи ранним неандертальцам (а иногда даже еще более архаичным формам), а их почти полного исчезновения с превращением ранних неандертальцев в классических, а затем их быстрого и внезапного возрождения при переходе от поздних палеоантропов к неоантропам. С точки зрения биолога последнее невозможно, ибо находится в противоречии с законом необратимости эволюции, открытым А.Долло. Необъяснима с чисто биологической точки зрения и та быстрота (всего только пять тысяч лет), с которой в течение долгого времени остававшаяся практически почти неизменной морфологическая организация классических неандертальцев превратилась в существенно отличную от нее организацию современного человека.
Все это требует объяснения. Его я и дал в теории антро-посоциогенеза, которая была изложена в книге „Как возникло человечество", В ней было показано, почему эволюция человека с неизбежностью шла именно по такому, а не иному пути, как и почему поздние специализированные неандертальцы, включая классических западноевропейских, превратились в неоантропов. Эта теория получила подтверждение, когда уже после появления моей книги на территории Западной Европы были найден человек, представлявший собой форму переходную от классического неандертальца к человеку современного физического типа (Ханеферзанд, Северная Германия).
Эта теория привлекла внимание многих, но только не палеоантропологов. Исключениями были выдающиеся советские антропологи Г.Ф.Дебец и
В.П.Якимов, которым я очень многим обязан1 [1 Отзыв В.И.Якимова сыграл немалую роль в том, что разгоревшаяся во время зашиты моей кандидатской диссертации „Возникновение и основные этапы развития труда (в связи с проблемой возникновения человеческого общества)" и длившаяся несколько часов ожесточенная дискуссия завершилась, в конце концов, в мою пользу (1956). Г.Ф.Дебец добился, чтобы моя книга „Возникновение человеческого общества" была принята Институтом этнографии АН СССР к защите н качестве диссертации на соискание ученой степени док-гора исторических наук (1963), и выступил в качестве одного из официальных оппонентов, наряду, с археологом П.И.Борисковским и этнографом Б.О.Долгих.]. Но не все антропологи обладали такой широтой взглядов. Большинство из них считало, что нельзя всерьез принимать взгляды на антропогенез человека, который никогда не вел никаких раскопок и не то, что не измерял черепа, но и не держал их в руках. Будучи в большинстве своем узкими эмпириками, они не придавали серьезного значения теории, считая всякие абстрактные построения не относящимися к делу. Для многих из них слова „умозрение", „умозрительная схема" были бранными. Они не могли понять, что наука только там и начинается, где человек начинает видеть не только глазами, но и умом. Сущность явлений недоступна органам чувств ни по отдельности, ни вместе взятым. Она может быть зрима только умом. В силу подозрительного и даже презрительного отношения к умозрению многие антропологи (и не только они) и сейчас оказываются совершенно беспомощными, когда соприкасаются со сферой концептуальных конструкций. В результате они нередко принимают на веру и начинают защищать любые, иногда даже совершенно несостоятельные концепции, лишь бы только они были предложены специалистами, работающими в одной области с ними, а затем с такой же легкостью от них отказываются. Они не понимают, что не всякая вновь предложенная концепция является шагом вперед в развитии науки, что ее появление может быть не прогрессом, но и регрессом.
Так, в частности, обстоит дело со столь разрекламированной концепцией „Ноевого ковчега" и связанным сейчас с ней антистадиальным подходом к антропогенезу. Они основаны на раздувании, абсолютизации определенных моментов реальности. В основе концепции „Ноевого ковчега" лежит абсолютизация сапиентных („модерных") признаков, которые присущи как ранним, так и позднейшим палеоантропам. За людей современного физического типа они принимали в одних случаях ранних неандертальцев, в других — позднейших неандертальцев, которые были формами переходными от палеоантропов к неоантропам. В основе антистадиального подхода — абсолютизация момента сосуществования в эпоху превращения одной формы людей в другую, более прогрессивную, индивидов, относящихся как к старому, так и новому типам.
Мода — вещь оправданная, когда она касается одежды, прически, украшений и т.п. Мода в области науки ничего, кроме вреда, принести с собой не может. Устранить власть моды в этой сфере может только серьезное отношение к умозрению, к теории. Тот, кто недооценивает теорию, с неизбежностью обречен на метание между различного рода модными веяниями, которые, к сожалению, имеют место и в науке. И роль моды в последнее время возрастает. Это связано с коммерциализацией науки, а тем самым и с проникновением в нее рекламы. Но важнейшая причина заключается в происходящей сейчас на Западе ужасающей деградации философской и вообще теоретической мысли, что находит свое яркое проявление в широком распространении того, что принято называть постмодернизмом. Суть его в применении к науке в безмерном субъективизме и релятивизме, в отрицании объективности факта и объективности истины.
Суть науки—теории. Но это не означает, что можно пренебречь фактами. Теория может базироваться только на фактах. И одно из достоинств книги „Как возникло человечество" заключалось в том, что мне в ней в основном удалось достигнуть более или менее гармонического сочетания изложения фактов с передачей их теоретического осмысления. Иначе обстояло дело в другой книге — „На заре человеческой истории". Здесь я был крайне ограничен в объеме (318с. в отличие от 576 с. книги „Как возникло человечество" и 672 с. „Возникновения человеческого общества"). С тем, чтобы по возможности более полно изложить теорию, я вынужден был до минимума сократить фактологическую часть, заменив изложение фактического материала ссылками на работы, в которых этот материал можно найти. В результате данная книга не получила такого же резонанса, как первая. Она оказалась не столь увлекательной, как та, к которой написано это предисловие, хотя весь ее тираж (50 тыс.) тоже был быстро распродан.
Кроме нового предисловия и основного текста, воспроизводящего без изменений издание 1966 г., в данное издание включены в качестве приложений: „Примечания и дополнения", а также работа „Начало становления человеческого общества", в которых кратко изложены результаты моих новых исследований в области антропосоциогенеза.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Одним из важнейших и до сих пор еще не решенных наукой вопросов является проблема становления человеческого общества. Говоря о нерешенности этой проблемы, мы, само собой разумеется, имеем в виду лишь конкретное ее решение. Принципиальное свое решение она давно уже получила в трудах классиков марксизма, создавших материалистическое понимание истории и раскрывших роль производства в жизни людей.
Кроме общего принципиального решения проблемы происхождения человеческого общества, в трудах К. Маркса, Ф. Энгельса и В.И. Ленина мы находим многочисленные положения частного характера, прямо и непосредственно относящиеся к этому вопросу. Эти положения классиков марксизма имеют величайшую методологическую ценностъ, ибо дают ключ к пониманию специфических особенностей самого раннего периода истории человечества.
Только исходя из данного классиками марксизма общего принципиального решения проблемы возникновения человеческого общества и основываясь на их частных положениях, непосредственно относящихся к этому вопросу, можно дать конкретное решение проблемы социогенеза. все предпосылки для которого в настоящее время имеются. Огромные успехи, достигнутые за последние десятилетия в области таких наук, как археология, этнография, антропология, дают теперь реальную возможность конкретизации общих принципиальных положений классиков марксизма по вопросу о становлении общества. Став возможным, конкретное решение проблемы становления человеческого общества стало и необходимым. Необходимость его диктуется потребностями развития таких наук, как история первобытного общества, этнография, археология, антропология, философия, этика, психология и целого ряда других.
Возникшая настоятельная потребность в осмыслении того огромного фактического материала, который накоплен наукой, вызвала к жизни многочисленные попытки обобщить этот материал, определенным образом его истолковать. Проблема становления человеческого общества в настоящее время выдвинулась в повестку дня науки как один из ее первоочередных вопросов, ждущих своею детального рассмотрения и конкретного решения. Об этом, в частности, свидетельствует тот факт, что эта проблема на протяжении последних более чем десяти лет является предметом оживленной дискуссии между советскими учеными.
Попытки истолкования огромного накопленного по этому вопросу фактического материала предпринимаются и буржуазными учеными. Немалое число их, основываясь на тенденциозном и произвольном истолковании отдельных фактических данных, а иногда и на прямом извращении последних, пытается опровергнуть принципиальные положения марксизма по вопросу о возникновении труда, человека, общественных отношений, стремится доказать божественное происхождение человека и общества, извечность частной собственности, отношений эксплуатации и угнетения, моногамной семьи, религии, подвести "научную" базу под расистские измышления и т.п. (см.. напр.: Zuckerman, 1932: Lowie, 1947; Broom, 1951; Murdok, 1949; Etkin, 1954; James, 1957; Count, 1958; Bergounioux, 1961 и др.)1 [1 В монографии принят следующий порядок библиографических ссылок: н тексте указывается лишь автор работы, гол ее издания, том (часть, выпуск) и, если необходимо, страницы; полное же название работы и вес ее выходные данные приводятся и имеющемся и конце алфавитном указателе литературы.].
Подобного рода фальсификацию раннего этана истории человечества нельзя до конца разоблачить, ограничиваясь лишь пересказом общих принципиальных положений марксизма по вопросу о возникновении труда, общества, человека и т.п. Им нужно противопоставить исходящее из этих принципиальных положений конкретное решение проблемы. Необходимость конкретного решения проблемы становления человеческого общества диктуется, таким образом, не только потребностями развития науки, но и потребностями той острой идеологической борьбы, которая идет в настоящее время между миром социализма и миром капитализма.
Дать конкретное решение проблемы становления человеческого общества — значит раскрыть внутреннюю необходимость, внутреннюю объективную логику процесса превращения стада животных в человеческий коллектив, представить этот исторический процесс в логической форме, в его самодвижении, в его самопроизвольном, самостоятельном, внутренне необходимом движении. Сделать это можно лишь путем обобщения с позиций диалектического материализма, путем диалектической обработки огромного фактического материала, накопленного значительным числом наук.
Процесс становления человеческого общества есть процесс становления производства, процесс формирования производительных сил, становления производственных и иных общественных отношений, становления общественного бытия и общественного сознания, процесс формирования человека как производительной силы и общественного существа. Сущность этого необыкновенно сложного и многостороннего процесса состоит в переходе от одной формы движения материи — биологической — к качественно иной, более высокой—социальной или общественной, в скачке от биологического к социальному. Все это делает совершенно необходимым привлечение для разрешения проблемы становления человеческого общества данных как биологических, так и социальных наук2 [2 Говоря о данных наук. мы имеем в виду не только фактические данные, не только фактический материал, но и имеющиеся теоретические обобщения.].
Совершенно невозможно при решении этой проблемы обойтись без учета данных таких биологических наук, как, например, дарвинизм, генетика, общая зоология, антропология, эволюционная морфология, физиология высшей нервной деятельности и физиология размножения, приматология, экология, зоопсихология, энтомология. Не менее необходимым является использование при решении этой проблемы данных и таких наук, как история первобытного общества, археология, этнография, фольклористика, политическая экономия, этика, психология, языковедение.
Само собой разумеется, что ни один человек не может быть специалистом одновременно во всех перечисленных областях знания. Необходимость привлечения для решения проблемы возникновения общества данных значительного числа наук неизбежно должна делать любую сколько-нибудь обстоятельную работу, посвященную этому вопросу, автором которой является один человек, уязвимой для критики со стороны специалистов.
Автор не ставил своей задачей дать сколько-нибудь подробное изложение истории становления человеческого общества и человека, истории первобытною стада и формирующихся людей. Не ставил он перед собой и задачу дать сколько-нибудь подробное изложение истории отдельных процессов, входящих в качестве моментов в этот общий процесс, таких, например, как развитие каменной индустрии раннего палеолита, изменение физического типа человека, становление морали, религии и т.п., —такая задача по плечу лишь коллективу, состоящему из большого числа специалистов. В работе предпринимается попытка сделать тот шаг, который необходимо должен предшествовать созданию подлинной истории становления человеческого общества, попытка выявить и проследить внутреннюю необходимость, объективную логику процесса превращения стада животных в человеческий коллектив, а там, где это возможно, и объективную логику процессов, входящих в качестве моментов в общий процесс.
Чтобы познать внутреннюю необходимость любого исторического процесса, необходимо „освободить" его от конкретно-исторической формы, „очистить" его от единичного, случайного. Процесс диалектической обработки конкретного материала об историческом процессе есть воспроизведение последнего в логической форме, в форме логического процесса. В логическом процессе, отражающем исторический, последний дан „извлеченным" из его исторической формы, „очищенным" от всего случайного, единичного, несущественного и тем самым в его спонтанном, внутренне необходимом движении. В логическом процессе, в отличие от отражаемого им исторического, внутренняя необходимость этого исторического процесса существует в „чистом" виде, вне форм своего конкретного исторического проявления.
Раскрывая отношения между историческим и логическим, Ф.Энгельс указывал, что логическое есть историческое, но только освобожденное от исторической формы и от мешающих случайностей. Логическое, писал он, представляет собой „не что иное, как отражение исторического процесса в абстрактной и теоретически последовательной форме; отражение исправленное, но исправленное соответственно .законам, которые дает сам действительный исторический процесс..." (Соч., т. 13, с.497).
Так как в настоящей работе делается попытка выявить и проследить внутреннюю необходимость процесса становления, формирования человеческого общества, то вполне понятно, что в ней данный процесс и соответственно такие составляющие его процессы, как развитие каменной индустрии раннего палеолита, изменение физической организации человека, формирование морали и т.п., дается „очищенным" от нарушающих его случайностей, „исправленным", дается не в исторической, а в абстрактной и теоретически последовательной логической форме.
В монографии прежде всего излагается теория, логика процесса формирования человеческого общества. Но сколько-нибудь убедительное и доказательное изложение логики развития любого исторического процесса немыслимо без привлечения того фактического конкретно-исторического материала, из которого она „извлечена" путем диалектической его обработки. Только фактами, причем не произвольно вырванными, а взятыми в системе, можно доказать, что излагаемое в работе логическое построение представляет собой не произвольную конструкцию мышления, а отражение объективной необходимости исторического процесса, имеет объективное значение. Во всей работе внутренняя объективная необходимость процесса становления человеческого общества дана не только в чисто логическом виде, но в определенной степени также и в своем конкретно-историческом проявлении, в своей конкретно-исторической форме. Поэтому работа содержит изложение не только логики становления человеческого общества, но в какой-то степени и истории этого процесса.
Фактический материал приведен в книге в подтверждение истинности всех выдвигаемых в ней положений. Вместе с тем в работе имеется целый ряд положений, носящих во многом гипотетический характер, что находит свое объяснение в отсутствии достаточного количества достоверных фактов, относящихся к данному вопросу. Ни одно научное положение, ни одна научная теория не возникает и не может возникнуть только как прямой и непосредственный логический вывод из имеющихся фактов. Первой формой систематизации фактов, первым шагом по пути проникновения в сущность явлений, во внутреннюю необходимость изучаемых процессов является гипотеза. В процессе дальнейшего развития, в процессе проверки и накопления фактов созданная гипотеза либо отбрасывается как ошибочная, либо, изменяясь и уточняясь, становится теорией. Возможно, однако, и такое положение, когда в течение определенного времени вследствие недостатка фактов гипотетическое объяснение остается единственно возможным.
Огромный фактический материал, накопленный социальными и биологическими науками, дает в настоящее время возможность конкретного решения проблемы возникновения человеческого общества, дает возможность проследить внутреннюю необходимость процесса социогенеза в целом. Однако для более или менее точного воссоздания некоторых отдельных звеньев этого процесса материала пока что еще недостаточно. Обойтись без воссоздания этих звеньев нельзя, ибо в таком случае пришлось бы вообще отказаться от мысли о выявлении объективной логики социогенеза. Ждать, когда наукой будет накоплено достаточное количество фактов и по этим вопросам, значит отложить по существу на неопределенное время всякую попытку дать конкретное решение проблемы становления человеческого общества. Остается лишь один возможный выход—ограничиться пока гипотетическим воссозданием тех звеньев процесса становления человеческого общества, для достоверного воспроизведения которых не хватает фактов.
В процессе работы над монографией нами был широко использован обширный материал, имеющийся не только в трудах исследователей-марксистов, но и в работах буржуазных ученых, придерживающихся чуждых марксизму взглядов. В отношении к грудам последних мы руководствовались указаниями В.И. Ленина. Характеризуя в своем труде „Материализм и эмпириокритицизм" буржуазных специалистов в области философии и политической экономии как ученых приказчиков класса капиталистов, великий мыслитель указывал в то же время, что „задача марксистов и тут и там суметь усвоить себе и переработать те завоевания, которые делаются этими „приказчиками" (вы не сделаете, например, ни шагу в области изучения новых экономических явлений, не пользуясь трудами этих приказчиков), — и уметь отсечь их реакционную тенденцию, уметь вести свою линию и бороться со всей линией враждебных нам сил и классов" (ПСС, т. 18, с.364).
Несомненно, что в еще большей степени, чем к философии и политэкономии, выдвинутое В.И. Лениным положение о необходимости критической переработки и усвоения того ценною, что имеется в грудах буржуазных ученых, относится к таким наукам, как этнография, археология, не говоря уже об эволюционной морфологии, антропологии, экологии и др. Исходя из положения В.И. Ленина о диалектическом отрицании как отрицании с удержанием всего положительного, имеющегося в отрицаемом, мы ставили своей задачей не только использовать фактический материал, имеющийся в работах буржуазных исследователей, но и выявить то рациональное зерно, которое содержится в их теоретических, построениях.

ВВОДНАЯ ЧАСТЬ

ГЛАВА ПЕРВАЯ. СОВРЕМЕННОЕ СОСТОЯНИЕ ПРОБЛЕМЫ СТАНОВЛЕНИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ОБЩЕСТВА

1. Классики марксизма о становлении человеческого общества. Л.Морган и проблема социогенеза

К.Маркс и Ф.Энгельс, создав материалистическое понимание истории, раскрыли коренное отличие человеческого общества от объединений животных и тем самым впервые поставили вопрос о его возникновении на научную почву. Создание исторического материализма уже само по себе означало принципиальное решение проблемы происхождения человеческого общества. Но этим вклад основоположников марксизма в решение проблемы генезиса человеческого общества не ограничивается. Создав материалистическое учение об обществе. К.Маркс и Ф.Энгельс раскрыли ведущую роль труда в ею возникновении и развитии. Ими было неопровержимо доказано, что именно труд создал человека и общество, что только в процессе производственной деятельности человек выделился из мира животных, а на месте биологического объединения возник человеческий коллектив.
Раскрыв всю глубину различий между стадом животных и человеческим обществом, классики марксизма указывали, что невозможно мгновенное превращение первого во второе, как невозможно и моментальное превращение животного в человека, что должен существовать длительный период формирования, становления, складывания человеческого общества. В работе „Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека" (Соч., т.20) Ф.Энгельс прежде всего указывает на существование периода превращения животных в людей, периода формирования человека, завершившегося возникновением готового человека, человека в полном смысле этого слова (с. 487 — 490). Не ограничиваясь этим положением, Ф.Энгельс идет дальше и теснейшим образом связывает проблему формирования человека с проблемой формирования человеческого общества. Границу, отделяющую формировавшегося человека от готового, Ф.Энгельс рассматривает не только как грань в физическом развитии человека, но и прежде всего как важнейшую грань в его общественном развитии. Лишь „с появлением готовою человека, — указывает он, — возник вдобавок еще новый элемент — общество" (с.490).
Человеческое общество, по мнению Ф.Энгельса, не возникло сразу с изготовлением первых орудий труда, с появлением первых людей, людей формировавшихся. Оно возникло лишь с готовым человеком. Предшествовавшая возникновению готового человека эпоха была не только периодом формирования человека, но и периодом формирования человеческого общества. Формировавшиеся люди жили н формировавшемся обществе. Подчеркивая отличие коллективов формировавшихся людей от подлинного человеческого общества, Ф. Энгельс (Соч., т.34, с. 138) в письме к П.Л. Лаврову назвал их стадами. Своим утверждением о существовании периода формирования человека, являвшегося одновременно и периодом становления общества, Ф. Энгельс намного опередил свое время. Современная ему наука не давала материала для обоснования и конкретизации этого положения. Поэтому в классическом труде Ф. Энгельса „Происхождение семьи, частной собственности и государства" (Соч., т.21) мы не находим схемы периодизации первобытной истории, которая основывалась бы на этом положении. Как указывал сам Ф. Энгельс (с. 28 — 29), в этой его работе была приведена в несколько доработанном виде та схема периодизации первобытной истории, которая была создана на основе обобщения имевшегося в распоряжении науки того времени фактического материала крупнейшим американским этнографом Л.Г. Морганом и изложена последним в труде „Древнее общество" (1934а).
Хорошо известна та высокая оценка этой работы Л. Моргана, которая была дана основоположниками марксизма1 [1 Подробнее об этом см. нашу работу „Учение Моргана, марксизм и современная этнография" (1964в).]. „Относительно первобытного состояния общества, — писал Ф. Энгельс (Соч.., т.36, с.97), — существует книга, имеющая решающее значение, такое же решающее, как Дарвин в биологии; открыл ее, конечно, опять-таки Маркс: это — Морган, „Древнее общество", 1877 год... Морган в границах своего предмета самостоятельно вновь открыл марксово материалистическое понимание истории... Впервые римский и греческий gens получил полное объяснение на примере родовой организации дикарей, в особенности. американских индейцев; таким образом, найдена прочная база для первобытной истории". Величайшая заслуга Л. Моргана перед наукой состоит в том. что он открыл основную ячейку доклассового общества. Как доказал он, этой ячейкой является род. Понимание доклассового общества как родового, как общества, в организации которого „род является первичной формой, составляя как основание, так и единицу этой системы" (1934а, с. 134), открыло совершенно новую эпоху в разработке проблем первобытной истории.
Нельзя, однако, пройти мимо противоречий, имеющихся у Л. Моргана во взглядах на древнее (т. е. предшествовавшее классовому) общество. В его работах мы встречаем немало утверждений, что родовое общество является первой и наиболее древней формой существования человеческого общества, что термины „родовое общество" и „древнее общество" совпадают, что, кроме общества родового и следующего за ним политического (т.е. классового), мы не знаем иных человеческих общественных форм (Л. Морган, 1934а, с.27, 28, 214 и др.).
Но, выдвигая это положение, Л. Морган в полном противоречии с ним буквально тут же рядом признает существование общества более древнего, чем родовое, — дородового. Более древней общественной формой, чем родовая, является, по мнению Л. Моргана, брачно-класеовая организация австралийцев (с.32). В других местах работы Л. Морган как на первую форму человеческого общества указывает на кровнородственную семью(с. 234).
Указанное противоречие во взглядах Л. Моргана не является случайным. Понять его причину можно, обратив внимание на один факт. Кровнородственной семье, по Л. Моргану, предшествовала орда, характерной чертой которой было первобытное состояние неупорядоченных половых отношений. Промискуитетную орду, являющуюся, по мнению Л. Моргана, первой формой объединения людей, он нигде не называет человеческим обществом, нигде не характеризует как первую форму общества, как это было бы естественно ожидать. Объяснить это обстоятельство невозможно, не допустив, что Л. Морган, сам того четко не сознавая, приближался к пониманию необходимости отграничения периода становления человеческого общества от периода развития уже возникшего подлинно человеческого общества. Естественно, что перед ним вставал вопрос, где проходит грань между формирующимся обществом и готовым, в какой форме возникло подлинно человеческое общество. И на этот вопрос Л. Морган дал ответ, вернее, два (если не три) разных ответа. Первый — период становления человеческого общества завершился возникновением родового общества, второй — процесс становления общества завершился появлением кровнородственной семьи. Наличие двух ответов отчасти объясняется тем, что Л. Морган лишь смутно сознавал необходимость отграничения периода становления общества от периода его последующего развития, а поэтому он не мог в сколько-нибудь ясной форме осознать и стоящий перед ним вопрос и, следовательно, не мог сознательно поставить перед собой задачу найти критерий, позволяющий с достоверностью установить грань, отделяющую первый период от второго. Однако главная причина состояла не в этом. Она заключалась в том, что современная Л.Моргану наука не давала материала для решения этого вопроса.
О правильности такого объяснения свидетельствует то обстоятельство, что ответа на вопрос, когда возникло подлинно человеческое общество, мы не находим и у Ф. Энгельса, четко и ясно сформулировавшего положение о существовании периода формирования человеческого общества. совпадающего с периодом формирования человека. Если Л. Морган в „Древнем обществе", сам того ясно не сознавая, дает два ответа на вопрос, где проходит грань, отделяющая общество формирующееся от общества сформировавшегося, то Ф. Энгельс в „Происхождении семьи, частной собственности и государства" вообще воздерживается от ответа на него.
Примкнуть ко взгляду на родовое общество как на первую форму человеческого общества Ф. Энгельсу, надо полагать, во многом помешала неверная оценка Л. Морганом общественного строя полинезийцев вообще, гавайцев в частности, которая была основана на несовершенстве имевшегося в распоряжении последнего фактического материала. В этнографической литературе того времени полинезийцы вообще, гавайцы в частности, рассматривались как стоящие по уровню развития ниже всех остальных племен и народов, за исключением лишь австралийцев. Л. Морган отнес их вместе с аборигенами Австралии к средней ступени дикости. Основанием для этого было отсутствие у них гончарного производства, а также лука и стрел. Это было расценено Л. Морганом как признак необычайно низкого уровня материальной культуры и соответственно культуры вообще. Со взглядом на полинезийцев как на один из наиболее примитивных народов мира полностью гармонировали те сведения об общественных отношениях гавайцев, которыми располагал Л. Морган. На Гавайских островах не было обнаружено признаков родовой организации. Так как у всех народов, относимых Л. Морганом к более высоким ступеням развития древнего общества, родовая организация существовала, то у него не могло возникнуть даже сомнения в том, что гавайцы стояли на стадии, предшествующей возникновению рода, что их общество было дородовым. Характеристика общественного строя полинезийцев как дородового была принята Ф. Энгельсом.
Выше указывалось, что, с точки зрения Ф. Энгельса, человеческое общество возникло тогда, когда на смену формирующимся людям пришли готовые, сформировавшиеся. Так как полинезийцы ни в коем случае не могли быть отнесены к людям формирующимся, то из этого необходимо вытекало, что они жили в готовом обществе. Согласившись с данной Л. Морганом характеристикой полинезийского общества как дородового, Ф. Энгельс должен был неизбежно прийти к выводу, что процесс становления общества завершился до возникновения рода, что родовое общество не является первой формой существования готового человеческого общества.
Но, как показали дальнейшие исследования, оценка Л. Морганом уровня развития полинезийцев была ошибочной. Выяснилось, что полинезийцы вообще, гавайцы в особенности, стояли на довольно высокой ступени общественного развития. К моменту открытия их европейцами на Гавайях существовали уже классы и государство. Рода у гавайцев действительно не было, но не потому, что он у них еще не возник, как полагал Л. Морган, а потому, что родовое общество было для них уже пройденным этапом. Высоко была развита и материальная культура полинезийцев. Они в большинстве своем были земледельцами, причем техника земледелия была доведена у них до высокой степени совершенства. Развиты были у них и ремесла (Handy, Emory. Buck, Wise and other, 1933; Sahlins. 1958; „Народы Австралии и Океании", 1956; Токарев, 1958; Тумаркин, 1958, 1964; Те Ранги Хироа, 1959.). Все это, вполне понятно, не могло быть известно Ф. Энгельсу. Он пользовался теми данными. которыми располагала современная ему наука.
Придя к выводу, что процесс формирования человеческого общества и самого человека завершился до возникновения рода, Ф.Энгельс не говорит о времени его завершения, ибо антропология не располагала данными по вопросу о том, когда возник готовый человек. Ничего не могли сказать ни археология, ни этнография и о времени возникновения таких предшествовавших, по мнению Л. Моргана, роду социальных организаций как кровнородственная семья и семья пуналуа. Поэтому Ф. Энгельс в первом издании „Происхождения семьи, частной собственности и государства", повторивший вслед за Л. Морганом, что кровнородственная семья была первой организованной формой общества (Винников, 1936, с.146), подготовляя четвертое издание своей работы, снял это утверждение, оставив, таким образом, вопрос о том, когда возникло человеческое общество и какова была первая форма его существования, без ответа.
Положение о существовании периода формирования человеческого общества, отличного от периода сформировавшегося общества, выдвинутое Ф. Энгельсом, было развито и конкретизировано В.И. Лениным. У В.И. Ленина нет работ, специально посвященных проблемам первобытной истории, мы находим у него всего лишь несколько высказываний по этим вопросам, но они стоят многих томов. Важнейшее из этих высказываний содержится в его письме А.М. Горькому, написанном в ноябре 1913 г. (ПСС, т.48. с. 230—232). Раскрывая сущность данного А.М Горьким определения бога как комплекса идей, будящих и организующих социальные чувства, имеющих целью связать личность с обществом и обуздать зоологический индивидуализм, В.И. Ленин писал:
„Почему это реакционно? Потому что подкрашивает поповско-крепостническую идею „обуздания" зоологии. В действительности „зоологический индивидуализм" обуздала не идея бога, обуздало его и первобытное стадо и первобытная коммуна" (с.232).
Это ленинское высказывание заслуживает подробного анализа. Прежде всего уясним, что понимал В.И. Ленин под первобытным стадом. Как видно из контекста, этим термином В.И. Ленин обозначал первую форму объединения людей, первоначальный человеческий коллектив, непосредственно возникший из предшествовавшего ему стада животных. Этот первоначальный человеческий коллектив отличался, по мнению В.И. Ленина, от стада животных. Это отличие В.И. Ленин видел в том, что первобытное стадо людей не было, как всякое стадо любых животных, чисто биологическим объединением. Если бы оно было таким объединением, то не имело бы никакого смысла говорить об обуздании им зоологического индивидуализма. Биологические инстинкты может обуздать лишь объединение, отличное от чисто биологического. Биологическое может быть обуздано лишь своей противоположностью — социальным. Процесс обуздания зоологического индивидуализма не может быть ничем иным, кроме как процессом борьбы социального и биологического. Первобытное стадо было объединением, в котором шла борьба социального и биологического, шел процесс обуздания биологического социальным. Поэтому оно никак не может быть названо чисто животным, биологическим объединением. Но по этой же причине оно не может быть охарактеризовано и как подлинно человеческий коллектив, как подлинно человеческое общество. Первобытное стадо обуздывало зоологический индивидуализм, но не могло его обуздать до конца. Полностью обуздала зоологический индивидуализм лишь первобытная коммуна. Возникновением первобытной коммуны завершился занявший весь период существования первобытного стада процесс обуздания зоологического индивидуализма, процесс борьбы социального и биологического. Первобытная коммуна является, таким образом, первой формой объединения людей, в которой был полностью обуздан зоологический индивидуализм, в которой безраздельно господствовало социальное, — первой формой чисто социального объединения, короче говоря, первой формой существования подлинно человеческого общества. Предшествовавшая возникновению первобытной коммуны эпоха первобытного стада была периодом превращения стада животных в человеческое общество, периодом становления, формирования человеческого общества. Первобытное человеческое стадо является формой, переходной между чисто биологическим и чисто социальным объединениями, является формирующимся обществом.
Развивая положение о существовании периода формирования человеческого общества, В.И. Ленин идет дальше Ф. Энгельса. Прежде всего он раскрывает сущность периода становления человеческого общества, характеризуя его как эпоху обуздания зоологического индивидуализма. Далее В.И. Ленин вводит для обозначения формирующегося общества ясный и определенный термин — „первобытное человеческое стадо". И, наконец, он, намного опережая современную ему науку, указывает на грань, отделяющую период становления человеческого общества от периода развития сформировавшегося общества, дает ответ на вопрос, в какой форме возникло подлинно человеческое общество. Человеческое общество возникло в форме первобытной коммуны. (См. примечание 1).
Смысл, который вкладывал В.И. Ленин в термин „первобытная коммуна", станет ясным, если мы обратимся к другим его трудам. В своей рецензии на книгу А. Богданова „Краткий курс экономической науки", написанной в 1898 году, В.И. Ленин, перечисляя последовательные этапы экономического развития общества, первым называет первобытный родовой коммунизм (ПСС, т.4, с.36). Уже это достаточно ясно свидетельствует о том, что под первобытной коммуной В.И. Ленин понимал родовую коммуну, род, что именно родовое общество он рассматривал как первую форму подлинно человеческого общества, пришедшую на смену первобытному стаду. Можно привести еще одно важное для понимания взглядов В.И. Ленина на проблемы первобытной истории высказывание. В работе „Государство и революция", относящейся к 1917 году, В.И. Ленин, указывая на раскол общества на непримиримо враждебные классы как на причину невозможности существования „самодействующей вооруженной организации населения", писал: „Не будь этого раскола, „самодействующая вооруженная организация населения" отличалась бы своей сложностью, высотой своей техники и пр. от примитивной организации стада обезьян, берущих палки, или первобытных людей, или людей, объединенных в клановые общества, но такая организация была бы возможна" (ПСС, т.ЗЗ, с. 10). Как видно из этого высказывания, В.И. Ленин рассматривал клановое (т.е. родовое) общество как этап развития, непосредственно сменяющий стадо первобытных людей. Важно отметить, что в данном высказывании мы находим не только противопоставление родового общества первобытному стаду, но и противопоставление людей, объединенных в кланы (роды), как просто людей, людям, объединенным в стада, как первобытным людям.
Здесь налицо прямое перекликание с положением Ф. Энгельса о том, что человеческое общество возникло вместе с готовым человеком.
Рассматривая эпоху первобытного стада как период формирования человеческого общества. В.И. Ленин не мог смотреть на людей, объединенных в первобытное стадо, людей, у которых еще не были до конца обузданы биологические инстинкты, иначе, как на людей формирующихся, еще становящихся подлинно социальными существами.
Таким образом, В.И. Ленин дал ответ на вопрос, когда и в какой форме возникло подлинно человеческое общество. Оно возникло со сменой первобытного человеческого стада родом в форме родового общества. Родовое общество является первой формой существования подлинно человеческого общества. Смена первобытного стада родовым обществом была в то же время сменой первобытных людей людьми готовыми.


2. Дискуссия по проблеме становления
человеческою общества в советской науке

Положение классиков марксизма о том, что труд создал человека и человеческое общество, было сразу принято на вооружение советскими учеными. Иначе обстояло дело с выдвинутым Ф. Энгельсом и развитым В.И. Лениным положением о существовании особого периода становления человеческого общества, являвшегося одновременно и временем формирования человека. Такое понимание лишь постепенно пробивало дорогу под давлением накапливающихся фактических данных.
Одним из первых попытался обосновать и конкретизировать положение Ф. Энгельса и В.И. Ленина о существовании периода становления человеческого общества, совпадающего с периодом становления человека, В.К. Пикольский. В статье „Первобытно-коммунистическая формация" (1933) он одним из первых в советской пауке предложил заменить моргановскую периодизацию новой, в основе которой лежит деление первобытной истории на два основных периода:
эпоху первобытного стада и эпоху первобытной коммуны. Первую из этих эпох он охарактеризовал как переходную от животного состояния к первобытному коммунизму. „Объединяя в одно целое указания основоположников марксизма-ленинизма, — писал он, — мы должны принять длительный переходный период — первобытно-стадное состояние — от животного мира к первобытному... Это—зародышевый, утробный период первобытного коммунизма... Первобытно-стадная экономика характеризуется борьбой двух укладов — осколка, конечно, измененного, от звериного мира и первобытно-экономического уклада, создаваемого новыми отношениями, активным приспособлением к природе, трудом, формирующим человеческое общество. Победа первобытно-коммунистического уклада и ликвидация им остатков звериных отношений и есть переход к первобытному коммунизму... Переходный период кончится, когда кончится промискуитет; и только тогда начнется первобытный коммунизм, только тогда сформируется первобытно-коммунистическая формация" (с.28 — 29).
Не ограничиваясь общей характеристикой эпохи первобытного стада, В.К. Никольский делает попытку наметить ее хронологические рамки и связать с этапами развития человека. Согласно его взгляду, который впоследствии полностью подтвердился, эпоха первобытного стада охватывает нижний и средний палеолит (ранний или нижний палеолит других авторов)— время существования питекантропов, синантропов и неандертальцев — и завершается на грани среднего и верхнего (позднего) палеолита. Тем самым В.К. Никольский связал переход от первобытного стада к первобытной коммуне с превращением неандертальца в человека современного физического типа — Homo sapiens.
Наряду с правильными положениями, получившими свое подтверждение в ходе развития науки, в концепции В.К. Никольского имелись и ошибочные моменты. Основная ошибка его состояла в том, что он не сумел связать завершение процесса становления первобытного коммунизма с возникновением рода. Согласно его точке зрения, на рубеже среднего и верхнего палеолита на смену первобытному стаду пришла дородовая возрастно-половая коммуна, которая лишь в дальнейшем развитии уступила место родовой. И в этом отношении В.К.Никольский не был одинок. Взгляда, согласно которому возникновение рода должно быть отнесено к мезолиту или даже к неолиту, придерживалось в 20-х и начале 30-х годов подавляющее большинство советских ученых (Толстое, 1931; Равдоникас, 1931; Вернштам, 1932; Шмидт, 1932; Быковский, 1933 и др.).
Однако еще до появления статьи В.К. Никольского возникла и другая точка зрения. Советскими археологами П.П. Ефименко (1931) и П.И. Борисковским (1932) почти одновременно было выдвинуто предположение, впоследствии полностью подтвердившееся, что род возник в верхнем палеолите, что смена раннего палеолита поздним кладет начало истории родового общества. Но, совершенно правильно указав на время появления родовой организации, П.П. Ефименко не смог подняться до понимания того, что вся предшествовавшая этому событию эпоха была не чем иным, как единым в своей сущности периодом становления человека и общества. Еще в 1938 г. в книге „Первобытное общество" он отстаивал схему периодизации первобытной истории, в которой эпоха, предшествовавшая появлению рода, была разделена на два качественно отличных периода: стадию первобытного стада и стадию эндогамной коммуны с кровнородственной семьей, грань между которыми рассматривалась как не менее важная, чем грань между последней из них и стадией родовой коммуны.
Значительно ближе к правильному пониманию сущности дородового периода подошел П.И. Борисковский. В его работе „Исторические предпосылки оформления так называемого Homo sapiens" (1935, 1 —2, 5 —6) переход к верхнему палеолиту характеризуется как крутой перелом и в развитии материальной и духовной культуры, и в развитии общественных отношений, и в эволюции человека (5 — 6, с.4 ел.). В статье четко противопоставляются питекантропы и неандертальцы как люди формирующиеся, Homo sapiens как человеку готовому, сформировавшемуся, как человеку, физическая организация которого, в отличие от физической организации питекантропов и синантропов, не ставит преград безграничному развитию производства (с.4). Характеризуя весь дородовой период в целом как эпоху первобытного стада, П.И. Борисковский подчеркивает, что первая устойчивая и определенная общественная организация возникла лишь с родом (с.4, 1:9). Таким образом, хотя в его работе мы и не находим прямого утверждения, что эпоха первобытного стада была временем становления общества и человека, тем не менее вся она пронизана именно таким пониманием. Следует в этой связи сказать, что прямой характеристики эпохи первобытного стада как периода становления человека и общества мы не находим и в рассмотренной выше статье В.К. Никольского. Автор везде определяет эпоху первобытного стада только как период становления первобытного коммунизма и лишь тем, косвенно, и как эпоху становления общества.
Следующий шаг в развитии представлений о начальном этапе человеческой истории связан с исследованиями советских антропологов. Обратиться к проблемам общественного развития человека их заставила потребность в осмыслении того огромного фактического материала, который был накоплен антропологией к середине 30-х годов текущего столетия. Без признания существования периода становления общества, отличного от периода развития готового, сформировавшегося общества, было совершенно невозможно выделить период формирования человека. Действительно, если исходить из того, что человек с первых своих шагов был полностью общественным существом, что все изменения в его общественном развитии сводились лишь к смене одного этапа существования готового человеческою общества другим этапом, то в таком случае все различия между людьми современными и первобытными неизбежно сводятся к различиям лишь в их физической организации и тем самым фактически снимается противопоставление людей готовых людям формирующимся. В результате проблема формирования человека подменяется вопросом о складывании физического типа человека, точнее даже, вопросом об изменении физической организации человека.
Наиболее ярко взгляд на процесс формирования человека как на процесс изменения его физического облика проявился в господствовавшей до недавнего времени и защищаемой некоторыми антропологами и сейчас трехчленной схеме периодизации человеческой эволюции (Бунак, Нестурх, Рогинский, 1941, с.93 — 113; Нестурх, 1960а, с. 152— 153). Согласно этой схеме в эволюции человека выделяются три стадии: 1) стадия питекантропов, 2) стадия палеоантропов, 3) стадия неоантропов (людей современного физического типа). Все эти стадии рассматриваются как равноправные. Грань, отделяющая питекантропа от неандертальца, рассматривается как не менее важная, чем грань, отделяющая последнего от человека современного физического типа.
Период формирования человека в этой схеме не выделяется и не противопоставляется периоду развития готовых людей, формирующиеся люди не противопоставляются готовым.
Антропологи лишь тогда оказались в состоянии выделить период формирования человека и определить его границы, когда они пришли к выводу, что человек не сразу возник как подлинно общественное существо, что изменения в общественном развитии человека невозможно свести лишь к смене этапов существования готового общества. Само развитие антропологической науки доказывало неотделимость проблемы формирования человека от проблемы формирования общества и необходимо приводило антропологов к выводу о существовании периода формирования человека, совпадающего с периодом становления общества. И такой вывод ими был сделан. С учетом всех достижений исторической и археологической науки и на основе обобщения фактического материала была создана так называемая теория двух скачков в антропогенезе.
Согласно этой теории, в эволюции человека необходимо выделить два узловых пункта, два переломных момента. Первый и наиболее важный из них—это отмеченный началом изготовления орудий переход от стадии животных предшественников человека к стадии формирующихся людей, которыми являются питекантропы (и сходные с ними формы) и неандертальцы. Второй скачок — происшедшая на грани раннего и позднего палеолита смена неандертальца Homo sapiens, являющимся подлинным, готовым человеком.
Первый скачок означает появление социальных закономерностей, второй — установление их полного и безраздельного господства в жизни людей. Коллектив питекантропов и неандертальцев—первобытное человеческое стадо, уже не являвшееся чисто биологическим объединением, — в то же время не представлял собой и подлинно человеческого общества, в нем все еще действовали силы естественного отбора. Подлинно человеческое общество сложилось, причем в форме родового, лишь с появлением человека современного типа, неоантропа. Нетрудно понять, что оба рассмотренных скачка представляют собой не что иное, как начальный и конечный моменты того грандиозного скачка, каким является вся эпоха становления человека и общества в целом, — скачка от биологического к социальному.
Так совместными усилиями советских историков, археологов и антропологов были обоснованы и конкретизированы, во-первых, положение Ф. Энгельса о том, что период формирования человека является и периодом формирования общества, что общество возникло лишь с готовым человеком, во-вторых, положение В.И. Ленина о том, что период формирования человеческого общества завершился возникновением первобытной родовой коммуны, что родовое общество является первой формой бытия подлинного, сложившегося человеческого общества.
Изложенные впервые в трудах советского антрополога Я.Я. Рогинского (1936, 1938, 1947а) основные положения теории двух скачков нашли поддержку и развитие в работах А.М. Золотарева (1938), А.Н. Юзефовича (1939), С.П. Толстова (1946), В.В. Гинзбурга (1946), Г.Ф. Дебеца (1948), М.Г. Левина (1950, 1951). Однако в течение довольно длительного периода времени концепция двух скачков в основном являлась достоянием сравнительно узкого круга специалистов. Перелом наступил с появлением сборника „Происхождение человека и древнее расселение человечества" (ТИЭ, т. 16, 1951), в котором в статьях Я.Я. Рогинского и В.П. Якимова положения, лежащие в основе теории двух скачков, были четко и ясно изложены, обоснованы на большом материале и противопоставлены господствовавшей точке зрения.
Реакция не замедлила последовать. В журнале „Вестник древней истории" (1953, №2) появилась рецензия на сборник, принадлежащая перу археолога А.Я. Брюсова, в которой нашли свое отчетливое выражение преобладающие в науке взгляды. Рецензент подверг резкой критике гипотезу о наличии второго скачка в процессе человеческой эволюции. „Если очистить, — писал он, — эту гипотезу от шелухи той научной терминологии, которая, по замечанию А.И. Герцена, нередко затемняет смысл, то в обнаженном виде она представляется как утверждение, что настоящий человек возник не с изготовлением первых орудий труда, а только в верхнем палеолите" (с.112). Приведя выдержку из работы В.П. Якимова, в которой питекантропы и неандертальцы характеризуются как формирующиеся люди, развитие которых привело к возникновению готового человека — Homo sapiens, А.Я. Брюсов объявил взгляды, изложенные в ней, ревизией марксистского положения о том, что со времени изготовления „самого грубого каменного ножа" мы имеем дело уже с людьми. А.Я. Брюсов подверг критике выдвинутое Я.Я. Рогинским и В.П. Якимовым положение о качественном различии в общественной жизни между человеком современного типа, с одной стороны, и его предшественниками (питекантропами и неандертальцами)—с другой, и категорически выступил против применения термина „первобытное стадо" к объединениям древних и древнейших людей. „Никакого качественного скачка в общественном развитии человека на грани между нижним и верхним палеолитом вводить не следует, — заявил он, — что не исключает возможности значительного изменения в физическом строении человека. Различие между нижним и верхним палеолитом не больше, чем между палеолитом и неолитом, во всяком случае в области развития производительных сил и производственных отношений" (с. 113 — 114). Таким образом, согласно взглядам А.Я.Брюсова, подлинно человеческое общество возникло вместе с питекантропом, являющимся человеком готовым.
После ответа Я.Я. Рогинского (1954а) на рецензию А.Я. Брюсова дискуссия затихла, чтобы разгореться с новой силой после появления статьи Б.Ф. Поршнева (1955в), в которой излагалась третья точка зрения по вопросу о становлении человеческого общества. В статье Б.Ф. Поршнева было выдвинуто положение о существовании, кроме человеческого труда, труда дочеловеческого, инстинктивного. Инстинктивным трудом он назвал деятельность бобров, пчел, муравьев, а также питекантропов и ранних неандертальцев. Исходя из того, что труд последних в принципе столь же отличен от человеческого груда, как и деятельность любого животного, Б.Ф. Поршнев пришел к выводу, что питекантропы и неандертальцы (кроме поздних, для которых он сделал исключение) являются не людьми, даже формирующимися, а животными и только животными, только биологическими существами, а их объединение — первобытное стадо — представляет собой не низшую стадию общества, как его обычно рассматривают, а явление чисто биологическое, и в этом смысле полностью противоположное обществу. В первобытном стаде, согласно Б.Ф. Поршневу, безраздельно господствуют биологические закономерности, ни о каких общественных отношениях в нем не может быть и речи. Переход к обществу начался во всяком случае не ранее середины мустье, и оно возникло лишь в конце мустье — начале позднего палеолита, причем еще многие тысячелетия верхнего палеолита были эпохой борьбы биологических и вновь возникших социальных закономерностей. Б.Ф. Поршнев в своей статье подверг критике концепцию двух скачков, но с позиций, противоположных тем, с которых ее критиковал А.Я. Брюсов. Он заявил, что необходимо отказаться от первого скачка и считать единственным тот, который произошел при переходе к неоантропу. Обоснование и защиту этих взглядов мы находим и в целом ряде его последующих работ (1957,1958а, 19586).
Концепция Б.Ф.Поршнева не является оригинальной, Сходные взгляды были высказаны в тридцатые годы М.П. Жаковым (1933, 1934а, 19346) и тогда же подвергнуты критике А.П.Сагацким (1936). М.П. Жаков, как и Б.Ф. Поршнев, утверждал, что первобытное стадо было чисто биологическим объединением.
Статья Б.Ф. Поршнева не осталась без ответа. Его концепция возникновения труда и общества была подвергнута резкой критике в значительном числе работ (Ю. Семенов,-1956а, 1958г.; Я. Рогинский, 1956. 1957; Окладников и Борисковский, 1956; Дебец, 1957; Бадер, Брюсов, Киселев, Формозов, 1957; Сорокин, 1958; Окладников, 1958а и др.). Не встретила поддержки и точка зрения А.Я. Брюсова. В ходе развернувшейся дискуссии большинство ее участников либо прямо высказалось в пользу теории двух скачков или оказалось на позициях, близких к ней1 [1 Помимо рассмотренных трех точек прения, в ходе дискуссии было выдвинуто еще нисколько (Зыбковец. 1958а. 1959; Чулков. 1958). но они носят столь путаный характер и находятся и таком противоречии с фактами. что не заслуживают рассмотрения (критический разбор их см.: Хрустов. I960; Крывелев. 1962).].
Таким образом, теория двух скачков одержала в ходе дискуссии победу и стала общепринятой. Победа эта явилась не случайной. Она была обусловлена всем предшествовавшим развитием науки. Создание советскими учеными теории двух скачков, синтезировавшей все предшествовавшие достижения науки в этой области и наполнившей конкретным содержанием принципиальные положения классиков марксизма по вопросу о становлении человеческого общества, заложило прочный фундамент для конкретного решения проблемы социогенеза. До создания этой теории конкретное решение проблемы становления человеческого общества было невозможным. С ее появлением оно стало не только возможным, но и необходимым. Вследствие этого проблема возникновения человеческого общества медленно, но неуклонно стала выдвигаться в повестку дня науки как один из важнейших вопросов, требующих детального рассмотрения и конкретного решения.
Дискуссия по проблеме становления человеческого общества сыграла огромную роль, ибо она привлекла к этому вопросу внимание научной общественности. Однако, и это нужно подчеркнуть, в ходе дискуссии конкретного решения проблемы формирования человеческого общества дано не было. На вопрос о том, как конкретно протекал процесс становления человеческого общества, в ходе дискуссии ответ получен не был, да этот вопрос участники дискуссии в большинстве своем и не ставили. Фактически в основном дискуссия шла по вопросу о том, существует ли особый пе-риод становления человеческого общества, отличный от периода развития сформировавшегося общества, или не существует, и если существует, то каковы его рамки, где его начало и конец. Правильный ответ на этот вопрос был дан теорией двух скачков. Теперь, когда существование периода становления человеческого общества, являвшегося одновременно и периодом формирования человека, неопровержимо доказано на огромном фактическом материале, когда установлены рамки этого периода, необходимо идти дальше и дать конкретное решение проблемы социогенеза.


3. Постановка проблемы становления
человеческого общества

Нельзя правильно ни поставить, ни решить проблемы становления человеческого общества, проблемы скачка от биологического к социальному, не преодолев до конца тех взглядов на ранний период истории человечества, которые преобладали до недавнего времени в советской науке и ко» торые нашли свое наиболее четкое выражение в упоминавшейся выше рецензии Л.Я. Брюсова (1953а). А между тем эти взгляды до сих пор все еще далеко не полностью преодолены даже теми учеными, которые являются сторонниками теории двух скачков. Об этом свидетельствуют все предлагаемые в настоящее время схемы периодизации первобытной истории (Равдоникас, 1939, I. 1947, II; Толстое, 1946; Борисковский, 1950б, 1953, 1957а; Горбачева, 1952; Косвен, 1952, 1957, I960; Ефименко, 1953; Монгайт и Першиц, 1955; Монгайт, 1955; „Всемирная история", 1955, 1; Першиц, 1955, 1959, 1960; Sellnow, 1961 и др.). Во всех этих схемах без исключения грань, отделяющая первобытное стадо от родового общества, рассматривается как грань между двумя этапами развития одной общественно-экономической формации —первобытно-общинной, т.е. как грань менее важная, чем граница между общественно-экономическими формациями, а период первобытного человеческого стада соответственно рассматривается как первый этап развития первобытно-общинной формации.
Подобного рода схемы периодизации первобытной истории кажутся на первый взгляд вполне обоснованными. Предшествовавший родовому обществу период первобытного человеческого стада, безусловно, является эпохой становления рода. Вполне естественным кажется взгляд на эпоху становления родового общества и эпоху расцвета и разложения родового общества, как на разные этапы одного единого периода истории человечества, противостоящего остальным ее периодам, как на разные ступени развития одной формы существования человеческого общества — одной общественно-экономической формации. Однако правильным признать его, по нашему мнению, нельзя.
Прежде всего следует отметить, что взгляд на эпоху становления той или иной общественной формации как на первый этап развития данной формации не является полностью оправданным даже в применении к зрелому человеческому обществу. Эпоха становления классового общества, например, большинством историков-марксистов рассматривается не как начальный этап развития первой антагонистической формации, а как последний этап эволюции бесклассового общества, первобытной формации.
Таким образом, установление того факта, что эпоха первобытного стада есть период становления родового общества, не дает еще достаточного основания для объединения эпохи первобытного стада с эпохой родового общества в одну общественно-экономическую формацию даже в том случае, если мы не будем принимать во внимание то обстоятельство, что период первобытного стада был временем превращения стада животных в человеческий коллектив. Если же мы примем во внимание последнее обстоятельство, то от взгляда на первобытное стадо и родовое общество как на два подразделения одного единого периода истории человечества придется отказаться.
Период первобытного стада, несомненно, представлял собой период становления родового общества. Но процесс становления родового общества качественно, принципиально отличается от процессов становления рабовладельческого, феодального и других обществ. Процесс становления феодального, например, общества есть процесс изменения сложившегося готового человеческого общества, есть процесс смены одной конкретно-исторической формы существования человеческого общества другой его конкретно-исторической формой. Становление общественного бытия и сознания феодального общества есть процесс изменения уже существующего общественного бытия и общественного сознания. Становление феодального базиса и надстройки есть процесс смены одних базиса и надстройки другими базисом и надстройкой. То же самое можно сказать и о процессах становления рабовладельческого, капиталистического и коммунистического обществ.
Совсем иной характер носит процесс становления родового общества. Становление бытия и сознания родового общества не представляет собой процесса изменения уже существующих общественного бытия и общественного сознания. Процесс становления бытия и сознания родового общества есть процесс становления самих общественного бытия и общественного сознания как таковых. Становление базиса и надстройки родового общества представляет собой не смену одних базиса и надстройки другими базисом и надстройкой, а процесс становления базиса и надстройки человеческого общества как таковых. Процесс становления родового общества качественно отличается от становления рабовладельческого, феодального и других обществ, ибо является процессом не изменения сложившегося человеческого общества, не превращения одной конкретно-исторической формы существования человеческого общества в другую конкретно-историческую форму его существования, а становления самого человеческого общества как такового.
Отсюда следует, что сущность периода первобытного человеческого стада состоит не в том, что он является эпохой становления родового общества, а в том, что он представляет собой период становления человеческого общества, период скачка от биологического к социальному. Являясь эпохой превращения стада животных в общество людей, период первобытного человеческого стада качественно отличается от всего последующего периода истории человечества, представляющего собой эпоху развития готового, сформировавшегося человеческого общества, эпоху смены конкретно-исторических форм существования сложившегося человеческого общества. Качественная грань, отделяющая первобытное стадо от родового общества, таким образом, не только не менее значительна, чем рубежи между родовым обществом и рабовладельческим, рабовладельческим и феодальным и т.д., т.е. между общественно-экономическими формациями, но, наоборот, является несравненно более глубокой, ибо она отделяет формирующееся общество от готового, в то время как последние отделяют одну конкретно-историческую форму существования готового общества от другой его формы.
История человечества, таким образом, прежде всего делится на два основных крупных периода: историю первобытного стада (период формирования, становления, складывания человеческого общества) и историю человеческого общества (период развития сложившегося, сформировавшегося, готового человеческого общества).
Человеческое общество всегда существует в исторически определенной конкретной форме, формами существования человеческого общества, ступенями его исторического развития являются общественно-экономические формации. Пока человеческое общество не сложилось, не имеет смысла говорить о какой-либо исторической форме его существования. Поэтому категория „общественно-экономическая формация" имеет смысл только в применении ко второму основному периоду истории человечества — периоду развития сформировавшегося человеческого общества. Общественно-экономические формации являются формами существования готового человеческого общества.
Все это требует пересмотра понятий „первобытнообщинная общественно-экономическая формация", „первобытно-общинный строй". Под термином „первобытнообщинная формация" в настоящее время объединяются и рассматриваются как единое целое две несоизмеримых величины: один из двух основных периодов истории человечества— период скачка от зоологического объединения к человеческому обществу и один из этапов следующего основного периода — периода развития готового, сформировавшегося общества. Объединение периода первобытного стада с начальным этапом истории сложившегося человеческого общества и противопоставление этой конструкции как первой общественно-экономической формации всем остальным этапам истории человеческого общества нельзя считать в настоящее время оправданным. В действительности первой общественно-экономической формацией является период, который во всех схемах периодизации первобытной истории рассматривается как второй этап развития первобытнообщинного строя,— родовое общество, родовой строй. Родовой общественно-экономической формацией и открывается история человеческого общества.
Все эти выводы, необходимо следующие из теории двух скачков, были изложены и обоснованы нами в упоминавшейся работе „Возникновение и основные этапы развития труда (в связи с проблемой становления человеческого общества)" (1956а) и в несколько ранее вышедшем автореферате этой работы (19566). С этими выводами полностью солидаризировался совершенно независимо от нас пришедший к ним советский антрополог В.П. Якимов ()960а). В известной степени выводы эти были предвосхищены в упоминавшейся выше статье В.К. Никольского „Первобытно-коммунистическая формация" (1933), в которой эпоха первобытного стада, характеризуемая как период становления первобытного коммунизма, рассматривалась как предшествовавшая первой общественно-экономической формации — первобытно-коммунистической (с.28 — 29).
Выводы о том, что история человечества прежде всего делится на два крупных периода: историю человеческого стада и историю человеческого общества, что понятие „общественно-экономическая формация" неприменимо к первому из них, ни в малейшей степени не находятся в противоречии с марксистским взглядом на историю человечества. Они прямо следуют из положения о существовании особого периода формирования человеческого общества, выдвинутого Ф. Энгельсом и развитого В.И. Лениным. Можно полагать, что сами эти выводы впервые были сделаны В.И. Лениным. В пользу подобного предположения говорит тот факт, что В.И. Ленин, неоднократно подчеркивавший, что первобытной родовой коммуне предшествовало первобытное человеческое стадо (Г1СС, т.33, с. 10; т.48, с.232), в то же время как на первую общественно-экономическую формацию указывал на первобытный родовой коммунизм (ПСС, т.4, с.36).
Это, на наш взгляд, свидетельствует о том, что В.И. Ленин за начало первой формации принимал смену первобытного стада родовым обществом, а последнее рассматривал как первую общественно-экономическую формацию,
Установление того факта, что история человечества прежде всего делится на два крупных качественно отличных друг от друга периода: период человеческого стада, являющийся эпохой становления, возникновения человеческого общества, и период человеческого общества, являющийся эпохой смены конкретно-исторических форм существования готового, сложившегося общества, дает возможность конкретизации самой постановки проблемы становления человеческого общества. Прежде всего из него следует вывод, что дать конкретное решение проблемы возникновения человеческого общества можно, лишь выявив внутреннюю объективную логику процесса развития первобытного человеческого стада, лишь раскрыв закономерности, определявшие это развитие. Второй вывод, который естественно напрашивается, это вывод о качественном отличии закономерностей, действовавших в период первобытного человеческого стада, от закономерностей, определяющих развитие готового человеческого общества.
Выявить специфику закономерностей, действовавших в эпоху первобытного человеческого стада, невозможно, не учитывая того обстоятельства, что данная эпоха была не только периодом становления человеческого общества (социогенеза), но и периодом становления человека (антропогенеза). Нельзя ни конкретно поставить, ни конкретно решить проблему становления человеческого общества, не раскрыв истинного отношения между социогенезом и антропогенезом.
Процесс становления общества и процесс становления человека рассматривали, да в значительной степени и до сих пор продолжают рассматривать, как два связанных между собой, но разных процесса, Проблему социогенеза и проблему антропогенеза рассматривали и рассматривают обычно как две связанные, но различные проблемы. В свое время такой взгляд был исторически оправдан. До создания теории двух скачков невозможно было ни конкретно поставить, ни тем более конкретно решить вопрос о становлении общества, нельзя было конкретно выяснить соотношение социогенеза и антропогенеза; что же касается выдвинутых классиками марксизма положений о совпадении периода становления общества с периодом формирования человека, то они оставались не понятыми. Все их значение раскрылось лишь после создания теории двух скачков. Вследствие этого проблема социогенеза ставилась лишь в работах специалистов по общественным наукам, в работах историков и философов. причем ставилась крайне абстрактно, в полном отрыве от вопросов антропогенеза, В работах же антропологов ставилась лишь проблема антропогенеза, причем она рассматривалась в отрыве, от проблемы становления общества. Отдельные попытки связать воедино социогенез и антропогенез были чисто декларативными (Ананьев, 1930).
С созданием теории двух скачков, возникшей в результате привлечения для решения вопросов антропогенеза материалов по становлению общества, было доказано предсказанное Ф. Энгельсом совпадение периодов становления человека и общества, было доказано, что начало процесса становления человека является и началом процесса становления. общества, что завершение первого является одновременно и завершением второго. После появления этой теории нет больше оправдания для рассмотрения проблемы социогенеза и антропогенеза как двух связанных между собой, но разных проблем. Нельзя более рассматривать отношения между социогенезом и антропогенезом как отношения между двумя самостоятельными, одновременно протекающими, хотя и взаимодействующими процессами. Процесс становления человека и процесс становления общества представляют собой не два самостоятельных процесса, а две стороны одного единого процесса— процесса становления человека и общества (антропосоциогенеза).
Взгляд на антропогенез и социогенез как на две стороны единого процесса необходимо вытекает из марксистского понимания сущности человека. Именно последнее обстоятельство и дало возможность классикам марксизма задолго до появления теории двух скачков предсказать совпадение периодов становления человека и общества. Процесс становления человека — антропогенез — не может не быть прежде всего процессом становления человеческой сущности. „Но сущность человека, — писал К. Маркс, — не есть абстракт, присущий отдельному индивиду. В своей действительности она есть совокупность всех общественных отношений" (Соч., т.З, с.З). Отсюда следует, что процесс становления человека (антропогенез) есть прежде всего процесс становления совокупности общественных отношений, т.е. процесс становления общества (социогенез). Процесс становления человека в своей сущности есть процесс становления общества. Это значит, что нельзя до конца решить проблему антропогенеза, не разрешив проблему социогенеза. Антропологи, заложив созданием теории двух скачков основу для конкретного решения проблемы становления общества, тем самым заложили основу для более глубокого проникновения в сущность антропогенеза. Как нельзя решить проблему антропогенеза, не решив проблемы социогенеза, так и обратно, решение проблемы социогенеза невозможно без решения проблемы антропогенеза. Проблема становления человека и проблема становления общества — две стороны одной и той же проблемы.
Из положения, что антропогенез и социогенез являются двумя сторонами одного единого процесса, необходимо вытекает, что одни и те же факторы определяли как формирование человека, так и формирование общества, что становление человека и общества шло по единым закономерностям, что движущие силы процесса антропогенеза совпадали с движущими силами социогенеза. Процесс становления человека и общества (антропосоциогенез), процесс превращения биологических существ в социальные, биологического объединения в общество, процесс перехода от биологической формы движения материи к общественной не мог качественно не отличаться как от процесса развития животного мира, процесса развития и смены биологических видов, так и от процесса развития общества, процесса смены общественно-экономических формаций. Поэтому он не мог определяться и направляться ни только чисто биологическими, ни только чисто социальными закономерностями, он должен был иметь и свои собственные специфические законы. В тоже время процесс антропосоциогенеза не мог в определенных чертах не быть сходным и с процессом развития биологических видов, и с процессом развития общества. Отсюда следует, во-первых, что специфические закономерности антропосоциогенеза не могли не быть сходными в определенных отношениях как с законами биологическими, так и с законами социальными, во-вторых, что в период становления человека и общества должны были в какой-то степени действовать как чисто биологические законы, так и чисто социальные.
Выявление движущих сил антропосоциогенеза, раскрытие. специфических для него закономерностей является важнейшей задачей, без решения которой невозможно дать конкретный ответ на вопрос, как возникло человеческое общество. Конкретное решение проблемы социогенеза необходимо предполагает и требует выявления факторов и закономерностей антропосоциогенеза и невозможно без него.
Эпоха первобытного человеческого стада была периодом становления человеческого общества. Но человеческое общество может существовать и всегда существует лишь в определенной конкретно-исторической форме, Общечеловеческое может существовать и всегда существует лишь в конкретно-историческом1 [1 Подробнее но вопросу о соотношении общечеловеческого и конкретно-исторического ем. работы И.Е. Кряжева (1959, 1960, 1962).]. Поэтому процесс становления человеческого общества не мог не быть процессом становления определенной конкретно-исторической формы его существования, определенной общественно-экономической формации. Человеческое общество возникло в форме родового общества. Процесс становления человеческого общества был процессом становления родового общества.
Из этого следует, что проблема становления человеческого общества является одновременно и проблемой становления родового общества, что нельзя дать решения проблемы становления человеческого общества, не решив проблемы возникновения рода, не раскрыв диалектику превращения первобытного стада в родовую коммуну. Так как необходимейшим и существеннейшим признаком рода является экзогамия, то конкретное решение проблемы социогенеза неизбежно включает в себя решение вопроса о происхождении экзогамии.
Если процесс становления человеческого общества завершается возникновением рода, то процесс формирования человека завершается возникновением человека современного физического типа — Homo sapiens. Так как становление человека и общества является двумя сторонами одного процесса, то из этого следует, что возникновение рода и неоантропа также является двумя сторонами одного процесса, что действие одних и тех же факторов привело к возникновению рода и современного человека, что невозможно поэтому решить проблему возникновения экзогамии и рода, не разрешив вопрос о происхождении Homo sapiens, и, обратно, решение проблемы возникновения человека современного типа немыслимо без разрешения вопроса о возникновении экзогамии и рода.
Подводя итоги всему изложенному выше, можно коротко сказать, что дать конкретное решение проблемы возникновения человеческого общества — это значит раскрыть закономерности и движущие силы процесса становления человека и общества, дать решение проблемы возникновения экзогамии и рода и проблемы происхождения неоантропа.
Такая постановка вопроса делает необходимым хотя бы самый краткий обзор современного состояния вопроса о дородовом человеческом коллективе (первобытном стаде), вопроса о происхождении экзогамии и рода, проблемы движущих сил и закономерностей становления человека и связанного с ней вопроса о происхождении Homo sapiens.

ГЛАВА ВТОРАЯ. СОВРЕМЕННОЕ СОСТОЯНИЕ ВОПРОСА О ДОРОДОВОМ ЧЕЛОВЕЧЕСКОМ КОЛЛЕКТИВЕ И ПРОБЛЕМЫ ВОЗНИКНОВЕНИЯ ЭКЗОГАМИИ И РОДА

1. Современное состояние вопроса о дородовом человеческом коллективе. Проблема кровнородственной семьи

Мы не будем останавливаться на тех взглядах, которые имели хождение среди советских ученых в 20-х и начале 30-х годов, когда возникновение рода относилось к концу верхнего палеолита, мезолиту и даже неолиту. В настоящее время общепризнанно в советской науке, что род возник при переходе к верхнему палеолиту и что, следовательно, временем дородового состояния человечества является ранний палеолит, включающий в себя шелльскую, ашельскую и мустьерскую эпохи. Однако в вопросе о том, что из себя представляет дородовой коллектив, такое единство мнений отсутствует. Можно выделить три основные точки зрения по этому вопросу.
Первая точка зрения состоит в том, что вплоть до возникновения рода человеческим коллективом было первобытное стадо, в котором на протяжении всего периода его развития существовал промискуитет. Род возник непосредственно из предшествовавшего ему состояния неупорядоченною общения полов. Сторонниками этой точки зрения являются А.М. Золотарев (1940а, 19406, 1964), С.П. Толстев (1946, 1950а, 195!) и С.А. Токарев (1946).
Согласно второй точке зрения, в дородовом состоянии человечества следует выделить две стадии развития, из которых лишь первая характеризуется состоянием промискуитета. Наиболее ярко эта точка зрения представлена работами В.И. Равдоникаса (1934а, 1939, I). Основным признаком первобытного стада В.И. Равдоникас считал промискуитет. Так как, по его мнению, неупорядоченное общение полов имело место только у питекантропов и синантропов, то термин „первобытное стадо" он относил к коллективам лишь этих первобытных людей. Первобытное человеческое стадо существовало, по его мнению, в течение дошелльской, шелльской, отчасти ашельской эпох (1939, I, с. 154, 161). В ашельскую эпоху на смену первобытному стаду питекантропов и синантропов пришел коллектив неандертальцев, в котором существовал запрет половых отношений между людьми, принадлежавшими к разным поколениям, т.е. коллектив с кровнородственной семьей. Временем существования первобытной общины с кровнородственной семьей были поздний ашель и мустье. (с. 183— 184). На грани позднего палеолита она уступила место роду (с.206—208).
Аналогичная точка зрения излагалась но втором издании работы П.П. Ефименко „Первобытное общество" (1938). Единственное отличие взглядов последнего от взглядов В.И. Равдоникаса состояло лишь в том, что в его работе объединение неандертальцев именовалось не „первобытной общиной с кровнородственной семьей", а „эндогамной коммуной с кровнородственной семьей". В настоящее время сторонником этой точки зрения является В.Ф. Зыбковец (1961). Вариант данной точки зрения представляют взгляды В.С. Сорокина (1951), утверждающего, что на смену первобытному стаду пришла первичная эндогамная родовая община с кровнородственной семьей и лишь из последней возник род. Близка к этому взгляду Н.А. Тих (1956), противопоставляющая в своей схеме периодизации первобытное стадо питекантропов и синантропов первобытному обществу неандертальцев.
Третья точка зрения соединяет в себе черты первой и второй. Сторонники ее, с одной стороны, утверждаю!, что роду непосредственно предшествовало первобытное стадо, а с другой — выделяют в развитии последнего две стадии, из которых первая, охватывающая время питекантропов и синантропов — шелль, ранний ашель, — характеризуется наличием промискуитета, а вторая, — обнимающая время неандертальцев — поздний ашель и мустье,—существовании ем кровнородственной семьи. Таковы взгляды П.И. Борис-ковского (19506, 1957а). М.О. Косвена (1957), А.П. Окладникова (1949; „Всемирная история", 1955, I, с. 33, 46). В третьем издании своего „Первобытного общества" (1953) к этой точке зрения примкнул и П.П. Ефименко, хотя и не вполне последовательно. С одной стороны, он характеризует весь период, предшествующий роду, как эпоху первобытного стада (с, 14, 19, 304 и др.), с другой — называет первобытным стадом лишь объединения питекантропов и синантропов, противопоставляя им объединение неандертальцев, именуемое им „первобытной кровнородственной общиной" (с. 16, 148, 216, 241 — 244 и др.).
Кроме изложенных выше трех основных, существует еще несколько точек зрения, не имеющих распространения (Жаков, 1933, 1934а, 19346; Поршнев, 1955в, 1958а, 19586; Чулков, 1958;Анисимов. 1958а, 1959).
Точка зрения, согласно которой роду предшествовало не состояние неупорядоченного общения полов, а кровнородственная семья, в обоих своих вариантах имела и имеет особое распространение среди археологов. Однако никаких археологических данных, которые свидетельствовали бы о существовании в прошлом кровнородственной семьи, не имеется. Все археологи либо глухо говорят о данных этнографической науки, свидетельствующих о существовании этой формы семейно-брачных отношений, либо прямо ссылаются на авторитет Л. Моргана и Ф. Энгельса. На авторитет последних ссылаются и те из этнографов, которые придерживаются данной точки зрения.
Как известно, положение о существовании кровнородственной семьи, встречающееся в работе Ф. Энгельса „Происхождение семьи, частной собственности и государства", заимствовано им у Л. Моргана. Поэтому, чтобы выяснить, насколько верной является точка зрения, согласно которой роду предшествовала кровнородственная семья, нужно обратиться к трудам последнего и выяснить, на основании каких данных пришел он к выводу о существовании такой стадии в развитии семейно-брачных отношений.
Крупнейшим вкладом Л. Моргана в этнографию является введение им в эту науку нового очень важного объекта исследования—систем родства. Он первый показал значение систем родства как первоклассного источника по истории брака и семьи. Основная мысль, выдвинутая и обоснованная Л. Морганом, состояла в том, что каждая система родства представляет собой не что иное, как отражение тех семейно-брачных отношений, которые фактически существовали во время ее возникновения. Указывая на тесную связь систем родства с общественными отношениями, Л. Морган в то же время подчеркивал, что вследствие отставания развития систем родства от эволюции семейно-брачных отношений соответствия между существующими на данном этапе системами родства и формами брака и семьи может и не быть. Системы родства могут сохраняться длительное время и после смены вызвавших их к жизни семейно брачных отношений новыми. В таких случаях путем анализа систем родства, находящихся в противоречии с существующими семейно-брачными отношениями, можно восстановить предшествовавшую этим отношениям форму брака и семьи. Выдвинутое Л. Морганом положение о системах родства как отражении общественных, именно брачно-семейных, отношений было высоко оценено К. Марксом и Ф. Энгельсом. Все последующее развитие этнографической науки полностью подтвердило правоту Л. Моргана в этом вопросе.
Все существующие системы родства Л. Морган свел к двум основным типам. Этими типами являются: описательные системы родства, к числу которых относятся системы родства большинства цивилизованных народов, и классификационные системы, являющиеся характерными для народностей и племен, находящихся на стадии доклассового общества1 [1 Характерной чертой классификационных систем родства является групповой характер их терминов. Каждый из терминов относится не к отдельному лицу, находящемуся и родственных отношениях с другим лицом, а к определенной группе (класс;.) ;лиц, находящихся и родстве с Другими группами (классами) лиц. и лишь тем самым к каждому лицу, входяшему в состав данной группы (класса) людей. Так, например, и классификационных системах родства одним термином обозначаются отец, братья отца (родные и отдаленных степеней родства). мужья сестер матери. имеете с матерью классифицируются нее ее сестры (родные и отдаленных степеней родства) и некоторые другие родственники и т. и. Классификационные системы родства не знают индивидуального родства, родства между отдельными лицами. Они знают родство лишь между группами лиц, лишь групповое родство.
В отличие от терминов классификационных систем родства, основные термины описательных систем относятся к строю определенным лицам, носят отчетливо индивидуальный характер. Таковы термины: „мать", „отец", „муж", „жена", ..тесть", „теша" и некоторые другие. Описательные системы знают лишь родство между отдельными лицами, лишь индивидуальное родство. Различие классификационных и описательных систем родства имеет под собой глубокую основу. Классификационные системы в своей классической форме возникли, как отражение отношений, реально существовавших в обществе, и котором бытовал групповой брак, брак между [руинами (классами) лиц. Описательные системы в своей завершенной форме отражают отношения, существующие н семье, основанной на моногамии (Л. Морган. l934a; Rivers. 1907. 1914а, 1932).]. Основное внимание Л.Морган уделял классификационным системам родства, среди которых он выделил две разновидности: турано-ганованскую систему родства и малайскую.
Турано-ганованскую систему родства Л. Морган нашел у американских индейцев. В результате его дальнейших исследований выяснилось, что эта система характерна для всех народов, имеющих родовую организацию. Обнаружилось также, что у всех этих народов существовавшие брачные отношения находились в противоречии с турано-ганованской. системой родства. У всех у них существовал парный брак и парная семья, в то время как в турано-ганованской системе родства нашли отражение такие отношения, которые могли иметь место лишь при групповом браке. Это позволило Л. Моргану сделать вывод, что у всех племен, у которых была обнаружена турано-ганованская система родства, парной семье предшествовала семья, основанная на групповом браке. Когда он сделал такой вывод, перед ним естественно стал вопрос, не сохранилась ли такая семья у народов, стоявших на более низком уровне развития.
Анализ уровня развития материальной культуры племен, у которых были обнаружены развитая родовая организация, парный брак и турано-ганованская система родства, привел Л. Моргана к выводу, что самые примитивные из них стоят во всяком случае не ниже высшей ступени дикости. Из этого следовало, что групповой брак нужно было искать у народов, стоящих не выше средней ступени дикости. К этой ступени Л. Морганом были отнесены, как уже указывалось, австралийцы и полинезийцы. Мы уже говорили о тех причинах, которые заставили Л. Моргана отнести полинезийцев вообще, гавайцев в частности, к средней ступени дикости и рассматривать их как находящихся на стадии, предшествовавшей возникновению родового строя. С этими выводами не расходились сведения о форме брака и семьи на Гавайских островах, которые были почерпнуты Л. Морганом из. книг и писем американских миссионеров. Американские церковники, подвизавшиеся на Гавайях, очень много писали и говорили о полной безнравственности туземцев, об их беспримерной развращенности, нашедшей, в частности, выражение в обычае пуналуа, заключавшемся, по их утверждениям, в том, что группа мужчин состояла в брачных отношениях с группой женщин.
Базируясь на этих данных, Л. Морган пришел к выводу, что на Гавайских островах еще в XIX в. существовал групповой брак и соответствующая ему форма семьи, которую он назвал семьей пуналуа. Свое представление о пупалуаль-ной семье Л. Морган составил на основе сообщений миссионеров и анализа турано-ганованской системы родства, ^та семья, по его мнению, основывалась на групповом браке нескольких сестер, родных и отдаленных ступеней родства, с мужьями каждой из них, причем общие мужья не были обязательно в родстве друг с другом, или на групповом браке нескольких братьев, родных и более отдаленных ступеней родства, с женами каждого из них, причем эти жены не были обязательно в родстве друг с другом, хотя это часто бывало в обоих случаях. Семья пуналуа, по Л. Моргану, дала начало роду.
В пуналуальной семье Л. Морган нашел те отношения, которым соответствовала турано-ганованская система родства. Но система родства гавайцев была не турано-ганованской, а малайской. Малайская система родства находилась в противоречии с теми семейно-брачными отношениями, которые, как полагал Л. Морган, существовали у гавайцев, — отношениями пуналуа. Отсюда следовало, что она возникла на основе семьи более древней, чем семья пуналуа. Малайская система родства была, несомненно, более простой, чем турано-ганованская, она была проще всех остальных систем родства. Это, по мнению Л. Моргана, неопровержимо свидетельствовало о том, что малайская система является самой примитивной из всех могущих существовать систем родства, является самой древней, первоначальной системой. Из этого в свою очередь вытекало, что соответствующая малайской системе форма семьи является самой древней, первоначальной. На основе анализа малайской системы родства Л. Морган попытался реконструировать эту древнейшую, по его мнению, форму семьи, возникшую непосредственно из первобытного состояния неупорядоченного общения полов. Тот факт, что гаваец своими детьми называл не только собственных детей, но и детей своих братьев и сестер, позволил Л.Моргану сделать вывод, что формой брака, на которой основывалась древнейшая форма семьи, был групповой брак между братьями и сестрами, родными и отдаленных ступеней родства. Эту гипотетическую форму семьи Л. Морган назвал кровнородственной семьей.
Так на основе анализа систем родства и имевшегося в его распоряжении материала о брачно-семейных отношениях разных племен и народностей была создана Л. Морганом его схема развития форм брака и семьи и эволюции систем родства. Самой ранней формой объединения людей он считал орду, живущую в промискуитете. Из этого состояния довольно рано в результате запрета половых отношений между лицами, принадлежащими к разным поколениям, возникла кровнородственная семья и вместе с ней малайская система родства. Результатом последовавшего в дальнейшем исключения из брачного общения братьев и сестер явилась смена кровнородственной семьи пуналуальной семьей. Она не сразу привела к изменению малайской системы родства и превращению ее в турано-ганованскую. Это произошло лишь с возникновением из семьи пуналуа рода. Дальнейшее развитие родовой организации повлекло за собой смену семьи пуналуа парной семьей. Турано-ганованская система родства надолго пережила породившую ее форму семьи. Лишь с превращением парной семьи в моногамную она уступила место описательным системам родства.
С самого начала слабейшим местом в моргановской схеме была кровнородственная семья. Никаких иных доказательств ее былого существования, кроме указания на малайскую систему родства, Л.Морган привести не мог. Но малайская система родства сама по себе не являлась достаточным основанием для такого вывода. Более того, как неоднократно отмечалось, целый ряд ее особенностей был несовместим с признанием ее отражением отношений, которые должны были существовать в кровнородственной семье (А. Максимов, 1908а, с.2—3; Золотарев, 1940а, с. 145). В малайской системе родства имелись различные термины для сестры и для жены, для брата и для мужа (Л. Морган, 1934а, с.235, 243). Между тем при тех порядках, которые должны были существовать в кровнородственной семье, когда братья женились на сестрах, жена и сестра совпадали в одном лице и должны были обозначаться одним термином, так же как брат и муж. Несовпадение этих терминов, совершенно не объяснимое с точки зрения гипотезы кровнородственной семьи, Л. Морган обошел полным молчанием.
Сильный удар как по гипотезе кровнородственной семьи, так и по представлениям Л. Моргана о семье пуналуа был нанесен, когда раскрылась вся ошибочность его взгляда на полинезийцев, как на один из самых примитивных народов, когда выяснилось, что гавайцы давно уже миновали стадию родового строя и переживали эпоху раннеклассового общества. Ошибочным также явилось утверждение Л. Моргана, что у гавайцев существовал групповой брак. Выяснилось, что Л. Морган был введен в заблуждение своими информаторами — американскими миссионерами, которые в стремлении очернить гавайцев и представить их настоящими дикарями не останавливались перед прямыми измышлениями (Тумаркин, 1954, c. 113 —116). Господствующей формой брака на Гавайских островах был парный брак, начинавший превращаться в моногамный (Rivers, 1932, р.60; Тумаркин, 1954, с. 110; „Народы Австралии и Океании", 1956, с.653). Наряду с парным браком существовало и многоженство, распространенное лишь в среде знати. Встречались и отдельные случаи многомужества, которое было привилегией женщин особо знатного происхождения (Тумаркин, 1954, c.l 11; 1957, с.204). Никакого группового брака у гавайцев не было. Вполне естественно, что у них не было и не могло быть семьи, описанной Л. Морганом под названием семьи пуналуа.
Все это не могло не поставить под сомнение утверждение Л. Моргана о том, что система родства, существовавшая у гавайцев, является самой древней из всех существующих, не могло не повлечь за собой пересмотра вопроса об отношении малайской (гавайской) и турано-ганованской систем родства.
Характерной чертой турано-ганованской системы родства, отличающей ее от малайской, является резкое разграничение материнской и отцовской линии родства. В турано-ганованской системе родственники с материнской стороны именуются иначе, чем родственники с отцовской. Существуют различные термины для обозначения брата отца и брата матери, сестры отца и сестры матери и т.п. (Rivers, 1914a, Р.72—73; 1932, р.59—61). Крупнейший английский этнограф У. Риверс (Rivers, 1914a, р.71 —72) убедительно показал, что эта и другие особенности турано-ганованской системы родства находят свое объяснение в родовой организации общества, что турано-ганованская система родства по своему существу является клановой (родовой) системой. Род, как известно, экзогамен и поэтому унилатерален, принадлежность к роду считается либо только по матери (материнский род), либо только по отцу (отцовский род). Родственники по материнской линии и родственники по отцовской пинии никогда не могут принадлежать к одному роду, они всегда являются членами разных родов. Это и находит свое отражение в существовании различных терминов для обозначения родственников по матери и отцу.
В малайской системе отцовская и материнская линии не различаются. Для обозначения родственников по отцу и родственников по матери применяются одни и те же термины. Брат матери называется так же, как брат отца и т.д. Малайская система родства несовместима с родовой организацией общества. Она могла быть отражением либо дородовой стадии развития, как полагал Л. Морган, либо послеродовой. Гавайцы находились на ступени классового общества, родовой строй у них уже разложился. Уже из этого естественно напрашивается вывод, что в малайской системе родства нашла отражение не дородовая, а послеродовая ступень развития. Но имеются и другие более убедительные данные, свидетельствующие в пользу этого положения. Эти данные были приведены в работах У.Риверса (Rivers, 1907, 1914a. 1932), впервые выдвинувшего и обосновавшего положение о том, что малайская (гавайская) система родства возникла из предшествовавшей ей турано-ганованской в результате упрощения последней и что причиной превращения турано-ганованской системы родства в малайскую является разложение родового строя и исчезновение экзогамии. Положение В. Риверса о вторичном характере малайской системы родства нашло поддержку и дальнейшее обоснование в работах Дж. Фрезера (Frazer, 1914, II, р.171), Л.Я. Штернберга (1933а, с. 152 ел.), А.М. Золотарева (1940а. 19406, с.29 — 31), С.А. Токарева (1929, 1933, 1946), Д.А. Ольдерогге (1905, 1958).
Особенно наглядно и убедительно положение о вторичном характере малайской системы родства было обосновано на материалах этнографии народов Океании. На островах Фиджи существовала система родства турано-ганованского типа. В системах родства Онтонг-Джава, Тикопия и Тонга наблюдается сочетание малайских и турано-ганованских черт. В ротуманской системе отцовская и материнская линии почти совсем сливаются. Гавайская и маорийская системы родства являются классическими образцами систем малайского типа. Перед нами непрерывный генетический ряд, связывающий фиджийскую систему родства с гавайской, системы турано-ганованского типа с системами малайского типа. В каком же направлении идет развитие в этом ряду — от турано-ганованских систем родства к малайским или, наоборот, от малайских к турано-ганованским? Исчерпывающий ответ на этот вопрос дают данные сравнительной этнографии.
На островах Фиджи существовала родовая организация. На островах Онтонг-Джава и Тикопия приближался к завершению процесс разложения родового строя. Гавайцы стояли на вершине социального и культурного развития народов Океании. Родовой строй и экзогамия у них давно исчезли. Таким образом, на материалах океанийской этнографии наглядно прослеживается, как „по мере упадка родового строя и исчезновения экзогамии теряет смысл и исчезает противопоставление родственников матери родственникам отца, отцовская и материнская линии сливаются, турано-ганованская система превращается в малайскую" (Золотарев, 1940а, с. 156—157). Убедительнейшим доказательством того, что малайская система родства представляет позднейшее образование, является факт ее распространения исключительно лишь среди народов с разложившейся родовой организацией: гавайцев, маори, ротуманцев, даяков Калимантана, иго-ротов, малайцев Сулавеси и Молуккских островов, эве, дагомейцев, йоруба, ибо, чукчей, коряков, юкагиров (Штернберг, 1933а, с. 152— 158; Золотарев, 1934, с.36—38; 1940а, с. 152—153; Вдовин. 1948, с.58 — 59; Ольдерогте, 1951.С.32 —44).
С доказательством вторичного характера малайской системы родства гипотеза кровнородственной семьи, как совершенно справедливо указывал У. Риверс (Rivers, 1907), лишилась единственного своего обоснования. Уже сам по себе тот факт, что рухнуло все, основываясь на чем построил Л. Морган гипотезу кровнородственной семьи, что не осталось никаких данных в пользу того, что эта форма семьи когда-либо вообще существовала, дает достаточное основание для вывода о необходимости отказа от этой гипотезы. Но это далеко не единственное основание для такого вывода.
Этнографическая наука в настоящее время располагает фактами, убедительно говорящими о том, что запрет половых отношений между лицами, принадлежащими к разным поколениям, не является первой формой брачного запрета, что исключение из взаимных брачных отношений лиц разных поколений произошло не до возникновения экзогамии, а после ее возникновения, после появления рода. Об этом, в частности, свидетельствует широкое распространение в этнографическом мире браков между лицами разных поколений и явная архаичность этой формы брачных отношений (Золотарев, 1940а, с. 157— 169). Этот факт, находящийся в непримиримом противоречии с гипотезой кровнородственной семьи, не могут не признать и ее сторонники (Кричевский, 1934в; Косвен, 1946а).
Всем приведенным выше доводам противников гипотезы кровнородственной семьи ее сторонники ничего по существу противопоставить не могут. Большинство советских ученых, продолжающих в полном согласии с Л.Морганом рассматривать кровнородственную семью как определенный этап в развитии семейно-брачных отношений, даже ничего и не пытаются противопоставить этим доводам: они пишут так, как если бы вообще никаких возражений против этой гипотезы выдвинуто не было (Равдоникас, 1939, 1, с. 161, 168, 183—185; Окладников, 1949, с.80; „Всемирная история", 1955, I. c.33, 46; Ефименко, 1953, с.244; Косвен, 1957, с.25, 126; Зыбковец, 1959, с.244).
Лишь этнограф Е.Ю. Кричевский в свое время сделал попытку отстоять гипотезу кровнородственной семьи. „Он,— писал Е.Ю. Кричевский (1934а, с.40—41), критикуя У. Риверса, — аргументирует свою точку зрения тем фактом, что ряд народов, имеющих гавайскую систему родства в целом или в ее отдельных элементах, либо находятся на поздней стадии развития родового строя (австралийские курнаи, обитатели островов Торресова пролива), либо уже потеряли родовую экзогамию (полинезийцы). Он указал, что гавайцы стоят на более высокой ступени развития, чем это казалось Моргану, и что они знали в свое время и гончарное производство и металлургию. Однако даже если принять эти все факты, то говорят ли они о позднем и вторичном характере гавайской системы родства? Думать так, значит стоять на грубо-эволюционистской точке зрения и не учитывать возможности неравномерного развития отдельных сторон общественной жизни и, в частности, отставания надстроек от развития базиса и неравномерной степени сохранения их в качестве пережитков. Думать так, значит не учитывать руководящего указания Энгельса, что не грубость, а степень сохранения старых кровных связей является показателем первобытного состояния. И если среди гавайских туземцев еще до половины XIX в. сохранялась пуналуальная семья, как вырождающаяся форма группового брака, почему там не могла уцелеть еще более древняя система родства".
Те же самые доводы были приведены П.И. Борисковским (1957а, с. 139— 140). Неубедительность возражений Е.Ю. Кричевского и П.И. Борисковского в свете приведенных выше данных этнографии очевидна. Как уже указывалось, поздний характер гавайской системы родства доказан, твердо установлено также, что у гавайцев не было ни группового брака, ни семьи пуналуа.
Большинство ученых, являющихся сторонниками теории кровнородственной семьи, пытаются опереться на Ф. Энгельса. Однако Ф. Энгельс не был ни создателем, ни безоговорочным последователем этой гипотезы. Если в первом издании „Происхождения семьи, частной собственности и государства" он полностью присоединяется ко взглядам Л. Моргана на кровнородственную семью, то в четвертом, ознакомившись с исследованиями Л. Файсона и А. Хауитга, он видоизменяет свою точку зрения. Обратив внимание на тот факт, что двухклассовая (двухфратриальная) система австралийцев в том виде, как мы ее знаем, не ставит препятствий для брачных отношений между лицами, принадлежащими к разным поколениям, Ф. Энгельс указывает на возможность возникновения этой системы непосредственно из состояния промискуитета. „Таким образом,—пишет он,— или эта организация возникла в ту пору, когда, при всем смутном стремлении ограничить кровосмешение, люди не видели еще ничего особенно ужасного в половых связях между родителями и детьми,— и в таком случае система классов возникла непосредственно из состояния неупорядоченных половых отношении, — или же половая связь между родителями и детьми была уже воспрещена обычаем к моменту возникновения брачных классов, и в таком случае современное состояние указывает на существование перед тем кровнородственной семьи и представляет первый шаг к отказу от нее. Последнее более вероятно. Насколько мне известно, примеров брачных отношении между родителями и детьми в Австралии не приводится..." (Соч., т.21, с.48. Подчеркнуто мною.—Ю. С.) Ф. Энгельс, как видно из приведенного выше, допускает две равноправные гипотезы: одну — отрицающую кровнородственную семью, другую — признающую ее. Гипотезу кровнородственной семьи он принимает условно, поскольку ему неизвестны факты, ей противоречащие. Для Ф. Энгельса, таким образом, вопрос о том, существовала или не существовала кровнородственная семья, не является вопросом принципиального характера.
К этому добавим, что вызывала у Ф. Энгельса серьезные сомнения и семья пуналуа. Если в первом издании своей работы он примыкает ко взгляду Л. Моргана на пуналуальпую семью как на всеобщую стадию в развитии ссмейно-брачных отношений, то в дальнейшем он отходит от такой точки зрения, В четвертом издании своего труда Ф. Энгельс неоднократно подчеркивает, что семья пуналуа всего лишь одна из многих форм семьи, основанной на групповом браке, что суть не в семье пуналуа, а в групповом браке. „Когда Морган писал свою книгу, — указывает Ф. Энгельс в четвертом издании (с.47), — наши сведения о групповом браке были еще весьма ограничены. Кое-что было известно о групповых браках у организованных в классы австралийцев, и, кроме того, Морган уже в 1871 г. опубликовал дошедшие до него данные о гавайской пуналуальной семье... Понятно поэтому, что Морган рассматривал ее как ступень развития, которая необходимо предшествовала парному браку, и приписывал ей всеобщее распространение в древнейшее время. С тех пор мы ознакомились с целым рядом других форм группового брака и знаем теперь, что Морган здесь зашел слишком далеко". При подготовке четвертого издания своего труда Ф. Энгельс везде, где это было возможно, слова „семья пуналуа" заменил словами „групповый брак" (Винников, 1936).
Как мы видели выше, Ф. Энгельс был прав в своих сомнениях. Кровнородственная семья и семья пуналуа действительно были слабейшими местами в моргановской схеме развития семейно-брачных отношений. Подмечены были эти слабые места в схеме Л. Моргана и К. Марксом. Как показывает конспект „Древнего общества", принадлежащий перу К. Маркса, последний отнюдь не был сторонником положения Л. Моргана о том, что роду предшествовали три стадии развития (промискуитетная орда, кровнородственная семья и семья пуналуа). „По своему происхождению род,— читаем мы в конспекте,—древнее моногамной и синдиасмической семей; в сущности он является современником пуналуальной семьи, но ни одна из этих форм семьи не служила основанием рода. Каждая семья, безразлично, архаическая или более развитая, находилась наполовину внутри, наполовину вне данного рода, так как муж и жена принадлежали к различным родам. Но род необходимо возникает из группы с беспорядочными половыми сношениями, только после того, как внутри этой группы от браки начинают отстраняться братья и сестры, из недр ее может вырасти род, но не раньше. Предпосылкой роди является выделение братьев и сестер (родных и боковых) из среды других кровных родственников. Род, раз возникнув, продолжает оставаться единицей общественной системы, в то время как семья подвергается большим изменениям" (Маркс, 1941, с. 13 5).
Что прежде всего привлекает внимание в этом отрывке, это содержащаяся в третьем предложении мысль о том, что род непосредственно возник из группы с беспорядочными половыми сношениями, мысль, находящаяся в полном противоречии с основными положениями работы Л. Моргана. Сравнивая эту выдержку из конспекта с соответствующим местом „Древнего общества" (1934а, с. 132, третий абзац сверху), мы видим, что если первое, второе, пятое предложения содержат изложение мыслей Л.Моргана, то ничего подобного тем положениям, которые содержатся в третьем и четвертом предложениях, мы в работе Л. Моргана не находим. Положение о том, что род возник из группы с неупорядоченными половыми сношениями, целиком принадлежит К.Марксу. К.Маркс, таким образом, отвергает кровнородственную семью и семью пуналуа как стадии, предшествовавшие роду; роду, по его мнению, непосредственно предшествовала группа с промискуитетом, которую он в другом месте конспекта (с.9) назвал ордой с беспорядочными половыми сношениями. Эти мысли К.Маркса получили полное подтверждение в ходе развития этнографической науки.
Но если утверждение Л. Моргана о том, что роду предшествовала кровнородственная семья и семья пуналуа, оказалось ошибочным, то осталось незыблемым и получило полное подтверждение его положение о коллективе с беспорядочными отношениями полов, как древнейшей форме объединения людей, о промискуитете, как исходной стадии в развитии семейно-брачных отношений1 [1 Получила подтверждение и основная мысль Л.Моргана, лежащая в основе его схемы развития семейно-брачных отношений, именно мысль о том, что развитие этих отношений шло от промискуитета через групповой брак к парному и далее к моногамному (см. но этому вопросу нашу работу -11роисхождение семьи, частной собственности и государства" Ф.Энгельса и современные данные этнографии", 1959).]. С исчезновением кровнородственной семьи и семьи пуналуа как стадий, стоящих между древнейшей формой объединения людей и родом, коллектив, который Л.Морган именовал ордой, живущей в промискуитете, оказался прямо предшествующим роду. Положение о том, что род непосредственно возник из состояния неупорядоченного общения полов, подтверждается всем ходом развития этнографической науки. Таким образом, в первобытном стаде вплоть до его превращения в род существовали промискуитетные отношения. На всем протяжении времени своего существования первобытное человеческое стадо было промискуитетным коллективом. Разделяемая целым рядом советских ученых точка зрения, согласно которой роду предшествовало объединение с кровнородственной семьей, в обоих своих вариантах не имеет под собой основания и не может быть признана правильной.
Возникает вопрос, чем объяснить довольно широкое распространение среди советских ученых давно уже не имеющей под собой основания гипотезы кровнородственной семьи. Причин несколько. Одна из них состоит в том, что данная гипотеза, будучи изложенной в работе Ф.Энгельса, многими учеными рассматривалась как необходимая составная часть марксистского взгляда на развитие брака и семьи. Соответственно всякая критика этой гипотезы расценивалась чуть ли не как ревизия марксизма. Другая, неразрывно связанная с ней, заключалась в том, что многие ученые, не являвшиеся специалистами в области этнографии, почти совсем ничего не знали о тех возражениях, которые были выставлены против гипотезы кровнородственной семьи. За последние полвека на русском языке было опубликовано всего лишь восемь работ, в которых отмечалась выявившаяся в ходе развития науки несостоятельность гипотезы кровнородственной семьи (Токарев, 1929, 1946: Золотарев, 1940а, 19406; Левин, 1951; Толстов, 1951; Ю.Семенов, 1959; „Ф.Энгельс и проблемы современной этнографии", 1959), причем лишь в двух из этих работ (Золотарев, 1940а, Ю.Семенов, 1959) были изложены основные возражения против этой гипотезы и она была подвергнута обстоятельной критике.
Однако главная причина популярности гипотезы кровнородственной семьи, особенно среди археологов, состояла в том, что имеющийся в их распоряжении материал свидетельствовал о каком-то сдвиге в развитии общественных отношений, имевшем место в ашельскую эпоху раннего палеолита, о существовании какого-то довольно значительного различия между объединениями питекантропов и синантропов, с одной стороны, и коллективами неандертальцев—с другой. В коллективах питекантропов и синантропов, рассуждали археологи, господствовал промискуитет. Признание того, что промискуитет существовал и в коллективах неандертальцев, равносильно отрицанию различия между объединениями древнейших и древних людей, равносильно отрицанию сдвига в формировании социальных отношений, происшедшего при переходе к позднему ашелю и мустье. Но такой сдвиг несомненно имел место. Следовательно, в коллективах неандертальцев были какие-то отношения, отличные от промискуитетных. Какие же именно? И здесь на помощь приходила схема Л.Моргана, в которой за ордой с промискуитетом следовала кровнородственная семья. Эта схема, казалось, находила подтверждение в археологическом материале, говорящем о наличии двух этапов в развитии дородового человеческого коллектива.
Отбрасывая представление о кровнородственной семье как стадии, предшествовавшей роду, мы в то же время не должны игнорировать доказанного археологией факта существования двух основных этапов в развитии первобытного человеческого стада. Так как промискуитет существовал в течение всего периода первобытного стада, то из этого следует, что промискуитетные отношения в коллективах неандертальцев чем-то отличались от промискуитетных отношений в объединениях питекантропов и синантропов. Раскрыть то отличие, которое несомненно существовало между первобытным стадом питекантропов и синантропов, с одной стороны, и неандертальцев—с другой, является важнейшей задачей. Именно то обстоятельство, что сторонники точки зрения, согласно которой род непосредственно возник из состояния промискуитета, по существу игнорировали наличие двух этапов в развитии промискуитета и первобытного стада, во многом способствовало популярности гипотезы кровнородственной семьи.


2. Проблема возникновения экзогамии и рода

Экзогамия, как известно, состоит в строжайшем запрете как брачных, так и внебрачных половых отношений внутри определенного человеческого коллектива и тем самым, следовательно, в обязанности всех членов данного коллектива г вступать в брак с людьми, к нему не принадлежащими. Термин „экзогамия" был введен в науку Дж.Мак-Леннаном, большая заслуга которого состоит в том, что он указал на. повсеместное распространение и большое значение этого и ранее известного этнографам явления. Однако сущность экзогамии Дж.Мак-Леннан раскрыть не смог. Абсолютно противопоставив экзогамию эндогамии, экзогамные коллективы эндогамным, он запутал как сам себя, так и многих других исследователей. Ясность в вопрос об экзогамии была внесена лишь Л.Морганом, убедительно доказавшим, что экзогамия неотделима от рода и является его необходимейшим признаком, что род всегда является экзогамным коллективом и что иных экзогамных коллективов, кроме рода и фратрии, представляющей собой первоначальный род, не существует (1934а, с.41 —45,306—310).
С тех пор, как было установлено, что экзогамия является необходимым и исключительным признаком рода, вопрос о возникновении рода в сущности своей совпал с вопросом о происхождении экзогамии. Ответить на вопрос, как возник род, — значит раскрыть, как возник коллектив, между членами которого воспрещены половые отношения, т.е. выявить. как возникла экзогамия. Это, конечно, не значит, что всякая теория возникновения экзогамии является одновременно обязательно и теорией происхождения рода. Как указывалось выше, связь экзогамии и рода была раскрыта лишь Л.Морганом. Но и после появления его работ целый ряд ученых вплоть до нашего времени продолжал и продолжает рассматривать экзогамию как явление, не связанное исключительно лишь с родом. Но даже те теории возникновения экзогамии, авторы которых не решают вопрос о возникновении рода, могут представить определенную ценность для понимания проблемы происхождения родовой коммуны.
Теорий происхождения экзогамии существует очень много. Вполне понятно, что изложение и критический анализ каждой из них невозможен не только в рамках раздела, но даже специальной главы. Для этого потребовалась бы специальная работа. Но в изложении всех теорий экзогамии и нет необходимости. Многие из них давно отвергнуты наукой и не представляют ценности.
Мы не будем рассматривать ни теорий, авторы которых видели источник экзогамии в похищении женщин, принадлежащих к чужому коллективу (Леббок, 1876, с.69, 89; Mс Lennan, 1886, p.75—76; Спенсер, 1898. II, с. 19—25; Кунов, 1930, с.102—103, Зибер, 1959, с.280), ни теорий, объяснявших экзогамию отсутствием полового влечения между людьми, с детства живущими вместе (Bentham, 1864, р.220; H.EIlis, 1906, IV, p.205; Crowley, 1907, p.52 — 53; Преображенский, 1929, с.123; Хэйл, 1935, с.119), ни примыкающей к последней теории, выводящей экзогамию из инстинктивного отвращения к инцесту (Lowie, 1949, р. 14), ни теорий, объяснявших экзогамию ревностью старого самца — главы первобытной патриархальной семьи (Lang, Atkinson, 1903; Lang, 1905. p.114—143; N.Thomas, 1906, p.62 — 63; 1907, р.353), ни стоящих особняком теорий Э.Дюркгейма (Durkheim, 1898, р.47), Н.Н.Харузина (1903, II, с. 124— 125), К.Н.Старке (1901, с.312), З.Фрейда (1923, с.150—153), Р.Бриффо (Briffault, 1927, I, p.201, 250—259), М.К.Слатера (Slater, 1959), Т.Парсонса (Parsons, 1954), ни огромного числа всевозможных эклектических теорий (Westermark,1925, 11, р.192—193, 235; Mukerjee, б.г., р.229; Murdok, 1949, р.288 — 301; Washburn and De Wore, 1961, p.99 — 100; Coult, 1963; Aberle, Bronfenbrenner, Hess, Miller, Schneider, Spuhler, 1963;Мюллер-Лиер, 1924, c.96—97; Шурц, 1923,1,с.121 — 123; Вольфсон, 1937, с.48 — 50 и др.).
Мы ограничимся рассмотрением лишь важнейших теорий экзогамии, имеющих определенную научную ценность и являющихся и в настоящее время предметом оживленной дискуссии между исследователями. Эти теории можно разделить натри основные группы.
Первая группа—теории, объясняющие возникновение экзогамии необходимостью предотвращения вредных последствий браков между кровными родственниками. Такого взгляда придерживался, в частности, Л.Морган (1934а, 19346). С точки зрения Л.Моргана, возникновение рода является одним из моментов процесса исключения кровных родственников из полового общения. Вначале брачные отношения были воспрещены между родителями и детьми, и из промискуитетной орды возникла кровнородственная семья. Затем возник запрет половых отношений между братьями и сестрами, и кровнородственная семья уступила место семье пуналуа. На основе семьи пуналуа возникла родовая организация, навсегда исключившая сестер и братьев из брачного общения, причем не только родных, но и боковых. Исключение братьев и сестер из полового общения и тем самым возникновение экзогамии Л.Морган объясняет потребностью предотвращения вредного влияния кровосмешения (1934а, с.41, 45, 254 и др.). Но на вопрос о том, каким же именно образом возникло запрещение браков между братьями и сестрами, ясного ответа он не дает. С одной стороны, он объясняет возникновение этого запрета сознательной деятельностью людей, обнаруживших вред инцеста и принявших меры к его предотвращению (1934а, с.45, 229, 245). С другой стороны, он рассматривает возникновение экзогамии и рода как результат „великих социальных движений, совершающихся бессознательно, путем естественного отбора" (1934а, с.30—31). Вообще в вопросе о возникновении рода у него много неясностей. Почти совсем не объяснен им переход от семьи пуналуа к роду. Это сознавал он и сам. Вслед за утверждением, что род образовался из женской ветви семьи пуналуа, Л.Морган замечает, что „объяснить, каким образом в точности произошел род, конечно, невозможно" (1934а, с.250).
Позицию, близкую к моргановской, занимал Л.Файсон (Fison and Howitt, 1880, p.99—117), видевший причину возникновения экзогамии в сознательном стремлении предотвратить вредные последствия кровосмешения. Однако взгляды его на возникновение рода не совпадают со взглядами Л.Моргана. По Л.Файсону, роду предшествовало не три стадии развития, как утверждал Л.Морган, а всего лишь одна. Человеческий коллектив, предшествовавший роду, Л.Файсон называл неразделенной коммуной. Характеристика этого коллектива у него не отличается ясностью. С одной стороны, он писал, что в неразделенной коммуне брачные отношения существовали лишь между лицами, принадлежавшими к одному поколению (1880, р.117), С другой стороны, мы встречаем у него утверждение, что „неразделившаяся коммуна" значит не более и не менее как промискуитет (Файсон, 1935, с.117). Когда перед обществом встала задача исключить возможность брачных отношений между братьями и сестрами, то эта цель, по Л.Файсону, была достигнута разделением первоначальной коммуны на две взаимобрачующиеся половины, внутри каждой из которых половые отношения были запрещены (1880, р.99— 100). На тех же позициях, что и Л.Файсон, стоял и А.Хауитт (Fison and Howitt, 1880, р.364—365; Howitt, 1904, p.88 — 89, 173 — 174).
Сторонниками взгляда, согласно которому экзогамия явилась результатом сознательных усилий людей, подметивших вред кровосмешения, были также Г.Мэн (1884, р.174— 175), Л.Я.Штернберг (1933а, с.112— 113), А.Джолли и Ф.Роз (1947а, 19476).
Против точки зрения, объяснявшей возникновение экзогамии сознательным стремлением предотвратить вред инцеста, было уже во времена Л. Моргана выдвинуто немало очень веских возражений. Указывалось, в частности, что в биологической науке до сих пор нет единого мнения по вопросу о последствиях близкородственных браков, что многие ученые отстаивают положение о безвредности кровосмесительных связей. Сам по себе этот факт и в том случае, если правы были исследователи, считавшие инцест вредным, свидетельствовал не в пользу этой точки зрения. Действительно, если даже ученые, располагающие огромным фактическим материалом, доставляемым как практикой разведения более быстро, чем человек, размножающихся животных и растений, гак и специально поставленными экспериментальными исследованиями, не смогли прийти к единому мнению по этому вопросу, то как могли осознать вред кровосмешения первобытные люди, не имевшие иных объектов наблюдения, кроме самих себя? Ученые, признававшие вредное влияние близкородственного скрещивания на потомство, указывали, что накопление вредных последствий происходит постепенно на протяжении ряда поколений. По этой причине вредные последствия кровосмешения, если они имели место, не могли быть замечены первобытными людьми.
Все эти доводы не могли не быть учтены сторонниками рассматриваемого взгляда на экзогамию. К.Каутский, который в одних своих работах соединял теорию похищения с теорией вреда кровосмешения (1923а), а в других объяснял экзогамию только вредом инцеста (19236, 1925а, 19256), выдвинул объяснение, основывавшееся на том факте, что если вред близкородственного спаривания мало заметен, то легко заметно благоприятное влияние неродственных браков на расу, пришедшую в упадок вследствие вредного влияния первого. Люди осознали, причем не обязательно в адекватной форме, вред кровосмешения, когда им бросилось в глаза резкое различие между потомством, происходившим от случайных вначале связей с представителями других коллективов, и потомством от браков между членами коллектива. Те коллективы, которые не ввели экзогамию, неизбежно погибли. Получили преимущество в жизненной борьбе и победили те, которые ее ввели.
Несколько иное объяснение возникновения экзогамии выдвинул Дж.Фрезер (Frazer, 1914, IV, р. 157—169). Согласно Дж.Фрезеру, экзогамия возникла непосредственно из состояния промискуитета без каких-либо посредствующих этапов (р. 109, 137). Кровосмесительные связи, неизбежные при промискуитете, отрицательно сказывались на потомстве. Возникла настоятельная потребность исключить возможность половых отношений между близкими родственниками. И эта необходимость была осознана, но не в адекватной, а в иллюзорной, фантастической форме, в форме суеверия, предрассудка (р. 153—154, 169). Возникший суеверный страх перед половыми союзами между близкими родственниками побудил первобытных людей разделить общину, живущую в промискуитете, на две экзогамные взаимобрачующиеся группы (р. 107 — 114). Те общины, которые не смогли осознать необходимость введения экзогамии, погибли в борьбе за существование. Победили в этой борьбе общины, которые ее ввели.
Ф.Энгельс в „Происхождении семьи, частной собственности и государства", принимая моргановскую теорию возникновения экзогамии и рода, нигде не говорит об адекватном осознании вреда кровосмешения и о сознательном введении экзогамного запрета. Мы находим у него по вопросу о возникновении экзогамии лишь замечание вскользь о „смутном стремлении ограничить кровосмешение" (Соч., т.21, с.48) и указание на то, что „в этом проводимом все дальше .исключении кровных родственников из брачного союза тоже продолжает проявляться действие естественного отбора" (с.51; см. также с.43, 49). Эта точка зрения была безоговорочно принята Е.Ю.Кричевским (1932. с.З0; 1934а, с.42 — 44, 48).
Авторам теорий, объяснявших возникновение экзогамии бессознательным стремлением ограничить кровосмешение и действием естественного отбора, удалось более или менее успешно обойти некоторые из тех затруднений, с которыми не могли справиться ученые, считавшие экзогамию результатом сознательных усилий, направленных к предотвращению вреда инцеста. Но в ходе развития этнографической науки против всех без исключения теорий вреда кровосмешения были выдвинуты такие возражения, на которые сторонниками этих теорий ответа найдено не было.
Крупнейшим английским этнографом Э.Тайлором (Tyior, 1889, 1896) одним из первых, наряду с Л.Файсоном и А.Хауиттом, было доказано, что простейшей, первоначальной, исходной формой экзогамии является дуальная ее форма, когда существуют только две экзогамные взаимобрачующиеся группы. Выявив это, Э.Тайлор далее открыл, что порядок, который он назвал дуальной экзогамией, неизбежно ведет к постоянному кросс-кузенному браку, т.е. браку между детьми брата и детьми сестры. Таким образом, выяснилось, что в то время как, с одной стороны, экзогамия исключает возможность браков между параллельными кузенами любых степеней, вообще исключает возможность браков между сородичами, даже между теми, родственные связи между которыми вообще не могут быть прослежены, с другой стороны, она в своей первоначальной форме предполагает и даже делает обязательными браки между перекрестными кузенами, между детьми брата и сестры, т. е. ближайшими родственниками. Это явление находится в противоречии со всеми теориями, объясняющими экзогамию стремлением предотвратить вред кровосмешения.;
В результате в настоящее время общепризнанным среди советских этнографов является мнение, что возникновение экзогамии нельзя объяснить ни сознательным, ни бессознательным стремлением предотвратить кровосмешение. Это мнение было высказано и обосновано в выступлениях участников дискуссии по проблеме экзогамии, состоявшейся в Институте этнографии АН СССР в 1947г. (Золотаревская, 1947). Это мнение нашло отражение и в редакционной статье журнала „Советская этнография" — „Ф.Энгельс и проблемы современной этнографии" (1959), в которой прямо было сказано, что „не подтвердилось данными современной этнографии и биологии приведенное в „Происхождении семьи, частной собственности и государства" моргановское объяснение возникновения экзогамии из стремления избежать кровосмешения" (с. 14). В настоящее время сторонниками теории кровосмешения, в том ее варианте, который нашел выражение в работе Ф.Энгельса, остаются лишь П.И.Борисковский (1935, 19506, 1957а, с.195), П.П.Ефименко (1953, с.244—245, 308—309) и А.П.Окладников („Всемирная история", 1955,1, с.46; 1958а, с.143).
Вторая обширная группа теорий экзогамии, к анализу которой мы переходим, рассматривает экзогамию как средство установления и закрепления связей между коллективами первобытных людей. Одним из первых такое объяснение экзогамии было выдвинуто Э.Тайлором (Tyior, 1889, 1896). Первоначально, по Э.Тайлору, существовали небольшие полуоседлые изолированные эндогамные орды. По мере роста плотности населения все более частыми явлениями становились войны между этими коллективами, которые в конце концов поставили под угрозу само их существование. Возникла настоятельная необходимость в установлении прочных дружественных связей между отдельными ордами. Единственным средством, дававшим в то время возможность тесно связать орды друг с другом, могли быть лишь взаимные браки. Экзогамия сделала браки между ордами припух дительными и тем самым привела к возникновению постоянных и прочных объединений человеческих коллективов, которым оказались не в состоянии противостоять группы, сохранившие эндогамию и оставшиеся поэтому изолированными. Дикие племена, таким образом, оказались перед выбором: или сохранить эндогамию и оказаться истребленными, или ввести экзогамию (1896, р.93). В результате экзогамия стала повсеместным явлением (1889, р.267). Среди современных зарубежных ученых точку зрения Э.Тайлора разделяют или близки к ней Р.Форчун (Fortune, 1932), У.Томас (W.Thomas, 1937, р. 181 — 196), А.Кизс (Keith, 1948, p. 152 — 155), Л.Уайт (White, 1948, p.424—426; 1949, p.315—316, 329), К.Леви-Строс (Levi Straus, 1956, p.277—279), M.Caлинз (Sahlins, 1959, р.59), Р. и Л.Макариусы (R. et L.Makarius, 1961, р.30—50). Среди советских ученых сходные взгляды мы находим у Д.А.Ольдерогге (1945, с.299—300; 1947, с.22—24), точка зрения которого отличается от тайлоровской только тем, что необходимость установления прочных связей между коллективами он выводит прежде всего из трудностей борьбы с природой, а также у М.Г.Левина и Н.Н.Чебоксарова („Очерки общей этнографии", 1957, с.24) и В.С.Сорокина (1951, с. 149).
Особое место в данной группе составляют „экономические" теории возникновения экзогамии. Одна из таких теорий была выдвинута А.М.Золотаревым (1931, 1932). Экзогамия, по мнению последнего, возникла потому, что заключение браков вне данного коллектива было экономически выгодным на стадии охотничье-собирательского хозяйства. Каждая группа людей имела свою охотничью территорию, доступ на которую был запрещен для членов других коллективов. Мужчина, заключая брак с женщиной из другой орды, получал право охотиться на территории группы жены. За. v брак с чужой женщиной стояла и родня охотника, получавшая большую долю его добычи. Заинтересованы были в таком браке и родители женщины, ибо, отдавая дочь в чужую орду, они получали много подарков от жениха и его родни, в то время как в случае ее брака с мужчиной своей орды они не получали ничего. Заключение брака было своеобразной формой завязывания экономических связей. Экзогамия, таким образом, по мнению А.М.Золотарева, была не чем иным, как формой экономического сцепления, радикальным средством экономической экспансии (1931, с.49). Искусственность этой теории бросается в глаза. Сам А.М.Золотарев в дальнейшем пересмотрел свои взгляды и отказался от этой теории (1940а, 19406, 1964). Различные варианты „экономической теории" экзогамии мы находим у Г.Эйльдермана (1923, 1930), Ш.Эншлена (1954, с.73), в первом томе „Исследований по истории древнегреческого общества" Дж.Томсона (1958, с.38), а также у А.Донини (1962, с.40).
В заключение необходимо отметить, что авторы всех теорий, принадлежащих к этой группе, как „экономических", так и неэкономических, за исключением одного лишь А.М.Золотарева ограничились высказыванием самых общих положений о возникновении рода. Ни один из них, исключая А.М.Золотарева, даже не попытался показать, как конкретно возникли экзогамия и род.
В основе теорий возникновения экзогамии, принадлежащих к третьей группе, лежит взгляд на экзогамию, как на средство урегулирования отношений внутри человеческого коллектива. Одним из первых такой взгляд на экзогамию был высказан крупнейшим русским социологом М.М.Ковалевским. На ранних стадиях развития женщина, по мнению. последнего, неизбежно „должна была явиться яблоком раздора между членами одного и того же сообщества". „Но всякое сообщество, в том числе и родовое, может держаться лишь под условием внутреннего мира—и этим обстоятельством объясняется, почему на разнообразнейших концах земного шара эта общая всем причина привела к установлению системы экзогамных браков" (1886, I, с. 111). И в последующих своих работах М.М.Ковалевский (1905, с.175— 185; 1910, ll.c.100— 110; 1914,с,52—53) объяснял введение экзогамии (как и запрещение кровной мести внутри рода) стремлением устранить всякие поводы для столкновения между сородичами. „...Система экзогамных запретов, — указывал он,—устраняя возможность столкновения между членами рода из-за факта апроприации женщин, необходимо вела к тому же последствию [что и запрет кровной мести внутри рода. — Ю. С.], т.е. к обращению рода в замиренную среду" (1905, с;181). „...Род, как мы понимаем его/—подводит он итог своим взглядам, — есть первобытное человеческое стадо, понемногу преобразованное благодаря действию экзогамии и применению системы запретов или „табу" одинаково к бракам и осуществлению кровной мести. Благодаря этому род становится очагом мира" (1910, с. 106; см.также: 1905.С.188; 1914,с.52—53).
Связывал возникновение экзогамии с необходимостью урегулирования отношений внутри человеческого коллектива Б.Малиновский (Malinowski, 1927, 1931). Сексуальный импульс является, по его мнению, силой социально разрушительной. Он не только дезорганизует семью, но вообще разрушает узы родства, на которых покоится первобытное общество и которые служат базой для его дальнейшего развития. Поэтому общество, чтобы существовать и развиваться, должно контролировать и обуздывать половой инстинкт. Этой цели служит система половых табу, важнейшим из которых является экзогамия, полностью исключающая возможность половых отношений внутри родового коллектива (1927, р. 195). Обуздывая и подавляя разрушительное действие полового инстинкта, экзогамия обеспечивает возможность успешной совместной деятельности его членов (1931, р.630). Сходные взгляды мы встречаем у Б.Зелигман (Seligman, 1929, р.243—246, 268—269; 1950), но у последней речь идет, собственно, не о происхождении экзогамии, а о возникновении запрета инцеста внутри семьи, которую она считает основной ячейкой общества.
Из советских ученых первым сделал попытку взглянуть на экзогамию как на средство обуздания полового инстинкта и тем самым средство предотвращения столкновения внутри коллектива М.П.Жаков (1933), однако он, как и все упомянутые выше авторы, ограничился высказыванием лишь самых общих соображений по вопросу о возникновении экзогамии.
Несравненно более глубокую и конкретную разработку получила эта концепция в статье крупнейшего советского этнографа С.П.Толстова „Пережитки тотемизма и дуальной организации у туркмен" (1935), в которой возникновение экзогамии впервые было поставлено в связь с появлением и развитием половых производственных табу, а происхождение последних было объяснено как результат нарастания противоречий между беспорядочными промискуитетными половыми отношениями и потребностями развития производственной деятельности дородового коллектива. Исходя из этих принципиальных положений, С.П.Толстов попытался нарисовать конкретную картину возникновения экзогамии и рода. По его мнению, основная тенденция развития возникших в дородовом коллективе половых табу заключалась в полной ликвидации всех проявлений половой жизни внутри коллектива, вплоть до исключения бытовых отношений между мужчинами и женщинами. Развитие этой тенденции привело на стадии кровнородственной семьи к распаду ранее единого двуполого коллектива на два однополых: мужской и женский, каждый из которых самостоятельно вел хозяйство. Изоляция этих коллективов нарушалась лишь один раз в году, когда на определенный срок снималось табу и мужчины и женщины соединялись для коллективного брака. В период снятия табу производственные и иные функции отходили на второй план. Возникновение экзогамии было связано с тем моментом, когда рост производительных сил сделал необходимым появление межполового разделения труда и, следовательно, образование двуполого коллектива. Возникшая опасность возврата к промискуитету была избегнута путем сохранения старой системы половой табуации, запрета половых отношений внутри коллектива и смягчения бытовой табуации общения полов. Каждый из двух существовавших лагерей — мужской и женский — стал постепенно обрастать представителями противоположного пола, включавшимися в хозяйственную жизнь коллектива. Постепенно два лагеря — мужской и женский — превратились в два находящихся во взаимных брачных отношениях двуполых экзогамных коллектива—два рода. Брак первоначально был „алокальным". „Мужья" и „жены" принадлежали к различным хозяйственным коллективам. Их соединение происходило лишь в период снятия табу. (См. примечание 2).
Если общее принципиальное положение С.П.Толстова по вопросу о возникновении экзогамии представляется нам в основном совершенно правильным, то с предложенной им конкретной схемой развития, несмотря на наличие в ней ряда ценных моментов (положение об ограничении промискуитета во времени, об „алокальности" первоначального брака), в целом согласиться, на наш взгляд, трудно. Самым слабым ее местом является тезис о происшедшем в определенный период времени распаде дородового коллектива на две самостоятельные в хозяйственном отношении однополые группы.
По-видимому, и сам С.П.Толстов не был вполне удовлетворен набросанной им картиной перехода от стада к роду. Неоднократно подчеркивая в своих последующих работах, что его основные положения по вопросу о возникновении экзогамии остались неизменными, он в то же время нигде больше не излагает этой схемы и не настаивает на ней (Толстов, 1950а, с. 17; см. также: Золотаревская. 1947, с. 152—. 153). Отказываясь по существу от предложенной им в 1935 году картины развития, С.П.Толстов новой не дает, оставляя, таким образом, вопрос о том, как конкретно возникла экзогамия, каким образом произошло превращение первобытного стада в род, нерешенным.
Попытка, исходя из положений С.П.Толстова, дать решение проблемы возникновения экзогамии была предпринята Н.А.Бутиновым (1951). Однако последний не сумел показать, каким образом возникла экзогамия, как протекал процесс становления рода, ограничившись общими рассуждениями по этому вопросу.
На этом обзор важнейших теорий возникновения экзогамии и рода можно закончить. Как видно из него, среди ученых, не исключая советских, нет единства мнений по вопросу о возникновении экзогамии и рода. Ни один из авторов существующих теорий не смог раскрыть внутреннюю объективную логику процесса, приведшего к возникновению экзогамии и рода, не смог дать конкретную внутренне непротиворечивую и согласующуюся с имеющимся фактическим материалом картину возникновения экзогамии и рода. Проблема происхождения экзогамии и рода до сих пор все еще не получила своего конкретного решения. В вышедшей в 1957 году книге советского этнографа М.О.Косвена „Очерк истории первобытной культуры" прямо признается, что „вопрос о том, как возник род, не поддается приемлемому объяснению" (с. 120). „Советскими учеными А.М.Золотаревым, С.П.Толстовым и Н.А.Бутиновым,—говорится в уже упоминавшейся редакционной статье журнала „Советская этнография"—„Ф.Энгельс и проблемы современной этнографии" (1959), — был сделан ряд попыток уяснить и конкретизировать историю возникновения экзогамии, однако в целом эта сложная проблема не может считаться решенной и требует дальнейшей разработки" (с. 14).
Причиной нерешенности этой проблемы во многом является не всегда верная ее постановка. Большинством авторов теорий возникновения экзогамии и рода эта проблема рассматривалась или как вопрос о возникновении одного из многих общественных институтов или, в лучшем случае, как вопрос о переходе от одной стадии развития человеческого общества к другой, в то время как в действительности это есть вопрос о завершении процесса формирования человеческого общества. Дать конкретное решение проблемы возникновения экзогамии и рода невозможно, не выявив движущих сил и закономерностей процесса формирования человеческого общества, который одновременно является и процессом формирования человека. Вопрос о возникновении экзогамии и рода всеми авторами рассматривается в отрыве от вопроса о происхождении человека современного типа, в то время как эти две проблемы неразрывно связаны и не могут быть решены друг без друга. Существенным недостатком подавляющего большинства теорий возникновения экзогамии и рода является абстрактный подход к решению этой проблемы. Вопрос о происхождении экзогамии и рода в них рассматривается в отрыве от тех конкретно-исторических условий, в которых происходило превращение первобытного стада в родовую коммуну. Этот недостаток объясняется во многом тем, что сам вопрос о времени возникновения родовой организации был окончательно решен совсем недавно.
В заключение необходимо подчеркнуть, что, хотя имеющиеся в настоящее время теории возникновения экзогамии и рода не содержат решения этой проблемы, многие из них, несомненно, представляют большую ценность, ибо в них нашли отражение отдельные стороны процесса становления человека и общества. Особенно ценными нам представляются те принципиальные положения по вопросу о возникновении экзогамии, которые мы находим в трудах С.П.Толстова. На наш взгляд, только исходя из них, можно дать конкретное решение этой сложной и важной проблемы.



3. Проблема первоначальной организации
родового общества

Если проблема возникновения экзогамии и рода в целом все еще является нерешенной, то целый ряд вопросов, связанных с ранним периодом родового общества, получил свое решение. Окончательно подтвердилось на огромном фактическом материале положение Л.Моргана и Ф.Энгельса о том, что первоначальный род был матрилинейным. Крупнейшим. достижением этнографической науки является установление того факта, что на заре родового общества все роды были связаны попарно, что все они существовали только в составе своеобразных систем, каждая из которых состояла лишь из двух взаимобрачующихся родов. Объединение, состоящее из двух связанных перекрестным браком матрилинейных родов, получило в этнографической науке название дуально-родовой организации.
Дуально-родовая организация в ее исходном виде, вполне понятно, не могла уцелеть ни у одного из народов. Но одним из неопровержимых доказательств ее существования в далеком прошлом является наличие у многих народов, стоящих на стадии родового общества, деления всех родов на две группы — фратрии. Каждая из фратрий является объединением родов, образовавшихся в результате деления одного исходного рода. Дуально-фратриальная организация является более поздней формой дуальной организации, возникшей из более ранней — дуально-родовой в результате сегментации двух первоначальных родов.
Все необходимое для вывода о дуально-родовой организации как архаической форме организации родового общества мы находим у Л.Моргана (1934а, 19346). Им было выдвинуто положение об универсальном характере фратриального деления, им было отмечено существование деления на две фратрии у целого ряда индейских племен (сенека, кайюга, тускарора, онондага, чокта, чиказа), им даже была высказана мимоходом мысль о начальной паре взаимобрачующихся родов (1934а, с.42, 59; 19346, с.8). Но вывод этот им так и не был сделан.
Впервые этот вывод в достаточной мере четко был сделан Л.Файсоном (Fison and Howitt, 1880, p.99— 117). Как уже отмечалось, первоначальной формой объединения людей Л.Файсон считал эндогамную неразделенную коммуну, которая в дальнейшем в результате исключения из брачного общения
братьев и сестер распалась на две экзогамные взаимобрачующиеся половины или классы. Деление на два класса он рассматривал как самое раннее деление, а сами эти классы характеризовал как архаичную форму родов (1880, р. 108). В дальнейшем эти два первоначальных экзогамных класса — рода распались на дочерние роды и превратились в две фратрии (р. 108, 117).
Крупный вклад в решение проблемы начальной структуры родового общества был внесен Э.Тайлором (Tylor, 1889, 1896), прямо указавшим на дуальную экзогамию как на первоначальную, исходную форму экзогамии и раскрывшим ее связь с кросс-кузенным браком и классификационной системой родства.
Глубокую разработку нашли проблемы дуальной организации в трудах У.Риверса (Rivers, 1907; 1914а, 19146,I— II; 1932). У.Риверс не только на большом фактическом материале, главным образом меланезийском, показал широкое распространение дуальной организации, но, и в этом его главная заслуга, теоретически доказал ее универсальность как самой древней формы организации родового общества. Подвергнув детальнейшему анализу классификационные системы родства турано-ганованского типа, У.Риверс убедительно показал, что целый ряд важнейших черт турано-ганованской системы родства невозможно объяснить, не допустив, что она возникла в обществе, в котором существовало лишь два матрилинейных экзогамных коллектива, связанных отношениями группового брака (1914а, р.72—77; 1932, р.66—77). Из положения, что дуально-родовая организация могла быть единственным источником возникновения классификационных систем родства турано-ганованского типа, вытекал вывод не только о глубочайшей архаичности этой организации, но и об ее универсальном характере, ибо классификационные системы родства несомненно представляют собой универсальное явление. „Если мои аргументы будут приняты,—писал У.Риверс (19146, II, р.83),— то ясно, что дуальная организация с материнским счетом родства была существеннейшим элементом социальной структуры самого раннего периода, о котором только имеются свидетельства". Необходимо отметить, что В.Риверс не всегда был последователен в своих выводах, однако это обстоятельство не может умалить его заслуг в постановке и разработке целого ряда важнейших проблем этнографии, в том числе такой, как вопрос о начальной форме родового общества.
Положение о глубокой архаичности и универсальности дуальной организации получало и получает все большее подтверждение в ходе развития этнографической науки. Наличие дуального деления или следов его было обнаружено по всей Австралии (Fison and Howitt, 1880; Spencer and Gillen, 1899a, 1904, 1927; Howitt, 1904; N.Tomas, 1906; Mathew, 1910; A.Brown, 1923; А.Максимов, 1930; Элькин, 1952 и др.), в Меланезии, Микронезии и Полинезии (Codrington, 1889, 1891; Rivers, 1914а, 1914b, 1932; I.Brown, 1910; Золотарев, 1964), в Индонезии (Золотарев, 1964) и Индии (Churye, 1923; Волчек, 1959; Золотарев, 1964), в Средней Азии (Толстов, 1935, 1948; Абрамзон, 1946; Жданко, 1949). на Кавказе и в Закавказье (Косвен, 19466, 1961), в Сибири и на Дальнем Востоке (Серошевский, 1896, I; Прокофьев. 1928; Долгих, 1934, 1950, 1952; С.Иванов, 1935; Чернецов, 1939; Вербов, 1939; Золотарев, 1939а, 1964), в Африке (Золотарев, 1939а, 1964; Ольдерогге, 1945), в Северной и Южной Америке (Tyior, 1899; Briffault, 1927, 1; Kroeber, 1952; Л.Морган, 1934а, 19346: Ольдерогге, 1948; Аверкиева, 1961; Файнберг, 1964;Золотарев, 1964).
Крупный вклад был внесен советскими учеными в разработку теоретических вопросов, связанных с дуальной организацией. В трудах А.М.Золотарева (1939а, 1964) и С.П.Толстова (1935, 1948) была глубоко раскрыта та огромная роль, которую играет дуально-родовая организация в жизни доклассового общества. Ими было убедительно показано, что дуальная организация является подлинным фундаментом социального строя народов, находящихся на стадии родового общества, что существование ее накладывает глубокий отпечаток на все мировоззрение и психологию людей этого общества.
В настоящее время в советской науке положение о дуально-родовой организации как начальной форме организации родового строя является общепризнанным. Из всех советских ученых лишь А.Ф.Анисимов придерживается иных взглядов.
„В рамках двух первичных родов, ставших позднее фратриями,—пишет он (1959, с.61),—дуальная организация была наиболее древней формой группового брака. Но эта родовая форма дуально-экзогамного брака не являлась исторически исходной формой. Судя по австралийскому материалу, ей предшествовала более архаичная система в виде двух брачных классов, которая, по-видимому, была исходной формой экзогамии группового брака, получившей свое завершение с установлением рода". Согласно точке зрения А.Ф.Анисимова, системе двух взаимобрачующихся матрилинейных родов предшествовала система двух брачных классов. Спрашивается, что же представляли собой эти два брачных класса? Это были два экзогамных матрилинейных коллектива—отвечает А.Ф.Анисимов (с.61 —62). В таком случае, в чем же, собственно, состоит декларируемое им качественное отличие брачного класса от рода, системы двух брачных классов от системы двух родов? Никакого ответа на этот вопрос мы у А.Ф.Анисимова не находим.
Между ними нет никаких различий. Это во многом понимал еще Л.Файсон (Fison and Howitt, 1880, p.99—100, 108), указывавший, что первоначальные два класса, на которые распалась его неразделенная коммуна, являлись по сути дела архаичными родами. Совпадение двух первоначальных брачных классов с двумя первоначальными родами достаточно убедительно было показано И.Н.Винниковым (1934, 1935) и Е.Ю.Кричевским (1935, 1936). Возрождение А.Ф.Анисимовым давно отвергнутого наукой взгляда на австралийцев как на людей, живущих еще в дородовом обществе, нельзя рассматривать иначе, как шаг назад от уровня, достигнутого этнографией. В заключение нужно укачать, что взгляды А.Ф.Анисимова не являются оригинальными. Аналогичного мнения придерживался В.К.Никольский (1950а. с.33—64).
Установление этнографической наукой того факта, что на заре родового общества все роды существовали лишь в составе дуальных организаций, позволяет уточнить проблему возникновения экзогамии и рода. Проблема возникновения экзогамии и рода есть по существу проблема возникновения системы, состоящей из двух взаимобрачующихся родов, — дуально-родовой организации. Так как проблема происхождения экзогамии и рода не решена, то, вполне понятно, не разрешен и вопрос о том, как возникла дуально-родовая организация.
Большинство исследователей считало и считает, что дуальная организация возникла путем разделения первоначально эндогамного коллектива на два экзогамных. Такого мнения придерживаются Л.Файсон и А.Хауитг (Fison and Howitt, 1880, р. 100— 117; Howitt, 1904, p. 174), Б.Спенсер и Ф.Гиллен (Spencer and Gillen, 1899a, p.277; 1904; 1927), Дж.Фрезер (Frazer, 1914, IV, p.107, 114), Л.Я.Штернберг (1933а, с. 112, 113), Е.Ю.Кричевский (1934а, с.50), И.Н.Винников (1934, с,14, 1935), В.И.Равдоникас (1939, 1. с. 208 — 209), В.К.Никольский (1950а, с. 38—41), М.О.Косвен (1951, с. 182), П.П.Ефименко (1953, с.308 — 309), А.И.Першиц (1956, с.-7), П.И.Борисковский(1957а, с.195), А.Ф.Анисимов (1958,с.272).
Другие ученые считали, что дуально-родовая организация возникла путем соединения двух ранее совершенно самостоятельных коллективов. К их числу принадлежат Э.Тайлор (Tyior, 1889, 1896), А.Лэнг (Lang, 1905, p. 114— 125), Н.Томас (N.Thomas, 1906, p.65 — 75), У.Риверс (Rivers, 19146, II, р.560—561), С.А.Токарев (1933, №2, с.72—73; №3—4,с.29—30).
А.М.Золотарев в некоторых работах пытался занять среднюю позицию, утверждая, что соединение и разделение не исключают друг друга (19406, с.44; 1964, с.65 — 66), но в общем склонялся к теории разделения (1939а, с. 148; 1964, с.50 — 56). Колеблющуюся позицию в этом вопросе заняли А.Кизс (Keith, 1948, р.152), Н.А.Бутинов (1951, с.15), Дж.Томсон( 1958,с.52; 1959, с.42).
Разнобой во взглядах по вопросу о возникновении дуально-родовой организации является свидетельством нерешенности проблемы происхождения экзогамии и рода.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ. СОВРЕМЕННОЕ СОСТОЯНИЕ ВОПРОСА О ДВИЖУЩИХ СИЛАХ И ЗАКОНОМЕРНОСТЯХ СТАНОВЛЕНИЯ ЧЕЛОВЕКА И ПРОБЛЕМЫ ПРОИСХОЖДЕНИЯ HOMO SAPIENS


1. Проблема движущих сил и закономерностей
антропогенеза в трудах Ч.Дарвина и некоторых
современных зарубежных ученых

Первая научно обоснованная теория антропогенеза была создана Ч.Дарвином (Дарвин, 1953), Будучи идеалистом во взглядах на общество, Ч.Дарвин не мог понять роли трудовой деятельности в становлении человека, не мог увидеть качественной грани, отделяющей человеческое общество от животного мира, человека от животного. Он был твердо убежден, что эволюция человека шла под действием тех же законов, которые определяют процесс развития биологических видов. Важнейшим фактором, обусловившим превращение обезьяны в человека, Ч.Дарвин считал естественный отбор. Процессу естественного отбора, по его мнению, также „много помогали унаследованные влияния усиленного упражнения частей, и оба эти процесса непрестанно действовали друг на друга" (с. 184). Появление целого ряда менее важных человеческих особенностей Ч.Дарвин объяснял половым отбором.
Естественный отбор выступал у Ч.Дарвина как фактор, определявший не только изменение физической организации человека, но и совершенствование его умственных способностей и всей его деятельности, в том числе и трудовой (с.648). Однако точку зрения на антропогенез, как на процесс чисто биологический, определявшийся теми же закономерностями, которые действуют в животном мире, Ч.Дарвин до конца последовательно провести не мог. Сам того не сознавая, он отошел от нее. Это произошло, когда при рассмотрении вопроса о формировании нравственных качеств человека Ч.Дарвин фактически столкнулся с проблемой формирования человека как общественного существа и тем самым с проблемой формирования человеческого общества. Сам Ч.Дарвин понял, что в данном случае ему пришлось заняться вопросом, во многом выходящим за рамки биологии. „Нравственным существом, — писал он, — мы называем такое, которое способно обдумывать свои прошлые поступки и побуждения к ним, одобрять одни и осуждать другие. То обстоятельство, что человек есть единственное существо, которое с полной уверенностью может быть определено, таким образом, составляет самое большее из всех различий между ним и низшими животными" (с.649).
Не мог не признать Ч.Дарвин, что формирование нравственных качеств человека не поддается объяснению действием естественного отбора. „Весьма сомнительно, — писал он,—чтобы потомки людей благожелательных и самоотверженных, или особенно преданных своим товарищам, были многочисленнее потомков себялюбивых и склонных к предательству членов того же племени. Тот, кто готов скорее пожертвовать жизнью, чем выдать товарищей..., часто не оставляет потомков, которые могли бы наследовать его благородную природу. Наиболее храбрые люди, идущие всегда на войне в первых рядах и добровольно рискующие жизнью для других, в среднем гибнут в большем числе, чем другие. Поэтому едва ли окажется вероятным..., чтобы число людей, одаренных такими благородными качествами, или уровень их развития мог возрасти путем естественного отбора, т.е. в результате переживания наиболее приспособленных" (с.243).
Попытка все же раскрыть движущую силу процесса формирования нравственных качеств человека приводит Ч.Дарвина к следующему представляющему несомненный интерес выводу: „Не следует забывать, — пишет он, — что хотя высокий уровень нравственности дает каждому человеку в отдельности и его детям лишь весьма небольшое преимущество над другими членами того же племени или вовсе не приносит им никаких выгод, тем не менее общее повышение -этого уровня и увеличение числа даровитых людей, несомненно, дает огромный перевес одному племени над другим. Очевидно, что племя, заключающее в себе большое число членов, которые наделены высоко развитым чувством патриотизма, верности, послушания, храбрости и участия к другим, — членов, которые всегда готовы помогать друг другу и жертвовать собой для общей пользы, — должно одержать верх над большинством других племен, а это и будет естественный отбор" (с.244). Нетрудно заметить, что отбор, который, по мнению Ч. Дарвина, определяет развитие нравственности, далеко не тождествен с обычным естественным отбором. Естественный отбор по своему существу есть отбор индивидов, отбор же, о котором идет речь в приведенном выше отрывке, представляет собой отбор не индивидов, а человеческих коллективов. Так Ч.Дарвин, сам того не сознавая, вынужден был прийти к выводу, что эволюция человека не может быть объяснена только действием чисто биологических законов, что в процессе формирования человека действовали какие-то законы, не сводимые полностью к биологическим.
Однако этот вывод не получил у Ч.Дарвина какого-либо развития. Теория антропогенеза Ч.Дарвина как была, так и осталась биологической теорией, основывающейся па положении об отсутствии качественных отличий между обществом человека и миром животных. Поэтому проблема факторов и закономерностей антропогенеза осталась у Ч.Дарвина нерешенной.
За время, прошедшее с момента выхода в свет труда Ч.Дарвина, буржуазными учеными было создано немало теорий антропогенеза. Общим признаком, роднящим все эти теории, является отказ от признания труда решающим фактором становления человека. Не признавая определяющей роли труда в антропогенезе, буржуазные ученые не смогли ни правильно поставить, ни тем более правильно решить вопрос о движущих силах и закономерностях этого процесса. Но было бы грубой ошибкой не видеть разницы между теориями антропогенеза, предложенными различными буржуазными учеными. Эти теории далеко не одинаковы. Прежде всего следует выделить откровенно идеалистические теории, авторы которых изо всех сил стремятся примирить науку с религией. Близки к ним различные автогенетические теории антропогенеза. Останавливаться на всех этих теориях не имеет смысла, ибо они не представляют никакой ценности. Но, кроме них, имеются в буржуазной науке и такие теории, авторы которых пытаются найти естественные движущие силы антропогенеза. Большинство авторов этих теорий, как и Ч.Дарвин, считают важнейшим фактором эволюции человека естественный отбор, но в отличие от последнего почти все они без исключения отрицают возможность наследования приобретенных признаков. Их теории антропогенеза в большинстве случаев являются формально-генетическими. В качестве примера можно привести взгляды на антропогенез американского генетика Т.Добжанского (Dobzansky, 1955, 1956).
Биологическая эволюция человека, по мнению Т.Добжанского, как и эволюция любого биологического вида, определяется тремя факторами, которыми являются: мутации, рекомбинация генов и естественный отбор. Последний является направляющим фактором эволюции. Но человек представляет собой особый продукт эволюции, не похожий на остальные биологические виды. Поэтому его развитие не может быть сведено лишь к биологической эволюции. Исключительность человека состоит, по Т.Добжанскому, в том, что он есть „единственный биологический вид, который высоко развил способность к символическому мышлению и использованию языка и который построил сложное здание традиций, известное под названием культуры" (1956, р.9). Уникальность человеческой эволюции состоит в том, что она базируется на принципе, чуждом животному миру, — принципе передачи накопленных знаний от поколения к поколению.
Отдаленные предки человека обладали генетическими особенностями, делавшими их способными приобретать и передавать зародыши культуры. Это обеспечило им биологический успех. Наследственная основа, делавшая культуру возможной, была укреплена и усилена действием естественного отбора. Отбор непрерывно действовал в направлении совершенствования умственных способностей. Развитие мозга, разума было решающей силой эволюции человека (1955, р.334). Рост способности мозга приобретать, накапливать и передавать опыт имел следствием передачу и накопление культуры, ее прогресс. Так биологическая эволюция создала тот генетический базис, который сделал возможной специфически новую, человеческую форму эволюционного процесса. Развитие культуры в свою очередь обратно воздействовало на ход биологической эволюции человека, причем все в большей и большей степени. Однако биологическая эволюция человека не прекратилась и в настоящее время и никогда не прекратится. Естественный отбор всегда действовал в человеческом обществе, действует и будет действовать, определяя направление биологической эволюции (Dobzansky and Alien, 1956). Идеалистический взгляд на отношение труда и мышления и обусловленное им непонимание качественного отличия человека от животного неизбежно привели Т.Добжанского к биологизации процесса человеческой эволюции, несмотря на все его попытки представить этот процесс, как отличный от процесса эволюции других видов.
Своеобразное место среди теорий антропогенеза, выдвинутых буржуазными учеными, занимает концепция английского антрополога А.Кизса (Keith, 1948). Л.Кизс, как и Т.Добжанский, является сторонником мутационно-селекционной теории, но его взгляд на отбор отличается от взглядов последнего. На заре истории человечества, по мнению А.Кизса, существовало множество замкнутых, изолированных эндогамных групп, внутри каждой из которых имело место сотрудничество и кооперация. Между группами существовали враждебные отношения, шла борьба за существование, в ходе которой одни группы выживали, другие погибали. Важнейшим фактором человеческой эволюции был отбор, но не индивидов, а групп. Группа, а не индивид, была, по мнению А.Кизса, единицей отбора, подлинной эволюционирующей единицей (р.37). В борьбе за существование выживали группы, в которых крепче были общественные связи. Групповой отбор не исключал существования отбора внутри группы, индивидуального отбора, но последний был всецело подчинен первому и определялся им, В процессе индивидуальной селекции отбирались наиболее общественные индивиды и погибали эгоистические. Групповой отбор поощрял рост у людей общественных качеств.
Заимствованное у Ч.Дарвина и несколько развитое А.Кизсом положение о групповом отборе, на наш взгляд, заслуживает внимания. Но взятая в целом „групповая теория человеческой эволюции" А.Кизса не выдерживает критики. А.Кизс не понял роли труда, производства в жизни людей. Поэтому, объявив основной единицей эволюции человечества не индивида, а группу, А.Кизс оказался не в состоянии ответить на вопрос, что лежит в основе существования человеческих коллективов. Объединения людей он пытается объяснить наличием „группового духа", „духа единства" и т.п. Теория А. Кизса проникнута эклектицизмом. Оказавшись не в состоянии выявить главное и основное в человеческой эволюции, он потонул в материале. В его работе процесс человеческой эволюции предстает как результат множества самостоятельных, друг с другом не связанных факторов. В качестве таких факторов им вперемешку называются территориализм, патриотизм, групповой дух, плодовитость, выживаемость, отбор групповой и индивидуальный, сотрудничество, изоляция, инбридинг, месть, честолюбие, лояльность, мораль, гормоны, фетализация и многое другое.


2. Проблема движущих сил и закономерностей
антропогенеза в трудах советских ученых

Все без исключения советские антропологи являются сторонниками созданной К.Марксом и Ф.Энгельсом трудовой теории антропогенеза. Все они согласны с тем положением, что труд создал человека, что лишь в процессе трудовой деятельности животное могло превратиться в человека. Все они считают труд важнейшим фактором антропогенеза. Трудовая теория антропогенеза получила в трудах советских ученых свое развитие и всестороннее обоснование. Но нельзя в то же время не отметить, что целый ряд теоретических вопросов антропогенеза не нашел своего сколько-нибудь полного раскрытия в нашей антропологической литературе. В частности, в советской науке очень мало разработанной является проблема движущих сил и закономерностей процесса становления человека.
В большинстве работ, затрагивающих теоретические вопросы антропогенеза, мы встречаем лишь самые общие положения по этому вопросу. В них обычно указывается, что главной движущей силой эволюции человека была трудовая деятельность, что в процессе становления человека действовали как социальные факторы и закономерности, роль которых все время возрастала, так и биологические, роль которых постепенно сходила на нет, и что окончательное вытеснение биологических факторов и закономерностей социальными произошло с возникновением неоантропа (Бунак, Нестурх, Рогинский, 1941, с. 118— 120, 127—131; Рогинский и Левин, 1955, с.315—319).
Как на один из биологических факторов, действовавших в процессе антропогенеза, указывается обычно на естественный отбор. С тем положением, что естественный отбор играл определенную и на ранних стадиях довольно значительную роль в становлении человека, согласно большинство советских антропологов (Бунак, Нестурх, Рогинский, 1941, с. 118 — 120, 127 — 129; Нестурх, 1950, с.34—35; Левин, 1950, с.12; Якимов, 1950а, с.26— 29; Рогинский и Левин, 1955, с.317 и др.). Все они согласны также с тем, что в ходе формирования человека роль естественного отбора постепенно уменьшалась и с возникновением неоантропа сошла на нет. Однако у большинства из них мы не найдем сколько-нибудь развернутых высказываний по вопросу о том, как конкретно действовал отбор в процессе становления человека и какова конкретно была его роль в этом процессе. У М.Ф.Нестурха мы встречаем положение, что в результате естественного отбора строение человеческой кисти изменялось в направлении ее приспособления к труду (Бунак, Нестурх, Рогинский, 1941, с. 129), у В.П.Якимова (19506, с.74)—общее указание на то, что естественный отбор был значительным формирующим фактором на ранних стадиях антропогенеза.
Единственной в советской литературе работой, в которой сделана попытка детально рассмотреть вопрос о движущих силах и закономерностях антропогенеза, является труд Г.А.Шмидта „Роль отбора в антропогенезе" (1948). Выдвинутая и обоснованная Г.А.Шмидтом своеобразная концепция движущих сил и закономерностей антропогенеза заслуживает того, чтобы на ней остановиться подробнее1 [1 Это тем более необходимо, что Г.А.Шмидт не одинок. Сходные взгляды еще до появления его работы были высказаны С.Н.Давиденковым (1947. с.111). В настоящее время аналогичные по существу взгляды развиваются В.М.Кахтой (1958, 1960).].
Видовая эволюция человека, указывает Г.А.Шмидт, есть процесс, качественно отличный от видовой эволюции животных и растений. Животные и растения полностью зависят от среды. Этот зависимый характер приспособления и лежит в основе естественного отбора (с.82). Что же касается людей, то уже у самых древних из них вместо приспособления — „адаптации" появляется преодоление неблагоприятных условий — „суперация". Новый тип отношений к среде ставит на первое место общественно-производственный фактор, в зависимости от которого теперь находится и явление направленного выживания обладателей видовых биологических особенностей" (с.84). Поэтому „отныне уже нет речи, — пишет Г.А.Шмидт (с.85),—о естественном отборе, как о руководящем факторе видовой эволюции, но первенствующее значение имеет общественная жизнь и производственная деятельность человека, которая и определяет путь направленного выживания, „отбора" обладателей известных биологических признаков, каковы, например, пропорции тела, строение руки и пр. На всем протяжении эволюции гоминид отбор имеет подчиненное значение; он остается необходимым, но недостаточным и, главное, не ведущим фактором видовой эволюции гоминид. Кроме того, ни на одной стадии этой эволюции не может быть речи о естественном отборе, который предполагает зависимый тип отношений к среде, приспособление. Если необходимо дать этой новой принципиально отличной форме отбора какое-либо название, то наиболее точным будет его назвать „общественно-трудовым".
Не ограничиваясь общим определением общественно-трудового отбора, Г.А.Шмидт делает попытку конкретизировать это понятие. Основными факторами, определявшими направление отбора, утверждает он, были: 1) изготовление орудий, 2) использование орудий для добывания пищи, убивания животных и их свежевания, 3) коллективная защита от нападения хищников (с.88). Однако в дальнейшем изложении производство орудий оттесняется на второй план, и в качестве основного, главного фактора, определявшего направление отбора, Г.А.Шмидтом фактически выдвигается охота. Указывая, что изменение биологических особенностей человека направлялось общественно-трудовым отбором, Г.А.Шмидт подчеркивает, что главным образом менялись такие признаки, которые позволяли; 1) выслеживать добычу, 2) организовывать и осуществлять охоту да дичью, 3) защищать себя и коллектив от неблагоприятных факторов, таких, например, как хищники (с.89 — 90). Далее Г.А.Шмидт прямо указывает на охоту, как на главный фактор, определявший общественно-трудовой отбор, сводя последний тем самым по существу к „охотничьему отбору". „Опасные охоты, нередко на хищных зверей, неустанная борьба с крупными... хищниками, — пишет он, — были, по-видимому, характерны для всех стадий развития обезьянолюдей [так Г.А.Шмидт называет всех формирующихся людей. — Ю.С.], вели к общественно-трудовому отбору людей, наилучше избегавших опасности и, вместе с тем, наилучше выполнявших свои общественные функции" (с.92). Из этого отрывка, как и из всей работы в целом, видно также, что общественно-трудовой отбор, как его понимает Г.А.Шмидт, является отбором индивидов, индивидуальным отбором.
Общественно-трудовой отбор, по мнению Г.А.Шмидта, действовал в течение всего периода антропогенеза. С возникновением пеоантропа он потерял свое значение как фактор видообразования, но полностью не исчез (с.118—126).
Работа Г.А.Шмидта была подвергнута резкой критике на совещании по проблеме происхождения Homo sapiens, состоявшемся в 1949 г. (Левин, 1950, с. 11—12; Якимов, 19506, с.73—74). Однако какие-либо конкретные положения о роли естественного отбора его взглядам противопоставлены не были.
Своеобразная позиция была занята на этом совещании П.И.Борисковским (1950а) и Г.В.Соболевой (1950). Первый в своем докладе резко противопоставил имеющееся в работе Ф.Энгельса „Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека" положение о передаче по наследству приобретенных в процессе труда усовершенствований в строении организма разделяемому большинством антропологов положению о значительной роли естественного отбора в формировании человека. Те антропологи, заявил он, которые признают, что „в процессе становления человека, в результате естественного отбора выживали особи с теми или иными особенностями строения, благоприятствующими труду" (с. 16), заменяют энгельсовскую концепцию антропогенеза другой, принципиально от нее отличающейся. Однако эту точку зрения П.И.Борисковский до конца последовательно не выдержал, „Что касается естественного отбора, выживания особей, лучше приспособленных к труду, — читаем мы дальше в тексте доклада (с. 17),—то этот момент, несомненно, имел определенное значение в процессе антропогенеза, но значение, подчиненное основному процессу". Под последним его заявлением подписался бы любой из критикуемых им авторов, ибо никто из них никогда не утверждал, что отбор является главным фактором антропогенеза.
Если в концепцию Ф.Энгельса об изменении физического типа человека под влиянием трудовой деятельности путем наследственной передачи приобретенных признаков „включить теорию естественного отбора, действовавшего в направлении социального отбора, т.е. отбора особей, наиболее способных к трудовой деятельности и наиболее социальных по своей природе, — заявила в своем выступлении Г.В.Соболева (1950, с.35),—-то это неизбежно ведет к биологизации первобытной культуры и первобытного общества". Заслуживает внимания ее аргументация этого положения. Искусственные орудия, подчеркнула она, всегда были не строго личным, а общественным достоянием. „Вследствие этого большое искусство или большая тонкость движений человеческой руки несли адаптивные преимущества как обладателю этих признаков, так и другим членам данной общественной группы, их не имеющим, но пользующимся орудием, сделанным другим лицом или группой лиц, либо непосредственно, либо путем подражания и обучения. Это обстоятельство исключало преимущественное выживание одних особей по сравнению с другими особями той же общественной группы и, таким образом, исключало естественный отбор, направленный на различия в способностях к трудовой деятельности" (с.36). Но если негативная часть выступления Г.В.Соболевой представляет интерес, то этого нельзя сказать о позитивной части. Здесь мы ничего не находим, кроме самых общих положений, причем в числе их мы встречаем положение о том, что в процессе антропогенеза какую-то роль играл и естественный отбор (с.36).
Взгляды, близкие к точке зрения П.И.Борисковского и Г.В.Соболевой, мы находим в статье В.А.Алексеева (1959).
Заключая по необходимости краткий обзор современного состояния проблемы движущих сил и закономерностей процесса становления человека, мы можем лишь повторить то, что было сказано в начале раздела: проблема эта остается почти совсем неразработанной. Причем нужно отметить, что такое положение имеет место в течение весьма длительного периода времени. Вот, например, что писал еще в 1934г. антрополог М.А.Гремяцкий: „Главнейшие усилия исследователей были направлены: а) к открытию и уяснению новых связей и признаков сходства между человеком и животным миром,.,; б) детальному сравнительному изучению приматов и уточнению систематического положения человека в отношении к ним; в) исследованию находок ископаемого человека и родства с ним ископаемых форм; г) установлению конкретной филогении человека. Во всех этих направлениях были достигнуты большие успехи, однако более общая и принципиальная проблема, которая смутно рисовалась перед
Дарвином и была четко поставлена Энгельсом, указавшим и конкретный путь для ее разрешения, — проблема качественного своеобразия эволюции человека в связи с ведущей ролью труда в ней,—осталась вне сферы антропологической исследовательской работы" (с. 41). Спустя 15 лет в докладе М.Г.Левина (1950), сделанном на совещании по проблеме происхождения homo sapiens, было снова отмечено, что „одним из наиболее сложных и наименее разработанных в нашей литературе является вопрос о тех закономерностях, которые вели к изменению физического типа древних людей на протяжении сотен тысяч лет их развития в пределах первобытного стада" (с. 11). Не изменилось положение в этом вопросе и к настоящему времени. „Проблема факторов антропогенеза, разрабатываемая некоторыми советскими антропологами, далеко не разрешена", — читаем мы в статье М.Ф.Нестурха „Дарвин и современные проблемы антропогенеза" (19606, с. 16),
Основная причина застоя в решении столь важной проблемы заключается в неправильной ее постановке. Антропогенез есть, как указывалось, одна из сторон единого процесса становления человека и общества, другой стороной которого является социогенез. Антропологи же в большинстве своем рассматривали антропогенез в отрыве от социогенеза как самостоятельный процесс. Это не могло не привести к неудачам в попытке раскрыть движущие силы и закономерности антропогенеза, ибо нет таких факторов и закономерностей антропогенеза, которые бы не были одновременно факторами и закономерностями социогенеза.
Непонимание того, что антропогенез и социогенез являются двумя сторонами одного единого процесса становления человека и общества, обусловило и отрицание существования специфических закономерностей этого процесса, отличных как от чисто социальных, так и от чисто биологических (Рогинский и Левин, 1955, с.316). Господствовавшее в антропологии представление о том, что во время формирования человека не могло существовать закономерностей, отличных от тех, которые действуют в обществе и природе, фактически ориентировало на отказ от поисков закономерностей, специфичных для этого периода.
Единственной работой, в которой признавалось существование закономерностей, специфичных для периода становления человека, и была сделана, правда не увенчавшаяся, по нашему мнению, успехом, попытка их раскрыть, является упоминавшийся выше труд Г.А.Шмидта. Основная причина неудачи попытки последнего — характерный и для его работы отрыв антропогенеза от социогенеза. Особенно наглядно неудовлетворительность выдвигаемых им основных положений по вопросу о закономерностях и движущих силах становления человека выявляется, когда он, исходя из них, делает попытку решить проблему происхождения человека современного физического типа.


3. Проблема происхождении Homo sapiens
в трудах советских ученых

Главной причиной, определившей переход от неандертальца к человеку современного типа, явилось, по Г.А.Шмидту, резкое изменение условий существования, которое, можно думать, сводилось в основных чертах к увеличению трудностей в охоте за крупной и нелегко добываемой дичью" (1948, с. 124; см. также с. 104— 105). Это обстоятельство сделало необходимым изменение всех общественных отношений, потребовало применения метательного оружия, более совершенной организации как самой охоты, так и всей производственной жизни — и подготовки охоты, и реализации ее результатов, потребовало „новою типа поведения—организованного и взаимосогласованного, с включением новых моментов довольно отчетливого отвлеченного мышления" (с,105). Но новый тип поведения был невозможен без соответствующей перестройки физического строения человека, без совершенствования двигательного аппарата и развития и усложнения структуры мозга. Возникшее противоречие между морфофизиологическими особенностями организма людей неандертальского типа „и общественными отношениями, определившими тот иди иной способ производства, понимая под этим приемы и способы добывания насущных жизненных средств, прежде всего способы охоты, способы изготовления орудий труда и их применения" (с. 109), было преодолено в процессе общественно-трудового отбора, трансформировавшего неандертальцев в людей современного физического типа.
Решение проблемы происхождения неоантропа, предложенное Г.А.Шмидтом, на наш взгляд, нельзя признать удовлетворительным. Нельзя согласиться с гипотезой, в которой конечной причиной такого крупнейшего сдвига в истории человечества, каким явилось завершение процесса формирования человека и общества, объявляется увеличение трудностей охоты, вызванное уменьшением числа животных (с.104—108, 123—125). Ошибочно имеющееся в работе Г.А.Шмидта сведение общественных отношений к отношениям охотников в процессе подготовки и проведения охоты, т.е. к чисто техническим отношениям. Неверно неоднократно повторяемое им утверждение, что общественные отношения людей определяют способ производства (с. 109, 111) и многое другое. Заслуживает, однако, внимания сделанный Г.А.Шмидтом на основе детального анализа различий между двигательным аппаратом неандертальцев и неоантропов вывод о большом прогрессе в развитии и усложнении движений, происшедшем при переходе от первых ко вторым.
Решение проблемы происхождения неоантропа, предложенное Г.А.Шмидтом, является не единственным в советской литературе. Сходные в целом ряде отношений взгляды мы находим в работах Г.А.Бонч-Осмоловского (1932, 1934, 1941, с. 130 ел.). Сильное похолодание, имевшее место в эпоху, предшествовавшую появлению неоантропа, сократило, по мнению Г.А.Бонч- Осмоловского, до минимума возможность собирательства и увеличило роль охоты. Это сделало необходимым появление нового охотничьего инвентаря. Возникли метательное оружие и новые более совершенные приемы обработки камня и других материалов. Следствием увеличения сложности трудовой деятельности явилось усовершенствование прямохождения и изменение строения тела. На смену неандертальцу пришел человек современного типа, который был способен к более тонким, точным и разнообразным движениям, чем его предок.
Ценным в работах П.П.Ефименко является попытка связать проблему происхождения неоантропа с проблемой возникновения экзогамии и рода. Однако, выдвинув положение о связи между появлением экзогамии и возникновением неоантропа, П.П.Ефименко сколько-нибудь конкретно его не развил. Он вообще в своей работе не дал сколько-нибудь ясного ответа на вопрос, почему и как возникла экзогамия. Можно лишь догадаться, что, по мнению П.П.Ефименко, причиной возникновения экзогамии явилось стремление избегнуть вредных последствий кровосмешения. А.М.Золотарев (1936, 19396, c.l 12), выступивший с поддержкой мысли П.П.Ефименко о связи происхождения неоантропа и появления экзогамии, совершенно справедливо указал, что „автор обходит социальную сторону проблемы, совершенно не привлекая данных этнографии. В связи с какими материальными и экономическими сдвигами возникает экзогамный запрет? В какой форме он появляется и какой круг лиц охватывает? Распадается одна и та же орда на экзогамные половины или вновь установленный запрет охватывает целую орду, в силу чего каждая орда вступает в тесные брачные связи с соседней ордой и превращается в род? Все эти вопросы автор замалчивает, ограничиваясь утверждением, что введение экзогамии повлекло за собой прилив свежей крови и превращение неандертальца в биологически более совершенный тип. Homo sapiens. He решив проблемы возникновения экзогамии и рода, П.П.Ефименко не решил и вопроса о происхождении неоантропа. Как совершенно правильно отметил М.Г.Левин (1950, с.13— 14), экзогамия сама по себе не может объяснить тех изменений физического типа человека, которые характеризуют переход от неандертальца к современному человеку.
Большинство советских антропологов является сторонниками теории происхождения неоантропа, выдвинутой и обоснованной Я.Я.Рогинским (1936, 1938, 1947а, 1951). Глубокий анализ фактического материала привел Я.Я.Рогинского к выводу, что различие между неандертальцем и неоантропом не может быть сведено к различию их морфологических типов. Сущность различия между ними состоит в том, что неоантроп был существом полностью общественным, готовым человеком, в то время как неандерталец не был существом до конца общественным, был человеком формирующимся. „Только Homo sapiens,—писал Я.Я.Рогинский (1947а, с. 13),—до конца разрешил задачу построения общества, чем и завершил тот „разрыв" с животным миром, начало которого было сделано питекантропом".
Эти положения легли в основу созданной Я.Я.Рогинским теории двух скачков, которая в достаточной степени полно охарактеризована в предшествующих главах. Исходя из этих же положений, Я.Я.Рогинский сделал попытку набросать свою концепцию происхождения неоантропа. „Дикий животный эгоизм, — писал он, — который в общем царит в обезьяньей стае, конечно, оставался еще весьма силен и у первобытных людей. Развитие техники само по себе еще не охраняло орду от взрывов животной анархии, но, наоборот, делало эти взрывы неизмеримо опаснее. Оно расшатывало орду изнутри, так как последняя еще не умела достаточно хорошо предохранить себя от тех истребительных сил, которыми техника снабжала ее отдельных членов... Орудие в руках людей, привычных к убийству животных, не только усиливало смертоносность ударов, но и обостряло возможность конфликтов" (1938, с.129 — 130). В результате „развитие техники... в какой-то момент стало угрозой для целостности человеческих объединений" (с.129). Это произошло в мустьерскую эпоху. „Опасность самоистребления,— указывает Я.Я.Рогинский (1947а, с.20),—должна была принять острую форму с того периода, когда в результате совершенствования техники и более успешной охоты мустьерские орды стали делаться все более многолюдными и были, наконец, вынуждены вступить во взаимное соприкосновение".
На данном этапе развития возникла настоятельная необходимость преодоления сохранявшихся еще в первобытной орде животных отношений, формирования новой, более высокой формы социальных связей. Но возникновение подлинного общества было невозможно без появления человека, обладавшего свойствами, позволявшими ему построить такое общество. Таким человеком и явился неоантроп. В возникновении человека современного типа большую роль сыграл межгрупповой отбор, поощрявший выживание орд, в которых успешно преодолевались конфликты между членами и крепли социальные связи (1938, с.135; 1947а, с.20).
Если данную Я.Я.Рогинским характеристику сущности различия между неоантропом и предшествовавшими ему гоминидами нельзя не признать в основных чертах правильной, то с предложенной им гипотезой происхождения человека современного типа согласиться, на наш взгляд, невозможно. Нельзя, по нашему мнению, согласиться с лежащим в основе данной концепции положением, что на протяжении всего раннего палеолита развитие техники увеличивало опасность самоистребления формирующихся людей и расшатывало человеческие коллективы и что в конце этого периода оно стало прямой угрозой для целостности первобытных человеческих стад, для самого их существования.
Фактические данные, имеющиеся в распоряжении археологии и палеонтологии, свидетельствуют о том. что на протяжении всего раннего палеолита в общем и целом шел процесс не расшатывания человеческих коллективов, а их сплочения и укрепления, процесс возрастания их единства, что опасность самоистребления формирующихся людей в течение всего этого периода в общем и целом не только не возрастала, а, наоборот, уменьшалась, что коллективы мустьерцев были не только не менее сплоченными, чем коллективы шелльцев, а, наоборот, несравненно более крепкими и монолитными. И это закономерно, Возникновение производства сделало необходимым появление коллектива более сплоченного, чем стадо животных предшественников человека, дальнейшее развитие производства делало необходимым все более тесное сплочение коллектива и было невозможно без повышения степени сплоченности коллектива.
В первобытном человеческом коллективе, несомненно. имело место противоречие, которое имел в виду Я.Я.Рогинский, когда говорил о противоречии между ростом техники и отношениями людей, но результатом развертывания этого противоречия, которое точнее, на наш взгляд, можно было бы охарактеризовать как противоречие между развитием производственной деятельности и уровнем сплоченности первобытного стада, было не расшатывание коллектива и увеличение опасности самоистребления, а возрастание единства коллектива. Производственная деятельность, развиваясь, неизбежно должна была вступать и вступала в противоречие с существующим в стаде уровнем его сплоченности и требовала повышения этого уровня. Разрешение этого противоречия открывало возможность дальнейшего развития производственной деятельности и тем самым возможность возрождения этого противоречия на более высоком уровне. Весь период первобытного стада был эпохой постоянного возникновения и постоянного разрешения противоречия между развитием производственной деятельности и уровнем сплоченности человеческого коллектива и тем самым эпохой возрастания уровня сплоченности коллектива формирующихся людей. Без прогрессирующего возрастания единства первобытного стада было немыслимо развитие производства вообще, техники в частности.
Наше несогласие с предложенной Я.Я.Рогинским гипотезой происхождения неоантропа ни в коем случае не означает отрицания наличия в ней ценных моментов. Такие моменты в ней безусловно имеются. Помимо отмеченного выше положения о существовании в первобытном стаде противоречия между развитием техники и отношениями людей, заслуживает, на наш взгляд, серьезного внимания предпринятая Я.Я.Рогинским попытка развить выдвинутую Ч.Дарвином мысль о междугрупповом отборе. Необходимо отметить, что дарвиновское положение о роли группового отбора в становлении человека не получило признания в советской литературе по антропогенезу. Кроме работ Я.Я.Рогинского, мы встречаем его лишь у С.Н.Давиденкова (1947, с. 117— 118) и В.П.Якимова (1950а, с.29).
Заключая обзор теорий возникновения неоантропа, важно отметить, что если авторы теорий возникновения экзогамии и рода не связывали и не связываю! эту проблему с проблемой происхождения человека современного типа, то у авторов ряда теорий происхождения Homo sapiens пробивается мысль о тесной связи этих проблем. Связывает проблему происхождения неоантропа с проблемой происхождения рода не только П.П.Ефименко, но и Я.Я.Рогинский. Интересно также, что хотя последний совершенно не касается проблемы экзогамии, его концепция происхождения неоантропа рядом моментов перекликается с теорией происхождения экзогамии, нашедшей развитие в трудах С.П.Толстова. Все это лишний раз свидетельствует о правильности взгляда на эти две проблемы как на две неразрывно связанные стороны одной единой проблемы — проблемы завершения процесса формирования человека и общества. Только такой взгляд может открыть дорогу для решения этих вопросов. П.П.Ефименко и Я.Я.Рогинский не смогли дать решения проблемы происхождения человека современного физического типа потому, что они не дали решения проблемы происхождения экзогамии и рода.



ОСНОВНАЯ ЧАСТЬ


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ЗООЛОГИЧЕСКИЙ ИНДИВИДУАЛИЗМ И ЗООЛОГИЧЕСКИЕ ОБЪЕДИНЕНИЯ

1. Поведение высшего животного и факторы, его определяющие

Животное, чтобы жить, должно постоянно приспосабливаться к внешней среде, должно постоянно реагировать на внешние воздействия, причем так, чтобы результатом ответной деятельности было сохранение его существования. У высших животных реакции на внешние воздействия осуществляются через посредство нервной системы и носят название рефлексов. Каждый рефлекс есть осуществляемый при посредстве определенного отдела нервной системы ответ организма на воздействие среды, то есть связь организма и среды, есть акт приспособления к среде, акт поведения животного. Все без исключения акты поведения животного, все ею связи со средой суть рефлексы. Все поведение животного является рефлекторной деятельностью, деятельностью нервной системы, нервной деятельностью,
Поведение не исчерпывает всей деятельности нервной системы, ибо последняя обеспечивает не только приспособление организма к внешней среде, но и объединение работы всех его частей. Деятельность нервной системы, направленную на внутренний мир организма, И.П.Павлов (1951, 1952а) называл низшей нервной деятельностью, а деятельность, обеспечивающую приспособление к внешней среде, — высшей нервной деятельностью. Поведение или высшая нервная деятельность млекопитающего является деятельностью высшего отдела центральной нервной системы — коры больших полушарий головного мозга. „Хотя в высшем животном,—писал И.П.Павлов (1951, с.302),—низшие отделы центральной нервной системы, рядом с их преимущественной задачей объединять деятельность отдельных частей организма, много делают и для соотношения организма с окружающей средой, но тончайшее и точнейшее уравновешивание организма с этой средой падает на долю больших полушарий... Ввиду этого является справедливым различить низшую нервную деятельность от высшей, относя последнюю к функции больших полушарий".
В отличие от нижележащих отделов центральной нервной системы, в которых происходит функционирование безусловных, постоянных, врожденных связей со средой, кора больших полушарий является органом временных связей со средой, органом условных рефлексов. Поведение животного, его высшая нервная деятельность по своему механизму представляет собой деятельность условно-рефлекторную. Деятельность коры больших полушарий заключается в том, что она непрерывно разлагает сложность внешнего мира (и внутреннего мира организма) на отдельные моменты и элементы и непрерывно связывает анализированные моменты между собой и с определенными деятельностями организма, непрерывно образует и тормозит условные рефлексы.
Процесс анализа и синтеза внешней среды, осуществляемого корой полушарий, представляет собой не что иное, как процесс отражения внешнего мира в коре больших полушарий животного. Отражение внешнего мира в мозгу животного, так же как и его поведение, является деятельностью коры, высшей нервной деятельностью. Высшая нервная деятельность является, таким образом, единством поведения животного и отражения мира в его мозгу. Рефлекс есть единство акта поведения и акта отражения мира в мозгу животного. Он представляет собой ответ организма на воздействие среды и отражение объекта, воздействовавшего на организм. В коре мозга животного отражаются только такие явления, которые (или компоненты которых) вызывают рефлексы, и лишь тогда, когда они вызывают рефлексы. Все, что не может воздействовать на мозг животного и вызвать рефлекс, не может отразиться в его мозгу. Высшая нервная деятельность животного, представляя собой приспособление к внешней среде, реагирование на отдельное, на явления внешнего мира, выступающие в качестве раздражителей, является отражением отдельного, отражением мира явлений1 [1 Обоснование этих положений дано в пашей работе „Материальное и идеальное в высшей нервной деятельности животных" (19586).].
Кора больших полушарий, непрерывно анализируя и синтезируя, отражая внешние (и внутренние) явления, замыкая и размыкая условные рефлексы, определяет поведение животного. „...Бесконечная масса явлений природы постоянно обусловливает,—писал И.П.Павлов (1952а, с. 144), — посредством аппарата больших полушарий образование то положительных, то отрицательных условных рефлексов и тем подробно определяет всю деятельность животного, его ежедневное поведение".
Но изучение только явлений внешнего мира, отражаемых корой, не дает полного ответа на вопрос, что побуждает животное к деятельности. Ответить на этот вопрос нельзя, не обратившись к деятельности подкорки — органа безусловных, врожденных рефлексов. Именно сложнейшие безусловные рефлексы, или инстинкты, имеющие своим субстратом подкорковые узлы, и являются стимулами поведения животного, побуждают животное к деятельности. „Эти подкорковые узлы,—указывал И.П.Павлов (19526, с.630),— являются центрами важнейших безусловных рефлексов, или инстинктов: пищевого, оборонительного, полового и т.д., представляя, таким образом, основные стремления, главнейшие тенденции животного организма. В подкорковых центрах заключен фонд основных жизнедеятельностей организма".
Между инстинктами существуют определенные различия. Одни из них, как, например, пищевой, представляют собой не что иное, как потребность организма в определенных условиях среды, именно таких, без которых вообще невозможно само его существование. Представляя собой испытываемую животным объективную нужду в определенном внешнем явлении, потребность необходимо предполагает и включает в себя стремление к этому явлению среды. Несколько иной характер имеет оборонительный сложный безусловный рефлекс, часто иначе называемый инстинктом самосохранения. Он представляет собой потребность не в овладении каким-либо объектом, а в избежании разрушающего влияния на организм опасных явлений среды. Потребность эта может выразиться как в стремлении отстраниться, уйти от вредного явления (пассивно-оборонительный рефлекс), так и в стремлении уничтожить опасный объект и тем предохранить себя от его разрушающего воздействия (активно-оборонительный, или агрессивный рефлекс). Но независимо от этих различий все сложнейшие безусловные рефлексы (инстинкты) имеют между собой общее. Все они без исключения представляют собой требования организма к окружающей среде, основные потребности организма, основные его стремления. Все поведение животного направлено на удовлетворение его и только его инстинктов. Существовать для животного — значит удовлетворять инстинкты.
Инстинкты животного, его потребности, требования к среде не являются чем-то неизменным, от века заложенным в организме. Они сформировались в процессе приспособления к среде многих предшествующих поколений данного вида животных. Подкорковые узлы как бы концентрируют в себе опыт приспособления к внешней среде данного вида, родовой опыт. Каждое животное появляется на свет, уже обладая сложнейшими безусловными рефлексами, переданными по наследству видовым опытом. Но врожденные рефлексы, врожденная деятельность, взятая сама по себе, не может обеспечить высшему млекопитающему приспособление к среде.
Собака с удаленной корой полушарий спустя несколько часов после кормления выходит из сонного состояния, в которое она обычно погружена, и начинает ходить, двигаться' до тех пор, пока она не будет накормлена. Кроме того, у животного выделяется слюна. Движение животного и секреция являются проявлением пищевого инстинкта, являются деятельностью подкоркового пищевого центра (И.Павлов, 1951, с.94). Но животное, лишенное коры полушарий, несмотря на все свое стремление к пище, само не в состоянии найти ее, оно неспособно даже взять пищу, находящуюся перед ним:
его нужно кормить. Нормальное животное, т.е. обладающее корой больших полушарий, легко находит пищу и удовлетворяет свою потребность. Это объясняется тем, что у него к внутренним раздражениям, заставляющим собаку без коры бродить в поисках пищи, добавляется множество условных раздражителей, сигнализирующих животному о наличии пищи, ведущих его к пище.
Только деятельность коры больших полушарий, высшая нервная деятельность может обеспечить удовлетворение пищевого и иных инстинктов высшего животного, обеспечить его существование в данной среде. „Этот прибор, — писал И.П.Павлов (1951, с.314) о коре больших полушарий, — глубоко и широко анализирует и синтезирует внешнюю среду, т.е. то выделяет, то сливает отдельные ее элементы, чтобы сделать эти элементы и комбинации из них бесчисленными сигналами основных необходимых условий внешней среды, на которые устремлена, установлена деятельность подкорковых узлов. Таким способом для этих узлов получается возможность тонко и точно приспособить их деятельность к внешним условиям, найти пищу, где она есть, верно избежать опасности и т.д." У высших животных в отличие от низших безусловно-рефлекторная деятельность является не самым поведением, а фундаментом поведения, представляющего собой деятельность коры, деятельность условно-рефлекторную. У высших животных сложнейшие безусловные рефлексы, инстинкты, выступают не столько как акты поведения животного, сколько как требования организма к среде. Эти требования могут быть удовлетворены лишь в ходе поведенческих актов, являющихся по своему механизму условными рефлексами. У высшего животного сложнейшие безусловные рефлексы, инстинкты1 [1 Нетрудно заметить, что термин „инстинкт" и применении к высшим животным означает не то же самое, что в применении к низшим, что он имеет два разных значения. Первое значение—сложная цепь безусловно-рефлекторных поведенческих актов, второе — сложный безусловный рефлекс, выступающий как стимул условно-рефлекторного поведения животного. Инстинкты в первом смысле этого слова в поведении высших млекопитающих отсутствуют.], выступают как стимулы, как „цели" условно-рефлекторного по своему механизму поведения животного.
Кора больших полушарий есть орган высшей нервной деятельности, орган поведения животного. Но в каждый данный момент она работает лишь незначительной своей частью—„активным полем" (Красногорский, 1939, с. 133; 1954, с.316—317). „Активное рабочее поле" коры, являясь очагом оптимальной возбудимости, корковой (кортикальной) доминантой, индуцирует в остальных частях коры торможение, понижает их возбудимость и тем препятствует образованию в них условных рефлексов (И.Павлов, 1951, с. 167). Анализ и синтез успешно осуществляются лишь клетками, входящими в „активное поле" коры; лишь в корковой доминанте легко и быстро образуются условные рефлексы. Доминантный процесс в коре является той подпочвой, которая лежит в основе образования рефлексов (Ухтомский, 1950, с.193, 301 —303). Деятельность коры в каждый данный момент представляет собой деятельность „активного поля". Корковая доминанта в каждый момент является органом текущей высшей нервной деятельности, органом текущего поведения.
В возникновении и поддержании корковой доминанты большая роль принадлежит раздражениям, идущим из подкорковых центров (И.Павлов, 1951, с.321, 354). В каждый данный момент основная роль в поддержании корковой доминанты принадлежит доминирующему, господствующему в подкорке безусловно-рефлекторному центру. Этот центр, тормозя, подавляя деятельность остальных центров, определяет деятельность коры, высшую нервную деятельность. Условные рефлексы, возникающие в „активном поле", образуются на основе господствующего сложного рефлекса и обслуживают его. Поведение животного направлено на удовлетворение господствующего в данный момент инстинкта.
Со сменой одной подкорковой доминанты другой, с переходом господствующей роли от одного безусловного центра к другому претерпевает изменения и корковая доминанта. В активном поле коры начинают образовываться условные .рефлексы, являющиеся надстройкой над новым доминирующим центром. Поведение животного изменяется. Оно направляется теперь на удовлетворение инстинкта, ставшего сейчас доминирующим.
Подводя итоги изложенному выше, можно сказать, что деятельность подкорки определяет „цели" поведения животного, содержание его поведения. Что же касается коры больших полушарий, то она, анализируя и синтезируя, отражая внешнюю среду, замыкая и размыкая условные рефлексы, обеспечивает достижение тех „целей", которые ставит деятельность подкорки, обеспечивает удовлетворение инcтинктов и тем самым существование организма.
Однако было бы грубой ошибкой рассматривать кору больших полушарий только как исполнителя „заказов" подкорки, Если бы роль коры сводилась лишь к пассивному обслуживанию совершенно независимо от нее сменяющих друг друга подкорковых доминант, то деятельность ее не смогла бы обеспечить приспособление организма к среде. Изменения во внешней среде, ее колебания могут привести и приводят к возникновению такой обстановки, в которой удовлетворение „заказа" подкорки является невозможным, в которой стремление во что бы то ни стало удовлетворить тот или иной инстинкт может привести организм к гибели. В таких условиях кора больших полушарий сможет обеспечить существование организма лишь в том случае, если она будет обратно воздействовать на деятельность подкорки, преобразуя и изменяя последнюю в направлении приспособления к создавшимся условиям. Совершенное приспособление к среде предполагает существование у коры больших полушарий способности контролировать и регулировать деятельность подкорковых центров, способности подавлять временно те или иные инстинкты. И такой способностью кора обладает. Кора больших полушарий, анализируя и синтезируя для подкорки внешнюю среду, регулирует и контролирует деятельность последней, „освобождая избирательно только то из ее работы, что требуется условиями места и времени" (И.Павлов, 1951,с.375).
Положение о регулирующей функции коры по отношению к подкорке нужно понять правильно. Способность коры больших полушарий регулировать и контролировать деятельность безусловно-рефлекторных центров, подавлять на время те или иные инстинкты ни в коем случае не есть способность животного обуздывать и подавлять свои инстинкты, свои основные тенденции и стремления. Животное не может регулировать свою жизнедеятельность, ибо оно совпадает с ней. „Животное, — писал К.Маркс (1956, с.565), — непосредственно тождественно со своей жизнедеятельностью. Оно не отличает себя от своей жизнедеятельности. Оно есть эта жизнедеятельность'''.
Деятельность коры, высшая нервная деятельность, поведение животного определяется, с одной стороны, деятельностью подкорки, с другой — внешней средой, анализируемой и синтезируемой корой. Поведение животного есть результат взаимодействия влияния подкорковых центров и влияния внешних раздражителей, падающих на кору. Способность коры регулировать и контролировать деятельность подкорки есть не что иное, как способность внешних раздражителей, анализируемых и синтезируемых корой, подавлять влияние подкорки. Корковая доминанта обладает известной самостоятельностью по отношению к подкорковым центрам, обладает способностью регулировать их деятельность потому, что она имеет своим источником не только раздражения, идущие из этих центров, но и раздражения, поступающие в кору из внешних рецепторов. Чем больше энергии получает корковая доминанта из внешних рецепторов, тем больше ее самостоятельность по отношению к подкорке, чем более тонко кора анализирует и синтезирует мир, чем шире внешний мир отражается в ней, тем больше се регулирующая роль. Возрастание регулирующей функции коры есть возрастание роли внешней среды в определении деятельности коры, определении высшей нервной деятельности, поведения животного. Чем больше регулирующая роль коры, чем больше поведение животного определяется внешней средой, тем совершеннее кора обеспечивает существование организма, тем совершеннее приспособление организма к внешней среде.
Поступательное развитие высшей нервной деятельности шло по линии возрастания роли внешней среды в определении деятельности коры, определении поведения животного, по линии возрастания регулирующей функции коры по отношению к подкорке, по линии возрастания регулирующей роли коры во всей жизнедеятельности организма. В этом поступательном развитии высшей нервной деятельности можно выделить три основных этапа, для каждого из которых характерным является существование особой формы условных корковых рефлексов1 [1 Вопрос об основных этапах эволюции высшей нервной деятельности, так же как и вопрос о взаимоотношении коры и подкорки, подробно рассмотрен в нашей работе „Объективная логика развития высшей нервной деятельности животных" (1958а). Здесь мы ограничиваемся лишь изложением основных выводов, к которым мы пришли в упомянутой работе, не обосновывая их сколько-нибудь подробно.].
На первых порах развития высшей нервной деятельности кора больших полушарий управляла деятельностью организма через посредство подкорки, пуская в ход или тормозя подкорковый аппарат. На этой ступени развития образовывались лишь самые низкие из условных корковых рефлексов, названные нами полукорковыми (Ю.Семенов, 1958а, с.12 — 14, 40). Переход к следующему этапу связан с развитием высших дистантных анализаторов и вызванным им возникновением пирамидной системы (Ухтомский, 1954, с.83 — 84). С появлением последней кора получила возможность управлять двигательной деятельностью организма в обход подкорковых центров. Возникла новая, более высокая форма условных рефлексов. В отличие от полукорковых эти рефлексы, названные нами цельнокорковыми (Ю.Семенов 1958а, с. 12—15, 41), связаны с безусловными рефлексами не прямо, а опосредствованно.
С возникновением пирамидных путей кора не только получила возможность управлять организмом, минуя подкорку, но у нее появился новый источник энергии — кинестезические раздражения. Увеличение потока энергии из внешних рецепторов и двигательного аппарата постепенно достигло такого уровня, что ее стало достаточно для поддержания очага оптимальной возбудимости в коре даже при отсутствии подкорковой доминанты. С этого момента кора стала подлинным регулятором всей деятельности организма. Корковая доминанта, в поддержании которой преобладающее значение принадлежит энергии внешних и кинестезических раздражений и которая поэтому обладает наивысшей возможной в животном мире степенью относительной самостоятельности по отношению к деятельности подкорки, была названа нами чистокорковой доминантой (Ю.Семенов, 1958а, с.41). С момента возникновения чистокорковой доминанты появилась возможность образования таких цельно-корковых рефлексов, которые не связаны ни с одним безусловным рефлексом, не связаны вообще непосредственно с деятельностью подкорки, которые представляют собой „чистую" деятельность коры. Эти условные рефлексы были названы нами чистокорковыми (1958а, с.41 — 42).
С появлением чистокорковой доминанты животное, таким образом, стало способно к действиям, не направленным непосредственно на удовлетворение сложнейших безусловных рефлексов, инстинктов, к многообразным действиям с предметами внешнего мира, не имеющими для животного непосредственного биологического значения. На этом уровне развития обособилась от пищевой, половой и других тенденций организма и окончательно оформилась новая тенденция — исследовательская,— потребность и стремление оперировать предметами внешнего мира независимо от того, имеют или не имеют эти предметы биологическое значение для организма. Эта тенденция организма в отличие от всех остальных имеет своей основой не подкорковый центр, а чистокорковую доминанту, является тенденцией не подкорковой, а корковой.
Из всех животных только у обезьян высшая нервная деятельность достигла третьей ступени развития, только у них отмечено существование развитой исследовательской тенденции и исследовательской (чистокорковой) деятельности. Высшая нервная деятельность обезьян—последний и высший этап в развитии высшей нервной деятельности животных (Ю.Семенов, 1958а, с.45 — 46).
Результатом возрастания регулирующей роли коры явилось не только возникновение тенденции организма, не являющейся подкорковой, но и изменение самой деятельности подкорки. Редким явлением стало полное доминирование того или иного подкоркового центра. Во многом корковый характер приобрела такая важная тенденция организма как оборонительная. Если на ранних этапах развития подавление оборонительной тенденцией организма всех остальных осуществлялось почти исключительно лишь путем возникновения подкорковой оборонительной доминанты, тормозившей деятельность всех остальных подкорковых центров, то по мере возрастания регулирующей роли коры последняя начала во все большем числе случаев подавлять инстинкты сама и без возникновения подкорковой оборонительной доминанты.
Однако никакое возрастание регулирующей функции коры, возрастание роли среды в определении высшей нервной деятельности животного не могло изменить сущности его поведения, заключающейся в том, что оно должно путем удовлетворения инстинктов организма обеспечить его существование в той или иной среде. Возрастание регулирующей роли коры по отношению к подкорке, возрастание роли среды в определении поведения животного не могло изменить сущности поведения животного потому, что оно само было обусловлено потребностью обеспечения существования животного в данной среде, иначе говоря, потребностью более совершенного удовлетворения его инстинктов. Все поведение животного, не исключая и его исследовательской деятельности, всегда в конечном счете направлено к удовлетворению его и только его инстинктов.
У животных, принадлежащих к одному виду, одни и те же требования к внешней среде, одни и те же инстинкты, Поэтому их стремления к удовлетворению потребностей могут совпадать, могут и сталкиваться. У одиночных животных при столкновении стремлений двух особей к удовлетворению одних и тех же инстинктов вопрос о том, чьи стремления будут удовлетворены, решается путем борьбы. Победитель удовлетворяет свою потребность, потребность побежденного остается неудовлетворенной. При явном превосходстве сил со стороны одного из животных, стремления которых столкнулись, зачастую один вид более сильного индивида подавляет инстинкт более слабого, и последний уступает без боя.
Подавление более сильным животным стремления к удовлетворению инстинктов более слабого — единственный способ согласования сталкивающихся инстинктивных стремлений, известный в животном мире. Животное удовлетворяет свои инстинкты, не только не считаясь со стремлениями других животных того же вида, но и нередко лишая последних возможности удовлетворить свои потребности. Всякое животное стремится удовлетворить свои и только свои инстинкты. Никаких других потребностей, кроме своих собственных, для животного не существует. По самой своей природе, по самой своей сущности животное является „индивидуалистом", В отношениях между животными безраздельно царит „зоологический индивидуализм".


2. Взаимоотношения особей в зоологических
объединениях. Система доминирования

Хорошо известно, что далеко не все животные ведут одиночный образ жизни. У многих видов животных существуют разнообразные формы объединений. Можно отметить немалое число видов, особи, принадлежащие к которым, вообще не живут вне объединений. К числу их можно отнести почти всех обезьян, которые по праву считаются самыми „общественными" из всех высших животных.
Взаимосогласованность, взаимообусловленность и взаимозависимость поведения всех особей, образующих объединение, являются характерным признаком этой формы группировок животных, отличающим ее от таких, как, например, подвид, географическая и экологическая популяция, биологическая раса и т.д. Взаимосогласованность поведения животных, входящих в состав объединения, не может не означать взаимосогласованности их стремлений к удовлетворению инстинктов. Не останавливаясь пока на вопросе о факторах, лежащих в основе существования зоологических объединений, отметим лишь, что ни одно объединение не может существовать без известного совпадения стремлений к удовлетворению инстинктов всех составляющих его особей. Однако никогда ни в одном объединении это совпадение не может быть абсолютным. Наряду с совпадением стремлений обязательно должно иметь место и их столкновение. Причем, если у видов животных, ведущих одиночный образ жизни, столкновение стремлений отдельных особей удовлетворить свои инстинкты происходит от случая к случаю, то у животных, входящих в объединение, т.е. живущих вместе, такого рода столкновения не могут не носить постоянного характера. Поэтому необходимым условием существования всякого сколько-нибудь прочного зоологического объединения является систематическое согласовывание сталкивающихся стремлений всех животных, входящих в состав объединения.
Наука в настоящее время располагает большим фактическим материалом, позволяющим составить ясное представление о том, как происходит это систематическое согласовывание. Особенно детально освещен в литературе, в частности, в трудах Р. и А. Иерксов (R.Yerkes and A.Yerkes, 1929; Yerkes, 1943), С.Цукермана (Zuckerman, 1932), Н.Ю.Войтониса (1937, 1949), Ц.Карпентера (Carpenter, 1942), Н.А.Тих (1947, т. I—III), В.Келера (Kohler, 1948), вопрос о взаимоотношениях внутри объединений обезьян, что особенно для нас важно, ибо лишь на основе имеющихся о них материалов можно составить представление об объединениях животных предков человека.
Все основные особенности, характеризующие взаимоотношения внутри объединения обезьян, ярко проявляются даже в самом простейшем, состоящем всего лишь из двух животных (Yerkes, 1943, р.47—48; Тих, 1947, 1, с. 41сл.). Когда две обезьяны шимпанзе, примерно равные по силам, оказываются вместе, то между ними сразу же начинается борьба. Вначале они угрожают друг другу. Если это не приводит к цели, то в ход пускаются зубы, руки, ноги, которыми животные стараются нанести друг другу любые повреждения, какие только в силах причинить (Yerkes, 1943, р.47— 49). От исхода завязавшейся борьбы зависит характер последующих отношений между членами этого элементарного объединения. Победившее животное с этих пор может удовлетворять все свои потребности, совершенно не считаясь с другим членом объединения. Побежденное животное удовлетворяет свои потребности лишь постольку, поскольку против этого ничего не имеет победитель. Малейшее проявление неудовольствия со стороны последнего обычно сразу подавляет стремление побежденного удовлетворить свои потребности. Между двумя членами объединения установились отношения, которые в литературе получили название отношений доминирования или соподчинения. Элементарные отношения доминирования есть отношения между двумя животными, из которых одно занимает положение (статус) доминирующего, а другое положение (статус) доминируемого.
Таким образом, у „общественных" животных, как и у одиночных, согласовывание сталкивающихся стремлений двух особей осуществляется путем подавления более сильным животным слабого. Но нельзя не видеть и различия. У одиночных животных от исхода борьбы зависит лишь, кому из них достанется данный конкретный объект потребности, кто из них в данный момент удовлетворит свою потребность и кто не сможет ее удовлетворить, У обезьян и других „общественных" животных исход борьбы определяет статус, положение, которое займет каждый из борющихся, и тем самым все их последующие отношения, определяет, кто из них в последующем сможет беспрепятственно удовлетворять инстинкты, не считаясь с другим, и кто вынужден будет частично или полностью, в зависимости от действий доминирующего животного, воздерживаться от их удовлетворения, Борьба между обезьянами есть не просто борьба из-за того, кому из них можно будет в данном конкретном случае удовлетворить свою потребность, она является борьбой за положение в системе доминирования, борьбой за статус.
Если животные в объединении примерно равны по своим возможностям, то доминируемое животное в дальнейшем может снова возобновить борьбу за статус. Если оно побеждает, то становится доминирующим, а ранее господствовавшее — доминируемым.
Драка является не единственным средством определения статуса. Очень часто отношения доминирования устанавливаются без физического столкновения (Yerkes, 1943, р.47; Войтонис, 1949, с.200; Тих, 1947, I, е.41; Дембовский, 1963, с.248, 254). Иногда достаточно угрозы со стороны одного животного, чтобы превратить другое в доминируемое. В других случаях и угроз не требуется. Это обычно имеет место, когда животные резко отличаются друг от друга по своей силе. Нужно, однако, отметить, что доминирующим не обязательно становится более сильное животное. Им часто становится более решительное, агрессивное, более уверенно действующее (Войтонис, 1937, с.64; 1949, с.200, 206; Тих, 1947,I,c.ll4).
В объединении, состоящем не из двух, а из большего числа животных, отношения доминирования устанавливаются между всеми животными, исключая детенышей, на которых отношения доминирования не распространяются и которые пользуются защитой всех (Zuckerman, 1932, р.257— 259; Тих, 1947, 1, с, 115 ел.). Любые два вышедших из детского возраста животных, входящих в состав объединения, находятся между собой в отношении доминирующего и доминируемого (Zuckerman, 1932, р.234 — 235; Войтонис, 1949, с.206 — 207). Все элементарные отношения доминирования, существующие между каждыми двумя членами объединения, вместе взятые, образуют сложную систему, в которой каждое животное занимает определенное место. Каждая особь занимает особое положение, имеет определенный статус в объединении. Одно из животных в объединении обычно является доминирующим по отношению ко всем остальным. Большинство членов объединения являются доминирующими по отношению к одним и доминируемыми по отношению к другим. Отдельные животные находятся в положении только доминируемых. Когда в объединение входит новое животное, то прежде всего в результате контактов (мирных и немирных) с другими членами объединения устанавливаются его отношения с ними, определяется его место в существующей в объединении системе доминирования, его статус.
Система доминирования определяет всю структуру любого объединения обезьян. Поведение любого животного, входящего в состав объединения, зависит от его места в системе отношений доминирования, от его статуса (Zuckerman, 1932, р.232—239, 313; Carpenter, 1955, р.96—97; Войтонис, 1949, с.206 — 207, 221; Тих, 1947,1, с.40 ел.).
Система доминирования, существующая в объединении, устанавливается обычно в результате целого ряда стычек, драк, столкновений, но, возникнув, она делает эти стычки, драки менее частыми, умеряет конфликты внутри объединения (Войтонис, 1949, с.205—206; Chance, 1961, р.20; Halloweil, 1961, p.240). Животное, которое после первого столкновения стало доминирующим, теперь подавляет доминируемое без столкновения. Доминируемое животное, как правило, уступает доминирующему без попыток реализовать свое стремление к удовлетворению инстинкта. Обычно одно присутствие доминирующего животного заставляет доминируемое частично или полностью отказаться от удовлетворения потребности.
Но из этого правила всегда имеются исключения. В объединениях обезьян то и дело вспыхивают схватки вокруг тех или иных объектов (Тих, 1947, I, с. 115). Результатом их нередко бывает изменение взаимного отношения столкнувшихся особей. В объединении, таким образом, может происходить и постоянно происходит изменение статуса отдельных его членов. Раз установившаяся в объединении система доминирования не остается неизменной, она все время перестраивается (Zuckerman, 1932, р.237—238; Тих, 1947, I, с.113). Но, перестраиваясь, она всегда в нем существует.
Без системы доминирования, представляющей собой систему согласования сталкивающихся стремлений к удовлетворению потребностей животных, входящих в объединение, сообщество таких животных, как, например, обезьяны, не могло бы существовать.
Представляя собой систему постоянного подавления стремлений слабых животных к удовлетворению инстинктов более сильными, доминирование является необычайно ярким проявлением зоологического индивидуализма. Зоологический индивидуализм проявляется в любом объединении обезьян, независимо от его количественного состава. Он проявляется при удовлетворении любых инстинктов, кроме оборонительного. Описания, которые мы находим в работах упомянутых выше авторов, не оставляют никаких сомнений на этот счет.
Если в клетку с несколькими животными, — пишет С.Цукерман (Zuckerman, 1932, р.234 — 235), — подается пища, то доминирующее животное забирает все. Слабые, как правило, даже не пытаются приблизиться к пище. Всякая попытка слабого взять пищу пресекается сильным. Последнее отбирает пищу у слабого, извлекая ее даже из защечных карманов. Если в объединении несколько ярко доминирующих животных, то слабые буквально голодают. Они получают возможность нормально кормиться, лишь когда пищи более чем достаточно.
С наблюдениями С.Цукермана полностью согласуются данные, приводимые в работе И.А.Тих (1947, I, с.113сл.). При кормлении группы обезьян, указывает она, ни одно животное не рискует прикоснуться к пище, пока доминирующее животное не насытится и не поощрит его к этому своим поведением. Вслед за вожаком (или вместе с ним, если последний разрешает) едят самые сильные после него животные. Самые слабые получают доступ к пище, когда основная часть группы покидает место кормления. В самом худшем положении находятся подростки и старые животные. Большое число аналогичных фактов приводится и в работе Н.Ю.Войтониса (1949).
Не умножая числа примеров, можно в заключение отметить, что доминируемое животное, превращаясь в доминирующее, подавляет стремления других животных с неменьшей силой, чем когда-то подавлялись его собственные. В этом отношении очень характерен пример с самкой — гамадрилом Верой, приведенный Н.А.Тих (1947, 1, c.114). Вера занимала в объединении самое угнетенное положение. Она была совершенно лишена возможности нормально питаться, ибо получала доступ к пище, когда все остальные животные покидали место кормления. Только изредка она могла наедаться, но с огромными предосторожностями. Заняв доминирующее положение в другом объединении, она гнала от пищи всех остальных его членов и оставляла им лишь жалкие объедки.
Система доминирования наблюдается не только в объединениях обезьян. В той или иной степени она имеет место и в объединениях других животных (Zuckerman, 1932, р.234; Allee, 1938, p.175—195; 1942, p.140—162; Dice, 1952, p.277—283; Tinbergen, 1953, p.71 —72; Sahlins, 1959, p.62). У обезьян она лишь достигает вершины своего развития, проявляется в своей классической форме.
Последнее обстоятельство объясняется прежде всего большей возможностью столкновений в обезьяньем объединении и вытекающей отсюда большей необходимостью согласования стремлений входящих в состав объединения животных. „Надо иметь в виду,—писал Н.Ю.Войтонис (1949, с.205),—что эта форма взаимоотношений [доминирование.—Ю. С'.]отмечена не только у обезьян, но и у некоторых других высших позвоночных животных. Мы сказали бы, что она неминуемо должна проявляться у всех тех стадных животных, где в стаде может возникнуть столкновение двух или нескольких особей при устремлении к одному и тому же объекту, в первую очередь, конечно, к пище. Поэтому мы можем ожидать, что этот принцип будет слабее выражен в стадах травоядных животных, где пища обычно в избытке под ногами. У обезьян этих столкновений должно было бы быть еще больше, так как объектов устремления у них очень много. Любой предмет в окружении может быть желанным объектом манипулирования... Если бы всякая встреча при устремлении к общему объекту приводила конкурентов к столкновению, жизнь стада проходила бы в непрерывных боях".
Наряду с большей необходимостью согласования устремлений к объекту потребности у обезьян существует и большая возможность согласования этих устремлений. Высшая нервная деятельность обезьян достигла наивысшего совершенства, возможного в животном мире. У них больше, чем у каких-либо других животных, развита способность коры регулировать деятельность подкорки. Поэтому воздействия внешней среды, падающие на кору больших полушарий, с большей легкостью, чем у других животных, могут подавлять инстинкты. У обезьян один только вид доминирующего животного, малейшее выражение недовольства со стороны последнего сразу подавляет стремление доминируемого удовлетворить свою потребность.
Важно подчеркнуть, что систему доминирования ни в коем случае нельзя рассматривать как систему самоограничения животных, входящих в состав объединения. Нельзя согласиться с утверждением Н.А.Тих (1947, I, c.420), что система доминирования развивает у животных способность к саморегулированию поведения, способность к самоограничению. Не доминируемое животное само подавляет, обуздывает свои инстинкты. Их подавляет внешняя среда, в данном случае такой ее компонент, как доминирующее животное.
Следствием существования системы доминирования является большее или меньшее ограничение возможности удовлетворения потребностей подавляющего большинства животных, образующих объединение. Возникает вопрос, чем же в таком случае объяснить сам факт существования биологических объединений, что же заставляет животных, все поведение которых направлено на удовлетворение инстинктов, образовывать объединения, в которых стремление к удовлетворению потребностей большинства из них ограничено более сильными индивидами.


3. Основа зоологических объединений и их типы

Одно из распространенных объяснений причин существования зоологических объединений состоит в утверждении, что у „общественных" животных существует врожденное стремление к объединению, существует особый инстинкт, побуждающий их образовывать объединения, — социальный, или стадный, или инстинкт взаимопомощи. Свое наиболее крайнее выражение эта точка зрения нашла в трудах К.Каутского (1907а, 19076, 1922, 19236), в которых утверждается, что прочность связей и единство в объединениях животных обеспечиваются целым рядом общественных, социальных инстинктов, к числу которых он относит: самоотверженность, преданность общему делу, храбрость при защите общих интересов, верность общине, подчинение воле общины—дисциплину, правдивость по отношению к общине, честолюбие (1922, с.58). Совокупность этих инстинктов образует один общий социальный инстинкт — нравственный закон. „Нравственный закон,—писал К.Каутский (1922, с.59),—такой же животный инстинкт, как инстинкт самосохранения и размножения". Идя дальше, К.Каутский обнаруживает у животного и долг, и совесть и т.п. (с.60).
В трудах большинства ученых теория социального инстинкта нашла гораздо более умеренное выражение (Сутерланд, 1900; Васманн, 1906; Кропоткин, 1922; Yerkes, 1943, р.41 —42; Грей, 1961 и др.). Среди советских ученых наиболее последовательным сторонником этой точки зрения является Н.А.Тих (1947, I, 1956, 1957), в трудах которой мы находим категорическое утверждение, что стадный инстинкт у обезьян является не менее сильным, чем пищевой, половой и другие сложнейшие безусловные рефлексы (1947, 1, с.429).
Данная точка зрения в том варианте, в котором она представлена в трудах К.Каутского, не выдерживает самой легкой критики. Ничего подобного тому, что он рисует, не отмечено даже в объединениях самых „социальных" животных—обезьян. Но и в более умеренных вариантах она вызывает серьезные сомнения.
Прежде всего следует подчеркнуть, что допущение существования социального инстинкта ни в малейшей степени не может помочь ответить на вопрос, что является причиной возникновения существования зоологических объединений. Предположив, что причиной возникновения зоологических объединений является социальный инстинкт, мы должны допустить, что этот инстинкт неизвестно каким образом появился у одиночных животных и, возникнув, превратил их в „общественных". Такую постановку вопроса, вполне понятно, нельзя признать серьезной. Остается, таким образом, одно допущение, а именно: что социальный инстинкт возник у животных, начавших еще до его появления образовывать объединения, начавших еще до его появления вести „общественный" образ жизни. Но, допустив появление зоологических объединений до возникновения социального инстинкта, мы должны допустить и существование каких-то иных, отличных от социального инстинкта факторов, обусловивших появление этих объединений. А это делает совершенно излишним предположение о существовании социального инстинкта. Если зоологические объединения возникли без социального инстинкта, тем более они могли существовать в дальнейшем без него.
Все без исключения явления, имеющие место в зоологических объединениях и истолковываемые обычно как проявления социального инстинкта, вполне объясняются и без допущения существования последнего.
В качестве доказательства правильности теории социального инстинкта нередко ссылаются на сотрудничество и взаимопомощь внутри объединений животных. Анализ фактического, материала показывает, однако, во-первых, что даже у обезьян взаимопомощь, сотрудничество и кооперирование действий если и имеют место, то в самом зачаточном виде, во-вторых, что наблюдаемые в зоологических объединениях случаи сотрудничества и взаимопомощи можно объяснить, не прибегая к допущению существования социального инстинкта.
Единственным совершенно точно установленным фактом сотрудничества и кооперирования действий у обезьян является совместная защита от нападения извне. Все без исключения исследователи (Zuckerman, 1932, Yerkes, 1943; Kohler, 1948; Тих, 1947, 1; Дембовский, 1963) единодушно утверждают, что при нападении на любого члена объединения извне все объединение в целом выступает на его защиту, независимо от того, какое положение в системе доминирования занимает атакованный индивид. „Эгоизм и жестокость, порожденные системой доминирования, стоят в бьющем контрасте с поддержкой, оказываемой один другому приматами, когда они атакованы", — пишет С.Цукерман (р.296). Но указанная выше ситуация — единственная, в которой все без исключения члены объединения действуют совместно. Ни в каких других обстоятельствах объединение обезьян как единое целое не выступает.
Для объяснения этого факта нет необходимости обращаться к помощи стадного или социальною инстинкта. Он вполне объясним как проявление оборонительною инстинкта. Опасность для одного — опасность для всех. Члены объединения действуют совместно, ибо их стремления к удовлетворению инстинкта совпадают.
Кроме совместных оборонительных действий, других сколько-нибудь развитых форм сотрудничества у обезьян исследователями не отмечено. Р.Иеркс (Yerkes, 1943, р.41) прямо утверждает, что у шимпанзе, которые считаются самыми „общественными" из всех обезьян, не существует сотрудничества ни в сборе пищи, ни в сооружении гнезд и т. п. и что поэтому ошибочно было бы рассматривать их как естественно-кооперативных животных. Сходные утверждения мы находим и у других зарубежных ученых (Crawford, 1937; Warden and Gait, 1943, p.216 — 218, 231; Sahlins, 1959, p.64).
„Скажем сразу,—пишет Н.Ю.Войтонис (1949, с. 215), касаясь вопроса о взаимопомощи у обезьян, — что в сколько-нибудь развитой форме этих явлений мы у обезьян не наблюдаем. Однако некоторые зачатки действий помощи установлены у них с несомненностью". Но последнее утверждение он тут же сопровождает оговоркой, что „во многих случаях действия этого рода неотделимы от того, что называют „заботой о потомстве" и что наблюдается у других животных", объясняя, таким образом, большинство наблюдаемых зачаточных действий взаимопомощи проявлением материнского инстинкта. По существу ничего определенного не может сказать по этому вопросу и Н.А.Тих, посвятившая проблеме взаимопомощи и сотрудничества у обезьян целую главу (1947,I, с, 181 —225).
Важнейшим аргументом, приводимым в пользу существования стадного инстинкта у обезьян, является наличие у них тяготения друг к другу. Наиболее ярко оно проявляется в стремлении обезьяны, изолированной от других животных, вернуться в объединение. Обезьяна, лишенная общества других животных, очень тяжело переживает изоляцию: она кричит, рвется, зачастую отказывается от пищи и т.п. (Yerkes, 1943, р.44—46; Kohler, 1948, р.283; Тих, 1947, I, с.51, 108; Войтонис, 1949,с.203).
Все эти факты, несомненно, имеют место, но все они полностью объяснимы и без допущения существования сложнейшего безусловного социального рефлекса. Ключ к их пониманию дает учение И.П.Павлова о динамическом стереотипе. Как указывал И.П.Павлов (1951, с.369 ел.), в коре больших полушарий головного мозга животных под воздействием внешней среды образуется постепенно динамический стереотип, т.е. слаженная, уравновешенная система нервных процессов. Образование динамического стереотипа есть возникновение привычки к жизни в определенной среде, привычки к определенному образу жизни. Чем больше продолжительность жизни в данных условиях, тем прочнее образовавшийся динамический стереотип. У обезьян, с самого момента своего рождения живущих в объединениях, постепенно вырабатывается прочная, устойчивая привычка к жизни в объединениях.
Образование в коре их головного мозга прочного, устойчивого стереотипа и является основой их тяготения к себе подобным. Тенденция к объединению, отмеченная у обезьян, имеет своей физиологической основой не какой-то никому не известный социальный безусловный подкорковый центр, а образовавшийся в коре больших полушарий прочный и устойчивый динамический стереотип. Она по своей природе является не подкорковой, врожденной, а корковой, индивидуально приобретенной. Ее источник не подкорка, а внешняя „общественная" среда, обусловившая образование динамического стереотипа.
Изолирование обезьяны от себе подобных, представляя собой изменение внешней среды, вызывает ломку старого сложившегося динамического стереотипа. Ломка же старого динамического стереотипа и установление нового, как показали опыты И.П.Павлова и его сотрудников, всегда происходит крайне мучительно. „Этот процесс, — писал И.П.Павлов (1951, с.397—398), характеризуя протекание эксперимента по замене старого стереотипа новым, — сопровождается чрезвычайным возбуждением животного: животное рвется из станка, срывает все на нем прикрепленные наши приборы, кричит, дело доходит до отказа от подаваемой еды... Это мучительное состояние продолжается целых два, три месяца, пока, наконец, животное не решает задачу; устанавливается стереотип".
К такой точке зрения, что тяготение обезьян друг к другу является вторичным явлением, возникшим на почве половых и материнских связей, обусловивших возникновение и существование объединений обезьян, склонялся и Н.Ю.Войтонис (1949, с. 198— 199).
Нужно отметить, что ученые, являвшиеся сторонниками теории социального инстинкта, по существу ничего конкретного об этом инстинкте сказать не могли. В тех местах их трудов, где речь заходит о социальном инстинкте, нельзя найти ничего, кроме самых общих положений, мало приближающих к пониманию сущности зоологических объединений. Чувствуя всю неудовлетворительность объяснения возникновения и существования зоологических объединений социальным инстинктом, большинство из них стремилось выявить и раскрыть иные факторы, лежащие в основе объединений животных. И в этом отношении они многое сумели сделать. Ими фактически были раскрыты все реальные факторы, обусловливающие возникновение и существование зоологических объединений. Это сделало совершенно ненужной теорию социального инстинкта, так же как, например, выявление сущности процессов горения сделало ненужной теорию флогистона.
В ходе развития науки выяснилось, что объединения животных вызваны к жизни теми же факторами, которые определяют и поведение одиночных животных, самыми обыкновенными известными науке инстинктами, такими, как половой, оборонительный и др. „Общественные" животные образуют объединения, в которых инстинкты большинства из них ограничиваются более сильными особями, потому что вне этих объединений удовлетворение этих инстинктов было бы для них либо совсем невозможным, либо, по крайней мере, еще более затрудненным, чем в объединении.
Основываясь на указании И.П.Павлова (1951, с.219, 315), все инстинкты животных можно разделить на две группы: инстинкты, удовлетворение которых обеспечивает существование индивида, индивидуальные инстинкты (пищевой, оборонительный), и инстинкты, удовлетворение которых обеспечивает существование вида — видовые инстинкты (половой, материнский). Это деление, как подчеркивал И.П.Павлов, является во многом условным. Удовлетворение индивидуальных инстинктов, обеспечивая существование индивида, тем самым обеспечивает и существование вида. В этом смысле индивидуальные инстинкты являются одновременно и видовыми. С другой стороны, видовые инстинкты не могут существовать иначе, как инстинкты конкретного индивида, и в этом смысле всегда являются индивидуальными. Для самого животного нет разницы между индивидуальными и видовыми инстинктами, и те, и другие одинаково являются его собственными инстинктами. К удовлетворению видовых инстинктов животное стремится не только не с меньшей, но даже с большей силой, чем к удовлетворению индивидуальных. И это понятно: если бы животное стремилось к удовлетворению видовых инстинктов с меньшей силой, чем индивидуальных, то вид мог бы вымереть.
Однако, несмотря на всю относительность, деление инстинктов на две группы имеет под собой объективную основу. Существенное различие имеется, в частности, между объектами видовых и индивидуальных инстинктов. Объектами видовых инстинктов всегда являются животные того же вида. Удовлетворение видовых инстинктов невозможно без установления связей между животными данного вида, без определенного согласования их поведения. Прочность и длительность существования этих связей зависят от особенностей функционирования данного конкретного видового инстинкта у животных определенного вида. В том случае, когда данный инстинкт функционирует в течение более или менее длительного периода времени, на этот срок образуется объединение животных этого вида. Это объединение возникает на базе данного видового инстинкта и для его удовлетворения. Вне такого объединения удовлетворение этого видового инстинкта у данного вида животных невозможно. Поэтому невозможно без возникновения и существования такого объединения само бытие данного зоологического вида.
Объектами индивидуальных инстинктов животные данного вида, как правило, не являются. Поэтому удовлетворение индивидуальных инстинктов не предполагает с необходимостью установление связей между особями данного вида, хотя в конкретных условиях без установления таких связей удовлетворение того или иного индивидуального инстинкта может стать и невозможным.
Все это дает возможность выделить два основных типа зоологических объединений, каждый из которых связан с одной из двух основных групп зоологических инстинктов,
К первому типу зоологических объединений относятся такие, без образования которых невозможно удовлетворение того или иного инстинкта и тем самым бытие данного зоологического вида, существование которых обусловлено не столько внешними факторами, сколько вытекает из самой сущности данного вида, из особенностей биологии. Эти объединения, существование которых безусловно необходимо для бытия данного вида, мы будем именовать в дальнейшем безусловными зоологическими объединениями.
Ко второму типу зоологических объединений относятся такие, без которых в данных конкретных условиях может быть и невозможно удовлетворение тех или иных индивидуальных инстинктов, но существование которых не является абсолютной необходимостью для бытия данного вида, но вытекает из особенностей его биологии. Эти объединения, образование которых обусловлено не столько действием внутренних факторов, сколько внешних, которые в зависимости от конкретных условий обитания данного вида или части вида животных могут существовать, а могут и не существовать, мы в дальнейшем изложении будем называть условными зоологическими объединениями.
Рассмотрим каждый из двух основных типов зоологических объединений подробнее.


4. Безусловные зоологические объединения. Гаремная семья обезьян

К видовым инстинктам относятся материнский и половой. Так как объединения, возникающие на базе материнского инстинкта, являются более простыми, начнем рассмотрение с них.
У всех млекопитающих детеныши неспособны сразу после рождения начать самостоятельную жизнь. В течение более или менее длительного периода времени они не могут обходиться без материнского молока и вообще без материнской заботы. Поэтому у всех млекопитающих необходимостью является существование в течение определенного, иногда довольно длительного, срока времени отношений между матерью и детенышем—материнских отношений. Материнские отношения лежат в основе существования такой формы зоологического объединения, как материнская семья (Вагнер, 1929, с.48— 52).
Материнская семья возникает с рождением детеныша (или детенышей) и существует до тех пор, пока он (или они) не станет способным к самостоятельному существованию. По достижении этого момента материнский инстинкт перестает функционировать и материнская семья распадается. С рождением нового детеныша снова возникает материнская семья. У тех млекопитающих, у которых период приобретения молодой особью способности к самостоятельному существованию настолько велик, что в течение него происходит рождение нового детеныша, материнская семья является постоянно существующим объединением. Типичные примеры материнских семей мы встречаем у медведей, соболей, некоторых грызунов (Мензбир, 1882, с.43; Огнев, 1951, с. 199; Наумов, 1956, с.6; Бромлей, 1956).
Если на базе материнского инстинкта у млекопитающих возникает довольно прочное объединение, то на основе половых отношений у большинства из них сколько-нибудь прочных и долговременных объединений не образуется. У многих видов на базе полового инстинкта вообще никаких объединений не возникает, ни временных, ни постоянных. Это объясняется особенностями биологии размножения млекопитающих, на которых необходимо хотя бы кратко остановиться. Знакомясь с трудами, в которых рассматривается физиология размножения млекопитающих (Marshall, 1922; Zuckerman, 1932; Asdeli, 1946; Bullough, 1951; Ford and Beach, 1951; Огнев, 1951; Киршенблат, 1951; Астанин, 1958), нельзя не заметить, что в этих вопросах имеется еще много неясного. О недостаточной разработанности проблемы говорит и тот факт, что авторы указанных работ не только противоречат друг другу, но иногда и сами себе. Все это делает трудной попытку дать краткую характеристику физиологии размножения млекопитающих. В такой характеристике уже в силу ее краткости сложные процессы размножения должны быть схематизированы и огрублены. Но другого выхода нет. Подробное рассмотрение физиологии размножения увело бы нас слишком далеко от темы.
У подавляющего большинства млекопитающих спаривание возможно лишь во время особого периодически наступающего сравнительно кратковременного полового, или брачного, сезона. В этот период у самок наступает так называемая течка (эструс)—состояние полового возбуждения, которое сопровождается набуханием наружных половых органов, слизистыми выделениями и т.п. и проявляется в стремлении отыскать самца. Во время течки у большинства млекопитающих происходит овуляция (Marshall, 1922, р. 131; Zuckerman, 1932, p.72; Asdell, 1946; Barnett, 1957, p. 54; Мюллер, 1913; Огнев, 1951).
Течке (эструсу) предшествует период, в течение которого происходит подготовка половой системы самки к совокуплению и оплодотворению. Он носит название предтечки (проэструма). Если во время течки происходит оплодотворение, то дальше следует период беременности, завершающийся родами. Если оплодотворение не наступает, то за течкой наступает период, в течение которого половая система самки постепенно возвращается к исходному состоянию. Процессы, происходящие после течки в половой системе неоплодотворенной самки, носят различный характер и протекают по-разному у животных, принадлежащих к разным видам, а иногда даже протекают по-разному у животных одного вида. Отсюда различные и иногда противоречивые характеристики периода, следующего за течкой, которые мы встречаем у различных авторов, существование различных терминов для обозначения этого периода или его подразделений („метаэструм", „диэструм", „псевдобеременность). Не вдаваясь в детали, мы вслед за С.Асделом (Asdell, 1946, р.20) будем называть этот период послетечкой (постэструмом), а цикл, состоящий из предтечки, течки и послетечки,— диэстральным циклом.
У самок одной части видов млекопитающих после окончания диэстрального цикла наступает длительный период покоя — анэструм, который длится вплоть до наступления нового диэстрального цикла. Прекращение течки у самок данных видов млекопитающих приводит к окончанию брачного сезона. На смену ему приходит сезон полового покоя, который длится до наступления нового брачного сезона.
Цикл, состоящий из проэструма, эструса, постэструма и анэструма, носит название эстрального цикла. Животные, у которых в течение брачного сезона течка имеет место только один раз, у которых астральный цикл включает в себя лишь один диэстральный, носят название моноэстральных.
У самок другой части видов млекопитающих за послетечкой следуют не анэструм, а снова предтечка и течка. Если и в это время второй течки оплодотворение не происходит, то за наступившей послетечкой могут последовать снова предтечки и течка и т.д. Животные, у которых наблюдается целая серия следующих непосредственно друг за другом диэстральных циклов, носят название полиэстральных. Среди полиэстральных животных следует выделить две группы. К первой группе относятся животные, у которых чередование диэстральных циклов происходит в течение ограниченного периода времени — брачного сезона, Это сезонно полиэстральные животные. Число диэстральных циклов, которые могут иметь место в течение одного брачного сезона, различно. У разных видов животных оно колеблется от двух до шести-семи. За последним в данном сезоне диэстральным циклом у сезонно полиэстральных животных наступает период покоя—анэструм. У них, таким образом, эстральный цикл включает в себя несколько диэстральных и анэструм. С прекращением чередования диэстральных циклов у самок данных видов млекопитающих брачный сезон заканчивается и наступает сезон полового покоя.
У другой группы полиэстральных животных диэстральные циклы повторяются непрерывно в течение всего года. Это постоянно полиэстральные животные. У них эстрального цикла как такового не существует, он растворился в непрерывно следующих друг за другом диэстральных циклах. Необходимо отметить, что резкой грани между сезонно и постоянно полиэстральными животными не существует. Одни и те же животные в одних условиях могут быть постоянно полиэстральными, в других — сезонно полиэстральными (Asdell, 1946, р.314— 308).
Большинство млекопитающих являются моноэстральными и сезонно полиэстральными животными. Так как существование ограниченных во времени брачных сезонов отмечено и у постоянно полиэстральных животных (Zuckerman, 1932, р.ЗЗ; Asdell, 1946, р.331), то можно сказать, что брачные сезоны имеют место у подавляющего большинства млекопитающих.
Самка млекопитающих подпускает к себе самцов только в период течки, продолжительность которой у разных видов колеблется от нескольких часов до нескольких суток (Miller, 1931, р.380—385; Киршенблат, 1951, с.41; Астанин, 1958, с.290, табл.19)1 [1 Не следует смешивать период течки с половым сезоном. Брачный сезон есть период, в течение которого происходит течка у самок того или иного вида млекопитающих. Так как у различных самок течка происходит не одновременно, то брачный сезон даже у моноэстральпых животных, не говоря уже о полиэстральных, продолжительнее, чем период течки у каждой из самок в отдельности.]. Только в это время возможно у большинства видов млекопитающих спаривание и оплодотворение (Zuckerman, 1932, р.125—136; Огнев, 1951, с.175). В остальное время половые отношения между самками и самцами исключены. Поэтому у большинства млекопитающих невозможно образование сколько-нибудь прочных и постоянных объединений на базе полового инстинкта.
У некоторых видов млекопитающих, в частности, у зайцев, вообще никаких объединений на базе полового инстинкта не возникает (Огнев, 1951, с. 178). У других они возникают, но время их существования ограничивается рамками брачного сезона.
У полигамных животных во время брачного сезона возникают так называемые гаремы—объединения, состоящие из одного самца и нескольких самок. Гаремы известны у буйволов, оленей, лосей, горных баранов, котиков и других животных (Мензбир, 1882, с.43; Машковцев, 1940, с. 159; Огнев, 1951, с. 180— 182; Dice, 1952, р.268—270). У всех этих видов во время брачного сезона между самцами происходят ожесточенные драки из-за самок. Гаремы существуют только во время брачного сезона. С его окончанием они распадаются, ибо исчезает та основа, на которой они возникли, — половые отношения.
У моногамных животных во время брачного сезона образуются парные объединения, состоящие из самца и самки. С окончанием этого сезона у части животных (соболь, например) эти объединения распадаются (Огнев, 1951, с. 183). У других животных (лисы, волки, шакалы, барсуки) они сохраняются и превращаются с появлением потомства в отцовско-материнские семьи (Мензбир, 1882, с.43; Огнев, 1951, с. 183, 199; Dice, 1952, р.269). Объединение; состоящее из самца, самки и потомства, не может быть названо в полном смысле слова безусловным объединением. Существование отцовско-материнской семьи у данного вида обусловлено не столько внутренними, сколько внешними факторами (правда, переходящими во внутренние). Эта семья в зависимости от конкретных условий может существовать, а может и не существовать, в отличие от материнской семьи, которая не может не существовать. Отцовско-материнская семья является по существу скорее условным объединением, имеющим своим ядром безусловное объединение — материнскую семью, чем безусловным. Об условном во многом характере отцовско-материнской семьи говорит такой факт, как существование у одного и того же вида животных и только материнской, и отцовско-материнской семей (Огнев, 1951, с. 184).
Если у подавляющего большинства млекопитающих объединения на базе полового инстинкта либо совсем не возникают, либо носят неустойчивый и временный характер, то совершенно иную картину мы наблюдаем у части низших узконосых и всех высших обезьян, у которых на основе половых отношений возникают прочные и долговременные объединения. Причины такого различия кроются в отличии физиологии размножения большинства обезьян от физиологии размножения низших млекопитающих. У обезьян нет ни эстральных, ни диэстральных циклов. У них, как у человека, существуют менструальные циклы,
Менструальные циклы обезьян возникли из диэстральных циклов низших млекопитающих. У низших приматов нет менструальных циклов. Лемуры сезонно полиэстральны (Zuckerman, 1932, р.66), долгопяты постоянно полиэстральны (Marshall, 1922, р.225; Asdell, 1946, р.97; Bullough, 1957, P.I 6—17). Возникнув непосредственно из диэстральных циклов, менструальные циклы обезьян сохранили часть их Особенностей, отсутствующих у человека.
Особое место в этом отношении занимают менструальные циклы обезьян Нового Света (широконосых обезьян), представляющие собой, по-видимому, переходную форму между диэстральными циклами и менструальными. В пользу такого предположения свидетельствует факт отсутствия у части видов обезьян Нового Света менструальных кровотечений (Asdell, 1946, р.96; Нестурх, 1960а, с.40). Соответственно спаривание у них, по-видимому, имеет место лишь в период цикла, соответствующий течке низших млекопитающих (Miller, 1931, р.390; Carpenter, 1934, p.82—94; Sahlins, 1959,p.61).
У большинства низших узконосых обезьян и всех без исключения высших обезьян существуют более или менее ярко выраженные менструальные циклы. Менструальные циклы человекообразных обезьян мало чем отличаются от менструальных циклов человека (Marshall, 1922, р.57—58; R.Yerkes and A.Yerkes, 1929, p.260—261; Zuckerman, 1932, p.83—93; Гартман, 1936; Елигулашвили, 1955, с.13—14, 48—55).
У самок обезьян Старого Света во время овуляции также наблюдаются явления, сходные с теми, которые имеют место во время течки низших животных. В этот период они, как и самки низших млекопитающих, находятся в состоянии полового возбуждения и стремятся к спариванию (Zuckerman, 1932, р.84—93, 139—142; Yerkes, 1943, p.64 — 66; Kohler. 1948, p.303; Гартман, 1936, с.635 —637; Тих. 1947, I, с. 157 и др.). У части узконосых обезьян наблюдаются и внешние изменения, в частности, набухание и покраснение половой кожи, достигающее максимума к моменту овуляции (Zuckerman, 1932, p.83 — 84; Hooton, 1947, p.252; Гартман, 1936, р.635—637; Елигулашвили, 1955, с.13 ел.; Алексеева и Нестурх, 1958, с.71 —81;Лакин, 1959, с.51 ел.).
У части, и может быть даже значительной, низших узконосых обезьян, так же как и у обезьян Нового Света, спаривание осуществляется лишь во время овуляции. У другой части низших узконосых и всех высших обезьян оно, как и у человека, может иметь место в любое время, за исключением занимающего незначительную часть цикла периода менструального кровотечения (Miller, 1931, р.381 —389; Zuckerman, 1932, p.45—50, 137, 147; Hooton, 1947, p.254—255; Kohler, 1948, p.303; Schultz, 1961, р.69; Гартман, 1936, с.634; Тих, 1947, I, c.108)1 [1 У части исследователей, наряду с положением о том, что обезьяны спариваются круглый год, мы встречаем указания на сушествование у них известной сезонности размножения (Marshall. 1922, р.56. 57, R.Yerkes and Л.Yerkes, 1929. p.260; Гартман. 1936, с.638; Елигулашвили, 1955. с.80). Но имеющая, по-видимому, место у некоторых видов обезьян известная сезонность в размножении имеет мало общего с сезонностью размножения низших млекопитающих. У обезьян нет сезонов полового покоя, перемежающихся с брачными сезонами. У них можно наблюдать лишь чередование периодов более интенсивного и менее интенсивного спаривания.]. Эта особенность физиологии размножения части обезьян Старого Света (прежде всего высших) и человека связана с наблюдающимся в отряде приматов по мере подъема по филогенетической лестнице постепенным высвобождением половых актов из-под чисто гормонального контроля и соответственно со столь же постепенным возрастанием роли коры больших полушарий в их регулировании (Beach, 1947; Ford and Beach, 1951; Spuhler, 1959, p. 6). (См. примечание 3.)
В силу описанной выше особенности физиологии размножения половые отношения у части низших и всех высших обезьян Старого Света носят прочный и постоянный характер. Будучи прочными и постоянными, они являются фундаментом, базисом постоянных и прочных объединений, состоящих из одного самца и, как правило, нескольких самок, — гаремов2 [2 О неразрывной связи гаремной формы организации половых отношений у обезьян с указанной выше особенностью физиологии размножения части обезьян Старого Света говорит тот факт, что у тех видов широконосых и низших узконосых обезьян, у которых спаривание происходит в основном лишь во время периода, соответствующего течке низших млекопитающих, гаремы отсутствуют (Carpenter, 1934, 1942, р.196, 197; Sahlins, 1959, p.61). У последних отмечено существование лишь состоящих из материнских семей и самцов стад.].
„Полигиния" находит объяснение как в особенностях физиологии размножения, так и в особенностях взаимоотношений особей в их объединениях. Самец способен к спариванию в любое время. У самок есть периоды, в течение которых они не могут спариваться — менструации, беременность. Кроме того, даже у высших обезьян стремление самок к спариванию неодинаково интенсивно в течение всего менструального цикла. Наиболее интенсивно оно во время овуляции. В остальное время цикла оно значительно меньше (Zuckerman, 1932, р.142— 143; Yerkes, 1943, p.64). Вследствие этого „полигиния" является необходимым условием постоянного нормального функционирования полового инстинкта самца. Стремясь обеспечить по возможности более полное удовлетворение своего полового инстинкта, самец применяет все усилия, чтобы закрепить за собой монопольное право на половые отношения с возможно большим числом самок. Гарем не возникает сам собой. Он создается самцом, достаточно доминирующим, чтобы подавить попытки других самцов завладеть данными самками. Самец всегда занимает доминирующее положение в своем гареме. Это исключает возможность для самок покинуть гарем и соединиться с другими самцами.
Возникая как объединение, состоящее из самца и самок, гарем с появлением потомства превращается в более сложное объединение, состоящее из самца, самок и молодых особей. Это объединение можно было бы назвать гаремной семьей. Если гарем имеет своей основой половые отношения, то в основе гаремной семьи лежат не только половые отношения, но и материнские. Половые отношения связывают самца и самок, материнские — самок и их детенышей. Гаремная семья представляет собой синтез гарема и нескольких материнских семей. Она совмещает в себе особенности гарема, материнской и отцовско-материнской семей низших млекопитающих.
У обезьян являются прочными не только половые отношения, более прочными, чем у других млекопитающих, являются у них и материнские отношения. Это вытекает из того, что у обезьян, особенно у высших, человекообразных, молодые животные приобретают способность к самостоятельному существованию сравнительно поздно. Р.Иеркс (Yerkes, 1943, р.54) утверждает, что детеныши шимпанзе являются совершенно неспособными существовать без материнской заботы в течение первых двух лет жизни. Другие авторы (Briffault, 1927, I, p.99; Keith, 1948, p. 151; Schultz, 1961, p.70) повышают эту цифру до трех и даже четырех лет.
У орангутанов детеныш остается беспомощным в течение четырех лет, у гиббонов—двух лет (Schultz, 1961, р-70), у макак и ревунов—восемнадцати месяцев (Zuckerman, 1932, р.97. Carpenter, 1934, p.60, 68 — 78).
Возникнув на базе полового и материнского инстинктов, гаремная семья облегчает удовлетворение и таких инстинктов, как, например, оборонительный и, возможно, пищевой. Половые и материнские отношения являются базисом, фундаментом, на котором зиждется гаремная семья. Но эти отношения не исчерпывают всех существующих в ней. Как надстройка на этих базисных фундаментальных отношениях возникают другие разнообразные отношения между особями, входящими в состав этого объединения (Zuckerman, 1932, р.263—296; Тих, 1947, 1, с. Ill, 182, 314, 419; Войтонис, 1949, с.203—221). Существование гаремной семьи вызывает возникновение соответствующего динамического стереотипа у всех ее членов, возникновение привычки к. жизни в объединении и тяготение к себе подобным. Это в свою очередь способствует укреплению гаремной семьи.
Гаремная семья обезьян является самым прочным и постоянным объединением из всех существующих у млекопитающих. В ней наибольшего развития достигает взаимосогласованность поведения ее членов. Поэтому гаремная семья является также и объединением, в котором в наиболее крайней своей форме представлена система доминирования. Самец, являющийся главарем гаремной семьи, полностью доминирует над всеми ее остальными членами.


5. Условные зоологические объединения. Стадо обезьян

По своим формам условные зоологические объединения крайне разнообразны. Различны и отношения особей внутри них. В одних объединениях существуют лишь крайне слабые зачатки взаимосогласованности и взаимообусловленности поведения, в других взаимосогласованность поведения достигает сравнительно большой степени развития.
Как на простейшую зачаточную форму зоологических условных объединений можно указать на кратковременные скопления животных, образующиеся на местах кормежек, водопоя и т.п. Связь особей в таких объединениях ограничивается предупреждением об опасности (Наумов, 1955, с.68). Более сложную форму представляют колониальные поселения и колонии (Наумов, 1955, с.88; 1956, с.7).
Однако подлинную взаимосогласованность и взаимообусловленность поведения мы наблюдаем лишь в высших формах условных объединений — стадах и стаях. Очень часто ядром, вокруг которого образуется условное объединение, является материнская или отцовско-материнская семья, У волков, например, на зиму к паре с выводком (отцовско-материнской семье) присоединяются одиночные животные. В результате образуется стая численностью иногда до 12 особей. Причиной образования волчьей стаи является необходимость приспособления к неблагоприятным для одиночной охоты зимним условиям (Огнев, 1951, с. 161; Наумов, 1955, с.77, 84; 1956, с.8 — 9). Возникшие стаи к весне распадаются. Распадаются и служившие их ядром отцовско-материнские семьи.
Если стаи возникают для облегчения охоты, то стада обычно образуются для защиты от внешних опасностей (Вагнер, 1928, с.40 — 45). Стада копытных животных прежде всего представляют собой конгломерат материнских семей (Dice, 1952, р.273). У одних видов в состав стада входят и взрослые самцы, у других они образуют самостоятельные однополые объединения (Мензбир, 1882. с.44; Наумов, 1956, с.5; Dice, 1952, р.273). Стада не являются объединениями с постоянным составом. Все время происходит перегруппировка и изменение величины стад. В такое неблагоприятное время года, как зима, стада копытных включают в себя значительное число особей. Летом крупные объединения распадаются на более мелкие (Наумов, 1955, с, 86; 1956, с.5, 12 — 13). С наступлением брачного сезона стада распадаются, вместо них у копытных и некоторых других животных образуются гаремы.
Существуют такие условные объединения, как стада, и у обезьян. Стада обезьян прежде всего представляют собой конгломераты гаремных семей1 [1 Здесь и в последующем изложении, где особи не оговорено, речь идет о стадах лишь тех видов обезьян Старою Света, у которых существуют гаремы. Состоящие, по-видимому, из материнских семей и самцов стада некоторых видов обезьян Нового и Старого Света здесь не затрагиваются.]. Кроме гаремных семей, в состав стада могут входить самцы, не успевшие или не сумевшие обзавестись гаремами (холостяки). Иногда молодые самцы образуют отдельные стада. Гаремная семья, входящая в состав стада обезьян, как правило, в нем не растворяется. Она сохраняет свою обособленность, самостоятельность (Zuckerman, 1932,p.315).
Стада обезьян в отличие от гаремных семей являются более текучими по своему составу. Большие конгломераты гаремных семей и холостяков могут распадаться на меньшие; небольшие стада могут объединяться, образуя крупные. Гаремные семьи могут отделяться от стада и вести самостоятельное существование, могут, соединяясь с другими семьями, вновь образовывать стада, могут присоединяться к уже существующим стадам. Молодые самцы могут то отделяться от общего стада, образуя свое собственное — однополое, то вновь входить в его состав или состав другого стада. Самцы, отделяясь от стада, могут вести и одиночный образ жизни.
Подобную картину можно наблюдать у подавляющего большинства обезьян Старого Света, как низших, так и высших.
Низшие обезьяны, особенно наземные, живут чаще всего стадами, насчитывающими в своем составе иногда несколько сот особей. Встречаются у них и самостоятельно существующие гаремные семьи, и объединения молодых самцов, и одиночные самцы (Zuckerman, 1932, р. 189—204; Bourliere, 1961, p.7—9; Chance, 1961, p.19; Нестурх, 1958, с.220 ел.). Часть гиббонов (хулоки и симианги) живет большими стадами, другая — небольшими стадами (до двадцати особей) и гаремными семьями (Zuckerman, 1932, р. 171 — 180; Chance, 1961, p.19; Schaller and Ernlen, 1963, p.372, 376; Нестурх, 1958, с.225). Из крупных человекообразных обезьян орангутаны живут, по-видимому, только гаремными семьями, гориллы и шимпанзе как самостоятельными гаремами, так и стадами. Кроме того, у всех антропоидов отмечено существование одиночных самцов и объединений молодых самцов (R.Yerkes and A.Yerkes, 1929, p. 136, 247, 439; Zuckerman, 1932, p. 174— 179; Yerkes, 1943, р.40; Тих. 1947, I, с. 18 — 19; Нестурх, 1958, с.226 ел.). (См. примечание 4.)
Уже приведенные выше данные свидетельствуют о том, что стада обезьян представляют собой условные объединения. Главной причиной существования стад у обезьян является потребность в защите от врагов (De Vore and Washburn, 1963, p.341 — 342). Об этом, в частности, убедительно говорят данные, приводимые С.Цукерманом (1932, р.213) и М.Чансом (Chance, 1951, р.19). Названные авторы обращают внимание на то важное обстоятельство, что гаремными семьями живут, как правило, обезьяны, обитающие в сердце тропического леса, далеко от людей, а стадами — обитающие вне лесной зоны и в близком соседстве с людьми. Живут стадами почти все (если не все) обезьяны, обитающие на земле. И это понятно. Жизнь на земле таит в себе больше опасностей для обезьян, чем жизнь на деревьях.


6. Антагонизм гаремной семьи и стада у обезьян

Некоторые авторы полагают, что в основе такой формы объединения обезьян, как стадо, лежит половой инстинкт. „Половой инстинкт, — писал, например, А.М.Золотарев, — постоянно, а не периодически связывает приматов в прочные стадные объединения" (19406; см. также: 1964, с.46— 47). В какой-то степени такого рода взгляд можно считать оправданным в отношении к безгаремным стадам некоторых видов обезьян Нового и Старого Света. Но с распространением его на стада большинства обезьян Старого Света согласиться, на наш взгляд, нельзя. Половой инстинкт у большинства обезьян Старого Света является базой для образования не стада, а гарема и тем самым гаремной семьи. Он не только не связывает обезьян в стада, но, наоборот, заключает в себе тенденцию к разрушению уже существующего стада.
Существование гарема, состоящего из нескольких самок, является, как уже указывалось, необходимым условием постоянного и нормального функционирования полового инстинкта самца. Чем больше самок входит в состав гарема, тем полнее удовлетворяется половая потребность самца. Особенности биологии размножения обезьян порождают у самца стремление ввести в состав гарема как можно большее число самок.
Хотя у высших животных число представителей одного пола, как правило, никогда в точности не совпадает с числом представителей другого, однако в целом числовое соотношение полов обычно колеблется около пропорции 1:1, отклоняясь не очень значительно в ту или другую сторону (Рыжков, 1936, с.219—224: Жегалов, 1950, с. 131; Теплов, 1954, с. 174— 176). Так как в целом у обезьян, как и у других высших животных, число самок если и превышает число самцов, то ненамного (Chance and Mead, 1953, р.418), то вполне понятно, что стремление любого самца обзавестись гаремом должно неизбежно сталкиваться с подобными же стремлениями остальных самцов, что между ними должны неизбежно происходить драки и столкновения.
Драки из-за самок имеют место у всех обезьян и носят обычно ожесточенный характер. В этих драках принимают участие все взрослые самцы. Наличие многочисленных конфликтов на половой почве отмечено у низших обезьян (Zuckerman, 1932, р. 182—230; Тих, 1947, I, с, 169 ел.). О частоте и ожесточенном характере этих конфликтов красноречиво говорит хотя бы такой отмеченный С.Цукерманом (1932, р,198) факт, что, например, все без исключения взрослые самцы павианов-чакма имели на теле следы драк. Имеют место драки из-за самок и у высших обезьян. Существование их отмечено у гиббонов (Тих, 1947, I, с. 26; Schultz, 1961, р.81 —82). Тела взрослых самцов гориллы всегда носят следы конфликтов (Zuckerman, 1932, р. 175). Дерутся из-за самок самцы орангутанов, о чем свидетельствуют повреждения, имеющиеся на их Телах (Briffault, 4927, I, p. 174; Zuckerman, 1932, p.175; Schultz, 1961, p.81 — 82).
Драки из-за самок имеют место не только в естественных условиях, но и в неволе. Когда в одной вольере оказывается несколько самцов и самок, то в результате целой серии столкновений и драк все самки оказываются распределенными между самцами. Сильные самцы обзаводятся большим гаремом. Менее удачливые довольствуются одной самкой. Образующаяся в таком случае пара является крайним случаем гарема. Слабые самцы остаются совсем без самок. С.Цукерман (1932, р.211) приводит такие цифры. В колонии, состоявшей из 25 взрослых самцов, 25 взрослых самок и 100 молодых животных, 5 самцов владели всеми самками, причем один из них имел в гареме 7 самок. В колонии, состоявшей из 8 взрослых самцов, 10 взрослых самок и 42 незрелых самцов, 4 самца владели всеми самками, причем из них один имел в своем гареме 4 самки, другой 3 самки, третий 2 самки и четвертый — одну самку.
В стаде обезьян, как и в гаремной семье, существует система доминирования. Но она отличается целым рядом черт. В отличие от гаремной семьи, где система доминирования является прежде всего системой подавления пищевого инстинкта более слабых, система доминирования в стаде в свою очередь представляет собой систему подавления и ограничения полового инстинкта слабых самцов более сильными. Система доминирования в стаде охватывает главным образом самцов — главарей гаремных семей и холостяков. Число самок в гареме того или иного самца зависит от его статуса, от его положения в системе доминирования, существующей в стаде. Самцы, занимающие самые низшие места в системе доминирования, самок вообще не имеют. Система доминирования в стаде не является столь абсолютной, как в гаремной семье. В отличие от гаремной семьи, в которой взрослый самец является полностью доминирующим над всеми остальными его членами, в стаде обезьян обычно нет абсолютно доминирующей особи (Zuckerman, 1932, р.201).
Существующая в гаремной семье система доминирования ограничивает стремление слабых особей удовлетворить ту или иную свою потребность, но обычно не лишает их полностью возможности ее удовлетворения. Система доминирования в стаде полностью лишает значительное число особей возможности удовлетворить одну из важнейших и сильнейших потребностей — половой инстинкт. Это делает систему доминирования в стаде гораздо менее устойчивой, чем систему доминирования в гаремной семье.
Холостяки, побуждаемые стремлением удовлетворить половой инстинкт, то и дело пытаются изменить свое место в системе доминирования, пытаются обзавестись гаремом. Само вхождение холостяков в состав общего стада объясняется, вероятно, не только и, может быть, даже не столько потребностью в совместной защите от врагов, ибо такую защиту они могут найти в объединении, состоящем только из самцов, сколько стремлением держаться вблизи самок (Zuckerman, 1932,p,214).
Стремление холостяков овладеть самками заставляет главарей гаремов быть все время настороже. Все исследователи указывают, что вожак гарема ревниво следит за своими самками, пресекая угрозами и применением силы всякие попытки сближения между ними и другими самцами (R.Yerkes and A.Yerkes, 1929 p.260; Zuckerman, 1932, p.213 —255; Тих, 1947, I, с. 112). Вожак пресекает и попытки самок объединиться с подрастающими в семье самцами и в конце концов изгоняет последних (Тих 1947, 1, с.25, 110, 170—173; Chance and Mead, 1953, p.417; Chance, 1961, p.20).
Подрастая и набираясь сил, молодые самцы вступают в бой с главарями гаремов. Взрослые самцы — вожаки гаремов, старея, лишаются возможности успешно отстаивать свои права на самок от молодых. В стаде постепенно происходит изменение соотношения сил между самцами, что ведет к дракам, конфликтам, имеющим своим следствием изменение положения самцов в системе доминирования и перераспределение самок.
Над каждым вожаком в стаде всегда висит угроза лишиться гарема и тем самым возможности удовлетворения полового инстинкта. Все это побуждает его к отделению вместе с гаремом от стада. Везде, где условия среды делают возможным самостоятельное существование гаремных семей, стада не образуются. Гаремные семьи объединяются в стада лишь в тех условиях, когда изолированное существование гаремной семьи становится невозможным в силу внешней опасности.
Половой инстинкт, связывая гарем, расшатывает помимо него возникшее стадо и разрушает последнее при первой возможности. Гаремная семья и стадо обезьян находятся в антагонизме. Антагонизм, существующий у высших животных между объединениями, имеющими своей основой половой инстинкт, и объединениями имеющими другую базу, был подмечен еще А.Эспинасом (1887 с.393), писавшим, что нет общества у млекопитающих, состоящего из семейств, которое если и не разрушалось совсем, то по крайней мере не расшатывалось бы половыми факторами.
Если теперь коротко подвести итоги всему изложенному выше, то прежде всего следует сказать, что в мире животных безраздельно царит зоологический индивидуализм. Любое животное стремится удовлетворить свои и только свои инстинкты, свои и только свои потребности, не считаясь со стремлением всех остальных животных, и часто за их счет. Животное неспособно обуздывать само свои инстинкты. Неспособно подавлять их и зоологическое объединение. Все без исключения объединения животных независимо от их типа и формы порождены потребностью удовлетворения инстинктов составляющих их индивидов и возможностью удовлетворения этих инстинктов без объединения. Ни в одном из них нет и не может быть потребностей, отличных от биологических индивидуальных потребностей входящих в их состав особей. В силу этого ни одно зоологическое объединение не способно обуздать и ограничить зоологический индивидуализм своих членов.
То подавление инстинктов, которое наблюдается в объединениях животных, не имеет ничего общего с обузданием зоологического индивидуализма. Наоборот, оно является ярчайшим проявлением зоологического индивидуализма, ибо всегда представляет собой подавление сильным животным более слабого для обеспечения более полного удовлетворения инстинктов первого. Ничем не обуздываемый зоологический индивидуализм в полной мере господствует во всех зоологических объединениях.

ГЛАВА ПЯТАЯ. ВОЗНИКНОВЕНИЕ ПРЕДЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ТРУДА, ПРЕДЛЮДЕЙ И ПРЕДЧЕЛОВЕЧЕСКОГО СТАДА


1. Проблема возникновения труда

Человек и человеческое общество возникли в процессе трудовой деятельности. Естественно, что решение проблемы становления человека и общества немыслимо без обращения к вопросу о возникновении и развитии труда. Последний вопрос был подробно рассмотрен нами в работе „Возникновение и основные этапы развития труда (в связи с проблемой становления человеческого общества)" (1956а) и целом ряде примыкающих к ней публикаций (19566, 1958а, 19586, 1958г). Это освобождает нас от необходимости подробного рассмотрения проблемы возникновения и развития труда во всем ее объеме в настоящей работе и позволяет сосредоточиться лишь на тех ее моментах, которые прямо нужны для понимания процесса превращения зоологического объединения в человеческое общество. В то же время это делает необходимым изложение основных положений по вопросу о возникновении и развитии труда, содержащихся в указанных выше работах.
Коротко они сводятся к следующему:
Обезьяны вообще, человекообразные в частности, являются высшими представителями животного мира. У обезьян высшая нервная деятельность животных достигает своею последнего, третьего этапа развития, характеризующегося появлением исследовательской тенденции и исследовательской (чистокорковой) деятельности — стремления и . способности животного к многообразным действиям с предметами внешнего мира, не имеющими для него непосредственного биологического значения (Ю.Семенов, 1956а, с. 145 —172; 1958а, с.31—59). Закономерным и неизбежным следствием высокого развития исследовательской деятельности является возникновение у человекообразных обезьян (и не только человекообразных) отдельных, случайных актов использования естественных предметов для овладения объектами потребностей (1956а, с. 150 — 162; 1958а, с.55 — 59). Многочисленные примеры такого рода актов приведены в трудах ученых, занимавшихся изучением поведения обезьян (Ладыгина-Коте, 1928, 1935, 1958, 1959; Келер, 1930; Войтонис, 1936, 1940, 1948, 1949; Вацуро, 1947, 1948; Г.Рогинский, 1948, 1955; Протопопов, 1950; Хильченко, 1953; Фабри, 1958; Новоселова, 1960; Yerkes, 1943; Kohler, 1948).
Анализ акта использования обезьяной естественного предмета для овладения объектом потребности (например, использования палки для доставания плода) убеждает, что в данном случае мы имеем дело с актом труда, но труда не человеческого, а животного, дочеловеческого. „Простые моменты процесса труда,—писал К.Маркс (Соч., т.23, 1, с. 189—190),—следующие: целесообразная деятельность, или самый труд, предмет труда и средства труда.
Земля (с экономической точки зрения к ней относится и вода), первоначально снабжающая человека пищей, готовыми средствами жизни, существует без всякого содействия с его стороны как всеобщий предмет человеческого труда. Все предметы, которые труду остается лишь вырвать из их непосредственной связи с землей, суть данные природой предметы труда... Средство труда есть вещь или комплекс вещей. которые рабочий помещает между собою и предметом труда и которые служат для него в качестве проводника его воздействий на этот предмет. Он пользуется механическими, физическими, химическими свойствами вещей для того, чтобы в соответствии со своей целью заставить их действовать в качестве орудия его власти. Предмет, которым рабочий овладевает непосредственно, — мы оставляем в стороне захват готовых жизненных средств, напр., плодов, причем только органы тела рабочего и служат средствами труда,— есть не предмет труда, а средство труда. Таким путем предмет, данный самой природой, становится органом его деятельности, органом, который он присоединяет к органам своего тела, удлиняя таким образом, вопреки Библии, естественные размеры последнего".
В случае использования обезьяной палки для доставания плода палка в руках обезьяны есть вещь, которую она помещает между собой и другим природным объектом и которая служит в качестве проводника ее воздействия на этот предмет. Палка — предмет, данный природой, — является органом деятельности обезьяны, органом, который она присоединяет к органам своего тела, удлиняя таким образом естественные размеры последнего. Предмет, которым обезьяна овладевает непосредственно, палка, не является готовым жизненным средством, она функционирует в данном случае как средство труда, является не чем иным, как средством труда. Объект, который обезьяна при помощи средства труда вырывает из его непосредственной связи с землей, в данном случае плод, является предметом труда. Два момента труда здесь налицо. Из этого следует, что акт использования одного природного предмета (средства труда) для овладения другим предметом (предметом труда) является не чем иным, как актом труда.
Однако нельзя не видеть, что трудовой акт обезьяны не отвечает полностью данному К.Марксом определению труда. Трудовой акт обезьяны, как и все ее действия, как и все поведение любого животного, является деятельностью не целесообразной, а рефлекторной. Действие обезьяны есть акт труда, но труда не человеческого, не целесообразного, а животного, рефлекторного. Являясь актом животного, рефлекторного, инстинктивного (в смысле несознательного) труда, действие обезьяны не подходит полностью под определение К.Маркса, ибо последний, не затрагивая, как он сам предупреждает, в данном месте „первых животнообразных инстинктивных форм труда" (с. 185), дает определение не труда вообще, а труда лишь „в такой форме, в которой он составляет исключительное достояние человека" (с. 185).
Необходимыми моментами всякого труда являются деятельность, или самый труд, средство труда и предмет труда. Это то общее, что позволяет как животный, так и человеческий труд как труд противопоставить всем остальным формам внешней деятельности. В то же время животный и человеческий труд качественно отличаются друг от друга. В процессе человеческого труда при помощи средства труда подвергается заранее намеченному изменению предмет труда. В конце процесса труда получается предмет, отличный от предмета труда. Результат процесса труда, существуя к его началу в голове работника, т.е. идеально, как цель, определяет течение процесса труда и его результат. В конце процесса труда начинает существовать объективно то, что к началу его существовало только в голове работника. Человеческий труд есть целесообразная, сознательная деятельность по преобразованию природы. Акт человеческого труда есть акт производства. Процесс животного труда, как и вся внешняя деятельность животного, является деятельностью рефлекторной и, как всякая рефлекторная деятельность, может ^направляться лишь такими явлениями, которые существуют объективно к началу процесса труда. Из этого следует, что результат животного труда, чтобы определить процесс труда, должен существовать объективно к его началу, или, иными словами, продукт животного труда не должен отличаться от предмета труда.
Таким образом, если в процессе человеческого труда получается то, что существовало в его начале лишь идеально, то в конце процесса животного труда должно получиться то же, что существовало к его началу реально. Если акт человеческого труда есть акт производства, то акт животного труда есть акт присвоения готовых, доставляемых природой продуктов. Если человеческий труд есть сознательное, целенаправленное преобразование природы, то животный — рефлекторное по своему механизму приспособление к среде. Животный труд по самой своей природе предполагает не изготовленные, а готовые средства труда. Если труд вообще начинается с использования готовых, данных природой средств труда, то человеческий труд начинается с сознательного (пусть в самой зачаточной степени) изготовления орудий. Сущность различия между трудом животным и человеческим заключается в том, что первый есть условно-рефлекторная по своему механизму деятельность по присвоению предметов природы при помощи естественных, природных средств труда, есть приспособление к среде, а второй—сознательная деятельность по изменению предметов природы при помощи предварительно подвергнутых обработке орудий труда, есть целенаправленное преобразование природы, производства. Только человеческий труд является трудом в полном и точном смысле этого слова. Что же касается животного труда, то он является трудом и не является им, это труд, но труд не в полном смысле этого слова.
Говорить о существовании животного, рефлекторного труда у обезьян нет оснований. У них встречаются лишь отдельные, спорадические, случайные акты животного труда, не имеющие сколько-нибудь существенного значения в приспособлении этих животных к среде. Несомненно, что отдельные спорадические акты животного труда были присущи . далеким предкам человека — крупным антропоидам миоцена. На последней стадии развития высшей нервной деятельности животных необходимо возникает возможность животного труда, выражающаяся в появлении отдельных рефлекторно-трудовых актов. Эта возможность превратилась в действительность, когда в результате имевшего место в миоцене биологического процветания крупных человекообразных обезьян начался переход наиболее высокоорганизованных из них на землю. Физическую слабость, недостаток естественного вооружения антропоиды, принадлежавшие к наиболее развитой из всех пород обезьян, переходивших на землю, стали восполнять использованием для защиты от хищников тех предметов, которыми они манипулировали раньше и которые они использовали в отдельных случаях в качестве средств труда. Постепенно рефлекторно-трудовые акты из случайности стали правилом, а с переходом к охоте на крупных животных превратились в необходимость. На смену отдельным случайным рефлекторно-трудовым актам, биологическое значение которых ничтожно, пришел животный труд, являющийся необходимым условием существования.
Возникновение животного труда имело своим следствием превращение крупных человекообразных обезьян, развитие которых пошло в этом направлении, в прямоходящие существа, обладающие свободными верхними конечностями. Существа, основным видом деятельности которых был рефлекторный труд, были не людьми, а животными, но такими, которые сделали первый шаг к человеку, встали на путь, ведущий к человеку. Этим они качественно отличались от всех обезьян, не исключая и человекообразных. Для их обозначения нами был предложен термин „предлюди" (прегоминиды, проантропы) (1956а, с.177; 1958г, с.121). К числу предлюдей должны быть отнесены южноафриканские австралопитеки1 [1 Взгляд на прсдлюдей, как на существа, отличные от антропоиден, находит свое подтверждение в работах целого ряда антропологом. Дж.Робинсон (Robinson. 1953a. 1953в, 1954. 1955, 1963) подчеркивает, например. в своих работах, что австралопитеки представляют собой группу. морфологически отличную как от истинных гоминидон (чугоминидов), так и от нонгидов (антропоидов), но имеющую родственные связи и с той, и с другой группами при большей близости к первой. Но его мнению, все австралопитеки составляют подсемейство австралопитсковых, образующее вместе с подсемейством эугоминин, или гоминич, единое семейство гоминин или гоминид. Такой же точки зрения придерживается и I -Хеберср. Единственное расхождение между ним и Дж.Робинсоном заключается в том, что он везде в своих работах называет австралопитеков прегоминидами (т.е. предлюдьми) и соответственно пишет не о „подсемействе австралопитековых", а о „подсемействе прегоминидных" (Неbегег, 1962). Термин „прегоминиды", или „прегоминины", для обозначения австралопитеков нередко употребляет и Дж.Робинсон (1953в, р.490; 1955.р.430— 432; 1962, р.480).]
. Рефлекторный труд является основным видом деятельности предлюдей, присущ только им. Поэтому его можно именовать предчеловеческим трудом.
Эпоха существования и развития предчеловеческого труда и предлюдей является периодом подготовки условий для становления человека и общества. Развитие предчеловеческого труда закономерно подготовляет и на определенном этапе требует перехода от использования готовых средств труда к их изготовлению, что в свою очередь делает необходимым освобождение труда от рефлекторной формы, возникновение человеческого труда. На смену этапу предчеловеческого труда приходит период освобождения труда от животной, рефлекторной формы, период становления человеческого труда, становления производства. Этот период является эпохой социогенеза и антропогенеза. На грани раннего и позднего палеолита труд окончательно освобождается от животной формы, становится подлинно человеческим трудом. Начинается третий этап развития труда — развитие труда в его исключительно человеческой форме. Завершение процесса освобождения труда от животной, рефлекторной формы есть вместе с тем завершение процесса антропогенеза и социогенеза.
Сходные в ряде положений взгляды мы находим в статье О.Н.Бадера, А.Я.Брюсова, С.В.Киселева и А.А.Формозова „Некоторые вопросы возникновения человеческого общества" (1957), в работах А.П.Окладникова „Становление человека и общества" (1958а) и П.Ф.Протасени „Происхождение сознания" (1959), в которых систематическое использование естественных орудий австралопитеками характеризуется как животный труд.
Положение о существовании, кроме человеческого труда, труда животного, дочеловеческого, инстинктивного мы находим также в работах Б.Ф.Поршнева (1955в, 1957, 1958а), однако взгляды последнего на животный труд расходятся с изложенными выше. Б.Ф.Поршнев отказывается признать систематическое использование готовых предметов природы для овладения объектами потребностей, имевшее место у австралопитеков, трудом, даже животным, дочеловеческим. Как животный, инстинктивный труд он рассматривает деятельность пауков, муравьев, бобров, а также питекантропов, синантропов и ранних неандертальцев (1955в, 1958а, с.147—154). Взгляды Б.Ф.Поршнева на животный труд нам представляются неверными. То, что он именует животным, инстинктивным трудом, либо совсем трудом не является (деятельность муравьев, бобров и т.п.), либо не является животным трудом (деятельность ранних гоминид)1 [1 Подробный критический разбор концепции Б.Ф.Поршнева см. в наших работах „Возникновение и основные этапы развития труда" (1956а) и „К дискуссии по проблемам возникновения труда и становления человеческого общества" (1958г).].


2. Возникновение предчеловеческого стада

Первый этап в развитии труда — период существования и эволюции рефлекторного, предчеловеческого труда, период существования и развития предлюдей—представлял собой эпоху подготовки условий для становления человека и человеческого общества, эпоху вызревания предпосылок антропосоциогенеза. Он может быть назван периодом предантропогенеза и предсоциогенеза. Именно предлюди, а не какие-либо другие существа превратились в формирующихся людей, именно из объединения предлюдей возникло первобытное человеческое стадо. Поэтому нельзя понять, как начался процесс формирования человеческого общества, не выяснив предварительно, что из себя представляло предшествовавшее первобытному человеческому стаду объединение предлюдей. Однако прямыми данными, которые позволили бы дать ответ на последний вопрос, наука не располагает. Предлюди были животными, но своеобразными животными, вступившими на путь, ведущий к человеку, а поэтому отличавшимися от всех остальных представителей зоологического мира, в том числе и от человекообразных обезьян. Это делает невозможным прямую аналогию между объединениями предлюдей и объединениями всех других животных, в том числе и объединениями обезьян.
Но предками предлюдей были крупные человекообразные обезьяны миоцена, прямая аналогия между объединениями которых и объединениями современных крупных антропоидов вполне законна и правомерна. Это открывает возможность выявления природы предчеловеческих объединений. Нужно выяснить, что из себя представляли объединения человекообразных обезьян, являвшихся предками предлюдей, а затем попытаться представить, какие изменения могло внести в эти объединения возникновение рефлекторного труда.
В вопросе о том, что из себя конкретно представляли миоценовые антропоиды, давшие начало ветви, развитие которой завершилось возникновением человека, много спорного и неясного. Не вдаваясь в детали существующих в науке разногласий, коротко суммируем выводы, которых придерживается в настоящее время подавляющее большинство ученых.
Прежде всего более или менее твердо установленным можно считать факт, что миоценовые антропоиды, являвшиеся предками предлюдей (и тем самым людей), вели в основном древесный образ жизни (dark Le Gros, 1955, p.170; 1959, p.337; Hockett and Ascher, 1964, p. 137— 138; Рогинский и Левин, 1955, с.285; Нестурх, 1957, с.163 — 166; 1958, с.47—56; 1960а, с.8—9; 19606, с.100—105; Якимов, 19496, с.232; В.П.Алексеев, 1960, с. 184—188). Столь же твердо установленным можно считать положение, что у них отсутствовала специализация к древесному образу жизни, в частности, они не были специализированными брахиаторами (dark Le Gros, 1955, р. 169; 1956, р.61; 1959, р.340; Spuhler, 1959, р.З; Якимов, 19496, с. 232; Бонч-Осмоловский, 1941, 1944а, 19446,1954, с. 184—186; Бунак, 1954, с.368, 375— 384; 1959, с.21, 125—126; Рогинский и Левин, 1955, с.285;
В.П.Алексеев, 1960, с. 184— 188). Крупные миоценовые антропоиды обладали способностью к разным видам передвижения, главным из которых была круриация (Якимов, 19496, с.232; Нестурх, 1957, с. 167; 19606, с.8 — 9). Брахиация у них либо полностью отсутствовала (Бонч-Осмоловский, 1954, с. 184— 186; Бунак, 1954; 1959, с.21, 125 — 126), либо носила умеренный характер (Нестурх, 1957, с.167— 169; 19606, с.9; Patterson, 1955, p.9). Будучи в основном древесными животными, миоценовые предки предлюдей в то же время часть своего времени и, может быть, даже довольно значительную проводили на земле, по которой свободно передвигались (Бунак, 1954,с.368,381 —382; 1959, с.21, 125— 126; Clark Le Gros, 1955, p. 169; 1956, p. 61; Hockett and Ascher, 1964, p. 138). По образу жизни к миоценовым предкам человека из современных человекообразных обезьян ближе всего стоит, по-видимому, шимпанзе, который, будучи в основном древесной формой, часть времени бодрствования, т.е. активного периода суток, и даже большую, проводит на земле (Рогинский и Левин, 1955, с. 161; Нестурх, 1957, с. 165; Schaller and Emlen, 1963,p.371).
Переходя к вопросу о формах объединений у миоценовых антропоидов, необходимо прежде всего остановиться на проблеме существования у них гаремной семьи. Некоторые ученые (Золотарев, 19406, с.32 — 36; Нестурх, 1958, с.231 — 232) утверждают, что у человекообразных обезьян, являвшихся предками человека, гаремная семья отсутствовала, что половые отношения у них носили беспорядочный, промискуитетный характер. Мнение это находится в столь разительном противоречии со всем имеющимся фактическим материалом о половых отношениях у многих низших узконосых и у всех без исключения высших обезьян (R.Yerkes and A.Yerkes, 1929; Zuckerman, 1932; Yerkes, 1943; Kohler, 1948; Sahlins, 1959; Войтонис, 1937, 1949; Тих, 1947, I и др.), в том числе и с тем, которое содержится в указанной выше работе М.Ф.Нестурха (1958, с.220—231), что согласиться с ним, на наш взгляд, невозможно.
Отсутствие гаремной организации половых отношений отмечено лишь у части широконосых и низших узконосых обезьян (Carpenter, 1934, 1942; Sahlins, 1959). Оно обусловлено такой особенностью физиологии размножения этих видов, как ограничение времени спаривания в основном лишь кратковременным периодом, соответствующим течке низших млекопитающих.
Как уже указывалось, характерным для приматов является постепенное высвобождение по мере подъема по филогенетической лестнице половых актов из-под гормонального контроля и столь же постепенное возрастание роли коры в их регулировании. В результате у высших представителей этого отряда спаривание может происходить и происходит в любое время, за исключением лишь кратковременного периода менструального кровотечения. Этой особенностью их физиологии размножения и обусловлено существование у них гаремной организации. Гаремные семьи являются у них безусловными объединениями. Вряд ли, на наш взгляд, могут быть сомнения в том, что физиология размножения миоценовых человекообразных обезьян была ближе к физиологии современных антропоидов, чем к физиологии широконосых и части низших узконосых обезьян. Это дает основание с большей степенью достоверности полагать, что у миоценовых человекообразных обезьян существовала такая форма объединения, как гаремная семья.
Кроме гаремной семьи, можно предположить существование у миоценовых предков человека стадных объединений. Известно, что из всех современных крупных человекообразных обезьян стада отсутствуют лишь у орангутанов, являющихся узко специализированными животными, ведущими исключительно древесный образ жизни (Schaller and Emien, 1963, p.371 —373). Вероятным является также существование у миоценовых предков предлюдей объединений молодых самцов и отдельных самцов, ведущих одиночный образ жизни.
Все, что было сказано в предшествующей главе о гаремной семье и стаде обезьян, а также о взаимоотношениях. особей внутри этих объединений, должно быть отнесено и к объединениям миоценовых антропоидов. Гаремная семья и стадо миоценовых крупных человекообразных обезьян ничем существенным не могли отличаться от соответствующих объединений современных крупных антропоидов.
Миоцен был эпохой биологического процветания крупных человекообразных обезьян. Они необычайно размножились в числе и заняли все области Старого Света с жарким и теплым климатом. Быстрое увеличение численности обезьян имело своим следствием нехватку привычных пищевых ресурсов. Естественный отбор в условиях возросшей конкуренции между крупными антропоидами неизбежно привел к возникновению среди них специализированных древесных форм. Специализация к древесному образу жизни давала обезьянам, развитие которых пошло по этому пути, известные преимущества перед формами, оставшимися неспециализированными. Последние не могли при поисках пищи на деревьях успешно конкурировать со специализированными древесными формами. Это обстоятельство толкало их к изысканию иных источников пищи, причем находящихся вне сферы, в которой начали господствовать специализированные к древесному образу жизни антропоиды. Путь этот в конечном счете вел неспециализированные формы высших обезьян к переходу на землю, где пища была обильней и где легче было ее найти. Переход к наземному образу жизни был облегчен тем, что они и раньше никогда не вели исключительно древесного образа жизни. Им поэтому было нетрудно перейти сначала к полуназемному образу жизни, а затем и к полностью наземному. Объяснение причины перехода части антропоидов на землю конкуренцией другой их части, приобретшей специализацию к жизни на деревьях, полностью согласуется с данными палеонтологии, свидетельствующими о том, что появление специализированных к древесному образу жизни крупных человекообразных обезьян совпадает во времени с переходом другой части антропоидов к жизни на земле (Бунак, 1954, с.382—383, 385 — 386;Нестурх, 1954,0.45),
Жизнь на земле таила в себе огромные опасности для животных, не отличавшихся большой физической силой и не обладавших мощным естественным вооружением, какими были миоценовые человекообразные обезьяны. Они могли стать легкой добычей для хищников, которыми изобиловали леса. Необходимым условием перехода человекообразных обезьян к полностью наземному образу жизни являлось приобретение ими таких качеств, которые позволили бы им успешно противостоять опасностям, угрожавшим им на земле.
Приспособление одной части крупных человекообразных обезьян к наземному образу жизни пошло но линии возрастания размеров тела и соответственно физической силы, по линии совершенствования естественного вооружения— по пути гигантизма (Якимов, 1951, с.42—43', Ю.Семенов. 1956а, с.167— 168). Из числа гигантских форм человекообразных обезьян третичного периода можно указать на гигантского дриопитека, из числа современных — на гориллу.
Эволюция другой части человекообразных обезьян, переходивших на землю, пошла по линии возникновения и утверждения предчеловеческого труда и завершилась возникновением предлюдей. Детальный анализ процесса возникновения предчеловеческого труда и превращения крупных антропоидов в предлюдей был дан нами в работе „Возникновение и основные этапы развития труда" (1956а, с. 169— 186). Отсылая желающих подробно ознакомиться с этими вопросами к ней, мы остановимся в настоящем труде лишь на тех моментах процесса становления и развития предчеловеческого труда, без которых невозможно понять те изменения, которые произошли в объединении обезьян в ходе превращения последних в предлюдей.
Как уже указывалось, развитие предчеловеческого труда началось с того, что„антропоиды", переходившие на землю, стали восполнять физическую слабость и недостаточность естественного вооружения использованием для защиты от хищников тех предметов природы (камней, палок и т. п.), с которыми они манипулировали ранее и которые они в отдельных случаях использовали в качестве средств труда1 [1 Значительное число фактов использования обезьянами камней, палок. ветвей для защиты от врагов приведено в статье Л, Шульца (Schultz, 1961,р.67—68).]. По мере перехода к наземному образу жизни акты самозащиты с использованием естественных орудий из случайных становятся правилом, и, наконец, необходимостью. За палкой, камнем и другими им подобными предметами постепенно закрепляется функция орудий труда, орудий самозащиты. Предлюди уже не могут без них обходиться. (См. примечание 5).
Однако само по себе одно лишь использование естественных орудий для защиты не могло гарантировать существования предлюдей. Сам по себе отдельный предчеловек, даже вооруженный камнем или палкой, не мог успешно противостоять нападению хищников. Вряд ли им могла противостоять и отдельная гаремная семья, состоящая всего лишь из одного взрослого самца и нескольких самок, большая часть которых либо уже была обременена заботой о детенышах, либо ждала их появления. Нападению хищников могло противостоять лишь более крупное объединение— стадо. Лишь стадо предлюдей, вооруженных камнями и палками, могло представлять силу, способную не только отразить нападение даже самого опасного хищника, но и уничтожить его.
В том, что предлюди должны были жить стадами, а не самостоятельными гаремными семьями, убеждают и имеющиеся данные об объединениях обезьян.
Целым рядом исследователей было обращено внимание на то, что самостоятельными гаремными семьями живут, как правило, лишь обезьяны, ведущие древесный образ жизни, в то время как обезьяны, обитающие вне пределов лесной зоны, ведут стадное существование. Все крупные человекообразные обезьяны, не исключая горилл, в том числе горных, живут в лесах (Вебер, 1936, с.223; Экли, 1923, с.159— 200; 1935, с.127—167; Нестурх, 1958, с.39—40). Однако, как уже указывалось, из всех них исключительно древесный образ жизни ведут лишь орангутаны (Рогинский и Левин, 1955, с. 157', Нестурх, 1960а, с.34). Шимпанзе ведет полудревесный — полуназемный образ существования (Рогинский и Левин, 1955, с.161; Нестурх, 1957, с.165; 1960а, с.29). Гориллы ведут в основном наземный образ жизни, причем особенно это относится к горным, являющимся почти исключительно наземными животными (Рогинский и Левин, 1955, с. 158; Нестурх, 1958, с.40; 1960а, с.29—31). Если сопоставить эти сведения с имеющимися данными об объединениях упомянутых выше антропоидов, то получится весьма убедительная картина. Орангутаны живут исключительно семьями, существование общих стад у них не отмечено (Zuckerman, 1932, р. 174—179; Тих, 1947, 1, с. 18—19; Нестурх, 1958, с.226). Шимпанзе живут как самостоятельными гаремными семьями, так и стадами. Но число особей в стаде обычно не превышает 20— 30 (Yerkes, 1943, p.40; R.Yerkes and A.Yerkes, 1929, p.247). Гориллы тоже живут и самостоятельными гаремными семьями, и стадами. Но число особей в стаде доходит у них до 30 — 40 и даже 50 (R.Yerkes and A.Yerkes, 1929, p.430; Zuckerman, 1932, p.174— i76; Тих. 1947, 1, с.18; Нестурх, 1958, с.227), причем у горных горилл стада крупнее, чем у береговых (Экли, 1923, с.154—201; Zuckerman, 1932, р. 174).
Несколько иные данные приводятся в работе Г.Шаллера и Дж.Эмлена „Наблюдения над экологией и социальным поведением горных горилл" (Shaller and Emien, 1963). Согласно их материалам, размеры стад горных горилл варьируются от 5 до 30 особей, составляя в среднем около 17 животных. Одним из важнейших факторов, определяющих численность групп, являются внешние условия. Стада горилл, обитающих в открытых горных лесах и, как следствие, ночующих на земле, значительно превышают по размерам стада этих же антропоидов, живущих в густых равнинных лесах и ночующих, как правило, на деревьях (р.370 — 373). Авторы подчеркивают также, что стада горных горилл, являющихся животными наземными, представляют собой гораздо более сплоченные и замкнутые объединения, чем стада ведущих полуназемный образ жизни шимпанзе (р.373). Обращается внимание в статье и на то обстоятельство, что ведущие исключительно древесный образ жизни орангутаны образуют неустойчивые группы, редко насчитывающие в своем составе более 3 — 4 особей (р.373).
Если стадо имеет столь важное значение в жизни такой наземной человекообразной обезьяны, как горилла, обладающей могучим телосложением, огромной физической силой и большими клыками, живущей, добавим к этому, в лесах и имеющей возможность в случае опасности забраться на дерево, то тем более было оно необходимо для обеспечения существования предлюдей, покинувших в большинстве своем после перехода на землю леса и перешедших к обитанию в безлесной местности. Все южноафриканские австралопитеки являлись обитателями открытых, безлесных и даже (в западной части ареала их распространения) полупустынных областей, характеризовавшихся довольно суровыми климатическими условиями. Все это вместе взятое позволяет сделать заключение, что предлюди жили стадами, численностью. вероятно, во всяком случае не менее 35 — 50 особей.
Систематическое использование естественных орудий сделало стадо предлюдей грозной силой. И эта сила, возрастая, формируясь в борьбе с хищниками, получила вскоре и другое применение.
Человекообразные обезьяны были по преимуществу растительноядными животными. Переход на землю, побудительной причиной которого было стремление изыскать новые источники пищи, имел своим следствием значительное расширение круга природных пищевых ресурсов. Результатом его явилось не только употребление в пищу новых растений, но и мелких животных, которые в изобилии водились на земле1 [1 Спорадическое употребление в пищу мяса отмечено у некоторых наземных низших обезьян, в частности у павианов. Известны случаи, когда павианы, являющиеся в основном животными растительноядпыми, убивали и ели птиц, зайцев, даже детенышей антилопы (Schultz, 1961. р.83. Washburn and Ue Vore. 1961. p.94; l)e Vore and Washburn. 1963, p.360 — 364). Аналогичные данные имеются и о нолуназемных шимпанзе. (См. примечание 6).]. В охоте за мелкими животными предлюди использовали орудия, употреблявшиеся ими для защиты от хищников, С употреблением мясной пищи возникла потребность в этом ценнейшем пищевом продукте, стремление иметь его в достаточном количестве. Охота на мелких животных эту потребность удовлетворить не могла. Она могла быть удовлетворена лишь путем охоты на более или менее крупных животных.
Человекообразные обезьяны по своим природным данным мало приспособлены к образу жизни хищников. У предлюдей отсутствие естественных органов нападения было восполнено искусственными органами — орудиями, недостаток физической силы отдельной особи — силой значительного по размерам стада. По мере расширения масштаба использования предметов природы в качестве средств труда они из орудий самозащиты превращаются в орудия охоты на крупных животных. Охота на крупных зверей, развиваясь, приобретает все большее значение в жизни предлюдей, становится ведущей формой их приспособительной деятельности.
В настоящее время можно считать доказанным, что южноафриканские австралопитеки, являющиеся наиболее изученными представителями предлюдей, вели довольно систематическую охоту на различных животных, в том числе и крупных, причем в качестве охотничьего оружия они применяли различные предметы, в частности, кости и рога копытных животных (Broom and Shepers, 1946, p.31; Broom, 1951, p.34 — 37, 86; Dart, 1948, 1949, 1957).
Особенно убедительные данные по этому вопросу были приведены в работах Р.Дарта (Dart, 1948, р.260 — 279; 1949, P.I—38). В Таунге (месте находки австралопитека африканского), Стеркфонтейне (месте находки плезиантропа — австралопитека трансваальского) и Макапансгате (месте находки австралопитека прометея) было найдено 58 черепов павианов (21 в Таунге, 22 в Стеркфонтейне и 15 в Макапансгате). Из этих черепов более чем на 50 (80%) были обнаружены радиальные трещины, подобные тем, которые образуются при ударе острым камнем, и различного рода проломы, которые могли быть причинены лишь сильными хорошо нацеленными ударами тяжелых орудий типа дубин,
Анализ особенностей проломов, обнаруженных на черепах павианов, позволил Р.Дарту сделать вывод, что австралопитеки в качестве орудий использовали длинные кости конечностей копытных животных, в большом количестве найденные вместе с проломленными черепами павианов. Кроме костяных орудий, австралопитеки использовали также деревянные дубины и камни (Dart, 1949, р.9). О более или менее систематическом характере охотничьей деятельности австралопитеков говорят данные, приведенные в другой работе Р.Дарта (Dart, 1957). Только в сравнительно небольшой части брекчии в Макапансгате были обнаружены остатки 433 животных, из которых 293 были бычьими. Статистический анализ костных, зубных и роговых фрагментов, извлеченных из брекчии, свидетельствует в пользу предположения об использовании австралопитеками в качестве орудий костей, челюстей и рогов животных, особенно копытных.
По мере того, как у предлюдей все большее развитие получала охота с использованием в качестве орудий камней, деревянных и костяных дубин, все большее значение в их жизни приобретало стадо. О стадном характере охоты предлюдей в достаточной степени убедительно говорят находки в их логовищах черепов павианов. Охота на павианов, живущих большими стадами и оказывающих ожесточенный коллективный отпор врагам (Zuckerman, 1932, р. 194—207; Dart, 1949, p,9), могла быть успешной только в том случае, если велась довольно крупными объединениями — стадами.
Только наличие стада сделало возможной успешную охоту на более или менее крупных животных. Только наличие стада делало возможной успешную защиту от нападения хищников и других опасностей наземной жизни. Только в стаде могла успешно осуществляться предчеловеческая трудовая деятельность — основной и важнейший вид деятельности предлюдей, обеспечивающий их приспособление к внешней среде, их существование. С тех пор, как предчело-веческий труд стал основным и необходимым способом приспособления к среде, важнейшим условием приспособления к среде стало и стадо. Предлюди не могли существовать ни в одиночку, ни самостоятельными гаремными семьями, они могли жить только стадами. Предчеловеческое стадо в отличие от обезьяньего было не условным, а безусловным объединением.
Превращение антропоидов в предлюдей имело своим следствием развитие коллективных действий. У обезьян мы знаем по существу лишь одну форму коллективной деятельности — оборону от врагов. У предлюдей не только получила развитие и усложнилась коллективная оборонительная деятельность, но и возникла новая форма коллективной деятельности — охота. У обезьян объединение выступает как единое целое лишь в момент отражения нападения извне. Стадо предлюдей выступало как единое целое и при нападении на_ животных, являющихся объектами их охотничьих устремлений. По мере того, как возрастало значение охоты в жизни предлюдей, становились все более частыми и все более сложными их коллективные действия. Развитие охоты требовало все большего сплочения стада, вес большей согласованности действий отдельных его членов.
Но следствием возникновения и совершенствования предчеловеческого труда явилось не только развитие тенденции к сплочению стада. Следствием его явилось развитие и противоположной тенденции — тенденции к развалу предчеловеческого стада.


3. Антагонизм предчеловеческого стада и гаремной семьи предлюдей

Физиология размножения предлюдей не могла отличаться сколько-нибудь существенно от физиологии размножения антропоидов. Предлюди были животными и, как все животные, стремились лишь к удовлетворению своих инстинктов. Это делало неизбежным существование у предлюдей гаремных семей и системы доминирования как в гаремной семье, так и в стаде. Как и стадо обезьян, предчеловеческое стадо состояло из гаремных самок и самцов-холостяков.
V обезьян обычно лишь часть холостяков входит в состав общего стада, остальные либо образуют однополые стада, либо ведут одиночный образ жизни. Для предлюдей одиночный образ жизни был невозможен. Вряд ли также можно
предполагать существование у них однополых стад самцов-холостяков. Чтобы такие стада могли существовать, они должны были представлять собой сравнительно большие по размерам (хотя и меньшие, чем общие стада), прочные и постоянные объединения. Но стада холостяков прочными и постоянными объединениями быть не могут. Кроме того, существование больших стад холостяков должно было бы обессиливать общие стада, делая их неспособными ни успешно защищаться, ни успешно охотиться, обрекая их на гибель и тем самым всех предлюдей на вымирание. Общие стада поэтому были единственной самостоятельно существующей формой объединения предлюдей. Даже если учитывать только указанное выше обстоятельство, то и в этом случае мы должны прийти к выводу, что процент самцов, лишенных существующей системой доминирования возможности удовлетворения полового инстинкта, должен был в стаде предлюдей значительно превышать процент холостяков в стаде обезьян. Но, помимо него, были и другие, не менее важные.
Известный французский антрополог А.Валлуа в одной из своих статей (Vallois, 1961) на основании анализа большого фактического материала пришел к выводу, что в эпоху раннего и позднего палеолита и мезолита продолжительность жизни женщин была меньше продолжительности жизни мужчин и что поэтому в течение данного длительного периода времени число взрослых мужчин в человеческих коллективах превышало, причем довольно значительно, число взрослых женщин. Причиной более ранней смертности женщин А.Валлуа считает осложнения во время беременности и родов. Интересно в этой связи напомнить сделанный А.В.Немиловым в книге „Биологическая трагедия женщин" (1929) вывод о том, что переход к прямохождению и связанная с ним перестройка организма неизбежно должны были повлечь за собой возрастание числа осложнений при беременности и родах, а следовательно, и повышение женской смертности. Если принять во внимание, что у всех видов обезьян число взрослых самок превышает, как правило, число взрослых самцов, то данное А.Валлуа объяснение большей женской смертности в ранний период истории человечества представляется весьма вероятным.
Предлюди были прямоходящими существами. Однако в отличие от людей двуногий способ передвижения был у них еще далек от совершенства. Организм у них не был еще полностью перестроен в направлении приспособления к прямохождению (Washburn, 1960). Поэтому следует ожидать у них наличие большего, чем у ранних людей, числа осложнений при беременности и родах и соответственно большей смертности среди самок.
Сочетающаяся с вхождением всех взрослых самцов в состав общего стада резкая диспропорция между их числом и числом взрослых самок неизбежно должна была делать попытки со стороны холостяков изменить свое положение в системе доминирования и обзавестись гаремами гораздо более частыми, чем в стаде обезьян, должна была делать систему доминирования в стаде предлюдей крайне неустойчивой. Стычки и драки из-за самок, представляющие нередкое явление и среди обезьян, должны были быть очень частыми в предчеловеческих стадах. Возможность драк усугублялась и тем обстоятельством, что вожаки гаремных семей не могли избегнуть столкновений с холостяками путем отделения вместе с семьей от стада. (См. примечание 7).
Стадо должно было представлять собой, за исключением лишь времени обороны от хищников и коллективной охоты, арену постоянных драк и стычек между самцами.
Косвенным подтверждением такого предположения мо-1уг послужить наблюдения С.Цукермана (Zuckerman, 1932, р.215—230) над жизнью колоний павианов в Лондонском зоологическом саду в 1925 — 1930 гг. и на Парижской выставке 1931 г. Эти колонии были ненормальными по своему составу. Так, например, в колонии павианов на Парижской выставке были 81 самец и всего лишь 29 самок. Самки были распределены между 12 самцами, причем один из них имел девять самок, три самца по три самки каждый, три самца по две самки, пять самцов по одной самке. Остальные 69 самцов были холостяками. Не менее ненормальным было положение и в Лондонском зоологическом саду. В этих колониях битвы из-за самок происходили почти каждый день в течение всего времени существования этих колоний. Результатом этих битв была большая смертность среди павианов.
Сам С.Цукерман (р.217, 220) указал, что битвы в наблюдаемых колониях были, несомненно, более частыми, чем в природных условиях, в силу неестественного соотношения полов в колониях и неестественности обстановки. Сосредоточенные на малой площади животные не могут отделиться друг от друга, как в естественных условиях. Самец, не настолько доминирующий, чтобы сохранить гарем в большом стаде, не может даже временно отделиться от него, как это имеет место в природных условиях (р.217). Резонно поэтому думать, пишет далее С.Цукерман (р.220), что в этих колониях семейные группы приходят в контакт с холостяками много чаще, чем на воле. Большое число холостяков в колониях также было обстоятельством, способствовавшим „социальному разрушению" (р. 220).
Аналогия между ненормальными по составу колониями павианов, описанными С.Цукерманом, и стадом предлюдей бросается в глаза. В стаде предлюдей, как и в этих колониях, число взрослых самцов значительно превышало число взрослых самок; вожаки предчеловеческих гаремных семей также были не в состоянии отделиться вместе со своим гаремом от стада, как и вожаки гаремных семей павианов описанных колоний.
Драки в стадах предлюдей были не только более частыми, чем у обезьян, но и носили более жестокий характер. Обезьяны в большинстве своем являются растительноядными животными. Единственными орудиями, которые они пускают в ход во время драк, являются руки, ноги и зубы. Предлюди были хищниками, владевшими искусством убивать довольно крупных животных дубинами из дерева и кости и камнями. Несомненно, что эти орудия они должны были пускать в ход и во время драк между собой. Использование дубин и камней в драках имело следствием серьезные ранения и нередко вело к смертельному исходу. Мнения о том, что во время вспыхивавших в стаде австралопитеков на почве полового соперничества конфликтов между самцами широко применялось оружие, придерживается ряд ученых (Bartolomew and Birdsell, 1953, p.490— 491).
В работах Р.Брума и Г.Шеперса (Broom and, Schepers, 1946) и особенно Р.Дарта (Dart, 1948, 1949) приведены многочисленные данные, доказывающие, что в стадах австралопитеков имели место частые кровавые конфликты, завершавшиеся нередко смертью. Об этом достаточно красноречиво говорит хотя бы такой, особо отмеченный Р.Брумом (Broom,Schepers, 1946) и Р.Дартом (Dart, 1948, 1949) факт, что практически все найденные черепа австралопитеков носят следы повреждений, аналогичных тем, что были обнаружены на черепах павианов. Черепа австралопитека африканского и одного из плезиантропов носят следы бокового удара, черепа двух других плезиантропов — вертикального удара, причем один из этих черепов проломлен использованной в качестве дубины длинной костью конечности копытного животного (Dart, 1949, р.5, 37—38). Череп австралопитека прометея вначале был проломлен тяжелым косым ударом дубиной по макушке, а затем от него была отделена затылочная кость (р.38). В черепе парантропа массивного был обнаружен кусок камня около 5 см. в диаметре. Камень этот пробил кость и застрял во внутренней полости черепа (р.5, 38). На основании этих данных Р.Дартом был сделан вывод, что австралопитеки использовали костяные и деревянные дубины и камни не только для охоты на животных, но и в „истребительной междоусобной борьбе" (1948, р.278).
С.Цукерман (Zuckerman, 1932) указал, что смерть любого члена колонии павианов неизбежно влекла за собой новые драки, ибо нарушала систему доминирования, сложившуюся в объединении. Новая система не могла сложиться без стычек и столкновений. Подобное положение должно было иметь место и в стаде предлюдей. Смерть одного из членов стада должна была повлечь за собой новые драки, которые также могли приводить к смертельному исходу, что в свою очередь закладывало основу для новых столкновений, и так без конца. К нарушению системы доминирования приводили и ранения.
Непрерывные, непрекращающиеся драки в стаде предлюдей подрывали систему доминирования. Последняя не столько существовала в стаде предлюдей, сколько ломалась, нарушалась, перестраивалась. Зоологический индивидуализм в стаде предлюдей достиг своего наивысшего развития и подрывал сам себя, ибо все в большей и большей степени становился угрозой самому существованию предлюдей. Вся жизнь предчеловеческого стада представляла собой чередование периодов междоусобных конфликтов, подрывавших и расшатывавших стадо, и периодов совместной обороны от врагов и коллективной охоты, когда стадо выступало как единое целое. В жизни стада брала верх то имевшая своей основой оборонительный и пищевой рефлексы тенденция к объединению и сплочению, то имевшая основой половой инстинкт тенденция к его расшатыванию и разрушению. И последняя тенденция в части стад угрожала стать преобладающей. Бесконечные кровавые конфликты могли приводить и приводили в некоторых случаях к сокращению размеров стада до такой степени, что оно становилось неспособным ни к успешной обороне, ни к успешной охоте. В таком случае стадо рано или поздно неизбежно погибало.
Антагонизм между гаремной семьей и стадом, отмеченный у обезьян, принял у предлюдей необычайно острые формы. Для тех стад, в которых он достиг такой степени развития, что превратился в угрозу для самого существования предлюдей, разрешение конфликта между гаремной семьей и стадом стало насущной жизненной необходимостью. Конфликт этот мог быть разрешен либо путем разрушения гаремных семей и растворения их в стаде, либо путем распада стада на отдельные ведущие самостоятельное существование гаремные семьи. Первый путь предполагал постоянное и прочное подавление полового инстинкта всех входящих в состав стада самцов, второй — выработку у предлюдей таких качеств, которые делали возможным их существование небольшими объединениями.
Предлюди были животными. Их эволюция определялась теми же закономерностями, которые действуют в животном мире, и прежде всего естественным отбором.
Факты показывают, что естественный отбор в определенных условиях может привести и приводит к постоянному и прочному подавлению полового инстинкта большинства членов биологического объединения. В „обществах" муравьев, пчел и т.п. половой инстинкт большинства особей полностью подавлен. Почти все индивиды, входящие в состав этих, обществ", являются бесполыми. Эта бесполость подавляющего большинства „общественных" насекомых является необходимым условием существования их „обществ",
Бесполость большинства членов „обществ" насекомых является необычайно ярким проявлением господствующей в этих „обществах" специализации особей к выполнению лишь нескольких или даже одной функции из тех, что имеются у „необщественных" животных. Эта специализация не представляет выгоды для каждого индивида, взятого в отдельности, ибо она лишает его возможности существовать самостоятельно. Она выгодна для объединения, для вида и тем самым для индивида. Специализация эта, как и другие формы приспособления к среде, несомненно возникла под действием естественного отбора, но отбора не вполне обычного, отбора, объектом которого были не индивиды непосредственно, а их объединения и лишь тем самым они. В результате этого отбора каждое объединение, состоявшее первоначально из особей, обладавших всеми функциями биологически полноценных, превратилось в своеобразный коллективный биологический организм, внутри которого отдельные особи и группы их выполняют функции различных его органов. „Общества" животных являются по своей природе не объединениями, а коллективными биологическими организмами, сверхорганизмами, сверхиндивидами.
Такой взгляд на „общества" насекомых полностью согласуется с новейшими данными энтомологии. Вот, например, что пишет крупнейший специалист в этой области Р.Шовен, обобщая результаты своих исследований над пчелами: „Попытаемся отвлечься от привычного понятия о рое и представить себе (рой) пчел как организм нового типа. Эти живые существа, место которых на одной из верхних ступеней эволюции, могут быть сопоставлены с животными класса губок, занимающими одну из низших исходных ступеней ее. Сравним их с устойчивым организмом, полости которого заполнены скоплениями газов с большим содержанием углекислоты, в котором сильнодействующий механизм вентиляции работает лишь от случая к случаю. Обмен некоторых веществ, например, витаминов или различных питательных веществ, по всей вероятности, высокоактивен. Никсон и Риббандс дали шести пчелам радиоактивный фосфор. Через 24 часа 40 процентов всего населения улья (составляющее до 40 тысяч пчел) было радиоактивным. Это яркий показатель активности обмена питательными веществами внутри сверхорганизма. Организм этот—двуполый (ведь в каждом улье есть самцы и самки), но двуполость эта носит сезонный характер, так как самцы исчезают с наступлением холодов. Он обладает органами защиты (сторожевые пчелы), органами, выделяющими воск (строительницы), и своеобразной маткой (масса кормилиц), внутри которой расплод развивается до конца стадии куколки" (1960, с. 197— 198).
Стать объектом естественного отбора и начать эволюцию могут лишь объединения, способные превратиться в биологический коллективный организм, сверхиндивид. Первым результатом действия естественного отбора на объединение, первым шагом в эволюции объединения является его превращение в сверхорганизм, пусть самый зачаточный, пусть самый примитивный, но сверхорганизм. Последующие шаги будут состоять в дальнейшем развитии и совершенствовании этого первичного сверхорганизма. Объединения животных могут развиваться, лишь превращаясь в сверхорганизм.
Естественный отбор, действием которого определяется эволюция сверхорганизма, отличается от обычного индивидуального естественного отбора, но это отличие не носит принципиального характера. И в том, и в другом случае мы. имеем дело с отбором биологических индивидов, но в одном
— с отбором обычных биологических индивидов, в другом
— с отбором биологических сверхиндивидов. Отбор индивидов и отбор „обществ" насекомых представляют собой не два совершенно различных вида отбора — отбор биологический и отбор „социальный", а две разновидности естественного отбора—отбор индивидуальный и отбор сверхиндивидуальный.
Таким образом, естественный отбор может привести к постоянному и прочному подавлению полового инстинкта членов зоологического объединения, лишь выступая в форме сверхиндивидуального отбора.
Иного пути постоянного и прочного подавления полового инстинкта животных, кроме превращения их объединения в коллективный биологический организм, а подавляющего большинства его членов в бесполые существа, нет. Но превращение объединения высших млекопитающих животных в сверхорганизм, а их самих в бесполые существа является делом невероятным. Поэтому разрешение конфликта между стадом предлюдей и предчеловеческой гаремной семьей путем подавления полового инстинкта и растворения семей в стаде было немыслимо, пока предлюди оставались животными, пока предлюди оставались предлюдьми.
Что же касается второго пути разрешения конфликта между стадом и гаремной семьей предлюдей, предполагающего приобретение предлюдьми таких качеств, которые делали возможным самостоятельное существование отдельных гаремных семей, то он вполне мог иметь место. Сами бесконечные конфликты в стаде предлюдей подготавливали возможность такого пути разрешения указанного конфликта. В условиях, существовавших в стаде предлюдей, выживали и получали возможность оставить потомство главным образом самцы, обладавшие наибольшими размерами и наибольшей физической силой. Естественный отбор неизбежно вел к развитию у предлюдей полового диморфизма и общей их эволюции по линии гигантизма.
У той части предлюдей, в стадах которых конфликты происходили чаще и носили более ожесточенный характер, развитие по линии гигантизма пошло быстрыми темпами и довольно скоро привело к такому возрастанию размеров тела и физической силы, что сделало возможным в конце концов отделение гаремных семей от стада. С возникновением возможности отделения гаремных семей от стада начали образовываться и самостоятельные объединения самцов-холостяков. Общее стадо у этой части предлюдей если и продолжало существовать, то в виде текучего по своему составу, неустойчивого условного объединения.
Гигантизм и распад стада имел своим следствием умаление роли предчеловеческого труда и в конечном счете его Деградацию. Гигантские предлюди, обладавшие огромной физической силой, могли успешно обороняться от врагов и не прибегая к помощи орудий. Они, вероятно, продолжали по-прежнему пользоваться орудиями, но это использование орудий перестало быть для них жизненной необходимостью. Если в процессе перехода на землю использование орудий из случайности превратилось в правило, а затем стало необходимостью, то у этой части предлюдей эволюция предчеловеческого труда пошла в обратном направлении. Следствием деградации предчеловеческого труда явилось развитие естественного вооружения — челюстного аппарата, клыков и т.д. В целом эволюция этой части предлюдей пошла в сторону от пути, ведущего к человеку.
Предлюди, у которых развитие пошло по линии деградации предчеловеческого труда, собственно, уже не могут быть названы предлюдьми в полном и точном смысле этого слова. В отличие от истинных, настоящих предлюдей, их можно было бы именовать бывшими предлюдьми или мнимыми предлюдьми.
Высказанное выше предположение находит свое подтверждение в палеонтологическом материале.
В настоящее время всеми без исключения учеными в группу австралопитеков (т.е. в число предлюдей) включаются австралопитек африканский (место находки — Таунг), плезиантроп (австралопитек) трансваальский (Стеркфонтейн), австралопитек прометей (Макапансгат), парантроп крупнозубый (Сворткранс) и парантроп массивный (Кромд-раай близ Стеркфонтейна). Существует много иногда довольно значительно отличающихся друг от друга классификаций австралопитеков (Dart, 1948, 1955а; Broom, 1950;
Washburn and Patterson, 1951; Robinson, 1953a, 19536, 1954, 1955, 1962, 1963; Oakley, 1954; Howell, 1955; dark Le Gros, 1955; Leakey, 1959; Бунак, 1959; Зубов, 1964; Якимов, 1964). Однако, несмотря на все различия, большинство указанных ученых в той или иной форме выделяют среди австралопитеков две основные группы: группу собственно австралопитеков (австралопитек африканский, плезиантроп трансваальский и австралопитек прометей) и группу парантропов (парантроп крупнозубый и парантроп массивный).
Значительные расхождения существуют и в вопросе о датировке австралопитеков (Broom, Schepers, 1946; Broom, 1951; Robinson, 1953a, 1954; Oakley, 1954, 1957a; Howell,
1955; Singer, 1958; Dietrich, 1958; Leakey, 1959), однако большинство ученых считают группу австралопитеков геологически более древней, а группу парантропов более молодой (Oakley, 1954, 1957a; Howell, 1955; Leakey, 1959; Washburn, I960; Washburn and dark, 1960; Якимов, 1964).
Парантропы значительно отличаются от австралопитеков большими размерами тела, сильным развитием челюстей и зубов и, вероятно, соответственно большей физической силой (Washburn, 1960, р.67; Robinson, 1962, р.483; 1963, р.393). Как указывал В.П.Якимов (1951, с.43), развитие парантропов шло по пути приобретения признаков гигантизма. Эти данные вместе с имеющимися указаниями, что парантропы больше отличались от людей, чем австралопитеки (Robinson, 1962, р.481; 1963, р.286), дают основания полагать, что парантроп крупнозубый и парантроп массивный должны быть скорее отнесены к числу не истинных предлюдей, а мнимых, что они представляют собой боковую ветвь в развитии предлюдей. Как представителей поздней боковой ветви в развитии австралопитеков, ветви, развитие которой отклонилось от пути, ведущего к человеку, рассматривал парантропов У.Ле Гро Кларк (dark Le Gros, 1955, р. 157).
В пользу взгляда на парантропов как на представителей той ветви предлюдей, у которых предчеловеческий труд начал претерпевать обратное развитие, свидетельствует и тот факт, что несомненные доказательства использования орудия для охоты на животных обнаружены лишь в местах находок представителей группы австралопитеков—Таунге, Стеркфонтейне и Макапансгате (Dart, 1948,1949).
К выводу о том, что использование орудий было у парантропов развито значительно слабее, чем у австралопитеков, пришел Дж.Робинсон (Robinson, 1962, 1963). Имеются также основания полагать, что в отличие от всеядных австралопитеков парантропы были существами растительноядными (Robinson, 1962, р.484; 1963, р.393,406).
Но наиболее типичным представителем мнимых или бывших предлюдей следует, по-видимому, считать гигантопитека. По вопросу о природе этого очень своеобразного существа имеется несколько точек зрения. Ф.Вейденрейх (Weidenreich, 1946, р.58—61) видел в гигантопитеке представителя гигантской стадии в эволюции людей. В.П.Якимов (19476, 1951), М.Ф.Нестурх (1948, 1954, 1958), У Жукан и Н.Н.Чебоксаров (1959) рассматривают его как гигантского антропоида, Г.Кенигсвальд (Бунак, 19596, с.65) и А.Валлуа (Vallios, 1957) как азиатского представителя австралопитековых.
Многие ученые считают гигантопитека двуногим прямоходящим существом (Weidenreich, 1946, р.58—61; Pei Wen-Cnung, 1957. p.836; Vallios, 1957). Тот факт, что гиган-топитеки были прямоходящими существами, обладавшими освобожденными верхними конечностями, говорит о том, что они в своем развитии прошли стадию систематического использования естественных орудий, ибо только возникновение и развитие предчеловеческого труда могло привести к освобождению передних конечностей и появлению двуногой локомации (Ю.Семенов, 1956а, с. 172—184). Огромные размеры гигантопитека позволяют предположить, что он был представителем боковой ветви предлюдей, развитие которой пошло по линии отказа от стадного образа жизни и умаления роли предчеловеческого труда.
Это предположение подтверждает находка, сделанная в провинции Гуанси (КНР), где в пещере горы Лэнцзай была обнаружена нижняя челюсть гигантопитека (Pei Wen-Chung, 1957). В пещере были найдены также остатки оленей, кабанов и других животных. Животные эти не могли сами попасть в пещеру, находившуюся на склоне крутой горы на высоте 90 м. Они могли попасть в нее лишь как объекты охотничьей деятельности обитавших в этом месте гигантопитеков. Пэй Вэнь-чжуном (р.83 7) было обращено особое внимание на то обстоятельство, что в пещере не было обнаружено ничего, напоминающего орудия, ни камней, ни дубин. На основании изложенных выше данных им был сделан вывод, что гигантопитеки в своей охотничьей деятельности не использовали орудий. С этим выводом хорошо согласуется и другой отмеченный Пэй Вэнь-чжуном факт, что добычей гигантопитеков были только либо молодые, либо одряхлевшие животные, т.е. такие, которых можно было убить при помощи естественных органов, не прибегая к помощи орудий.
Судьба парантропов и гигантопитеков служит наглядным опровержением всех теорий, в которых животная семья рассматривается как отправной пункт развития человеческого общества (Мэн, 1884; Ратцель, 1901, 1—11; Старке, 1901; Westermark, 1925, 1—111; Seligman, 1929, 1950; Zuckerman, 1932; Murdock, 1949; Etkin, 1954; Count, 1958; Sahlins, 1960; Bergounioux, 1961; Washburn and De Vore, 1961 и др.).
Таким отправным пунктом может быть только стадо. Переход от стада животных к первобытному человеческому стаду предполагает иной путь решения конфликта между стадом предлюдей и гаремной семьей, чем тот, который имел место у мнимых предлюдей. И он стал возможным потому, что у той части предлюдей, в стадах которых стычки были менее частыми и носили менее ожесточенный характер, ранее приобретенные ими качества, делавшие возможным обособленное существование гаремных семей, произвели существенные изменения характера их деятельности, именно: произошел переход от систематического использования естественных орудий к изготовлению средств труда.


ГЛАВА ШЕСТАЯ. ВОЗНИКНОВЕНИЕ ПРОИЗВОДСТВА И ПЕРВОБЫТНОГО ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО СТАДА


1. Возникновение рефлекторной производственной деятельности

Пред человеческий рефлекторный труд, возникнув, в своем развитии рано или поздно неизбежно должен был дойти до такого предела, за которым его дальнейшее совершенствование было невозможно без совершенствования используемых орудий, т.е. без перехода к изготовлению орудий труда. Эволюция предчеловеческого приспособительного труда сделала этот переход не только необходимым, но и возможным, подготовив все условия для него.
В деятельности современных человекообразных обезьян (и не только человекообразных) можно наблюдать многообразные акты „обработки" различных предметов при помощи зубов, рук и других органов тела (Ладыгина-Коте, 1959, с.92 ел., 127 ел.). В экспериментальных условиях неоднократно наблюдались случаи использования обезьяной в качестве средств труда предметов, которые были приспособлены для выполнения этой функции подобного рода обработкой (Келер, 1930; Г.Рогинский, 1948; Вацуро, 1948; Ладыгина-Коте, 1959). Вполне понятно, что такого рода действия по обработке предметов не могут быть охарактеризованы как трудовые, ибо в них отсутствуют орудия труда, Кроме непосредственной обработки, т.е. обработки предметов при помощи лишь органов тела, у обезьян отмечены отдельные случаи и опосредствованной обработки, т.е. обработки одних предметов при помощи других. Так, например, обезьяны палками разбивали стекла, электрические лампочки, ковыряли стены и т.д. (Хильченко, 1953, с. 52; Ладыгина-Коте, 1959, с. 128 — 130 и др.). Эти акты также не могут быть названы трудовыми, ибо они не направлены на овладение объектами потребностей и носят чисто игровой характер. К этому можно добавить, что в результате подобных актов не возникают предметы, которые были бы использованы в дальнейшем в качестве орудий труда. Не являются действиями по изготовлению средств труда и другие акты опосредствованной обработки предметов, отмеченные у обезьян, хотя некоторые из них, как, например, разбивание капуцинами орехов при помощи камней, и могут быть названы актами рефлекторного труда.
Использование обезьяной в качестве средства труда предмета, который был бы приспособлен к выполнению этой функции предшествующим процессом опосредствованной обработки, не было ни разу зарегистрировано ни одним исследователем. Все отмеченные у обезьян действия по „изготовлению" средств труда не являются актами предчеловеческого труда, все отмеченные у них акты рефлекторного труда не являются действиями по „изготовлению" средств труда. Трудовые акты, которые представляли бы собой действия по „изготовлению" орудий труда, у обезьян полностью отсутствуют, хотя возможность добиться их осуществления в условиях эксперимента, конечно, не может быть исключена.
Возникновение и развитие рефлекторного труда прочно закрепило за определенными предметами функции средств труда и сделало эти предметы необходимыми условиями существования. Став у предлюдей важнейшим и необходимейшим средством удовлетворения потребностей, орудие труда и само стало объектом потребности. У предлюдей возникла потребность в орудиях труда и стремление иметь орудия и их использовать. Эта потребность не могла быть удовлетворена всяким предметом, ибо не каждый предмет может успешно функционировать в качестве средства труда. Предлюди из многих предметов выбирали такие, которые могли успешно выполнять роль орудия труда. Эти поиски не всегда могли приводить к удаче. Поэтому предлюди наряду с поисками подходящих предметов неизбежно должны были заниматься приспособлением имеющихся налицо вещей к исполнению функций орудий труда путем предварительной их обработки.
Эта обработка первоначально осуществлялась, вероятно, лишь органами тела. Но такая обработка не могла получить развития. Уже дерево в незначительной степени поддается обработке невооруженными руками. Что же касается камня, то обработка его без применения средств труда является практически невозможной. Неэффективность непосредственной обработки побуждала к переходу к опосредствованной, к обработке при помощи предметов, к трудовой обработке. Систематическое использование орудий, в ходе которого вырабатывались навыки их разнообразного применения, делало возможным такой переход.
Можно предположить, что первоначально обработке подвергалось в основном лишь дерево, из которого изготовлялись такие орудия охоты, как дубины. В качестве орудий для обработки дерева могли применяться кости и челюсти крупных животных (Dart, 1957). Однако использование костей для обработки дерева вряд ли могло получить развитие. Единственно подходящими для обработки дерева орудиями могли быть лишь каменные. К использованию камня толкала предлюдей не только потребность в орудиях, пригодных для обработки дерева. Каменные орудия более, чем какие-либо другие, подходили для выполнения таких операций, как сдирание шкуры с убитого зверя, разделка его туши, раздробление костей (Толстов, 1931, с.79).
Большинство кусков камня, находимых в природе, мало подходит к использованию в качестве орудий обработки. Найти камень, пригодный для функционирования в качестве средства труда, не всегда легко. Это обстоятельство делало необходимым обработку самого камня, изготовление из него. орудий, пригодных для обработки дерева и совершения указанных выше операций.
На первых порах обработка камня носила крайне примитивный характер. Предлюди, по-видимому, просто ударяли один камень о другой и подбирали случайно получившиеся удобные для использования в качестве орудий куски камня. Первоначальной техникой обработки камня скорее всего была техника разбивания. Мнения, что разбивание и раскалывание было древнейшим приемом обработки камня, придерживаются многие археологи (Обермайер, 1913, с. 131; Равдоникас, 1939,1, с. 194; Замятнин,1951, с. 117; Паничкина, 1953, с.13, 26; С.Семенов, 1957, с.56). Возникнув как первоначальный прием обработки камня, разбивание долгое время сохранялось наряду с более совершенными приемами и у некоторых народов дожило чуть ли не до нашего времени. Так, например, тасманийцы изготовляли орудия, ударяя камнем о скалу или другой камень и выбирая из получившихся кусков наиболее подходящие. Бросая один камень на другой, лежащий на земле, тасманиец отскакивал, широко расставляя ноги, чтобы не быть раненным осколками (Roth Ling, 1899, р. 151; Пиотровский, 1933, с. 168). Наряду с разбиванием у тасманийцев существовали и более совершенные приемы (Roth Ling, 1899, р.150—152; Пиотровский, 1933, с. 169; Ефименко, 1934а, с. 149— 150).
Степень пригодности полученных приемом разбивания кусков камня для функционирования в качестве средств труда, степень совершенства полученных таким путем орудий зависела от случая. Результаты подобного рода актов изготовления орудий не могли первоначально качественно отличаться от результатов „обработки", которой могли подвергнуться камни в естественных условиях, без вмешательства предлюдей. Поэтому подобного рода орудия не могут быть отличены от кусков камня, подвергшихся естественной обработке, — эолитов. Но хотя орудия, полученные приемом разбивания, не могли первоначально отличаться от кусков камня, находимых в природе, тем не менее появление техники разбивания было огромным прогрессом, ибо она могла доставлять куски камня, пригодные для использования в качестве орудий, в значительно большем количестве, чем их можно найти в природе.
Предлюдям, когда у них возникала потребность в орудиях, не нужно было бродить в поисках подходящих каменных осколков или валунов. Они могли удовлетворить эту свою потребность, разбивая один камень за другим и выбирая из большого числа полученных кусков такие, которые могли служить в качестве орудий. Хотя куски камня, подходящие для использования в качестве орудий, составляли незначительную часть всех полученных в результате подобного рода обработки каменных обломков, тем не менее таким путем удовлетворить потребность в орудиях можно было скорее и легче, чем путем поисков таких кусков камня в природе.
Получение в сравнительно большом количестве каменных орудий, пригодных для обработки дерева, сделало систематическим изготовление деревянных орудий, являвшихся прежде всего орудиями охоты. Применение в широком масштабе изготовленных деревянных охотничьих орудий не могло не способствовать успеху охоты. Результатом было возникновение настоятельной потребности в изготовленных деревянных и тем самым изготовленных каменных орудиях. Прогресс охотничьей деятельности и прямо требовал дальнейшего развития производства каменных орудий. Будучи более успешной, чем раньше, охота стала доставлять все большее число туш крупных животных, разделка которых могла успешно осуществляться лишь при помощи искусственных каменных орудий.
В результате всего этого производство орудий как деревянных, так и каменных постепенно превратилось из случайности, чем оно было раньше, в правило, а затем стало и необходимостью. С превращением случайных, спорадических актов производства в необходимость, с началом систематического и массового изготовления орудий в развитии рефлекторного предчеловеческого труда произошел крутой перелом. Если раньше рефлекторный труд представлял собой деятельность по присвоению объектов биологических потребностей с помощью готовых естественных орудий, то теперь он превратился в единство двух видов деятельности: деятельности по изготовлению орудий труда и деятельности по присвоению объектов потребностей с помощью этих изготовленных орудий.
Деятельность по присвоению объектов потребностей с помощью орудий была животным трудом как по форме, так и по содержанию. Она была животным трудом по содержанию, ибо представляла собой приспособление к внешней среде; она была животной по форме, ибо была деятельностью рефлекторной. Деятельность по изготовлению орудий также была рефлекторной. В этом смысле она также была трудом рефлекторным, животным. Но, не отличаясь по форме от предшествующей деятельности по использованию естественных орудий, она отличалась от нее по своему содержанию. По своему содержанию она была деятельностью не животной, а человеческой, была трудом не животным, а человеческим, ибо представляла собой не присвоение готовых существующих в природе объектов потребностей, а производство новых, не существовавших в природе предметов, не приспособление к внешней среде, а ее преобразование.
Таким образом, первоначальная производственная деятельность представляла собой крайне противоречивое явление. По своему содержанию она была трудом уже человеческим, но по своей форме она все еще оставалась трудом животным, предчеловеческим. Новое, человеческое по своему существу содержание было облечено в старую, животную по, своему существу, рефлекторную форму. Будучи облеченным в старую, животную форму, новое содержание было человеческим лишь в потенции, в возможности, а не в действительности. Первоначальная деятельность по изготовлению орудий была трудом человеческим лишь в потенции, в возможности, в действительности же она представляла собой труд рефлекторный, предчеловеческий. Но, оставаясь предчеловеческим, рефлекторным трудом, она представляла новую его форму, отличную от предшествовавшей ей деятельности по использованию естественных орудий. В развитии предчеловеческого рефлекторного труда можно выделить две основные стадии. Первая стадия —эпоха существования такого рефлекторного труда, который является животным и по форме, и по содержанию, труда полностью животного. Вторая стадия—эпоха существования такого рефлекторного труда, который является животным по форме, человеческим по содержанию, который, оставаясь в действительности трудом животным, предчеловеческим, в возможности был уже трудом человеческим. В отличие от чисто животного, присваивающего, приспособительного труда, эту форму рефлекторного предчеловеческого труда можно было бы назвать преобразующим, производящим предчеловеческим трудом.
Переход от стадии приспособительного рефлекторного труда к стадии преобразующего не мог не сказаться на тех существах, деятельностью которых был предчеловеческий груд. Существа, деятельностью, которых был преобразующий рефлекторный труд, не могли не отличаться от существ, деятельностью которых был приспособительный предчеловеческий труд. В отличие от последних, они не только присваивали готовые жизненные средства, но и производили не существующие в природе предметы, не только приспособлялись к среде, но и преобразовывали ее. В этом смысле они являлись уже людьми. Однако людьми, даже формирующимися, они названы быть не могут, ибо их поведение было рефлекторной деятельностью и, как всякая рефлекторная деятельность, определялось биологическими и только биологическими потребностями, инстинктами. Они были не социальными существами, даже формирующимися, а чисто биологическими. В этом смысле они были животными. Но это были такие биологические существа, такие животные, которые вплотную подошли к грани, отделяющей их от людей, стояли на этой грани. Хотя в действительности они оставались животными, биологическими существами, в потенции, в возможности они уже были людьми, существами социальными. Характерным для этих существ было резкое противоречие между их по содержанию во многом уже чисто человеческой деятельностью и чисто животным ее механизмом, их животной морфологической организацией.
Для обозначения этих существ еще в большей степени, чем для обозначения их предшественников подходит термин „предлюди" (проантропы, прегоминиды). Они прямо, непосредственно предшествовали формирующимся людям. Не желая отказываться от термина „предлюди" для обозначения существ, основным видом деятельности которых был приспособительный рефлекторный труд, мы будем называть предлюдьми и тех, и других: одних — ранними предлюдьми, других — поздними. Общим признаком, роднящим первых и вторых и позволяющим обозначать их одним термином, является то, что основной деятельностью и тех и других был предчеловеческий рефлекторный труд. Отличие между ними состоит в том, что ранние предлюди только присваивали объекты потребностей, только приспосабливались к среде, в то время как поздние предлюди не только присваивали готовые природные предметы, но и производили новые, не только приспосабливались к среде, но и преобразовывали ее.
Предположение о существовании стадии поздних предлюдей находит свое подтверждение в фактическом материале, в первую очередь в том, который был доставлен открытиями известного английского исследователя Л.Лики в Олдовайском ущелье в Танганьике.
В 1959 г. в слое Олдовай I был обнаружен почти полный череп существа, получившего название зинджантропа. Вместе с черепом были найдены остатки многих мелких животных (грызунов, ящериц и др.), кости свиней и антилоп, а также галечные орудия, относящиеся к так называемой олдовайской культуре, что позволило Л.Лики выступить с утверждением, что зинджантроп был существом, изготовлявшим орудия и охотившимся на животных. Изучение морфологических особенностей черепа привело Л.Лики к выводу, что зинджантроп должен быть включен в подсемейство ав-стралопитековых в качестве особого рода, отличного как от рода австралопитеков, так и парантропов (Leakey, 1959, 1960а).
Однако далеко не все ученые согласились с мнением Л.Лики. Большинство из них сочло более правильным отнести зинджантропа к числу парантропов (Washburn and How-ell. 1960; Oakley, 1962; Robinson, 1962, 1963; Mayr, 1963; Napier, 1964b). В одной из работ Дж.Робинсона зинджантроп охарактеризован не только как типичный парантроп, но и как вегетарианец (1962, р.485), что, конечно, плохо согласуется с представлением о нем, как о существе, изготовлявшем орудия. Некоторые ученые, в частности В.П.Якимов (1960в), прямо заявили, что морфологические особенности зинджантропа чрезвычайно противоречат приписываемой ему способности изготовлять орудия. Новые открытия заставили в дальнейшем и самого Л.Лики пересмотреть свои взгляды на зинджантропа.
В последующие годы в том же слое Олдовай I, но в горизонте, расположенном ниже того, где была сделана описанная выше находка, были обнаружены остатки существа, за которым постепенно закрепилось название „презинджан-тропа" (Leakey, 1960b, 196 la, 1961b). Уже в довольно ранних публикациях Л.Лики (Leakey, 1961b. 1963а) высказал предположение, что презинджантроп, отличающийся от зинджантропа и меньшей специализацией, и большим объемом мозга, является представителем не австралопитековых, а гоминин и что именно в нем следует видеть истинного творца галечных орудий, причем не только тех, что были найдены вместе с ним, но и связанных с остатками зинджантропа. Что же касается самого зинджантропа, то он был объектом охоты со стороны ранних гоминин. Этим и объясняется связь черепа с орудиями и костями животных (1963а, р.453—455). В дальнейшем остатки существ, сходных, по мнению Л.Лики и ряда других ученых, с презинджантропом, были найдены и в горизонте, лежащем ниже того, в котором был обнаружен презинджантроп, и в том, к которому относится находка зинджантропа, и, наконец, в нижних горизонтах Олдовай II (Leakey and Leakey, 1964). Все это дало основание Л.Лики, Ф.Тобиасу и Дж.Нэпиру (Leakey, Tobias, Napier, 1964;
Tobias, 1964) выступить с утверждением, что все эти находки образуют новый вид рода Homo, которому ими было присвоено наименование „Homo habilis".
Однако рядом ученых это утверждение было встречено критически (Campbell, 1964; Robinson, 1965). В скором времени и один из авторов указанной выше совместной работы вынужден был несколько пересмотреть свои позиции. В появившейся в том же году статье Ф.Тобиаса и Г.Кенигсвальда (Tobias, Koenigswald 1964) был сделан вывод, что остатки из Олдовай I, с одной стороны, и из нижних горизонтов Олдовай II—с другой, относятся не к одному типу гоминид, а к двум, отличным друг от друга. Существа из нижних горизонтов Олдовай II относятся к той же стадии человеческой эволюции, что питекантроп IV и телантроп, которых большинство исследователей рассматривает как самых ранних людей. Существа из Олдовай I представляют форму более примитивную. Они образуют особую группу гоминин, уже поднявшуюся выше стадии австралопитеков, но еще не достигшую стадии питекантропов. Морфологические данные позволяют рассматривать их как находящихся на гоминидной линии, идущей от австралопитека африканского и, возможно, ведущей к питекантропу. К этой же стадии, следующей за стадией австралопитеков и предшествующей стадии питекантропов, должен быть, по мнению
Ф.Тобиаса и Г.Кенигсвальда, отнесен также мегантроп древнеяванский. По вопросу о положении этой группы в систематике мнения авторов статьи разошлись. Г.Кенигсвальд рассматривает ее как особый род или по меньшей мере под-род, Ф.Тобиас — как вид рода Homo.
Значительно более решительно высказался Дж.Робинсон (Robinson, 1965). По его мнению, не имеется никаких оснований для выделения олдовайских находок в особый вид (р. 121). Так же, как Ф.Тобиас и Г.Кенигсвальд, он различает среди них две морфологически отличные группы, одну из которых образуют находки в Олдовай I, а другую — находки в нижних горизонтах Олдовай II. Остатки из Олдовай II обнаруживают большую близость к телантропу, несомненно, по мнению Дж. Робинсона, являющемуся человеком, и относятся к той же стадии, что и последний,— к самой ранней стадии в человеческой эволюции. Они представляют собой самые ранние формы Homo erectus. Остатки из Олдовай I обнаруживают близость не к питекантропу, а к австралопитеку африканскому и представляют собой группу австралопитеков, лишь несколько продвинувшихся в своем развитии по сравнению с остальными. В морфологическом отношении сходство между австралопитеком африканским и остатками из Олдовай I, с одной стороны, и Homo erectus и остатками из Олдовай II — с другой, является значительно большим, чем между находками в Олдовай I и находками в Олдовай II. Данные морфологии говорят в пользу отнесения Олдовай I и Олдовай II к двум различным родам (р. 123). Однако в то же время имеются черты, сближающие находки в Олдовай I с находками в Олдовай II и отличающие их от остальных австралопитеков. Существа из Олдовай I изготовляли орудия, в то время как все остальные австралопитеки их лишь использовали (р. 123). Они находились на стадии перехода от использования естественных орудий, что было существенно для австралопитеков, к изготовлению орудий, характерному для человека (р. 123).
Мимо того факта, что существа из Олдовай I по своей ^рфологии стоят ближе к австралопитекам, чем к людям, не могли пройти и сторонники выделения Homo habilis. Так, например, Дж.Нэпир (Napier, 1964a, 1964в) прямо признает, что руки существ из Олдовай I имеют „странно нечеловеческий" характер (1964Ь, р.88) и рассматриваемые сами по себе никак не могут навести на мысль об их причастности к изготовлению орудий, даже столь примитивных, как олдовайские (1964а, р. 35 —36), что объем мозга и многие другие особенности черепа и зубной системы этих существ в принципе не выходят за пределы вариаций, возможных у австралопитеков (1964Ь, р.89). В результате, стремясь обосновать выделение Homo habilis, Дж.Нэпир напирает не столько на морфологические различия между существами из Олдовай I и австралопитеками, сколько на то несомненное обстоятельство, что они в отличие от австралопитеков изготовляли орудия, а не просто пользовались ими.
Таким образом, имеющиеся в настоящее время материалы о существах из Олдовай I позволяют сделать два основных вывода: во-первых, о том, что они изготовляли орудия; во-вторых, о том, что по своему морфологическому облику они были еще австралопитеками, хотя уже и продвинувшимися по направлению к человеку. Именно такими и должны были быть поздние предлюди. Возникшая производственная деятельность еще не могла на этой стадии существенным образом преобразовать морфологическую организацию предлюдей, но она уже должна была в какой-то степени наложить на нее свой отпечаток. В пользу предположения о том, что в основе определенного отличия морфологической организации существ из Олдовай I от морфологических обликов и австралопитеков и парантропов лежит прежде всего отличие характера их деятельности от характера деятельности последних, говорит и то обстоятельство, что нет достаточных оснований приписывать австралопитекам и парантропам способность изготовлять орудия. Находки орудий в Стеркфонтейне и Макапансгате относятся к слоям более поздним, чем те, в которых были обнаружены остатки плезиантропа и австралопитека прометея (Brain, Lowe, Dart, 1955; Dart, 1955b; Robinson, Mason, 1958; Robinson, 1962)1 [1 В последнее время некоторые ученые выступили с утверждением, что уже австралопитеки начали изготовлять орудия (Oak Icy, 1957a; Wash-bum, 1959, 1960; С.Семенов, 1958). Но это их утверждение не только не расходится с выдвинутыми выше положениями, как это кажется на первый взгляд, но. наоборот, но существу с ними совпадает. Чтобы правильно понять их высказывания, необходимо принять во внимание, во-первых, что вес они, говоря об австралопитеках, имеют в виду не группу, состоящую из австралопитека африканского, австралопитека прометея и плезиантропа трансваальского, а употребляют этот термин в том же смысле, в каком мы употребляем термин „предлюди", во-вторых, что способность изготовлять орудия они приписывают, как правило, не всем австралопитекам, понимаемым в самом широком смысле этого слова, а лишь самым поздним из них, т.е. по существу тем из них, которых мы выделяем под названием поздних предлюдей.].
Открытие существ из Олдовай I вместе с другими имеющимися данными об австралопитеках позволяет прийти к выводу, что ранние предлюди дали начало двум ветвям развития. Развитие одной пошло по линии отказа от стадного образа жизни и умаления роли предчеловеческого труда и завершилось возникновением мнимых предлюдей, наиболее типичным представителем которых является гигантопитек. Развитие второй пошло по пути перехода от приспособительного труда к преобразующему рефлекторному труду и привело к возникновению поздних предлюдей, представители которых, по-видимому, и были найдены в Олдовай I.
Трудовая деятельность поздних предлюдей не сводилась к рефлекторному производству. Она представляла, как указывалось, единство двух видов деятельности: деятельности по изготовлению орудий и деятельности по присвоению объектов потребностей с помощью изготовленных орудий. Деятельность по присвоению объектов потребностей с помощью искусственных орудий, как и предшествовавшая ей деятельность по присвоению объектов потребностей с помощью естественных орудий, представляла собой не преобразование среды, а приспособление к ней, была трудом животным не только по форме, но и по содержанию. В то же время она отличалась от своей предшественницы. Отличие это состояло в том, что она была опосредствована деятельностью по изготовлению орудий, производственной деятельностью. Деятельность по присвоению объектов биологических потребностей с помощью искусственных орудий была приспособлением к внешней среде, но таким, которое было опосредствовано производством, преобразованием внешней среды.
В результате возникновения деятельности по изготовлению орудий и раздвоения единой трудовой деятельности на производственную и присваивающую успех приспособления к внешней среде начал все в большей степени зависеть от уровня развития производственной деятельности. Совершенствование производственной деятельности стало важным условием совершенствования деятельности по приспособлению к внешней среде, по удовлетворению биологических инстинктов, стало необходимым условием существования поздних предлюдей. Но развитие производственной деятельности существенно отличалось от развития приспособительной трудовой деятельности.


2. Особенности развития рефлекторной производственной деятельности

Развитие приспособительного предчеловеческого труда, как и развитие всякой приспособительной деятельности, шло под действием естественного отбора. В процессе оборонительной и охотничьей деятельности, в процессе внутристадных конфликтов выживали и оставляли потомство индивиды, наиболее приспособленные по своей физической организации к использованию орудий, обладающие наибольшим боевым и охотничьим опытом.
Совершенствование производственной деятельности под действием такого отбора происходить не могло, ибо лучшая по сравнению с другими членами стада приспособленность к совершению производственных операций и больший производственный опыт сами по себе не могли обеспечить данному конкретному индивиду преимущества перед ними ни в охотничьей и оборонительной деятельности, ни во внутристадных конфликтах. Преимущество в охоте, обороне и драках давала большая физическая сила, ловкость, лучшая приспособленность к использованию орудий, большее умение ими оперировать, что не всегда могло совпадать с большим умением их изготовлять. Не могло дать преимуществ и использование более совершенных орудий, ибо последние не могли быть монопольным достоянием тех, кто их изготовлял. Более совершенные приемы и навыки производства быстро усваивались другими членами стада; более совершенные орудия, изготовляемые более приспособленными к этой операции индивидами, могли использоваться и другими, менее способными к производственной деятельности.
Большая приспособленность к производственной деятельности и больший производственный опыт некоторых членов стада не давали им преимуществ перед другими членами стада, но наличие этих индивидов в стаде давало преимущества в приспособлении к среде всем членам данного стада по сравнению с членами стада, в котором таких индивидов было меньше и они обладали меньшим производственным опытом.
Большая приспособленность индивида к присваивающему рефлекторному труду прежде всего давала ему преимущества перед всеми другими индивидами и только в конечном счете давала и определенные преимущества объединению, членом которого он являлся, перед другими объединениями. Приспособительный предчеловеческий труд, несмотря на то, что он был невозможен вне объединения, оставался деятельностью по своему существу индивидуальной, деятельностью, направленной на удовлетворение инстинктов той или иной особи. Иначе обстоит дело с производственной трудовой деятельностью. Большая приспособленность индивида к ней прежде всего давала преимущества объединению, членом которого он являлся, перед другими объединениями и только тем самым ему самому. Производственная деятельность с самого момента своего возникновения по своему существу была деятельностью не индивидуальной, а коллективной, деятельностью, направленной на удовлетворение потребностей всех членов стада, вместе взятых, и только тем самым к удовлетворению индивидуальных потребностей каждого из его членов, взятых в отдельности. Опосредствование возникшей производственной деятельностью деятельности по приспособлению к среде означало опосредствование деятельности, направленной на удовлетворение биологических инстинктов каждого из индивидов, деятельностью, направленной на удовлетворение потребностей всех индивидов, входящих в объединение, взятых вместе.
Будучи по своей природе не индивидуальной, а коллективной, производственная деятельность с момента своего возникновения не могла совершенствоваться под действием индивидуального естественного отбора. Но, обусловив выход производственной деятельности из сферы индивидуального естественного отбора, коллективный ее характер породил возможность иной формы отбора. Как указывалось, лучшая приспособленность тех или иных членов стада к производственной деятельности, наличие у них большого производственного опыта давало значительные преимущества всем индивидам, принадлежащим к данному объединению, перед всеми членами объединения, в котором таких индивидов было меньше и они обладали меньшей приспособленностью к производственной деятельности. Это обстоятельство открывало возможность совершенствования способности к производственной деятельности и тем самым самой производственной деятельности путем отбора всех членов объединений, в состав которых входило больше индивидов, обладавших лучшей приспособленностью к производственной деятельности и большим производственным опытом, т.е. путем своеобразного группового отбора. Эту форму отбора мы предпочитаем называть не стадным отбором, а групповым, потому что, хотя в процессе его отбирались стада, но отбирались они не как что-то единое целое, а лишь как сумма, совокупность индивидов. Истинными объектами отбора были не стада как таковые, а индивиды, их составлявшие. В результате отбора происходило совершенствование способности индивидов к производственной деятельности, но не развитие стада. Стадо предлюдей не могло эволюционировать и не эволюционировало, ибо представляло собой зоологическое объединение, а не организм.
Групповой отбор способствовал совершенствованию производственной деятельности, но его роль в развитии этой деятельности отличалась от роли индивидуального естественного отбора в совершенствовании приспособительного рефлекторного труда, в совершенствовании любой формы приспособительной деятельности. Это отличие обусловливалось еще одной особенностью производственной деятельности, делавшей ее качественно отличной от приспособительной деятельности. Производственная деятельность отличалась от любой формы приспособительной деятельности своей способностью развиваться независимо от какой-либо формы отбора, способностью к саморазвитию, самодвижению. Чтобы понять суть этого различия, нужно хотя бы коротко остановиться на вопросе о путях совершенствования приспособительной деятельности.
Совершенствование приспособительной деятельности (поведения) может происходить двояко: путем совершенствования способности животного к этой деятельности, что связано с совершенствованием его морфологической организации, и путем совершенствования только самой деятельности без изменения организации животного. Первый путь предполагает фиксирование и накопление из поколения в поколение изменений морфологической организации, делающих животное более способным к приспособительной деятельности, второй—закрепление и накопление из поколения в поколение действий, обеспечивающих более успешное приспособление организма к среде, фиксирование и накопление опыта приспособительной деятельности.
В животном мире как фиксирование и накопление морфологических признаков, делающих организм более способным к приспособительной деятельности, так и фиксирование и накопление приспособительных действий невозможно без превращения их в наследственные, без передачи их от поколения к поколению при помощи механизма наследственности.
У низших животных сочетаются оба пути совершенствования приспособительной деятельности. Примерами наследственно фиксированных приспособительных действий являются инстинкты — сложные цепи безусловных рефлексов. Выработка и изменение инстинктов, так же как и изменение морфологической организации животного, происходят в процессе смены поколений под действием естественного отбора. Вполне понятно, что наследственно фиксированная деятельность животных не может не отличаться консерватизмом. Преобладание наследственно предопределенной деятельности в поведении животного делает его мало способным реагировать на быстрые и неожиданные изменения внешней среды. Второй путь совершенствования приспособительной деятельности, таким образом, необходимо предполагает понижение пластичности поведения животного и тем самым сужение его приспособительных возможностей.
Повышение пластичности и гибкости приспособительной деятельности невозможно без превращения ее в наследственно не фиксируемую. Такой деятельностью является поведение высших млекопитающих, представляющее собой условно-рефлекторную деятельность, деятельность коры больших полушарий. „Развитие наследственно не фиксируемых действий,—писал А.Н.Северцев (1949),—шло прогрессивно в ряду млекопитающих. Приспособление посредством изменения поведения в течение индивидуальной жизни имеет огромное биологическое значение, ибо позволяет высшим млекопитающим быстро приспособиться к изменениям, вносимым в их жизнь другими животными и человеком" (с.214; см.также: 19456, с.289 — 311).
У высших млекопитающих индивидуально приобретенные действия, являющиеся по своему механизму условными корковыми рефлексами, не могут стать наследуемыми, не могут передаваться по наследству. Это отнюдь не значит, что у них вообще невозможна передача опыта деятельности от одного индивида к другому. Возникновение высшей нервной деятельности повлекло за собой развитие такой формы передачи опыта, как подражание, имитация. Опыты показывают, что даже у животных, стоящих по уровню развития высшей нервной деятельности ниже обезьян, возможно образование условных рефлексов на основе подражания (В.Кряжев, 1955; Л.Воронин, 1957). У обезьян на основе подражания могут образовываться самые разнообразные рефлексы и цепи рефлексов. Обезьяны подражают друг другу как в отдельных движениях, так и в сложной направленной деятельности (Штодин, 1947; Войтонис, 1949; Л.Воронин, 1957; Harlow, 1959). Жизнь в объединениях при наличии развитого подражания ведет к тому, что жизненный опыт обезьяны складывается не только из ее индивидуального опыта, но и из опыта товарищей по объединению. Путем подражания происходил обмен трудовым опытом и у предлюдей.
Но если у млекопитающих возник новый способ передачи опыта приспособительной деятельности, то нового способа фиксирования, закрепления и накопления из поколения в поколение опыта приспособительной деятельности у них не возникло. Естественный отбор действий, наилучше обеспечивающих приспособление к среде, и накопление этих действий из поколения в поколение у высших млекопитающих было невозможным, ибо эти их действия не являлись ни наследственными, ни способными превращаться в наследственные. Приспособительная деятельность высших млекопитающих, взятая сама по себе, выпадает из сферы действия естественного отбора (Кремянский, 1941). У высших млекопитающих невозможно закрепление и накопление из поколения в поколение опыта приспособительной деятельности, невозможно совершенствование приспособительной деятельности, взятой самой по себе. Совершенствование их приспособительной деятельности может осуществляться лишь одним путем — путем совершенствования способности организма к такой деятельности, путем совершенствования морфологической организации животного. Совершенствование приспособительной деятельности высших млекопитающих осуществляется путем отбора животных, морфологическая организация которых делает их более способными к совершению приспособительных действий. Естественный отбор совершенствовал приспособительную деятельность, поведение высших млекопитающих путем совершенствования их морфологической организации, прежде всего структуры головного мозга и двигательного аппарата. Таким путем шло совершенствование и предчеловеческого приспособительного труда.
Положение начало меняться с переходом от использования готовых орудий к изготовлению средств труда. Каждое изготовление орудия в принципе является не чем иным, как материальной, объективной фиксацией, закреплением деятельности по его изготовлению. С началом фиксирования в орудиях производственного опыта каждое новое поколение, вступая в жизнь, получало в свое распоряжение материализованный, закрепленный в орудиях опыт: производственной деятельности предшествовавших поколений.
В процессе деятельности этого поколения опыт предшествующего обогащался и в таком виде передавался следующему и т.д. Возникновение производственной деятельности означало по существу появление совершенно нового, не имеющего места в животном мире способа фиксирования, передачи и накопления опыта деятельности, нового способа совершенствования деятельности. Развитие производства есть совершенно новая форма движения, качественно отличная от развития приспособительной деятельности. Если приспособительная деятельность может развиваться и совершенствоваться только под определяющим действием естественного отбора, то развитие и совершенствование производственной деятельности никакой формой отбора не определяется. Производство имеет источник развития в себе и поэтому способно к самодвижению, саморазвитию.
Однако это не значит, что развитие производственной деятельности вообще могло обходиться без действия какой бы то ни было формы отбора. Забегая несколько вперед, мы должны сказать, что вплоть до возникновения человека современного физического типа совершенствованию производства неизбежно ставила преграды морфологическая организация тех существ, которые занимались изготовлением орудий. Возникающее противоречие между потребностью дальнейшего развития производственной деятельности и морфологической организацией могло быть преодолено лишь путем совершенствования этой организации, а это не могло произойти без действия отбора. Но отбор, под действием которого шло совершенствование способности организма к производственной деятельности, отличался от того, который определял совершенствование способности к приспособительной деятельности. Он не только не определял направление развития и совершенствования производственной деятельности, направление изменения морфологической организации, но, наоборот, само направление его действия определялось развитием производственной деятельности.
Однако все, что было сказано выше, в полной мере относится лишь к производственной деятельности, уже начавшей освобождаться от рефлекторной, животной формы. К рефлекторной производственной деятельности все это приложимо лишь с определенными оговорками. Рефлекторная форма, в которую была облечена на первых порах возникшая производственная деятельность, мешала проявлению ее способности к саморазвитию, мешала ее прогрессу.
В том случае, когда средство труда является результатом акта изготовления средства труда, степень его совершенства определяется течением самого этого акта, акта производства. Течение акта производства может с необходимостью привести к появлению желаемого результата, т.е. предмета, обладающего желаемыми свойствами, лишь в том случае, если оно будет направлено к этому результату, будет определяться этим результатом. Иначе говоря, течение акта производства может с необходимостью привести к желаемому результату, если этот результат будет существовать к его началу и определять его течение. Вполне понятно, что результат акта производства не может существовать к его началу в действительности, материально. Он может существовать лишь в голове работника, лишь идеально. Существующий в голове работника к началу производства идеальный результат этого процесса — цель — определяет течение этого процесса и тем самым его материальный результат. В конце процесса производства начинает существовать в действительности, материально то, что существовало в его начале лишь идеально, лишь в голове работника.
Цель — идеальный результат процесса производства — не может быть чем-либо иным, кроме как результатом идеального процесса производства. Для успешного развития и совершенствования производственной деятельности, таким образом, требуется, чтобы, кроме материальной обработки предмета, имела место его идеальная переработка и чтобы эта идеальная переработка предмета обгоняла его материальную переработку и направляла ее. Производство по своей природе предполагает и требует существования активного отражения мира, такого отражения мира, которое способно опередить и направить процесс преобразования мира. Таким отражением мира является человеческое мышление, человеческое сознание и воля. Акты производства могут успешно осуществляться и развиваться лишь при условии, если они будут действиями целенаправленными, сознательными, волевыми. Такими целенаправленными, сознательными, волевыми являются акты человеческого труда.
У поздних предлюдей, как и у ранних, и у других высших животных, формой отражения мира была высшая нервная деятельность, представляющая собой неразрывное единство отражения и поведения. В их мозгу могли отражаться лишь раздражители рефлексов. Образы еще не существующих в данный момент явлений не могли возникнуть в их мозгу1 [1 Подробнее но этому вопросу см. раздел 2 главы IV настоящей работы, а также нашу статью „Материальное и идеальное в высшей нервной деятельности животных" (19586).]. Они, как и другие животные, не могли предвидеть. течение и результаты своих действий, представлявших собой рефлекторные акты. Отсюда крайне резкое противоречие между содержанием и формой имевшихся у них актов изготовления орудий. Будучи актами производства, актами преобразования природы, а не приспособления к ней, они по содержанию не отличались от актов человеческого труда и не могли успешно развиваться лишь при условии существования процесса идеальной переработки предметов, обгоняющего и направляющего материальную их переработку. Но, будучи по содержанию актами человеческого труда, по своей форме они оставались актами животного труда и как любые рефлекторные акты могли определяться лишь внешними явлениями, существующими к началу этих актов. Это обусловливало во многом случайный характер результатов этих актов, полностью преодолеть который было невозможно без возникновения качественно иной формы отражения" мира.
Как уже указывалось, результаты рефлекторных актов, направленных на изготовление орудий, носили первоначально чисто случайный характер. Степень пригодности полученных приемом разбивания каменных осколков для функционирования в качестве орудий зависела от случая. Вполне понятно, что полученные таким образом орудия не могут рассматриваться как подлинная фиксация результата деятельности по их изготовлению, как подлинная материализация трудового опыта. Возникающая рефлекторная производственная деятельность обладала способностью к самодвижению, саморазвитию, но не столько в действительности, сколько в возможности. Поэтому на первых шагах своего развития она во многом совершенствовалась под определяющим воздействием группового отбора, обусловливавшего совершенствование способности к производственным операциям. Но по мере развития производственной деятельности ее способность к самодвижению начала все в большей и большей степени превращаться из возможности в действительность, что неизбежно вызывало изменение роли группового отбора. Последний из фактора, определявшего развитие рефлекторной производственной деятельности, начинал все в большей и большей степени превращаться в фактор, направление действия которого определялось развитием самой производственной деятельности, в фактор, подчиненный производственной деятельности и выполняющий „заказы" последней.
Рефлекторная форма, в которую была облечена первоначальная производственная деятельность, с самого начала мешала, препятствовала ее развитию. Однако определенное совершенствование производственной деятельности было возможно и в рефлекторной форме. О том, какого уровня развития оказалась способной достигнуть производственная деятельность до начала ее освобождения от рефлекторной формы, позволяют судить орудия, найденные вместе с существами из Олдовай I. Они единодушно были отнесены к олдовайской культуре (Leakey, 196 la, 1961b, 1963a; dark, 1961; Leakey, Tobias, Napier, 1964 и др.).
Как полагает ряд исследователей, олдовайская каменная индустрия Африки не является самой древней из известных науке. Она, по их мнению, выросла из предшествовавшей ей на этой же территории кафуанской индустрии1 [1 Другие исследователи считают, что никакой кафуанской культуры не существует, что так называемые „кафуанские" орудия имеют естественное происхождение (Leakey, 1960а).]. Кафуанская и олдовайская культуры по существу представляют две последовательно сменяющие стадии развития одной (Cole, 1954, р. 1034— 1035), относящейся к периоду, предшествовавшему шелльской археологической эпохе, переход к которой связан с появлением первого каменного орудия, имеющего выработанную, устойчивую стандартизированную форму,—ручного рубила (Childe, 1944, р.41; Равдоникас, 1939, I, с. 157—158; Ефименко, 1953, с. 107; Паничкина, 1953, с.31 —32; Арциховский, 1955, с.26 и др.).
Г.Мортилье (1903, с. 189), давший первую четкую схему периодизации палеолита, рассматривал ручное рубило как первое орудие, изготовленное человеческой рукой, а шелль — как первую эпоху в развитии человеческой каменной индустрии, как первую эпоху древнекаменного века. Орудия, относимые к эпохе, предшествовавшей шелльской, Г.Мортилье рассматривал как продукты деятельности не человека, а теоретически конструируемого им существа, промежуточного между животными и человеком, — антропопитека или гомосимиуса.
Трудами последующих исследователей периодизация Г.Мортилье была дополнена введением дошелльской эпохи. Однако многие ученые до сих пор не признают эту эпоху за самостоятельную. Первой общепризнанной археологической эпохой по-прежнему остается шелльская (Арциховский, 1947, с,8—9; 1955, с, 26; Ефименко, 1953,c.109— 110). Исследователи, признающие за первую археологическую эпоху дошелльскую, нигде не дают ей развернутой характеристики, ограничиваясь самыми общими положениями. В их трудах подчеркивается, что орудия дошелльской эпохи обычно имеют случайную, неустойчивую, крайне неопределенную форму и с трудом могут быть отличены от осколков камня, подвергшихся естественной обработке (Осборн, 1924, с. 103; Борисковский, 1957а, с.40; Паничкина, 1953, с. 18).
Из всех археологов более развернутую характеристику дошелльской эпохи дает лишь Л.Лики (Leakey, 1953, р.57, 66 — 68), детально изучивший относящуюся к ней олдовай-скую культуру, но и он подчеркивает, что характерной чертой этой индустрии является отсутствие каких бы то ни было выработанных устойчивых форм каменных орудий (р.68). Несколько более выработанную форму имеют, пожалуй, лишь поздние олдовайские орудия, прямо предшествующие раннешелльским.
Случайность, неустойчивость форм дошелльских орудий позволяет, на наш взгляд, с достаточным основанием считать их, за исключением, может быть, лишь самых поздних, непосредственно предшествующих шелльским рубилам, результатами деятельности не людей, даже формирующихся, а поздних предлюдей, продуктами рефлекторной производственной деятельности, преобразующего предчеловеческого труда. Каменную индустрию поздних предлюдей, которой является, по всей вероятности, почти вся дошелльская индустрия, исключая, может быть, лишь самую позднюю, лучше всего было бы назвать эолитической, а эпоху ее существования и развития эолитом. Орудия, обнаруженные в Олдовай I, позволяют с большой степенью вероятности отнести к эолиту всю или почти всю олдовайскую индустрию и всю кафуанскую.
Кафуанские орудия очень просты. Они представляют собой обкатанные водой гальки (или иногда желваки кремневого известняка или кварцитовые валуны), от которых отделены один-два отщепа, чтобы заострить конец. Олдовайские орудия отличаются от кафуанских лишь несколько большим числом сколов (Leakey, 1953, р.57, 67—68; Алиман, 1960, с.169—170, 236—238, 274, 314; dark, 1961, и др.). Гальки и валуны, заостренные одним-двумя-тремя сколами, встречаются не только в Африке. Они были найдены и в дошелльских слоях Европы и Азии (Ефименко, 1953, с.109— 110; Паничкина, 1953, с.18—20; „Всемирная история", 1955,1,с.24— 25; Movis, 1944, р.З, 104— 107). Вместе с подобного рода орудиями, которые часто именуются грубыми рубящими орудиями, встречается большое число отщепов чисто случайных очертаний.
Находка вместе с существами из Олдовай I орудий одноименной культуры свидетельствует о том, что уже в эпоху эолита наряду с техникой разбивания камня возник и получил развитие новый прием обработки камня, заключающийся в отбивании от каменного желвака или гальки осколков и тем самым в оббивании желвака или гальки. Можно предполагать, что первоначально этот прием возник как средство устранения какого-нибудь дефекта, мешавшего успешному использованию куска камня в качестве орудия (Городцов, 1930, с. 10; 1935, с.69—70). В дальнейшем этот прием приобрел самостоятельное значение и положил начало новому виду техники обработки камня — техники оббивки, которая одновременно была и техникой отбивки. В качестве орудий использовались как отбитые от гальки (валуна) осколки, так и оббитая галька(валун).
Возникновение и развитие техники оббивки-отбивки открыло возможность получения более совершенных орудий, чем могла дать техника разбивания. Кроме совершенствования приемов обработки камня, прогрессу каменной техники способствовала и выработка умения выбирать для изготовления орудий из большого числа камней самых разнообразных пород и размеров наиболее подходящие.
Орудия, полученные в результате техники оббивки-отбивки, хотя и продолжали носить во многом случайные очертания и не имели выработавшейся формы, тем не менее в определенной степени уже могут быть охарактеризованы как фиксация деятельности по их изготовлению, как материализация производственного опыта. С возникновением техники оббивки-отбивки производственная деятельность получила возможность проявить свою способность к саморазвитию, возможность превратить отбор в фактор, ей подчиненный. Однако, несмотря на все это, прогресс техники обработки камня в эолитическую эпоху шел крайне низкими темпами и был не столько качественным, сколько количественным. Он состоял не столько в повышении качества изготовляемых орудий, сколько в повышении процентного отношения числа кусков камня, пригодных для использования в качестве орудий, к общему числу каменных осколков, получаемых в результате обработки.
Качественному совершенствованию производственной деятельности мешала рефлекторная форма, в которую были облечены акты производства. Чем дальше развивалась производственная деятельность, тем в большей степени рефлекторная форма, в которую она была облечена, мешала ее саморазвитию. Новое содержание до поры, до времени могло развиваться и в старой форме, но рано или поздно последняя должна была стать непреодолимым препятствием для дальнейшего развития содержания. Производство, развиваясь, рано или поздно должно было достигнуть такого предела, за которым его дальнейшее развитие было совершенно невозможно без освобождения его актов от рефлекторной формы, без превращения их из рефлекторных в волевые, сознательные, без возникновения мышления и воли.
Но рефлекторная деятельность была не единственным препятствием для ее развития. Другим не менее, а может быть, и более важным препятствием был господствовавший в стаде поздних предлюдей ничем не обуздываемый зоологический индивидуализм.



3. Конфликт между производственной деятельностью и зоологическим индивидуализмом в стаде поздних предлюдей

Поведение поздних предлюдей, так же как и поведение ранних предлюдей и других животных, было рефлекторной деятельностью и, как всякая рефлекторная деятельность любого животного, могло быть направлено лишь к удовлетворению биологических потребностей, инстинктов. Поэтому отношения внутри стада поздних предлюдей не могли сколько-нибудь существенно отличаться от тех, которые имели место в стаде ранних проантропов. У поздних предлюдей, как и у ранних, существовал антагонизм между стадом и гаремной семьей. В стаде поздних предлюдей, как и в стаде ранних, шла постоянная ломка и перестройка системы доминирования, имели место кровавые конфликты, завершавшиеся нередко смертью. В стаде поздних предлюдей, как и в стаде ранних, существовали лишь зоологические отношения, господствовал зоологический индивидуализм. Стадо поздних предлюдей было зоологическим объединением.
И в то же время оно отличалось от всех предшествовавших ему зоологических объединений, в том числе и от стада ранних предлюдей. Будучи зоологическим объединением, оно было в то же время объединением существ, которые не только приспособлялись к среде, но и производили, существ, у которых приспособление к внешней среде было опосредствовано производством. И это обстоятельство делало зоологический индивидуализм в стаде поздних предлюдей явлением, препятствовавшим совершенствованию их приспособления к внешней среде и тем ставившим под угрозу их существование.
Определенное противоречие между зоологическим индивидуализмом и потребностью приспособления к среде существовало, как отмечалось в главе V, уже в стаде ранних предлюдей. Происходившие в нем бесконечные конфликты могли ставить и ставили под угрозу существование стада и тем самым его членов. Но прямо осуществлению и совершенствованию приспособительного предчеловеческого труда, осуществлению и совершенствованию деятельности по приспособлению к внешней среде они не мешали.
Во время отражения нападения извне и во время охоты все конфликты внутри стада прекращались и оно выступало как единое целое. Единство действий всех членов стада во время обороны и охоты обусловливалось совпадением их стремлений к удовлетворению инстинктов. Нападение извне угрожало всем членам стада и поэтому все они стремились его отразить. Совпадение стремлений всех членов стада удовлетворить пищевой инстинкт лежало в основе единства их действий в момент охоты. Пока животное не было убито, стремления всех членов стада совпадали. Столкновение их стремлений к удовлетворению пищевого инстинкта начиналось уже после успешного завершения охоты.
Конфликты и стычки в стаде ранних предлюдей не только прямо не мешали протеканию приспособительного предчеловеческого труда, но даже в определенном отношении способствовали его совершенствованию. Как правило; из внутристадных конфликтов победителями выходили индивиды, которые по своей физической организации были в большей степени, чем остальные, способны к использованию палок, камней и других орудий, которые обладали наибольшим опытом их использования, которые наиболее ловко и умело ими оперировали. В результате стычек происходил отбор особей, наиболее приспособленных к рефлекторному присваивающему труду. Отбор, происходивший в результате внутристадных конфликтов, совпадал с направлением отбора, приспосабливавшего ранних предлюдей к внешней среде.
Бесконечные конфликты внутри стада ранних предлюдей могли мешать и мешали их деятельности по приспособлению к среде лишь косвенно — путем уменьшения размеров стада до уровня, делавшего его мало способным или совсем не способным к обороне и нападению. В стаде поздних предлюдей бесконечные конфликты начали мешать приспособлению к среде не только этим, но и другим путем.
Как уже указывалось, приспособление поздних предлюдей к внешней среде было опосредствовано производством. Успех их деятельности по приспособлению к внешней среде прямо зависел от уровня развития деятельности по изготовлению орудий, от ее успешности. Все, что расстраивало производственную деятельность и мешало ее развитию, расстраивало и препятствовало приспособлению поздних предлюдей к среде. А бесконечные конфликты в стаде поздних предлюдей прямо расстраивали производственную деятельность, прямо препятствовали ее совершенствованию.
Стычки и столкновения в стаде поздних предлюдей, как и в стаде ранних, прекращались на время обороны от врагов и охоты. Эти периоды были резко очерчены во времени. Период обороны открывался нападением извне и завершался уничтожением или бегством врага. Период охоты начинался с момента обнаружения животного, которое могло быть добычей, и завершался либо убиением этого животного, либо отказом от его дальнейшего преследования, если оно оказывалось безнадежным. Во время этих резко очерченных периодов, характеризовавшихся единством действий членов стада и прекращением конфликтов внутри него, осуществление производственной деятельности было, разумеется, невозможно. Она могла осуществляться лишь в остававшиеся свободными от охоты и обороны периоды времени, т.е. в периоды, в течение которых происходили конфликты внутри стада.
Производственная деятельность не могла сама по себе вызвать такого единства действий, как охота и оборона. В.. основе единства действий животных лежит прежде всего совпадение их стремлений к удовлетворению инстинктов.
Такого совпадения стремлений производственная деятельность вызвать не могла, ибо в отличие от охотничьей и оборонительной прямо к удовлетворению инстинктов направлена не была. Она способствовала удовлетворению инстинктов лишь косвенно, обеспечивая поздних предлюдей более совершенными орудиями обороны и охоты. К этому нужно добавить, что, будучи по своей природе коллективной, производственная деятельность в то же время не требовала с необходимостью, чтобы ею занимались все без исключения члены стада в одно время. Если оборона и охота могли быть успешными лишь при условии, если все или почти все члены стада, принимали в них участие, то производственная деятельность могла завершиться успешно и в том случае, если в ней принимало в данный момент участие лишь некоторое количество членов объединения.
Вследствие всего этого начало производственной деятельности не могло быть столь резко и прямо отмечено, как начало периодов обороны и охоты, и не могло повлечь за собой прекращение внутристадных конфликтов. Производственная деятельность не могла строго локализоваться во времени и образовать свой собственный период, свободный от всякой иной деятельности. Внутристадные конфликты, продолжавшиеся и во время протекания производственной деятельности, неизбежно должны были нарушать ее ход, расстраивать ее, мешать передаче трудового опыта, препятствовать ее дальнейшему совершенствованию.
Внутристадные конфликты препятствовали успешному развитию производственной деятельности и тем, что в результате их могли погибать и погибали индивиды, наиболее приспособленные к ней и обладавшие наибольшим производственным опытом. Если качества, делавшие индивида более приспособленным к использованию орудий, совпадали с теми, которые давали ему возможность выходить победителем из междоусобных стычек, то этого нельзя сказать о качествах, делавших индивида более способным к производственной деятельности. Лучшая приспособленность к совершению производственных операций, больший производственный опыт сами по себе не давали преимуществ в драках и стычках.
Таким образом, конфликты, бытовавшие в стаде поздних предлюдей и являвшиеся проявлением зоологического индивидуализма, прямо расстраивали производственную деятельность и препятствовали ее совершенствованию. Тем самым они мешали ее приспособлению к среде и в том случае, когда не вели к сколько-нибудь значительному уменьшению размеров стада и даже вообще не вели к уменьшению размеров стада. Даже тот уровень остроты конфликтов, который ни в малейшей степени не помешал бы стаду ранних предлюдей успешно обороняться и охотиться, вообще никак не сказался бы на их деятельности по приспособлению к среде, был опасным для поздних предлюдей, ибо расстраивал их производственную деятельность и мешал ее развитию, не говоря уже о том уровне остроты конфликтов, который делал стадо ранних предлюдей менее способным к обороне и нападению.
Стадо обезьян, явившееся той основой, на которой возникло стадо ранних предлюдей, и тем самым и стадо поздних предлюдей, было вызвано к жизни потребностью приспособления к внешней среде, прежде всего потребностью удовлетворения такого биологического инстинкта, как оборонительный. Вызванное к жизни потребностью приспособления к внешней среде стадо обезьян вполне удовлетворяло эту потребность. Возникшее из стада обезьян стадо ранних предлюдей также было призвано обеспечить удовлетворение потребности приспособления к внешней среде. Только в стаде могла успешно осуществляться такая форма приспособительной деятельности, как присваивающий рефлекторный труд, могло успешно обеспечиваться удовлетворение двух таких важнейших биологических инстинктов, как пищевой и оборонительный. Вызванное к жизни потребностью приспособления к среде стадо ранних предлюдей в целом способствовало удовлетворению этой потребности, но не вполне. Стадо ранних предлюдей, как и предшествовавшее ему стадо обезьян, было конгломератом гаремных семей и холостяков. Это обстоятельство в условиях, когда основной формой приспособления к внешней среде стал присваивающий животный труд, неизбежно превратилось в источник кровавых конфликтов, которые могли приводить и в определённых случаях приводили к распаду стада и гибели предлюдей.
Переход от ранних предлюдей к поздним был связан с возникновением совершенно новой формы деятельности — производственной, качественно отличной от приспособительной. Этой новой формой деятельности было опосредствовано приспособление поздних предлюдей к среде. Но если отношение поздних предлюдей к природе носило иной характер, чем отношение к ней ранних предлюдей, то отношение их друг к другу не отличалось сколько-нибудь существенно от отношения последних друг к другу. Стадо поздних предлюдей по своей структуре не отличалось от стада ранних предлюдей и стада обезьян. Оно также представляло собой конгломерат гаремных семей и холостяков,
Возникшее из потребности приспособления к внешней среде стадо, состоящее из гаремных семей и холостяков, уже не вполне соответствовало такой форме деятельности, как животный присваивающий труд, несмотря на то, что он являлся деятельностью приспособительной, деятельностью, хотя и не могущей осуществляться вне объединения, но тем не менее по самому своему существу индивидуальной. Тем более не могло оно отвечать потребности функционирования и развития такой качественно отличной от приспособительной формы деятельности, как производственная, бывшей по самой своей сущности коллективной. Безраздельное господство зоологического индивидуализма в стаде поздних предлюдей находилось в резком противоречии с коллективной по своей природе производственной деятельностью, подрывало и расстраивало ее, мешало, препятствовало ее развитию. Тем самым оно подрывало и расстраивало приспособление поздних предлюдей к среде, мешало его совершенствованию.
Коллективная по своей природе производственная деятельность не могла успешно развиваться в оболочке возникшего из потребности удовлетворения индивидуальных по своей сущности биологических инстинктов зоологического приспособительного объединения. Чем дальше развивалась производственная деятельность, тем в большей степени зоологический, приспособительный по своему существу характер объединения, в котором она осуществлялась, становился тормозом для ее развития, тем в меньшей степени это объединение удовлетворяло потребностям производства, а тем самым и потребностям приспособления к среде. Рано или поздно развитие производственной деятельности неизбежно должно было дойти до такого предела, за которым ее дальнейшее совершенствование в оболочке зоологического объединения, в обстановке безраздельного господства зоологического индивидуализма стало абсолютно невозможно. С этого момента насущной жизненной необходимостью, настоятельной потребностью стало ограничение зоологического индивидуализма, перестройка объединения, в котором осуществлялась производственная деятельность, превращение последнего из объединения биологического, приспособительного в объединение производственное, экономическое.
Так как основой и источником большинства конфликтов в объединении поздних предлюдей, как и в предшествовавшем ему объединении ранних предлюдей, был антагонизм между стадом и гаремной семьей, то эта производственная по своему существу необходимость, экономическая по своему существу потребность проявилась прежде всего в форме потребности, необходимости преодоления антагонизма между стадом и гаремной семьей. Производство, развиваясь, на определенном этапе своей эволюции, таким образом, неизбежно потребовало разрешения антагонизма между гаремной семьей и стадом, причем разрешения его одним строго определенным способом — путем разрушения гаремных семей, путем растворения их в стаде. Никакой другой путь разрешения антагонизма между гаремами и стадом не мог отвечать потребностям развития производственной деятельности, Распад стада на самостоятельные гаремные семьи, приведший к деградации даже приcпособительного труда, неизбежно положил бы конец не только развитию, но и самому существованию производственной деятельности. Только стадо без гаремных семей могло быть объединением, в котором производственная деятельность получила бы возможность дальнейшего развития.
Ликвидация гаремов, растворение их в стаде было невозможно без прочного подавления полового инстинкта всех самцов, входивших в стадо. Порожденная развитием производственной деятельности настоятельная потребность в коренной перестройке объединения, в котором она осуществлялась, в ограничении зоологического индивидуализма прежде всего проявилась в форме потребности обуздания такого биологического инстинкта, как половой.
Возникшая в объединении поздних предлюдей объективная потребность в перестройке этого объединения, в ограничении зоологического индивидуализма качественно отличалась от всех существовавших в нем остальных потребностей. Все остальные существовавшие в стаде поздних предлюдей потребности были биологическими потребностями, зоологическими инстинктами входивших в состав этого объединения существ. Возникшие и оформившееся в процессе приспособления к среде предшествующих поколений потребности могли существовать и существовали лишь как потребности отдельных конкретных индивидов, как индивидуальные потребности. В отличие от них потребность в ограничении зоологического индивидуализма, возникшая и оформившаяся в процессе развития производственной деятельности, была потребностью не биологической, а производственной, т.е. экономической. Имея своей основой коллективную по своей природе производственную деятельность, эта потребность была не индивидуальной, а коллективной. Она существовала как потребность всех членов объединения, вместе взятых, как потребность социальная, общественная,
Между производственной, социальной потребностью и биологическими, индивидуальными потребностями существовало противоречие. Удовлетворение социальной потребности требовало и предполагало ограничение такой важнейшей биологической потребности, как половая, требовало и предполагало обуздание полового инстинкта. Но это противоречие не было и не могло быть абсолютным. Между социальной, производственной потребностью и биологическими, индивидуальными существовало не только противоречие, но и совпадение. У поздних предлюдей, как уже неоднократно отмечалось, деятельность, прямо направленная к удовлетворению биологических потребностей, была опосредствована производственной. Все, что расстраивало производственную деятельность, препятствовало и приспособительной деятельности, мешало удовлетворению биологических потребностей.
Важнейшим фактором, расстраивавшим производственную деятельность поздних предлюдей, было ничем не ограничиваемое проявление полового инстинкта. Все в большей и большей степени расстраивая производственную деятельность, ничем не обуздываемое стремление к удовлетворению полового инстинкта все в большей и большей степени расстраивало приспособительную деятельность, все в большей и в большей степени препятствовало удовлетворению таких важнейших инстинктов, как пищевой и оборонительный, все в большей и большей степени ставило под угрозу существование поздних предлюдей, а тем самым и удовлетворение самого полового инстинкта. Неизбежно поэтому на определенном этапе удовлетворение производственной, социальной потребности в обуздании полового инстинкта стало необходимым условием удовлетворения всех индивидуальных, биологических потребностей, не исключая и половой, необходимым условием существования поздних предлюдей. Опосредствование приспособительной деятельности производственной необходимо привело к опосредствованию удовлетворения индивидуальных, биологических инстинктов удовлетворением социальной, производственной потребности.
Удовлетворение этой потребности состояло, как указывалось, прежде всего в подавлении полового инстинкта. Чтобы подавить такой стимул поведения каждого из поздних предлюдей, как половой инстинкт, социальная производственная потребность сама должна была стать фактором поведения каждого из них, стимулом их индивидуального поведения, причем более сильным, чем биологические потребности.
Поведение поздних предлюдей было высшей нервной, рефлекторной деятельностью и могло определяться и определялось прежде всего двоякого рода факторами: инстинктами и внешними раздражениями, падавшими на кору больших полушарий головного мозга. Оно представляло собой прежде всего результат взаимодействия влияния подкорковых безусловных центров и влияния внешних раздражителей. Известную роль в определении поведения поздних предлюдей, как и поведения ранних предлюдей и обезьян, играла исследовательская тенденция, имевшая своей основой чистокорковую доминанту.
Социальная, производственная потребность не могла, разумеется, стать подкорковой тенденцией, не могла обрести центр в подкорке. Не могла она стать и чистокорковой. Она могла влиять на поведение поздних предлюдей, лишь проявляясь в форме различного рода внешних явлений. Проявляясь, как и всякая необходимость, в форме случайностей, производственная, социальная потребность в обуздании полового инстинкта могла приводить и приводила к подавлению этого инстинкта, могла заставлять и заставляла членов стада подавлять половые инстинкты друг друга. Но такое подавление, будучи внешним, не могло быть ни прочным, ни сколько-нибудь длительным. Чтобы это подавление стало прочным и длительным, необходимо было превращение его из внешнего и во внутреннее. Необходимо было, чтобы производственная потребность, которая была потребностью всех индивидов, взятых вместе, но ни одного из них, взятого в отдельности, продолжая оставаться социальной, коллективной, стала бы в то же время внутренней потребностью каждого из членов стада, стала наряду с зоологическими инстинктами их индивидуальной потребностью, причем более важной, чем потребности биологические.
Однако пока поведение поздних предлюдей было рефлекторной деятельностью, это было невозможно. Невозможен был у поздних предлюдей, как и у других высших животных, и тот известный в животном мире путь прочного подавления полового инстинкта, который состоял в превращении зоологического объединения в коллективный биологический организм, а большинства его членов в бесполые существа.
Но производство, сделав настоятельной необходимость в прочном и постоянном подавлении полового инстинкта, открыло дорогу для превращения этой социальной, производственной потребности в индивидуальную. Эта дорога была открыта начавшимся освобождением производственной деятельности от рефлекторной формы.


4. Начало освобождения производства от рефлекторной формы и возникновение первобытного человеческого стада

Можно с большой долей вероятности полагать, что потребность в обуздании зоологического индивидуализма, в превращении зоологического объединения в производственное назрела примерно в то же время, когда настоятельной необходимостью стало освобождение производственной деятельности от рефлекторной формы, возникновение мышления и воли,
В отличие от высшей нервной деятельности животных, представляющей единство поведения и отражения и являющейся в сущности отражением отдельного, явлений, человеческое мышление есть в своей сущности отражение общего. Только отражение общего, сущности может быть активным отражением, только отражение общего может дать возможность заглянуть в будущее, предвидеть течение объективных процессов и своих собственных действий и, следовательно, направить свою деятельность по преобразованию мира.
Высшая нервная деятельность животных, являясь в своей сущности отражением отдельного, в то же время таит в себе возможность возникновения мышления. Эта возможность заключается в появлении у высших животных „группированного представительства явлений внешнего мира" („Павловские среды", 1949, III; с.8; см.также с.135, 152, 193, . 284, 325, 357, 367, 382, 396, 414), появлении своеобразных очень неглубоких и непрочных образов общего, которые можно было бы назвать „предпонятиями", в появлении зачатков индукции и дедукции, обобщения и отвлечения (Ю.Семенов, 19586, с. 101 — 108). На третьей ступени развития высшей нервной деятельности животных „предпонятия" достигают своего высшего развития и становятся необходимыми. На третьей ступени эволюции высшей нервной деятельности животных оформляется возможность возникновения человеческого понятийного мышления (там же, 19586, с.108—110).
Понятия человека могут существовать только в материальной языковой оболочке. Человеческое мышление не могло возникнуть без появления языка. Рефлекторная производственная деятельность, развитие которой сделало настоятельной необходимость перехода к мышлению, создала все необходимые предпосылки для возникновения языка.
Необходимым условием не только совершенствования, но и вообще существования всякой производственной деятельности, в том числе и рефлекторной, является обмен производственным опытом и координация действий производящих существ. Производственные акты до возникновения мышления были по своему механизму индивидуально приобретенными условными корковыми рефлексами и цепями таких рефлексов. У поздних предлюдей, как и у ранних, основным средством передачи трудового опыта была имитация, подражание. Но навыки и приемы производственной деятельности были настолько сложны по сравнению с приемами и навыками использования орудий, что имитация не могла удовлетворить все более возрастающую потребность в обмене производственным опытом. Не могла она более удовлетворять и возрастающую потребность в координировании действий. Необходимо было возникновение нового средства общения — звукового языка. И он начал возникать. Базой, на которой начал формироваться звуковой язык, была звуковая сигнализация, носящая довольно разнообразный характер у обезьян (Гарнер, 1899; Тих, 1947, II — III; Бунак, 19516, 1951 в; Спиркин, 1957, 1960) и, несомненно, в гораздо более развитой форме существовавшая у предлюдей.
С возникновением слов „предпонятия" стали превращаться в понятия, с началом становления языка начали формироваться человеческое мышление и человеческая воля1 [1 Подробнее на вопросе о возникновении и развитии языка и мышления мы не останавливаемся, ибо это увело бы нас в сторону от основной проблемы — становления человеческого общества. Желающих ознакомиться с предлагаемыми решениями тгого вопроса отсылаем к работам Л.С.Выготского. (1934). С.М.Доброгаева (1945, 1946, 1947), Л.О.Резникова (1940), В.В.Бунака (19516, 1951в). Л.Г.Сниркина (1957. 1960), 11.O.IIpoтасени(1959. 1961),А.А.Леонтьева(1963),М.С.Войно(1964) и др.].
„Сначала труд, а затем и вместе с ним членораздельная речь явились двумя самыми главными стимулами, под влиянием которых мозг обезьяны постепенно превратился в человеческий мозг", — писал Ф.Энгельс (Соч., т.20, с.490).
С началом становления языка, мышления и воли началось освобождение производственной и всей вообще деятельности от рефлекторной, животной формы, превращение ее в деятельность целенаправленную, сознательную, волевую, началось становление труда человеческого как по содержанию, так и по форме, началось формирование человека. С началом освобождения производства от рефлекторной формы поздние предлюди превратились в людей, но людей еще не готовых, людей формирующихся.
„Животное,—писал К.Маркс (1956, с.565),— раскрывая различие между поведением животных и поведением человека, — непосредственно тождественно со своей жизнедеятельностью. Оно не отличает себя от своей жизнедеятельности. Оно есть эта жизнедеятельность. Человек же делает самоё свою жизнедеятельность предметом своей воли и своего сознания. Его жизнедеятельность—сознательная. Это не есть такая определенность, с которой он непосредственно сливается воедино. Сознательная жизнедеятельность непосредственно отличает человека от животной жизнедеятельности". Процесс формирования сознания и воли был процессом превращения жизнедеятельности из рефлекторной в сознательную, волевую, в предмет сознания и вопи, превращения ее из определяемой инстинктами и внешними раздражениями в управляемую и контролируемую волей и сознанием. С началом становления воли и сознания возникла, правда, в самой зачаточной форме, способность управлять своими действиями, своим поведением, своей жизнедеятельностью. Тем самым возникла возможность обуздания, подавления своих инстинктов, возможность самообуздания, самоограничения. И, возникая, эта возможность сразу же стала превращаться в действительность.
Превращение этой возможности в действительность так же, как и освобождение производственной деятельности от рефлекторной формы, началось под действием уже упоминавшегося выше подчиненного производству и обеспечивавшего удовлетворение потребностей производства группового отбора. Ставшая насущной необходимость в ограничении зоологического индивидуализма, появляясь в форме сменившего групповой стадного отбора, все в большей и большей степени заставляла формирующихся людей обуздывать половые инстинкты друг друга, все в большей и большей степени заставляла их разрушать уже существующие гаремы и препятствовать образованию новых, все в большей и большей степени вбивала в головы формирующихся людей практическое проявляющееся в действиях сознание того, что стремление любого самца обзавестись гаремом таит в себе опасность для всех остальных членов стада, угрожает гибелью всем им, что избежать этой опасности можно лишь путем обуздания подобного стремления, путем его подавления силами всех остальных членов коллектива. Это сознание опасности было не теоретическим, а практическим. Оно возникало, проявляясь в действиях, направленных на подавление опасных стремлений, и только проявляясь в этих действиях, формировалось.
Трудно сказать что-либо конкретное о том, как протекал этот процесс. Но несомненно одно: обусловленная развитием производственной деятельности объективная потребность в разрешении конфликта между стадом и гаремной семьей путем растворения гаремов в стаде выразилась первоначально в форме стремления каждого члена объединения подавить ощущаемое им как опасное для него действие любого другого самца, направленное на то, чтобы обзавестись гаремом. Первоначально каждый из членов объединения, действуя вместе со всеми остальными, обуздывал инстинкты каждого из остальных членов объединения, взятого в отдельности. Такое обуздание биологических инстинктов носило внешний характер и, возможно, было еще до начала превращения жизнедеятельности в предмет воли и сознания. С началом этого процесса, с возникновением у каждого из формирующихся людей потенциальной способности регулировать и контролировать свою деятельность внешнее подавление инстинктов начало во все большей степени превращаться во внутреннее, внешнее обуздание биологических потребностей, начало во все большей степени дополняться внутренним самообузданием.
В процессе обуздания всеми членами объединения вместе взятыми всех членов объединения, взятых в отдельности, у каждого из его членов стала вырабатываться способность обуздывать самого себя, заставлять себя воздерживаться от тех действий, которые подавлялись объединением. Обуздывая вместе со всеми остальными членами коллектива, взятыми вместе, всех остальных членов коллектива, взятых в отдельности, каждый член коллектива учился обуздывать самого себя, подавлять свои инстинкты в соответствии с требованиями коллектива, в которых находила свое выражение производственная, экономическая необходимость в ограничении зоологического индивидуализма.
Таким образом, воля каждого из членов коллектива, его практическое, проявляющееся в действиях сознание формировалось как выражение выступающей как коллективная и в действительности являющейся коллективной производственной потребности, как частичка социальной, коллективной воли, как форма существования общественного сознания. Общественное сознание, сознание коллектива, как и формирующееся индивидуальное сознание, носило на первых порах своего развития не теоретический характер, а чисто практический. Оно представляло собой имеющую своим содержанием производственную, экономическую потребность, волю коллектива, общественную волю, формирующуюся мораль. Первым требованием коллектива к индивиду было требование не допускать образования гаремов внутри стада, первой моральной нормой был запрет обзаводиться гаремами, гаремный запрет. (См. примечание 8).
Объективная производственная, коллективная потребность в разрешении конфликта между гаремной семьей и стадом путем растворения гаремов в стаде, проявляясь в деятельности формирующихся людей, отражалась и закреплялась в форме требований коллектива к своим членам воздерживаться от попыток образования гаремов, требований, являвшихся одновременно и требованиями индивидов к самим себе. Чем больше эта потребность закреплялась в требованиях коллектива к своим членам и членов коллектива к самим себе, чем больше она становилась содержанием общественной воли, а тем самым и являвшейся ее частичкой индивидуальной воли членов коллектива, тем в большей степени она, оставаясь социальной, становилась и внутренней потребностью каждого из индивидов, внутренним стимулом их поведения, тем в большей степени внешнее подавление полового инстинкта дополнялось внутренним подавлением, самоподавлением, тем в большей степени длительным и прочным становилось это обуздание.
Объективная коллективная потребность в ликвидации главного источника конфликтов внутри стада — антагонизма между гаремной семьей и стадом, став содержанием коллективной и тем самым индивидуальной воли, отразившись в требованиях коллективной воли не допускать образования гаремов, закрепившись в форме гаремного запрета, обусловила полное и окончательное растворение гаремных семей в стаде. Результатом было окончательное оформление первобытного человеческого стада, начало становления которого было положено началом освобождения производства от рефлекторной, животной формы.
Возникшее первобытное человеческое стадо, несомненно, было более единым и сплоченным, чем предшествовавшее ему стадо поздних предлюдей, значительно более отвечавшим потребностям развития производственной деятельности. Растворение гаремных семей в стаде прежде всего в значительной степени способствовало смягчению конфликтов внутри коллектива. Немаловажное значение имело и то обстоятельство, что с ликвидацией гаремных семей рухнули перегородки, которые существовали между членами стада. Из конгломерата гаремной семьи и холостяков стадо превратилось в единый аморфный коллектив. С уничтожением такой формы биологической организации отношения полов, какой был гарем, половые отношения внутри стада приняли неорганизованный, неупорядоченный характер. Возникновение первобытного человеческого стада было возникновением промискуитета. Таким образом, совершенно правильным является впервые четко сформулированное И.Я.Бахофеном (Bachofen, 1861, S.XVII1—XIX) и развитое Л.Морганом (1934а, с.33, 234) и Ф.Энгельсом (Соч., т.21, с.37 сл.) положение о промискуитете как начальной и универсальной стадии в развитии человеческих половых отношений, разделяемое в настоящее время всеми советскими учеными.
Но если положение о промискуитете как исходной стадии в развитии человеческих семейно-брачных отношений является верным, то этого, по нашему мнению, полностью нельзя сказать о взгляде на промискуитет только как на пережиток животного состояния, взгляде, которого придерживается в настоящее время большинство ученых (Золотарев, 1940б, 1964, с.48; „Всемирная история", 1955, I, с.ЗЗ; Нестурх, 1958, с. 231—232; Зыбковец, 1959, с.227—228 и др.). В объединениях предков людей (антропоидов и прегоминид) не было промискуитетных отношений. Возникновение промискуитета было результатом развала животной семьи, которая распалась потому, что, как совершенно правильно указывал Ф.Энгельс (Соч., т.21, с.39), она была несовместима с человеческим обществом. Промискуитет, таким образом, представляет собой отрицание той формы отношения полов, которая была присуща животным предкам человека. Нельзя согласиться и со взглядом на эпоху промискуитета как на период ничем не ограничиваемого, ничем не обуздываемого проявления инстинктов вообще, полового инстинкта в частности (Золотарев, 1940а, с. 163 — 164; Ефименко, 1953, с.214, 224, 227).
Возникновение промискуитета является результатом проявления в деятельности людей производственной, коллективной потребности в разрешении антагонизма между стадом и гаремной семьей, нашедшей свое отражение и закрепление в форме гаремного запрета. Возникновение имеющего своим содержанием производственную, коллективную потребность гаремного запрета было первым ударом по зоологическому индивидуализму вообще, по системе доминирования в частности. Требованию коллектива воздерживаться от попыток обзавестись гаремом должны были подчиниться все самцы независимо от их физической силы, величины, уменья пользоваться оружием. Ни один из них не мог не считаться с этим требованием, ибо на страже данной первой моральной нормы стояло все стадо в целом.

* * * * *

Промискуитетное первобытное человеческое стадо качественно отличалось от всех предшествовавших ему объединений. Все эти объединения возникали из потребности приспособления к среде, были приспособительными, биологическими объединениями. Первобытное человеческое стадо было вызвано к жизни потребностью развития производственной деятельности. Производственная деятельность, зародившаяся в недрах биологического, приспособительного объединения, развиваясь, неизбежно пришла в противоречие с существовавшими в нем зоологическими отношениями, с господствовавшим в нем зоологическим индивидуализмом, неизбежно на определенном этапе потребовала возникновения новых отношений между индивидами, отличных от биологических, обуздания зоологического индивидуализма, возникновения такого объединения, в котором она получила бы возможность дальнейшего развития. И таким объединением явилось первобытное человеческое стадо.
Первобытное человеческое стадо возникло как объединение не приспособительное, биологическое, а производственное, экономическое.
В отличие от всех предшествовавших ему объединений, первобытное человеческое стадо имело свои потребности, не сводившиеся к биологическим потребностям составлявших его членов. Этими его потребностями были потребности производственные. Потребности производства не могли не быть потребностями производственного объединения. Имея свои потребности, не сводящиеся к потребностям составляющих его членов, первобытное человеческое стадо имело свое бытие, не сводимое к бытию составлявших его членов, бытие по своей сущности производственное, экономическое. Тем самым оно представляло собой не просто объединение индивидов, а коллективный организм, обладающий способностью к изменению и развитию.
Но этот возникший из зоологического объединения коллективный организм качественно отличался от коллективных организмов, сверхорганизмов типа „обществ" насекомых. „Общества" насекомых и им подобные вызваны к жизни потребностью приспособления данного вида животных к внешней среде. Они представляют собой коллективные приспособительные биологические организмы. Первобытное человеческое стадо представляло собой организм совершенно иной природы—организм производственный, экономический, социальный, или, точнее сказать, организм становящийся социальным, формирующийся социальный организм.
Различие между коллективным социальным организмом и коллективным биологическим резко проявляется в различии между отношением социального организма и образующих его членов и отношением сверхорганизма и составляющих его индивидов. Основным признаком биологического коллективного организма является биологическая специализация его членов, превращение их в органы или части органов сверхорганизма. Производство, вооружив индивида способными к совершенствованию искусственными орудиями, сделав возможным и необходимым возникновение у индивида способности контролировать и регулировать свою жизнедеятельность и тем самым способности обуздывать свои инстинкты в соответствии с требованиями коллектива, сделало возможным и необходимым появление такого коллективного организма, в котором отсутствует биологическая специализация составляющих его индивидов, появление коллективного организма, состоящего из биологически равноценных индивидов. Если в коллективном биологическом организме подавление инстинктов составляющих его индивидов происходит путем их упразднения, то в социальном — путем обуздания этих биологических стимулов поведения качественно отличными от них новыми стимулами. Этими новыми факторами поведения являются производственные по своей природе потребности социального организма.
Производственные по своей природе потребности коллективного организма, каким было первобытное человеческое стадо, не могут быть сведены к потребностям составляющих его членов. И в то же время они не могут быть удовлетворены без их превращения в потребности членов коллектива, в стимулы поведения членов коллектива, причем более мощные, чем биологические потребности. Поведение членов первобытного человеческого стада с самого начала его становления определялось не только биологическими инстинктами, но и обуздывавшими, подавлявшими их социальными, экономическими потребностями. Первобытное человеческое стадо с самого начала не представляло собой чисто биологического объединения. Оно было становящимся социальным организмом. Соответственно и члены его с самого начала уже не являлись чисто биологическими существами. Они были становящимися социальными существами, формирующимися людьми,
В поведении формирующихся людей, в их отношениях друг к другу проявлялись не только биологические инстинкты, но и обуздывавшая их социальная, производственная необходимость.
С самого начала в отношениях между формирующимися людьми уже не господствовал безраздельно зоологический индивидуализм, они уже не были чисто зоологическими. С самого начала отношения между формирующимися людьми были в определенной степени уже социальными, производственными. Начало становления первобытного человеческого стада было началом становления производственных отношений, общественного бытия и тем самым началом становления производства в полном смысле этого слова.
Производство есть единство производительных сил и производственных отношений. До начала становления первобытного человеческого стада, которое, как указывалось, совпадало с началом освобождения производственной деятельности от рефлекторной формы, производственных отношений как таковых не существовало. Поэтому о производстве в полном смысле этого слова до начала освобождения труда от рефлекторной формы, являвшимся одновременно и началом становления первобытного человеческого стада, не может быть и речи. Можно говорить лишь о производственной деятельности. Становление производства в полном смысле этого слова началось с того момента, когда производственная деятельность начала освобождаться от двойной животной формы, в которую она была облачена при своем зарождении, — от рефлекторной формы и от оболочки зоологического объединения.
Начало процесса становления производства было началом процесса становления человека и общества. Процесс становления человеческого общества есть. процесс становления социальных, прежде всего производственных отношений, становления общественного бытия и общественного сознания, процесс становления человека как общественного существа. Становление производственных отношений, общественного бытия является одной стороной процесса становления производства, другой стороной которого является формирование производительных сил. Поэтому невозможно понять процесс становления общественного бытия без рассмотрения процесса формирования производительных сил.
Производительные силы, как известно, являются неразрывным единством двух элементов, одним из которых являются орудия производства, а другим — люди, оперирующие этими орудиями. Формирование производительных сил есть поэтому неразрывное единство процесса формирования человека как производительной силы, прежде всего процесса формирования морфологической организации человека и процесса развития орудий труда.
Процесс становления производительных сил является основой процесса формирования производственных и тем самым всех вообще общественных отношений. Поэтому естественно начать анализ процесса формирования человеческого общества с рассмотрения того, как протекал процесс развития орудий труда в период формирования общества и как шло формирование человека как производительной силы, формирование физического типа человека.
Начать рассмотрение становления человеческого общества с анализа формирования производительных сил необходимо еще и потому, что об этом процессе, в отличие от процесса формирования общественных отношений, общественного бытия и общественного сознания, имеются прямые данные, позволяющие составить более или менее полное представление о том, как он протекал. Проследить процесс развития средств труда в период формирования общества позволяют находки орудий труда, относимых к этой эпохе. Они же позволяют косвенно судить и об уровне развития человека как производительной силы. Прямыми данными, позволяющими представить, как шел процесс формирования человека как производительной силы, процесс формирования физического типа человека, являются костные остатки формирующихся людей.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ФОРМИРОВАНИЕ ПРОИЗВОДИТЕЛЬНЫХ СИЛ. РАЗВИТИЕ КАМЕННОЙ ИНДУСТРИИ В ЭПОХУ СТАНОВЛЕНИЯ ЧЕЛОВЕКА И ОБЩЕСТВА




1. Развитие производства орудий труда — ведущий, определяющий момент процесса формирования производительных сил, процесса становления производства

Ведущим моментом в развитии производительных сил всегда является совершенствование такого их элемента, как орудия производства. Вполне естественным поэтому представляется начать анализ формирования производительных сил с выявления внутренней объективной логики происходившего в период становления человека и общества процесса эволюции орудий труда. Процесс совершенствования орудий труда в эпоху становления общества не мог быть ничем иным, кроме как совершенствованием деятельности формирующихся людей по изготовлению этих орудий. Поэтому выявление внутренней объективной логики эволюции орудий труда есть выявление объективной логики развития деятельности по изготовлению этих орудий.
Трудовая деятельность формирующихся людей не исчерпывалась, само собой разумеется, изготовлением орудий. Они не только выделывали орудия, но и использовали их для обороны, охоты и других целей. Трудовая деятельность формирующихся людей представляла собой единство изготовления орудий труда и присвоения объектов потребностей с помощью этих орудий. Деятельность по изготовлению орудий с самого момента своего появления была не приспособлением к среде, а преобразованием среды. Она являлась производственной в узком и точном смысле этого слова. Сложнее обстоит с деятельностью по присвоению предметов потребностей с помощью искусственных орудий.
Являвшаяся специфической для ранних предлюдей деятельность по присвоению объектов потребностей с помощью естественных, природных орудий была чисто биологическим отношением к среде, была приспособлением и только приспособлением к среде. Как приспособление к внешней среде в общем и целом может быть охарактеризована и возникшая с появлением рефлекторного производства деятельность поздних предлюдей по присвоению предметов потребностей с помощью первых изготовленных орудий. Но данный вид приспособления к среде отличается от того, который был присущ ранним предлюдям, не говоря уже об обыкновенных животных. Это было такое приспособление к среде, которое было опосредствовано своей противоположностью — преобразованием среды, производством. И в этом была заложена возможность превращения данного вида приспособления к среде в свою противоположность, возможность, которая постепенно и стала превращаться в действительность.
С началом освобождения труда от рефлекторной формы началось сравнительно быстрое совершенствование деятельности по изготовлению орудий, т.е. собственно производственной, и соответственно возрастание ее роли в жизни формирующихся людей. Чем больше совершенствовалась эта деятельность, тем в большей степени зависимой от нее становилась деятельность по присвоению объектов потребностей с помощью произведенных орудий, тем в большей степени развитие деятельности по изготовлению орудий становилось необходимым условием совершенствования деятельности по присвоению объектов потребностей.
Производственная деятельность зародилась первоначально как момент деятельности по приспособлению к среде, но, возникнув, она в своем дальнейшем развитии начала во все большей и большей степени преобразовывать последнюю, превращая ее в свой собственный момент, своеобразную форму своего проявления. Формирование производства (понимаемого в узком смысле слова, как отношение к природе) было процессом не только освобождения от животной формы и совершенствования деятельности собственно производственной, т.е. изготовления орудий, но и превращения деятельности по присвоению объектов потребностей из формы приспособления к среде в форму производственной деятельности — в производство предметов потребления. Процесс формирования производства был процессом формирования его как единства двух подразделений: производства средств производства и производства предметов потребления1 [1 О двух подразделениях общественного производства см.: Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., изд.2 т.24. с.441 — 448.].
Превращение деятельности по присвоению объектов потребностей с помощью изготовленных орудий из формы приспособления к среде в форму производственной деятельности завершилось лишь с завершением формирования человека и общества. Вплоть до этого момента деятельность по присвоению предметов потребностей с помощью орудий уже не была приспособлением в полном смысле этого слова, но еще не была и производством. Этим она отличалась от деятельности по изготовлению орудий, которая была производством в полном смысле слова. Чтобы подчеркнуть это различие, мы в дальнейшем изложении будем именовать производственной деятельностью только изготовление орудий, производство средств труда. Что же касается деятельности по присвоению предметов потребностей, которая переставала, но не перестала быть приспособлением, становилась, но еще не стала производством, то мы будем именовать ее, в отличие от изготовления орудий, присваивающей или приспособительной трудовой деятельностью1 [1 Такое употребление терминов „производство", „присвоение", „приспособление" является не вполне точным, ибо, с одной стороны, деятельность формирующихся людей по присвоению объектов потребностей с помощью орудий не была приспособлением в полном смысле этого слова, а, с другой стороны, всякое производство одновременно является и присвоением, но нам не хотелось бы вводить новые термины.].
В эпоху становления человека и общества особенно наглядно проявлялась общая закономерность соотношения двух подразделений производства—определяющая роль производства средств производства по отношению к производству предметов потребления. Возникшее как первая и единственная форма производственной деятельности производство орудий производства, развиваясь, преобразовывало присвоение предметов потребностей с помощью орудий из формы приспособления к среде, из формы животного отношения к среде в человеческую деятельность, во второе подразделение общественного производства и тем самым сформировало себя как первое его подразделение. На всем протяжении эпохи становления человека и общества развитие деятельности по изготовлению орудий труда определяло и направляло развитие деятельности по присвоению объектов потребностей с помощью орудий и процесс изменения физического типа человека, формирование человека как производительной силы. Формирование производства было прежде всего процессом развития собственно производственной деятельности, деятельности по изготовлению орудий. Именно это обстоятельство и нашло свое выражение в факте совпадения ведущего момента в формировании производительных сил — процесса совершенствования орудий труда в эпоху антропосоциогенеза с процессом совершенствования деятельности формирующихся людей по изготовлению орудий.



2. Ранний палеолит (археолит) — эпоха формирования человека и общества

Формирующиеся люди изготовляли и использовали не только каменные, но и деревянные орудия. Но проследить развитие деревянных орудий в период становления человека и общества не представляется возможным. До нас от этой эпохи дошли лишь каменные орудия. Однако это обстоятельство не является препятствием для выявления объективной логики эволюции орудий труда в этот период. Дело в том, что именно развитие каменных, а не деревянных орудий, совершенствование техники обработки камня, а не дерева было главным и определяющим в эволюции первобытных орудий труда. Факт определяющей роли развития каменных орудий в эволюции техники эпохи становления производства, человека и общества общепризнан в науке. Согласно археологической периодизации эта эпоха относится к каменному веку истории человеческой индустрии, поэтому выявление внутренней объективной логики развития каменной техники в период становления производства, человека и общества является и выявлением внутренней объективной логики развития орудий труда в эту эпоху вообще.
Как уже указывалось, эпоха становления человека и общества примерно совпадает с тем периодом в развитии каменной индустрии, который в настоящее время большинством советских ученых называется ранним, древним или нижним палеолитом. Твердо установленным можно считать, что процесс формирования производства, человека и общества завершился с переходом от раннего (нижнего) палеолита к позднему (верхнему) палеолиту. Завершение этого процесса было ознаменовано грандиозным скачком в развитии материальной и духовной культуры. За небольшой сравнительно промежуток времени произошли такие сдвиги в развитии каменной индустрии, которые не идут ни в какое сравнение с теми изменениями, которые произошли в течение всего предшествовавшего периода.
„От расколотого камня к трем-четырем установившимся формам каменных орудий, еще не имевшим строго дифференцированного назначения, — этим, — писал С.Н.Замятнин (1951, с. 117),—исчерпывается развитие техники обработки камня на протяжении нижнего палеолита, эпохи, длившейся сотни тысяч лет". С переходом от раннего (нижнего) палеолита к позднему возникла новая техника обработки камня, радикально усовершенствовались приемы изготовления орудий, совершенно изменился характер каменного инвентаря. Примитивный, бедный формами инвентарь раннего палеолита сменился необычайно богатым и разнообразным набором специализированных орудий. Появились всевозможные скребки, резцы, тесла, проколки, ножи, пилки, острия, наконечники копий и дротиков. Наряду с каменной индустрией развилась и достигла расцвета техника обработки кости и рога. Из бивней мамонта, оленьего рога и кости изготовлялись разнообразные наконечники копий, дротиков, мотыг и орудия домашнего обихода (шилья, иглы, лопаточки и т.п.). Впервые возникают разнообразные составные орудия. Появляются гарпуны, копья, дротики с костяными и кремнёвыми наконечниками. Огромным достижением явилось и изготовление орудий, специально предназначенных для изготовления орудий. Очень важным орудием такого рода явились резцы, которые возникли из потребности в прочном режущем инструменте, предназначенном для обработки наиболее твердых материалов — кости, камня (Бонч-Осмоловский, 1928, с,157; Борисковский, 1935, 5—6, с.4—5; Замятнин, 1951,с.119—120;Ефименко. 1953, с.320— 321, 373 —381; Чайльд, 1957,1, c.32 — 33; Childe, 1944, p.4 — 5).
Резкий перелом в развитии материальной культуры, происшедший при переходе к позднему палеолиту, служит прямым свидетельством завершения процесса освобождения труда от животной, рефлекторной формы, формирования мышления, воли, языка, процесса формирования человека и косвенным свидетельством завершения формирования человеческого общества (Ю.Семенов, 1956а, с.202 — 206).
Предшествующая позднему палеолиту эпоха развития каменной индустрии, являющаяся временем становления человека и общества, одними исследователями рассматривается как состоящая из двух периодов — нижнего (древнего) и среднего палеолита, каждый из которых по своему значению равен верхнему палеолиту (Равдоникас, 1939, 1; Ефименко, 1953; Дикшит, I960), другими—как один период— ранний (нижний, древний) палеолит (Паничкина, 1950; Замятнин, 1951; Борисковский, 1953, 1957а; Арциховский, 1955; Косвен, 1957; Любин, 1960 и др.). Из этих двух точек зрения, на наш взгляд, более близкой к истине является вторая, ибо различия между теми периодами, которые именуются сторонниками первой точки зрения нижним и средним палеолитом, несравненно менее глубоки, чем различия, существующие между этими двумя периодами, вместе взятыми, с одной стороны, и поздним палеолитом — с другой. Однако и со второй точкой зрения полностью согласиться нельзя.
Сдвиги, которые произошли в развитии каменной индустрии при переходе к позднему палеолиту, не имеют себе равных не только в течение всего предшествующего периода истории каменного века, но и в течение всего последующего периода этой истории. Поэтому даже с чисто археологической точки зрения каменный век должен быть прежде всего разделен на два крупных, основных периода, первый из которых совпадает с ранним палеолитом одних авторов, нижним и средним других, а второй включает в себя верхний палеолит, мезолит и неолит. Если же принять во внимание, что грандиозный скачок в развитии материальной культуры, происшедший при переходе к позднему палеолиту, связан с крупнейшим переломным моментом в истории человечества —сменой эпохи становления формирования человека и человеческого общества эпохой развития сформировавшегося человека и сформировавшегося человеческого общества, — то тем более настоятельной представится необходимость и законность выделения раннего палеолита в качестве самостоятельного периода, равного по значению всем последующим этапам каменного века, взятым вместе.
Деление каменного века на два основных периода требует внесения изменений в принятую терминологию. Для обозначения первого периода каменного века лучше всего было бы принять предложенный Г.Чайльдом (Childe, 1951, р.73) термин „археолит"; второй период каменного века, состоящий из позднего палеолита, мезолита и неолита, можно было бы именовать кайнолитом.
Из этих двух основных периодов истории каменного века предметом нашего рассмотрения явится исключительно лишь первый.
Начало археолита совпадает с началом освобождения производственной деятельности от рефлекторной формы, началом становления производства в полном и точном смысле этого слова, началом становления человека и общества. Весь предшествовавший началу освобождения труда от рефлекторной формы период развития каменной индустрии не относится к археолиту. Он составляет самостоятельную эпоху, которая была названа нами в предшествующей главе эолитом. Выше уже отмечалось, что, по всей вероятности, к эолиту следует отнести почти всю дошелльскую эпоху, за исключением, может быть, лишь самого позднего ее отрезка, непосредственно предшествовавшего шеллю.
Переход к шелльской эпохе связан, как указывалось, с появлением первого каменного орудия, имевшего выработанную, устойчивую, стандартизированную форму, — ручного рубила. Такое орудие не могло быть продуктом рефлекторного труда. Столь крупный перелом в развитии каменной индустрии мог быть связан лишь с начавшимся освобождением труда от рефлекторной формы.
Появление ручного рубила является показателем крупного сдвига не только в развитии производственной деятельности, но и в области отношений между производящими существами. Возникновение орудия, имевшего устойчивую, стандартизированную форму, было невозможно в зоологическом объединении. Оно могло возникнуть лишь в коллективе, в какой-то степени уже приспособленном к нуждам развития производственной деятельности, лишь в первобытном человеческом стаде. „Стандартизированное орудие,— писал Г.Чайльд, — есть само по себе ископаемая концепция. Оно является археологическим типом именно потому, что в нем воплощена идея, выходящая за пределы не только каждого индивидуального момента, но и каждого отдельного индивида, занятого конкретным воспроизведением этого орудия: одним словом, это понятие социальное. Воспроизвести образец, значит знать его, а это знание сохраняется и передается обществом" (1957, I, с.30; см.также: Childe, 1944, р.4). Появление первого стандартизированного орудия свидетельствует о том, что к этому времени возникло первобытное человеческое стадо, окончательно утвердился промискуитет.
Одним из сложнейших вопросов является проблема периодизации археолита. Г.Мортилье, создавший первую четкую схему периодизации палеолита, выделил в периоде, который мы называем археолитом, первоначально лишь две эпохи— шелль и мустье (1903, с. 189). В дальнейшем им была введена между шеллем и мустье третья эпоха — ашельская, переходная от первой ко второй. „Орудия, оббитые с двух сторон,—писал Г.Мортилье (1903, с.133),— характеризуют шелльскую эпоху. Орудия с одной оббитой стороной характерны для... мустьерской эпохи. Смешение обоих родов орудий характеризует ашельскую, переходную между низшей и средней палеолитической эпохами". Заменив двухчленное деление археолита1 [1 Точнее, периода, выделенного нами под названием археолита. Сам Г.Мортилье этого периода никогда не выделял и не обозначал одним термином. Однако для краткости мы в дальнейшем изложении будем говорить не о периоде, названном нами археолитом, а просто об археолите.] (шелль, мустье) трехчленным (шелль, ашель. мустье), Г.Мортилье в то же время не счел возможным отказаться и от двухчленного. Одновременно с введением ашеля археолит был им разделен на два основных периода: на нижний и средний палеолит. Но это последнее деление, которое Г.Мортилье считал главным, более важным, чем дробное, трехчленное, им не было доведено до конца, ибо из него выпала ашельская эпоха. Последнюю Г.Мортилье не отнес ни к нижнему палеолиту, ни к среднему.
Отчетливо сознавая необходимость деления археолита на два основных периода, Г.Мортилье в то же время видел, что граница между ними не совпадает ни с гранью между шеллем и ашелем, ни с гранью между ашелем и мустье. Ответить на вопрос, где проходит эта граница, он не мог. Собственно, и сама ашельская эпоха была введена им потому, что он не мог уловить, где кончается первый и начинается второй этап археолита.
Если сам Г.Мортилье не решался отнести ашель ни к нижнему, ни к среднему палеолиту, то в позднейшей литературе установился взгляд, что грань между нижним и средним палеолитом совпадает с рубежом, отделяющим ашель от мустье, что к нижнему палеолиту относятся шелль и ашель, а к среднему — мустье. Однако эта точка зрения расходится с фактическим материалом. Нет никаких данных, позволяющих считать грань между ашелем и мустье более глубокой, чем грань между шеллем и ашелем. Граница между ашелем и мустье носит настолько неопределенный характер, что вообще не может быть установлена. Многие археологи прямо утверждают, что раннее мустье совпадает с поздним ашелем (Обермайер, 1913, с.183; Арциховский, 1947, с.13 — 14; Окладников, 19586, с.69). „Следует отметить, — пишет П.П.Ефименко,—что в пещерных местонахождениях с хорошо выраженными напластованиями соответствующего времени, как, например, в нижнем гроте Мустье, слои с инвентарем мустьерского и позднеашельского характера, с ручными рубилами и без рубил часто взаимно чередуются, указывая тем самым на одновременное существование в данной части Европы двух различных приемов изготовления орудий—„ашельского" и „мустьерского" (1953, с.150; см.также с.245). Невозможно также отделить и поздний шелль от раннего ашеля (Паничкина, 1950, с.43 — 44; Арциховский, 1955, с.28).
Накопление данных, свидетельствующих о неразрывной связи между шеллем и ранним ашелем, с одной стороны, и поздним ашелем и мустье, с другой стороны, привело целый ряд археологов к выводу, что грань между нижним и средним палеолитом проходит между ранним и поздним ашелем. Одним из первых к такому выводу пришел А.В.Арциховский, прямо отнесший (1947, с.11) шелль и ранний ашель к нижнему палеолиту, а поздний ашель вместе с мустье к среднему палеолиту. То же деление, хотя и не вполне последовательно, было несколько ранее проведено В.И.Равдоникасом (1939, I, с. 185). П.П.Ефименко в третьем издании своей монографии „Первобытное общество" (1953) в целом придерживается традиционной точки зрения, но весь приводимый им фактический материал убедительно свидетельствует о том, что переломным моментом в развитии археолита является не смена ашеля мустье, а переход от раннего ашеля к позднему (с. 148—149, 156— 159, 179 и др.). Да и сам П.П.Ефименко часто объединяет шелль и ранний ашель, противопоставляя их рассматриваемым также вместе позднему ашелю и мустье. Нужно отметить, что в первых двух изданиях своего труда (1934а, 1938) П.П.Ефименко был более последователен. „...Состояние культуры, которое обычно определяется как поздний ашель, — читаем мы в первом издании, — в действительности должно быть отнесено к мустьерской эпохе... Таким образом, мустьерская стадия истории палеолитической культуры... в противоположность обычным представлениям должна начинаться приблизительно с середины ашельской эпохи, если пользоваться этим термином в обычном понимании" (1934а, с. 167; см. также: 1938.С.227).
Все это вместе взятое дает достаточно оснований для деления археолита на два основных периода, из которых первый включает шелль и ранний ашель, а второй — поздний ашель и мустье.
Выделение основных этапов археолита дает прочную основу для выявления внутренней объективной логики развития каменной индустрии в период становления человека и общества. Эта задача в значительной степени облегчается тем обстоятельством, что развитие каменной индустрии в эту эпоху носило в основном одинаковый характер по всей территории расселения формирующихся людей.
„Повсюду, где только прослеживаются памятники нижнепалеолитического времени, эти наиболее ранние памятники человеческой культуры, дошедшие до нас, — пишет С.Н.Замятнин (1951, с.117),—они рисуют совершенно сходную картину, поражающую своей однородностью... Везде этот процесс шел от простейшего раскалывания камня к повторному скалыванию нескольких отщепов от одного куска породы, более пригодной для обработки (и к возникновению, таким образом, примитивного ядрища), далее — к постепенному увеличению правильности формы отщепа и ядрища, затем — к приспособлению того и другого путем подправки для лучшего использования в работе, и, наконец, в результате этой подправки, появлялись три-четыре устойчивые намеренно изготовляемые формы орудий (ручное рубило, остроконечник, скребло)". Этот взгляд, разделяемый большинством советских археологов, находит свое все большее и большее подтверждение в накапливаемом наукой фактическом материале.
Новые археологические данные заставили, например, отказаться от представления о своеобразии пути развития крымского палеолита (Крайнев, 1947, с.29). Несостоятельной оказалась и предпринятая А.Брейлем и целым рядом Других зарубежных ученых попытка противопоставить технику рубил технике отщепов (Замятнин, 1951; Борисковский, 1953; Формозов, 1958а, 19586). Все больше выясняется ошибочность выдвинутого Х.Мовиусом (Movius, 1944) положения о существовании в эпоху раннего палеолита (археолита) двух совершенно самостоятельных культурных областей, из которых одна (Западная и Южная Европа, Африка, Передняя Азия и Индостан) характеризуется употреблением ручных рубил, а другая (Северо-Западная Индия, Верхняя Бирма, Китай, Малакка, Ява) — употреблением вместо рубила грубого рубящего орудия, обработанного с одной стороны (чоппера).
Сам Х.Мовиус не может не признать, что грубые рубящие орудия встречаются вместе с ручными рубилами по всей территории, рассматриваемой им как область ручных рубил (р. 104— 107). Не может он также не признать факта находки ручных рубил в Северо-Западной Индии, на Яве и Малакке, т. е. на территориях, характеризуемых им как область грубых рубящих орудий (р.21 — 28, 91 — 107, 111 — 113). Ручные рубила найдены и в других районах этой области—в Китае, Верхней Бирме (Замятнин, 1951, с. 115— 116; У Жу-кан и Чебоксаров, 1959, с,8—9; Pei Wen-Ghung, 1937, p.224 и др.). В результате новых археологических открытий, пишет В.Е.Ларичев (I960, с.115), „старые представления о низшем палеолите Китая, который традиционно считался особым культурным миром, где развитие шло особыми путями, вне связи с западными культурами, коренным образом меняются. Новые находки свидетельствуют о том, что ни о какой изолированности и резком своеобразии нижнего палеолита Китая говорить не приходится".
Положение о единстве развития техники обработки камня в археолите нельзя понимать как полное отрицание существования какого бы то ни было своеобразия каменного инвентаря разных стоянок, относящихся к одному времени. Некоторое своеобразие не могло не иметь места. Оно находит выражение, в частности, в различии процентного соотношения разных типов орудий (Паничкина, 1952, 1953; Борисковский, 1957а; Формозов, 1958а, 19586). Более ярко своеобразие проявлялось в тех случаях, когда для изготовления орудий использовался материал, по своим качествам значительно отличавшийся от кремня, являвшегося породой, наиболее пригодной для этой цели (Арциховский, 1947, с.9). Своеобразием отличается, например, аньятская культура Верхней Бирмы, большая часть орудий которой изготовлена из ископаемого дерева (Movius, 1944, р.34—44; Сорокин, 1953). Однако это своеобразие является относительным. -Сделанные из ископаемого дерева шелльские отщепы, грубые рубящие орудия -и -ручные рубила Бирмы,—-пишет П.И.Борисковский (1957а, с.55),—ничем существенным не отличаются от изготовленных из обсидиана отщепов, грубых рубящих орудий и ручных рубил Армении и от кремневых отщепов, грубых рубящих орудий и ручных рубил Франции".


3. Эволюция каменной индустрии первой половины археолита (раннего палеолита)

Еще в эпоху эолита наряду с техникой разбивания возник и получил развитие новый прием обработки камня, состоящий в отбивании от каменного желвака (или гальки) осколков и тем самым в оббивании желвака (гальки). Деятельность поздних предлюдей, у которых зародился данный прием обработки камня, была не целенаправленной, сознательной, а рефлекторной. Первоначально она была направлена не к получению орудия определенного типа (осколка иди оббитого валуна), а вообще к получению куска камня, пригодного для использования в качестве орудия. Что оказывалось более пригодным для использования в качестве средства труда, — отбитые от гальки осколки или сама оббитая галька, определял первоначально случай. Чаще всего в дело шли и осколки, и оббитый желвак. Техника отбивания поздних предлюдей была одновременно и техникой оббивания, она первоначально представляла собой единую технику отбивки-оббивки.
Следующий шаг в развитии деятельности по обработке
камня должен был состоять в ее дифференцировании. С одной стороны, развитие должно было пойти по линии получения все более совершенных орудий из оббиваемого каменного валуна и привести в конце концов к превращению отбивки осколков от валуна лишь в средство придания ему определенной формы, т.е к выделению техники оббивки. С Другой стороны, развитие техники отбивки-оббивки могло пойти по линии получения отщепов, как можно более пригодных для функционирования в качестве орудия безотносительно к тому, какую форму примет валун, от которого они отбивались, т.е. по линии, ведущей к появлению самостоятельной техники отбивки.
Выделение техники оббивки началось, можно полагать, еще на стадии поздних предлюдей, однако свое настоящее развитие она смогла получить лишь с началом освобождения производственной деятельности от рефлекторной формы, с началом ее превращения из рефлекторной в сознательную, целенаправленную. Развитие техники оббивки по линии увеличения числа отбиваемых осколков и уменьшения размеров каждого из них привело на определенном этапе к появлению первого орудия, имевшего вполне законченную форму, — ручного рубила. Появление ручного рубила знаменовало начало первой эпохи археолита — шелльской. Дальнейшее совершенствование техники оббивки, шедшее в течение всей шелльской эпохи по линии уменьшения размеров отбиваемых осколков, привело к появлению простейшего приема вторичной обработки—отбивки или ударной ретуши. „Переход к ударной ретуши,—пишет С.А.Семенов (1957. с.60), — означает по существу возникновение нового, более тонкого способа оббивки орудий, требующего очень многих легких и более частых ударов, направленных к удалению небольших частиц материала с поверхности обрабатываемого орудия". Наличие ударной ретуши несомненно в раннем ашеле (Замятнин, 1937, с.30—39; Паничкина, 1950, с.З0— 39; С.Семенов, 1957, с.60). Возникновение ее нужно отнести, вероятно, к концу шелля — началу раннего ашеля.
В отличие от техники оббивки, развитие которой было самостоятельным процессом, мало зависевшим от совершенствования других приемов обработки камня, техника оббивки, взятая сама по себе, не была способна к сколько-нибудь значительному прогрессу. Сколько-нибудь совершенные орудия не могли быть получены путем отбивки осколков от находимых в природе каменных желваков. Совершенствование техники отбивки было невозможно без подготовки ядрищ для скалывания оббивки, т.е. без ее соединения на новой основе с техникой оббивки. Технику изготовления отщепных орудий, представляющую собой синтез техники отбивки и техники оббивки, мы будем называть техникой скалывания.
Соединение техники отбивки и образование техники скалывания не могло начаться раньше достижения техникой оббивки сравнительно высокого уровня развития, по-видимому, такого, какого она достигла лишь к концу шелля. Об этом говорит тот факт, что на протяжении всей шелльской эпохи не замечается сколько-нибудь заметного совершенствования отщепных орудий (Ефименко, 1953, с. 145). В течение всего шелля наблюдается прогрессивное развитие лишь ядрищных орудий, прежде всего ручных рубил. Совершенствование техники оббивки, которая первоначально развивалась преимущественно как техника изготовления ручных рубил, подготовило к концу шелля возможность появления зачатков техники скалывания. „По техническим признакам рубило,— пишет М.З.Паничкина (1953, с.31), характеризуя роль этого орудия в развитии всей ранней техники обработки камня, — является руководящей формой и наиболее эффективным орудием среди остального инвентаря древнего палеолита. Приемы его обработки определяют дальнейшее направление в развитии первобытной техники".
С конца шелля наряду с совершенствованием ручного рубила начинается становление техники скалывания и совершенствование отщепных орудий. Прогресс последних обусловливается не только началом становления техники скалывания, но и применением ударной ретуши как средства вторичной обработки отбиваемых отщепов. Архаическая ретушь носила крайне примитивный характер. Она не формировала края орудия, а следовала за его естественным очертанием (Замятнин, 1937, с.14, 23; Паничкина. 1950, с. 30 — 39). Но, тем не менее, ее появление способствовало совершенствованию как ручных рубил, так и отщепных орудий.
Примером каменной индустрии конца шелля — начала ашеля является древний комплекс орудий Сатани-Дара. М.З.Паничкина, описавшая его, первоначально охарактеризовала его как шелльско-раннеашельский (1950, с.29), позднее она отнесла его к шеллю (1952, 1953). Начало совершенствования отщепных орудий, выразившееся, в частности, в появлении первых крайне грубых и примитивных остроконечников и скребел (Паничкина, 1953, с. 16), позволяет считать более близкой к истине первую датировку. Такой же, может быть, только несколько более архаичный характер, носит каменный инвентарь Луки Врублевецкой, относимый П.И.Борисковским (1953, с.45—55; 1957а, с.64) к концу шелля или раннему ашелю. Более совершенным по своему облику является древний комплекс орудий Яштуха, относимый С.Н.Замятниным (1937, с.27) к ашелю.
Если переход к раннему ашелю был ознаменован дальнейшим совершенствованием ручного рубила и началом совершенствования отщепных орудий, то в дальнейшем развитие каменной индустрии в этот период приобрело иной характер. Прежде всего началось ухудшение техники изготовления ручных рубил. Одной из причин этого явился, вероятно, перенос центра тяжести с изготовления рубил на производство отщепных орудий, преимущества которых перед рубилами все более выявлялись по мере их дальнейшего совершенствования. Этому переносу способствовало начавшееся примерно с конца шелля возрастание роли охоты, которое привело к тому, что с середины ашеля (т.е. начала второй половины археолита) охота стала главным источником жизни формирующихся людей (Ефименко, 1953, с. 147, 149, 157). Возрастание роли охоты требовало развития в первую очередь отщепных орудий (Равдоникас, 1939, 1, с. 169; Арциховский и, 1947, с. 13; Сардарян, 1954, с. 8).
Признаки начавшейся деградации ручного рубила ярко проявляются в каменном инвентаре появляющихся в раннем ашеле первых настоящих охотничьих стойбищ. Ручные рубила одного из самых ранних известных охотничьих стойбищ — Торральбы — в своей массе настолько массивны и грубы, что многие ученые по этому признаку относят данную стоянку к шеллю. Но этой датировке противоречит весь облик этого настоящего лагеря охотников за слоном, носорогом, быком, оленем. На более позднее — ашельское время—указывают и отдельные экземпляры рубил, отличающиеся правильностью форм и хорошей оббивкой. Это делает более обоснованным отнесение Торральбы не к шеллю, а к раннему ашелю (Равдоникас, 1939, I, с. 168; Ефименко, 1953, с. 123, 158; „Всемирная история", 1955,1, с.28).
Следующий шаг представлен нижними слоями грота Обсерватории, в которых ручных рубил значительно меньше, и все они носят очень грубый и примитивный облик. Это также дает основание части ученым относить их не к раннему ашелю, а к шеллю (Борисковский, 1957а. с.50; Любин, 1960, с.63). Однако, вероятно, более правильной является датировка грота Обсерватории ранним ашелем (Равдоникас, 1939, 1, с.169; Ефименко, 1953, с.123, 158;. „Всемирная история", 1955, I, c,29). По всем признакам к раннему ашелю должны быть, на наш взгляд, отнесены также охотничьи стойбища Бурбах и Шпихерн, датируемые обычно шеллем (Борисковский, 1957а, с.50; Замятнин, 1960, с.95).
Ближайшую аналогию с Торральбой и гротом Обсерватории представляет каменный инвентарь Чжоукоудяня — места находки синантропа (Бонч-Осмоловский, 1940, с. 150; Ефименко, 1953, с.123, 148, 158). Суждения ученых об орудиях синантропа крайне противоречивы. В.И.Равдоникас (1939, 1, с. 149) рассматривал эти орудия как наиболее примитивные из всех, сделанных рукой человека. Сходную оценку мы находим в работах других исследователей (Childe, 1944, р.З; Чайльд, 1949; Бонч-Осмоловекий, 1928, 1940). Другие ученые отмечают наличие в инвентаре Чжоукоудяня орудий, приближающихся к мустьерским (Ефименко, 1953, с. 139). В целом в настоящее время большинство археологов склоняется к датировке синантропа ранним ашелем (Ефименко, 1953, с.139—144, 160; „Всемирная история", 1955,1, с.31; Борисковский, 1957а, с.35).
Для конца второй половины археолита характерно не только вырождение и постепенное исчезновение ручного рубила. Постепенно замедляется начавшееся с переходом к раннему ашелю совершенствование отщепных орудий и в их развитии также начинают проявляться черты деградации. И это закономерно.
Вырождение производства ручных рубил означало деградацию техники оббивки вообще, ибо последняя существовала главным образом в форме техники изготовления рубил. Прекращение развития и ухудшение Техники оббивки имело своим закономерным следствием деградацию техники подготовки нуклеуса (ядрища), являвшейся одним из моментов техники скалывания, и тем самым деградацию всей техники скалывания в целом. Центр тяжести производственной деятельности переместился на технику скалывания. Но та еще не достигла такого уровня развития, чтобы техника оббивки могла развиваться только как ее составная часть, и поэтому не могла прогрессировать без продолжавшегося самостоятельного развития техники оббивки. Техника скалывания еще не оформилась, еще не сложилась как самостоятельная форма, поэтому деградация техники рубил сказалась и на ней.
Деградация техники изготовления каменных орудий в раннем ашеле постепенно приняла общий характер. „Чрезвычайно интересно, — писал П.П.Ефименко, — что почти на всем пространстве Европы первые известные нам охотничьи стойбища рисуют по большей части не прогресс и усложнение, а, наоборот, как будто громадный упадок кремневого инвентаря" (1938, с.208—209; см. также: 1953, с.163). Этот упадок носит столь глубокий характер, что не может быть объяснен только теми причинами, которые были приведены выше, и позволяет предположить действие каких-то других, более важных причин. Не останавливаясь на этом вопросе, отметим лишь, что такие причины действительно существовали.



4. Эволюция каменной индустрии второй половины археолита (раннего палеолита)

Движение вспять, наметившееся в развитии каменной индустрии раннего ашеля, должно было, можно предполагать, привести к почти полному исчезновению техники двухсторонней обработки и еще большей деградации техники скалывания. И это действительно наблюдается. Примером стоянки, где нет не только ручных рубил, но и почти полностью отсутствуют какие бы то ни было двухсторонне оббитые орудия, является нижний горизонт стоянки Ля Микок. Изделия из кремня представлены здесь исключительно лишь мелкими грубыми сколами. Громадное большинство орудий представляет собой бесформенные отщепы, шедшие в употребление без какой-либо подретушевки и приспособления. Нуклеусов, т.е. кусков камня, подготовленных предварительно для снятия отщепов, здесь не встречается (Ефименко, 1953, с, 168 — 169). В целом кремневый инвентарь Ля Микок носит явные признаки деградации. Он крайне аморфен и атипичен. И в то же время в нем встречаются орудия, являющиеся грубыми прообразами изделий верхнего палеолита (Бонч-Осмоловский, 1940, с. 152: Ефименко, 1953, с. 169). Это говорит о том, что здесь уже началось преодоление деградации, снова началось поступательное развитие техники обработки камня.
Самая низшая точка деградации каменной техники и отделяет ранний ашель от позднего. Все, что предшествует ей, относится к первой половине археолита (шелль, ранний ашель), все, что следует за ней, относится ко второй (позднему ашелю и мустье). Нижний горизонт Ля Микок относится к началу второй половины археолита.
Памятники типа нижнего горизонта Ля Микок характерны для начала позднего ашеля. Они получили название стоянок с „атипичным", „аморфным" или „премустьерским" инвентарем. К числу их, кроме Ля Микок, относятся нижние горизонты стоянок Киик-Коба, Умм-Катафа, Шипка, Зир-генштейн, Гуденус, Эрингсдорф, Таубах, Комб-Капелль, Ля Ферасси, Белькэр, Кастильо, стоянки Аман-Кутан, Круглик, Ненасытец, Крапина, Рюбеланд, Котеншер, Вильдкирхли, Драхенлох, первый слой нижнего грота Ле Мустье (Бонч-Оемоловский, 1928, с.147— 160; 1934, с.139; 1940, с.154— 155; Борисковекий, 1935, 1 —2, с.38; 1953, с.57 — 60; Ефименко, 1953, с. 163 — 180, 190; Лев, 1949, 1953).
Каменный инвентарь этих стоянок не менее противоречив, чем инвентарь Ля Микок. Отсутствие хорошо отделанных ручных рубил и примитивный, аморфный характер отщепов дали части ученых основание относить их даже к дошелльскому времени (Бонч-Осмоловский, 1928, с. 148, 183; 1940, с.155). Эта точка зрения не встретила поддержки. Большинство ученых датирует их ранней порой позднего ашеля (Ефименко, 1953, с.163 ел.) или гранью между ашелем и мустье (Борисковекий, 1953, с.57—60; 1957а, с.66). Каменный инвентарь стоянок типа нижнего горизонта Ля Микок обнаруживает родство с инвентарем раннеашельских памятников типа Торральбы, грота Обсерватории и Чжоукоудяня, причем настолько близкое, что Г.А.Бонч-Осмоловский (1934, с. 139; 1940, с. 155) прямо включает грот Обсерватории и Чжоукоудянь в их число. Неопределенную позицию занимает П.П.Ефименко, то относящий грот Обсерватории и Чжоукоудянь к раннему ашелю, то причисляющий их к стоянкам типа Ля Микок (1953, с. 142, 144, 174). Отделить стоянки типа Ля Микок от раннеашельских позволяет то обстоятельство, что, в отличие от последних, они обнаруживают признаки подъема от нижней точки деградации каменной индустрии, имевшей место в конце раннего ашеля. Одним из таких признаков является наличие в каменном инвентаре многих из них, в частности, в инвентаре нижнего горизонта Киик-Кобы, Ля Ферасси, в наборе орудий Белькэра, Ненасытца, Шипки, Вильдкирхли, нижнего слоя Мустье, черт, сближающих их с позднепалеолитическим инвентарем (Бонч-Осмоловский, 1934,с.133; 1940,с.74,85,90—91, 115. 152; Ефименко, 1953, с. 167— 170, 177, 199). Во всех этих стоянках следы прогрессивного развития каменной индустрии гораздо более заметны, чем в нижнем слое Ля Микок, хотя и признаки предшествующей деградации дают себя еще знать.
Более высокую ступень развития, чем техника нижнего горизонта Ля Микок, представляет набор орудий нижнего слоя Ля Ферасси (Ефименко, 1953, с. 169— 170). Еще более развитой является индустрия Круглика и особенно нижнего горизонта Киик-Кобы (Бонч-Осмоловский, 1928, с. 175). Хотя в целом каменный инвентарь Круглика и Киик-Кобы отличается аморфностью и атипичностью, однако наличие специально отретушированных ударных площадок у ряда нуклеусов, следы довольно правильной хорошо формирующей рабочий край ретуши на некоторых орудиях (Бонч-Осмоловский, 1940, с.73, 75, 83; Борисковский, 1953, с.58 — 59) свидетельствуют об определенном прогрессе техники по сравнению с ранним ашелем. Среди грубых, аморфных отщепов нижнего горизонта Киик-Кобы обнаружено более десятка пластинок, близких к позднепалеолитическим. На ряде орудий, кроме ретуши, проступают намеки на новый прием вторичной обработки — резцовые сколы, —характерный для позднего палеолита. Несколько орудий по своей форме напоминают орудия, совершенно не свойственные раннему палеолиту,—скребки (Бонч-Осмоловский, 1940, с.74, 85, 90—91).
Для Круглика и нижнего горизонта Киик-Кобы, как и для нижних горизонтов Ля Микок и Ля Ферасси, характерно отсутствие подлинных типичных рубил. Но отсутствие последних не означает отсутствие вообще двухсторонне оббитых орудий. В инвентаре нижнего горизонта Киик-Кобы ручные рубила заменяют изготовленные из отщепов двухсторонние обтесанные массивные орудьица неправильной овальной формы (Бонч-Осмоловский, 1940, с.73). Такие „рубильца" являются одним из характерных элементов инвентаря стоянок описываемого типа (Ефименко, 1953, с. 164). Их нет, пожалуй, лишь в Ля Микок.
Дальнейшее развитие камерной техники от уровня, представленного нижним горизонтом Киик-Кобы и Кругли-ком, идет по линии превращения ее в мустьерскую. П.П.Ефименко (1953, с. 178), характеризуя „премустьерский" инвентарь нижнего горизонта Ля Ферасси, который является менее развитым, чем соответствующий инвентарь Киик-Кобы, указывал, что его с достаточным основанием можно рассматривать как непосредственно предшествующий мустьерскому набору орудий. П.И.Борисковский (1953, с.59) все стоянки с „атипичным" инвентарем характеризовал как относящиеся к эпохе, непосредственно предшествовавшей мустьерской.
Следующий шаг в развитии каменной индустрии представлен нижним слоем нижнего грота Мустье. Г.А.Бонч-Осмоловский (1928, с. 160 — 162; 1934, с.139; 1940, с.152), в целом относивший этот горизонт к числу стоянок с „атипичным" инвентарем, в то же время отмечал, что индустрия нижнего слоя Мустье в целом более развита, чем индустрия нижних горизонтов Киик-Кобы, Ля Ферасси и т.п., представляя собой переход к более высокой стадии. П.П.Ефименкo (1953, с.183— 184), отмечая близость первого слоя Мустье к „премустьерским" памятникам типа Ля Ферасси, подчеркивал, что каменный инвентарь его обнаруживает черты
большего усложнения и усовершенствования. Здесь встречаются орудия, напоминающие настоящие мустьерские скребла и остроконечники, удлиненные ножевидные пластины с подретушевкой, хорошо оформляющей рабочий край инструмента. В довольно большом количестве встречаются дисковидные нуклеусы, переходящие в грубые скребла или в ручные рубила (Ефименко, 1953, с. 183 — 184).
Явный прогресс техники скалывания, бросающийся в глаза при сравнении нижних слоев Ля Микок, Ля Ферасси, Киик-Кобы и Ле Мустье, несомненно, должен быть связан с устранением тех причин, которые повлекли за собой ее деградирование в конце первой половины археолита. Одной из причин деградации техники скалывания был упадок техники двусторонней оббивки и тем самым вообще техники оббивки. Прогресс техники скалывания был невозможен без возрождения и развития техники двусторонней обработки. И она возрождается, но первоначально не как техника обработки ядрищ, а как техника обработки отщепов.
Возрождение и развитие техники двусторонней обработки, техники оббивки дало толчок к развитию техники скалывания. Зависимость прогресса техники скалывания от развития техники двусторонней оббивки ярко видна при сравнении стоянок с „атипичным" инвентарем. Наиболее примитивной является Ля Микок, за ней следует Ля Ферасси, еще выше Киик-Коба и, наконец, Ле Мустье. Среди изделий нижнего горизонта Ля Микок орудия с двусторонней обработкой почти полностью отсутствуют, в Ля Ферасси — составляют 3% всех орудий, в Киик-Кобе — 5%, в нижнем слое Ле Мустье—13% (Бонч-Осмоловский, 1928, с.163, табл. II),
В нижнем слое Ле Мустье мы наблюдаем довольно широкое распространение возродившейся в форме техники двусторонней обработки техники оббивки. Двусторонней оббивке начинают подвергаться не только отщепы, но и ядрища. Развитие техники оббивки приводит к появлению очень своеобразного приема изготовления каменных орудий, обычно именуемого техникой Леваллуа (Ефименко, 1953, с. 178, 183—184).
Исходя из общей тенденции развития каменной техники начала второй половины археолита, можно ожидать, что дальнейший ее прогресс от уровня, представленного первым слоем Ле Мустье, должен выразиться в еще большем возрастании роли двусторонне обработанных орудий и появлении среди них орудий из ядрищ — настоящих ручных рубил. Это и наблюдается. Следующий шаг в развитии каменной индустрии представлен средним (вторым) слоем нижнего грота Ле Мустье. Среди общей массы изделий этого слоя двусторонне обработанные орудия составляют 50,5% (Бонч-Осмоловский, 1928, с.163, табл.11). Останавливают внимание многочисленные ручные рубила миндалевидной или овальной, переходящей в округлую, формы разнообразных размеров, большей частью тонко отделанных двусторонним стесыванием. Встречаются скребла, грубые остроконечники, дисковидные нуклеусы. Ретушь еще грубоватая, но отдельные типы начинают приобретать правильные стойкие формы. Среди отщепного инвентаря встречаются пластинки, близкие к типу Леваллуа (Бонч-Осмоловский, 1928, с. 164;
Ефименко, 1953 с, 184). Близок к инвентарю среднего слоя Ле Мустье поздний комплекс Сатани-Дара, относимый М.З.Паничкиной (1950, с.45сл.) к позднему ашелю. В этом комплексе двусторонне обработанные орудия составляют 60% (там же, с.45).
Развитие двусторонней обработки и соответственно развитие техники оббивки вообще не могло не способствовать прогрессу техники скалывания, складывающейся из техники отбивки и техники оббивки. Процесс синтезирования техники оббивки и техники отбивки, процесс становления техники скалывания, начавшийся с переходом к раннему ашелю и затем оборвавшийся в конце этого периода, после своего возрождения в начале позднего ашеля — раннего мустье пошел быстрыми темпами и в конце концов завершился. Возникла оформившаяся, созревшая, самостоятельная техника скалывания.
Такой оформившейся техникой скалывания является техника типичного, зрелого, развитого, классического мустье. Не останавливаясь на характеристике зрелой мустьерской техники, ибо ее можно найти в любом труде по археологии палеолита (Равдоникас, 1939, I; Арциховский, 1947, 1955; Ефименко, 1953), напомним лишь, что типичными мустьерскими орудиями являются скребло и остроконечник. С момента завершения синтезирования техники отбивки и техники оббивки в единую технику скалывания ее дальнейшее развитие перестает зависеть от развития техники двусторонней обработки, ибо теперь техника оббивки может развиваться как момент техники скалывания. С появлением зрелой техники скалывания отпадает необходимость в дальнейшем самостоятельном развитии техники двусторонней обработки. Оформившаяся и созревшая техника скалывания начинает вытеснять технику двусторонней обработки. При-. чина. победы техники скалывания над техникой двусторонней обработки лежит в том, что она позволяла с меньшей затратой сил и материала получать орудия не только не менее, но даже более совершенные, чем техника двусторонней обработки.
Показателем завершения процесса становления техники скалывания, показателем окончательного оформления этой техники является снижение числа двусторонне обработанных орудий. Одной из первых стоянок, представляющих новый этап развития, является верхний горизонт Ля Микок. Каменный инвентарь этого слоя имеет черты сходства с инвентарем среднего слоя Ле Мустье (Бонч-Осмоловский, 1928, с. 162— 163). Среди кремневых изделий большое место занимают орудия с двусторонней обработкой. Встречается множество мелких „ручных рубил", но особого рода. Небольшие размеры, тонкость отделки указывают на то, что они меньше всего были пригодны для выполнения функций, о которых говорит их название (Ефименко, 1953, с. 180). Остальные орудия являются типично мустьерскими и если чем-либо замечательны, то, указывает П.П.Ефименко (1953, с. 180), разве лишь относительно высоким качеством своей отделки. В целом индустрия верхнего горизонта Ля Мидок, несомненно, представляет собой более высокую ступень развития, чем индустрия среднего слоя Ле Мустье. В то же время число двусторонне обработанных орудий падает с 50,9% в среднем слое Ле Мустье до 30% в верхнем горизонте Ля Микок (Бонч-Осмоловский, 1928, с. 163, табл. II).
В каменном инвентаре верхнего горизонта Киик-Кобы, сходном с соответствующим горизонтом Ля Микок (Бонч-Осмоловский, 1928, с. 147; Ефименко, 1953, с. 192), но свидетельствующем о более высоком уровне развития, двусторонне обработанных орудий еще меньше. Они составляют всего лишь 13,5%—14% (Бонч-Осмоловский, 1928, с.163, табл. II). Инвентарь верхнего слоя Киик-Кобы складывается в основном из вполне определившихся типов орудий, сводящихся к скреблу и остроконечнику. Пережиточное бытование двусторонней техники обработки почти полностью подчинено выработавшимся типам. Двусторонне обработанные орудия изготовлены по типу мустьерских, копируют последние. Особой тонкостью отличается ретушь, оформляющая орудие и все его рабочие элементы (Бонч-Осмоловский, 1940, с.99 — 115).
Еще меньше двусторонне обработанных орудий в верхнем слое нижнего грота Мустье, а также в Ля Кине и Плякаре. В первом двусторонне обработанные орудия составляют 5 — 7 % всех изделий, во втором — 5 %, в третьем — 3,5 % (Бонч-Осмоловский, 1928, с. 163, табл.11). В верхнем горизонте Ля Ферасси двусторонне обработанные орудия полностью отсутствуют (там же).
Это обстоятельство, однако, не означает, что последние четыре стоянки обязательно являются более поздними, чем верхний горизонт Киик-Кобы. Дело в том, что процесс вытеснения техники двусторонней обработки протекал не одинаково в различных коллективах формирующихся людей. В одних этот процесс довольно быстро привел к полному исчезновению двусторонне оббитых орудий, в других—они продолжали сохраняться в качестве пережиточных форм наряду с господствующими типично мустьерскими орудиями вплоть до конца мустье. Так, например, в Чокурче, относимой большинством советских археологов к самому концу раннего палеолита (Ефименко, 1953, с. 196, 200, 261; Формозов, 1958а, с.110 и др.), двусторонне обработанные орудия составляют 24% всех изделий (Эрнст, 1934, с. 196; Бонч-Осмоловский, 1934, с. 139). То же самое наблюдается с техникой Леваллуа. В одних стоянках она исчезает сразу после оформления типично мустьерской техники, в других — продолжает существовать рядом с последней вплоть до конца мустье.
Подводя итоги всему изложенному выше, мы видим, что в развитии техники второй половины археолита довольно отчетливо выделяются два этапа. Первый этап представляет собой эпоху складывания, становления техники скалывания. Характерным для него являются поиски новых приемов обработки камня, неустойчивость техники изготовления орудий, отсутствие законченных выработанных форм изделий и множественность типов каменного инвентаря. Этот этап в основном совпадает с поздним ашелем — ранним мустье. Второй этап характеризуется господством уже сложившейся, стабилизировавшейся, отлившейся в определенные формы техники скалывания — типичной зрелой мустьерской техники, существованием законченных, выработанных форм отщепных орудий, какими являются скребло и остроконечник.
В одних стоянках, относящихся к этой эпохе, мустьер-ская техника скалывания является единственно или почти единственно существующей (верхний горизонт Ля Ферасси, Плякар, Ля Кина). Эти стоянки относятся к так называемому классическому или типичному мустье. В других наряду с господствующими типично мустьерскими орудиями продолжают сохраняться двусторонне обработанные (верхние горизонты Ля Микок и Киик-Кобы). Эти стоянки относятся к так называемому развитому мустье с ашельской традицией. В третьих наряду с типично мустьерскими орудиями продолжают существовать орудия, изготовленные техникой Леваллуа (Спи, Ля Шапелль). Эти стоянки относятся к так называемому развитому мустье с леваллуаской традицией иди развитому леваллуа-мустье. В четвертых стоянках отмечается наличие как леваллуаской, так и ашельской традиций. Зарубежные археологи относят их к ашело-леваллуа-мустье (Leakey, 1953, р. 115 — 116). Но, несмотря на существующие различия, все эти стоянки имеют общий признак — господство сложившейся зрелой мустьерской техники скалывания. Все они принадлежат к одной стадии последней половины археолита — ко второй, которая, таким образом, совпадает в общем и целом с эпохой, именуемой зрелым, развитым, типичным или поздним мустье (Ефименко, 1953, с.216, 217).
Переход от эпохи позднего ашеля — раннего мустье к эпохе зрелого, позднего мустье в целом, несомненно, был крупным шагом в развитии каменной индустрии. И в то же время, как это ни странно, в определенном отношении этот переход представлял собой и некоторый шаг назад, был связан с известным регрессом. С переходом к развитому мустье почти совсем исчезли те черты техники позднего палеолита, которые были присущи инвентарю стоянки типа нижних горизонтов Ля Микок, Ля Ферасси, Киик-Кобы. Как отметил Г.А.Бонч-Осмоловский (1940, с.115), в нижнем слое Киик-Кобы резцовые орудия многочисленнее, чем в верхнем, хотя индустрия верхнего горизонта является несравненно более развитой, чем индустрия нижнего. И это не случайность. То же самое явление было отмечено Д.Пейрони в стоянках Ля Микок и Ля Ферасси. В нижнем слое Ля Ферасси с атипичным инвентарем „резцы, — писал он, — более часты, чем в мустье из вышележащего слоя" (цит. по: Бонч-Осмоловский, 1940, с. 115). Такое же уменьшение числа резцов отмечено им и для Ля Микок.
С переходом к развитому мустье эволюция каменной индустрии приобрела консервативный, застойный характер. В течение всего позднего, зрелого мустье обработка камня развивалась с трудом, топталась на месте. Признаки прогресса в ее эволюции совмещались с чертами регресса. Явно преувеличивая наметившиеся в развитии мустьерской техники черты регресса, Г.Осборн (1924, с. 149) писал: „Следующая культурная эпоха, мустьерская, представляющая, несомненно, заключительный период в искусстве неандертальской расы изготовлять орудия, отличается заметным ухудшением техники в противоположность ее совершенствованию, которое мы до сих пор наблюдали. Мы видим, действительно, несколько последующих эпох, отмеченных улучшением в технике, за которыми следует мустьерская эпоха упадка".
Более, на наш взгляд, правильная характеристика состояния каменной индустрии этого периода была дана П.П.Ефименко (1953), указавшим на противоречивость ее развития, на совмещение в ней регрессивных и прогрессивных моментов. Рассматривая эпоху позднего мустье в целом как более прогрессивную, чем предшествующая ей, П.П.Ефименко в то же время обращает внимание „на исключительную медленность развития общества в мустьерское время и крайний консерватизм его материального уклада" (с.242). „Следует заметить, — пишет он, — что примитивность мустьерской культуры и чрезвычайно медленный темп ее развития находятся как будто в известном противоречии с фактом растущего значения охоты на крупных животных уже со сравнительно ранней поры, по крайней мере с конца древнего палеолита. Растущая продуктивность охоты, в большей мере обеспечивавшей существование человека, казалось бы, должна была явиться предпосылкой достаточно быстрого расцвета культуры".
Однако этот расцвет долго не наступал. Только в самом конце мустьерской эпохи начинаются сдвиги в развитии каменной индустрии, происходит возрождение на новой основе приемов, характерных для позднего палеолита. Черты нового все больше растут, умножаются и, наконец, на смену раннему палеолиту (археолиту) приходит поздний палеолит. Происходит тот грандиозный скачок в развитии материальной культуры, который был нами охарактеризован в начале главы.
Таким образом, к двум охарактеризованным выше этапам развития каменной индустрии второй половины археолита следует добавить еще один этап, представляющий собой переход к позднему палеолиту. К числу стоянок, относящихся к этой переходной эпохе, именуемой обычно позднейшим, самым поздним или финальным мустье, относятся Морго (Любин, 1960), Ильская (Ефименко, 1953; Борисковский, 1957а), Шайтан-Коба (Бонч-Осмоловский, 1930, 1934; Борисковский, 1957а), Чаграк-Коба (Бадер, 1940а, 19406; Ефименко, 1953), верхний горизонт Волчьего грота (Бадер, 1940s), Чокурча (Ефименко, 1953; Формозов, 1958а), Старо-селье (Формозов, 1954, 1958а), Бахчисарайская стоянка (Крайнев, 1947; Ефименко, 1953), Ле Извор (Борисковский, 19576), Чертова Дыра (Замятнин, 1934), Абри-Оди (Бонч-Осмоловский, 1928, 1930; Ефименко, 1953), Ла Верриер (Ефименко, 1953) и целый ряд других.
Таким образом, выявление внутренней объективной логики развития каменной индустрии археолита (раннего палеолита) — эпохи становления человека и общества — дало возможность установить наличие в нем двух основных периодов, последний из которых делится натри этапа: поздний ашель—раннее мустье (1), позднее мустье (2) и финальное мустье (3).
Теперь, прежде чем перейти к рассмотрению формирования второго элемента производительных сил — самого человека, следует хотя бы очень коротко остановиться еще на одном моменте, причем очень важном в процессе становления производительных сил человеческого общества. Мы имеем в виду освоение огня, первой силы природы, которую человек сумел поставить под свой контроль и использовать для достижения своих целей (Маркс К. и Энгельс Ф., Соч., изд.2,т.20,с.116, 117,430),
Из всех существующих в настоящее время концепций освоения огня особого внимания заслуживает, на наш взгляд, та, которая развивается в работах Б.Ф.Поршнева (1955а, 19556). Наибольший интерес вызывает высказанная им мысль о неразрывной связи освоения огня человеком с развитием его каменной индустрии. Б.Ф.Поршнев считает, что знакомство человека с огнем произошло в процессе его деятельности по изготовлению каменных орудий. Искры, возникавшие при ударе камнем о камень, неизбежно то и дело вызывали воспламенение всегда имевшихся на стоянках человека горючих материалов. Постоянно сталкиваясь в своей повседневной деятельности с огнем, человек научился пользоваться им и сохранять его, а в дальнейшем и намеренно добывать. К выводу о том, что первым способом добывания огня было высекание, вслед за Б.Ф.Поршневым пришел видный английский исследователь К.Оукли (Oakley, 1958, 1961). В статьях Б.Ф.Поршнева немало положений, с которыми, на наш взгляд, нельзя согласиться. Но основная его мысль является совершенно правильной. Только становясь на такую точку зрения, мы получаем возможность понять освоение огня не как счастливую случайность, а как закономерный результат развития человеческой производственной деятельности.
Имеющиеся данные говорят о том, что формирующиеся люди научились пользоваться огнем еще в первой половине раннего палеолита. Несомненным, например, является систематическое использование огня синантропами, относимыми к раннему ашелю, и обитателями раннеашельской стоянки Торральба (Oakley, 1958,р.267; 1961,р.179— 180). Однако нет оснований считать, что люди этой эпохи уже умели намеренно добывать огонь (Oakley, 1958, 1961; Борисковский, 1957а, с.75). Овладение приемами добывания огня совпадает, можно полагать, с выявленным выше переломом в развитии каменной индустрии раннего палеолита, с переходом от первой его основной стадии ко второй. Во всяком случае общепризнанно, что люди мустьерского времени не только использовали огонь, но и добывали его (Равдоникас, 1939, I, с. 180; Ефименко, 1953, с.240; Борисковский, 1957а, с.73 — 75; Oakley, 1958,p.267; 1961, р.181).
Таким образом, данные об освоении огня человеком, как и материалы об эволюции каменной индустрии, говорят в пользу выделения в процессе формирования производительных сил человеческого общества двух основных стадий.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. ФОРМИРОВАНИЕ ПРОИЗВОДИТЕЛЬНЫХ СИЛ. СТАНОВЛЕНИЕ ФИЗИЧЕСКОГО ТИПА ЧЕЛОВЕКА


1. Основные стадии формирования человека—стадия протантропов и стадия палеоантропов. Этапы развития протантропов

В развитии формирующихся людей еще более отчетливо, чем в эволюции каменной индустрии археолита, выделяются два основных этапа — стадия питекантропов, синантропов и атлантропов и стадия людей неандертальского типа. За последними в антропологической литературе довольно прочно закрепился термин „палеоантропы", которым мы и будем в дальнейшем пользоваться наряду с термином „неандертальцы". Признанного всеми общего термина для обозначения питекантропов, синантропов и атлантропов пока не существует. Одни авторы называют их протерантропами (Гремяцкий, 1948; Нестурх, 1948; Хрисанфова, 1958) или протантропами (У Жу-кан и Чебоксаров, 1959; Ю.Семенов, 1960; Якимов, 1960в), другие—архантропами (Wiedenreich, 1956; Я.Рогинский, 1956; Урысон, 1957; Бунак, 1959а). На наш взгляд, более удачным является термин „протантропы" (перволюди), которым мы и будем пользоваться. Что же касается термина „архантропы" (пралюди), то мы предложили бы его в качестве общего термина, обозначающего всех формирующихся людей, как питекантропов, синантропов и атлантропов, так и всех палеоантропов. Такой термин в антропологической литературе отсутствует, хотя необходимость в нем имеется.
Самыми поздними из протантропов являются синантропы, у которых ряд авторов отмечает наличие черт, сближающих их с неандертальцами (Трофимова и Чебоксаров, 1932, с.35—36;У Жу-кан и Чебоксаров, 1959, с.10). Большинство ученых относят их к раннему ашелю (Ефименко, 1953, с. 136— 144; „Всемирная история", 1955, I, с.31; Борисковский, 1957а, с.33 —37). Первые люди неандертальского типа появляются в позднем ашеле — раннем мустье. Это свидетельствует о том, что превращение протантропов в палеоантропов произошло на грани раннего и позднего ашеля. Две стадии в развитии каменной индустрии раннего палеолита полностью совпадают с двумя стадиями в развитии архантропов. Первая половина раннего палеолита является эпохой протантропов. Вторая — эпохой палеоантропов.
Синантропы, несомненно, являются представителями самой поздней стадии в развитии протантропов. Поэтому их можно было бы назвать позднейшими протантропами. Самая поздняя стадия в развитии протантропов совпадает во времени с самой поздней стадией в развитии каменной индустрии первой половины раннего палеолита. Временем существования ранних протантропов является ранний ашель. Кроме синантропов, к числу позднейших протантропов должны быть, по всей вероятности, отнесены датируемые ранним и грубым средним ашелем атлантропы (Arambourg, 1955; Arambourg and Biberson, 1956; Straus, 1956; Me Burney, 1958; Якимов, 1956; Урысон, 1957; Алиман, 1960).
Сложнее обстоит дело с питекантропами. Прежде всего следует отметить, что под этим термином объединяются существа, принадлежащие к двум отличающимся друг от друга группам. К первой из этих групп относятся питекантроп I, найденный Е.Дюбуа в 1891 — 1893 гг., и питекантропы II и III, обнаруженные Г.Кенигсвальдом в 1937—1938гг. Именно представители этой группы обычно и имеются в виду, когда речь заходит о питекантропах. Это, если можно так выразиться, классические, типичные питекантропы. По своему морфологическому облику классические питекантропы очень близки к синантропам, хотя в целом являются более примитивными (Якимов, 1951, с.64; Рогинский и Левин, 1955, с.230; У Жу-кан и Чебоксаров, 1959, с.7 и др.). Их нельзя рассматривать иначе, как представителей стадии в развитии протантропов, прямо предшествующей позднейшим протантропам.
Представителем второй группы является найденный Г.Кенигсвальдом в 1939г. питекантроп IV. Относящийся к более раннему времени, чем классические питекантропы, питекантроп IV Отличается от них значительно большей близостью к антропоидам. Если в настоящее время нет ученых, которые бы сомневались в человеческой природе классических питекантропов, то принадлежность питекантропа IV к числу гоминид не является столь бесспорной. Наличие на черепе питекантропа IV большего числа чисто обезьяньих особенностей позволило М.Ф.Нестурху (1948, с. 13) выступить с утверждением, что этот череп основан в значительной степени на фрагментах черепа крупного ископаемого антропоида, родственного классическому питекантропу Дюбуа. Остальные ученые, в большинстве своем относящие питекантропа IV к числу формирующихся людей, не могут в то же время не отметить существование морфологических различий между ним и классическими питекантропами. Эти морфологические различия столь велики, что часть ученых выделяет питекантропа IV в особый вид „питекантропа массивного" (Wiedenreich, 19456) или „питекантропа моджокертского" (Koenigswald, 1950). И Ф.Вейденрейх и Г.Кенигсвальд относят к этому виду ребенка из Моджокерто, также обнаруженного в слоях, более древних, чем те, где были найдены классические питекантропы, и челюсть Сангиран В. В особый вид выделяет питекантропа IV М.А.Гремяцкий (1952), рассматривающий его как самого примитивного из всех гоминид.
Если классические питекантропы являются представителями стадии в развитии протантропов, непосредственно предшествовавшей позднейшим протантропам, то моджокертских питекантропов нельзя рассматривать иначе, как представителей стадии, непосредственно предшествовавшей классическим питекантропам. Как представителей не просто особого вида, а стадии человеческой эволюции, предшествовавшей классическим питекантропам и синантропам, рассматривают питекантропа IV и Сангиран В в одной из последних работ Ф.Тобиас и Г.Кеннгсвальд (Tobias, Koenigcwald, 1964). К этой же стадии они относят телантропа и гоминид из нижних горизонтов Олдовай 11. Следует отметить, что принадлежность телантропа к числу формирующихся людей не является бесспорной. В первых публикациях Р.Брум и Дж. Робинсон (Broom. Robinson, 1950) охарактеризовали его как человека. В последующих статьях Дж.Робинсона (Robinson, 1953a. 19536, 1955) мы находим характеристику телантропа как существа, обладающего чертами, роднящими его как с прегоминидами, так и с гоминидами, но в целом уже завершившего или почти завершившего переход от прогоминидной стадии к гоминидной. Наконец, в последних своих работах Дж.Робинсон (Robinson, 1962, 1963) безоговорочно включил его в число людей, в связи с чем переименовал его в Homo erectus. К взгляду на телантропа как на человека склоняется большинство советских ученых (Дебец, 1951; Дебец, Трофимова и Чебоксаров 1951; Якимов, 1951,1956; Нестурх, 1951, 1960; Рогинский и Левин, 1955; Борисковский, 1955, 1957а). Иную позицию занимают Р.Дарт (Dart, 1955a) и У.Ле Гро Кларк (dark Le Gros, 1955), включающие телантропа в группу австралопитеков.
Спорность вопроса о принадлежности питекантропа IV и телантропа к числу гоминид свидетельствует в пользу положения, что стадию, представителями которой они являются, следует рассматривать как самую раннюю в развитии протантропов, непосредственно следующую за стадией поздних предлюдей. Это предположение находит свое подтверждение в рассмотренных в главе VI находках в Олдовай I и II.
Таким образом, в развитии протантропов следует, по нашему мнению, выделить три стадии: стадию ранних протантропов, представителями которой являются питекантроп IV, ребенок из Моджокерто, телантроп и гоминиды из нижних горизонтов Олдовай II, стадию поздних протантропов, представленную классическими питекантропами, и стадию позднейших протантропов, представителями которой являются синантроп и атлантроп. Временем существования позднейших протантропов является ранний ашель. Это дает основание для вывода, что временем существования ранних и поздних протантропов был шелль и, может быть, самый поздний дошелль.
На грани раннего и позднего ашеля позднейшие протан-тропы типа синантропов трансформировались в неандертальцев, палеоантропов. Если вопрос об отношении разных форм перволюдей является во многом еще полностью не решенным, то еще сложнее обстоит дело с палеоантропами. В частности, в неандертальской проблеме невозможно разобраться, не принимая во внимание данных об относительной и абсолютной датировке тех или иных относящихся ко второй половине раннего палеолита находок. Это делает необходимым предварительное, хотя бы очень краткое, рассмотрение вопроса о датировке ступеней процесса становления человека и развития его каменной индустрии вообще.

2. О датировке ступеней формирования человека и развития его каменной индустрии

Эта проблема является одной из самых сложных и запутанных. Расхождения между точками зрения отдельных ученых зачастую столь велики, что буквально ставят в тупик, не позволяя сделать какого-либо определенного вывода. Единство между ними существует, пожалуй, лишь по одному вопросу: все они без исключения относят ранний палеолит к плейстоценовому периоду, подразделяемому ими на нижний, средний и верхний плейстоцен. Однако сами представления о плейстоцене не остаются неизменными. Еще сравнительно недавно за нижнюю границу плейстоцена принималось начало гюнцского альпийского оледенения1 [1 В настоящее время большинством ученых признается существование четырех ледниковых эпох (гласиалов) в плейстоцене: гюнцского, миндельского, рисского и вюрмского, и соответственно трех межледниковых эпох (интергласиалов): гюнц-миндельской, миндель-рисской и рисс-вюрмской. Внутри некоторых из них в свою очередь выделяется несколько стадий (стадиалов), разделяемых эпохами некоторого отступления ледника —интерстадиалами. Так, например, две стадии выделяются в мин-дельском оледенении (Миндель I и II). В вюрмском оледенении одни авторы выделяют четыре стадии (Вюрм I, II, III, IV), другие—лишь три (Вюрм I, II, III). Соответственно выделяется несколько промежуточных эпох — интерстадиал Готтвейга (Вюрм I — II), Паудорфа (Вюрм II — III) и др. Некоторые ученые рассматривают готтвейговский интерстадиал как Вюрм II — III. Другие сомневаются в его существовании и принимают за первый интерстадиал вюрма паудорфовский.]. В настоящее время большинство зарубежных исследователей включает в плейстоцен все виллафранкское время, что по меньшей мере удваивает, а то и утраивает его продолжительность. Но и среди них нет единства в вопросе о грани между виллафранкским и поствиллафранкским временем. Одни связывают конец виллафранка с началом гюнца, другие — с началом гюнц-минделя. В результаты всего этого в изданных только за последние 15 — 20 лет работах в термины „нижний", „средний", „верхний плейстоцен" вкладывается далеко не одинаковый смысл. Еще больше разногласий в частных вопросах. Так, например, отложения, относимые одними авторами к Вюрму I, рассматриваются другими как рисские и т.п.
Большие расхождения существуют между предлагаемыми различными авторами датировками археологических культур. Как на две крайности в этом вопросе можно указать на датировку Г.Обермайера, с одной стороны, и М.В.Воеводского и В.И.Громова—с другой. Г.Обермайер (1913) относил дошелль и шелль к рисс-вюрму, а ашель и мустье к первой половине вюрма. М.В.Воеводский (1952) и В.И.Громов (1948, 1950) относили дошелль и шелль к минделю и миндель-риссу, мустье — к первой половине и до максимума рисса, ориньяк — к максимуму рисса, солютре — к рисе-вюрму и мадлен — к вюрму. Таким образом, если Г.Обермайер принимал за границу между ранним и поздним палеолитом середину вюрма, то М.В,Воеводский и В.И.Громов—максимум рисса.
Не менее огромные различия существуют в ряде случаев между предлагаемыми абсолютными датировками тех или иных культурных остатков, а также тех или иных находок ископаемых людей. Так, например, один и тот же автор приводит для пещеры Староселье столь отличные друг от друга цифры, как 31 и 110 тыс. лет, для Ильской — 34 — 39 и 155 тыс. лет, для Сухой Мечетки — 51 — 70 и 10 тыс. лет (Чердынцев и Мешков, 1954; Чердынцев, 1955, 1956). Из всех методов определения абсолютного возраста наиболее надежным является радиокарбоновый (по С14), но он может применяться лишь для определения возраста находок, отстоящих от нашего времени не более чем на 60000 лет (Heinzein, 1963).
Приведенные выше примеры (а число их можно было бы увеличивать беспредельно) говорят о том, что ко всем как относительным, так и абсолютным датировкам и культурных остатков, и находок людей нужно подходить крайне осторожно. При выявлении места той или иной находки формирующихся людей в эволюции нужно учитывать все данные, причем морфологические и археологические не в меньшей, а, может быть, даже и в большей степени, чем все остальные.
Не рассматривая всех предлагаемых в настоящее время схем датировки археологических культур и находок ископаемых людей, ибо это увело бы нас слишком далеко, попытаемся, сводя воедино мнения современных исследователей и следуя за большинством из них, наметить приблизительную датировку начальных этапов формирования человека и развития каменной техники. В соответствии с мнением большинства исследователей гюнцскую эпоху мы будем рассматривать как заключительную фазу виллафранка.
Находки австралопитеков в Таунге, Стеркфонтейне, Макапансгате одними исследователями датируются догюнцским временем (Howell, 1955, р.651; 1962, р,409; Washburn and Howell, 1960, p.36; Kurten, 1962, p.489—490), другими — поздним виллафранкским (Leakey, 19б0а, р.22; Oakley, 1954, 1962, р.419). Это позволяет рассматривать виллафранкское время как эпоху существования ранних предлюдей. Находки парантропов в Сварткрансе и Кромдраай датируются верхним виллафранком (Howell, 1955, р.651, Washburn and Howell, 1960, p.36) или началом гюнц-минделя (Kurten, 1962, р.490). Зинджантроп большинством исследователей относится к позднему виллафранкскому времени (Leakey, 19б0а, р.24; 1963, р.448—449; Washburn and Howell, I960. P.36; Kurten, 1962, р.490). Соответственно к позднему виллафранкскому времени относятся и существа из Олдовай I типа презинджантропов (поздние предлюди). Это дает основания для предположения, что превращение одной части ранних предлюдей в поздних, а другой в мнимых произошло где-то скорее всего в конце виллафранкской эпохи.
Моджокертских питекантропов (ранних протантропов) некоторые ученые датируют поздним виллафранком (Hooijer, 1951 р.270—272; Breitinger, 1962a), некоторые — началом минделя (Washbum and Howell, 1960, p.36), но большинство гюнц-минделем (Movius, 1944, р.87; Oakley, 1962, р.419; Kill-ten, 1962, p.489). Абсолютный их возраст определяется в 600000 лет (Oakley, 1962, р.420). Питекантропов I, II, III (поздних протантропов) часть ученых относит к гюнц-минделю и минделю (Zeuner 1952, р.285), другие— только к минделю (Movius, 1944, р.87; Washbum and Howell, 1960, p.36; Kurten, 1962, p.489). Абсолютный их возраст определяется в 500000 лет (Oakley, 1962, р.420). К понц-минделю большинство авторов относит появление первых настоящих шелльских орудий (Zeuner, 1952, р.285; Movius, 1956, р.55).
Атлантропов почти все исследователи относят к минделю (Washbum and Howell, 1962, p.36; Kurten, 1962, p.489).
Синантропов (позднейших протантропов) одни авторы датируют Минделем II (Oakley, 1962, р.434; Kurten, 1962, p.489), другие — миндель-риссом (Movius, 1944, р.68; Washbum and Howell, I960, p.36; Kwang-chin Chang, 1961, p.758). Возраст их определяется в 400000 лет (Oakley, 1962, р.424). В этой связи следует отметить, что именно с миндель-риссом связывают обычно появление ашельской индустрии (Sollas, 1924, р.202; Zeuner, 1952, р. 285; Movius, 1956, p.59).
Так как к миндель-риссу же относится появление первых людей неандертальского типа, то все сказанное выше дает достаточные основания считать, что первая половина раннего палеолита — эпоха протантропов охватывает гюнц-миндель, миндель и первую половину миндель-рисса. С середины, а может быть, и с конца миндель-рисса начинается вторая половина раннего палеолита — эпоха палеоантропов.
В настоящее время подавляющее большинство ученых связывает смену раннего палеолита поздним и появление современного человека с первым интерстадиалом вюрма (Vallois, 1954, 1962; Movius, 1956; Zeuner, 1958; Washbum and Howell, 1960, Breitinger, I962a; Heinzein, 1963 и др.). Если стать на такую точку зрения, то вторую половину раннего палеолита — эпоху неандертальцев — следует рассматривать как охватывающую часть миндель-рисса, рисе, рисс-вюрм и Вюрм I. Позднее, классическое мустье появляется лишь с началом Вюрма I (Bordes, 1961). Предшествующее время является эпохой позднего ашеля — раннего мустье.


3. Неандертальцы и неандертальская проблема

Сделанный выше, по необходимости более чем краткий, экскурс в область датировки этапов человеческой эволюции делает возможным переход к рассмотрению неандертальской проблемы—одного из самых сложных вопросов антропологической науки, до сих пор не получившего своего .решения. Не останавливаясь сколько-нибудь подробно на ее истории, ибо она в достаточной степени освещена в антропологической литературе (Якимов, 1949а, 19576; Войно, 1959; Brace, 1964 и др.), отметим лишь наличие двух основных этапов в постановке и разрешении вопроса о месте людей неандертальского типа в человеческой эволюции.
На первом этапе люди неандертальского типа были представлены главным образом значительным числом находок в Западной Европе (Неандерталь, Ля-Ноллет, Спи I и II, Баньолас, Малярно, Ля Шапелль-о-Сен, Ле Мустье, Ля Фе-расси I, II, III, IV, V, VI, Ля Кина и др.), образовывавших морфологически сравнительно однородную группу так называемых типичных, классических, крайних, консервативных, специализированных, поздних неандертальцев. Все без исключения палеоантропы, принадлежавшие к этой группе, жили в Вюрме I и были связаны с индустрией позднего, классического, типичного мустье.
Вполне понятно, что на том этапе развития науки вопрос об отношении неандертальцев к людям современного физического типа сводился по существу к вопросу об отношении к последним классических неандертальцев. И на этот вопрос ученые давали два диаметрально противоположных ответа. Одни из них утверждали, что люди неандертальского типа являются предками современного человека. Наиболее последовательно эта точка зрения была развита А.Грдличкой (Hrdlicka, 1929), четко сформулировавшим положение о существовании в эволюции человека неандертальской фазы. Другие рассматривали неандертальцев как боковую, тупиковую ветвь в эволюции гоминид, истребленную вторгшимися в Европу на грани мустье и ориньяка людьми современного физического типа. В качестве доказательства последние указывали на глубокую морфологическую специализацию классических неандертальцев, не позволяющую видеть в них промежуточное звено между древнейшими гоминидами и Homo sapiens, на резкое различие между мустьерским и раннеориньякским населением Европы и необычайно быструю смену неандертальцев человеком современного физического типа. Наиболее последовательным защитником изложенной точки зрения был М.Буль (Boule, 1921 и др.).
Наступление нового этапа в постановке и разрешении вопроса о месте неандертальцев в человеческой эволюции было обусловлено выявлением того обстоятельства, что палеоантропы типа Шапелль представляют собой не всех неандертальцев, а являются лишь одной из нескольких групп людей этого типа.
Этот сдвиг прежде всего был связан с учащением находок и Западной Европе остатков палеоантропов, которые хронологически предшествовали классическим неандертальцам и в то же время отличались от них отсутствием специализации и наличием, с одной стороны, черт, сближавших их с людьми современного физического типа, а с другой — архаичных, питекоидных признаков. Они получили название ранних, атипичных, умеренных, генерализованных, прогрессивных неандертальцев или пренеандертальцев. У разных представителей этой группы архаичными и сапиентными являются не одни и те же черты, но они всегда присутствуют наряду с неандерталоидными (Дебец, 1934; Нестурх, 1937, 1960; Гремяцкий, 1948; Якимов, 1949а; Рогинский и Левин, 1955; dark Le Gros, 1955; Sergi, 1962; Vallois, 1962 и др.).
Почти все антропологи относят к этой группе находки в Штеингейме, Эрингсдорфе, Крапине, а большинство также Саккопасторе I и II и Гибралтар I (Гремяцкий, 1948; Brodrik, 1948; Howell, 1951, 1952; Bach, 1955; Gieseler, 1956;
Montagy, 1955; Blanc,1958; Sergi, 1962a). Вопрос о датировке черепа из Штейнгейма является спорным. Его относят и к миндель-риссу, и риссу, и рисс-вюрму. Однако в последнее время большинство исследователей все более и более склоняется к тому, чтобы датировать его миндель-риссом (Montagy, 1955; Zeuner, 1958; Washburn and Howell, 1960; Oakley , 1962 и др.). Что же касается людей из Эрингсдорфа, Крапины и Саккопасторе, то подавляющее большинство ученых датирует всех их рисс-вюрмом (Zeuner, 1952, 1958; Howell, 1954; dark Le Gros, 1955; Ozegovic, 1958; Blanc, 1958 и др.).
Там, где вместе с остатками людей были найдены орудия, то все они были либо позднеашельскими, либо примитивномустьерскими (Гремяцкий, 1948, с. 54; Ефименко, 1953, с.123: Рогинский и Левин, 1955, с.243— 246; Keith, 1931, р.315, 323, 337; Leakey, 1953, p.99. 191).
Кроме перечисленных выше находок, к этой же группе должны быть отнесены также датируемый миндель-риссом человек из Сванскомба и относимые к рисс-вюрму люди из Фонтешевад (Vallois, 1949, 1954; Zeuner, 1952; dark Le Gros, 1955; Montagy, 1955; Washburn and Howell, 1960 и др.). Частью зарубежных антропологов они выделяются в особую группу „пресапиенс-форм", принципиально, по их мнению, отличных от неандертальцев (Vallois, 1949, 1954; Montagy, 1952, 1955; Bach, 1955; Gienseler, 1956). Однако реальных оснований для противопоставления этих находок пренеан-дертальцам не имеется. Я.Я.Рогинский в целом ряде своих работ (19476, 1951, 1956) убедительно показал, что отдельные сапиентные черты, имеющиеся у Сванскомба и Фонте-шевада, сочетаются с резко выраженными неандертальскими признаками и чертами, роднящими их с питекантропами и синантропами. Включают эти находки в группу пренеандертальцев и многие зарубежные антропологи (Howell, 1951, 1958; Weinert, 1955; Drennan, 1956; W.L.S., 1956; Julien, 1957; Twisselman, 1957; Singer.1958; Weiner,. Campbell, 1962; Sergi, 1962b; Maur, 1962; Breitinger, 1962b; Brace, 1964). Стирает грань между Штейнгеймом и Эрингсдорфом, с одной стороны, и Сванскомбом и Фонтешевадом — с другой, У.Ле Гро Кларк (dark Le Gros, 1955), включающий их в одну группу — примитивного, премустьерского Homo sapiens.
В пользу включения Сванскомба и Фонтешевада в одну группу с пренеандертальцами говорят также и археологические данные. Вместе со сванскомбским черепом найдены среднеашельские орудия, с остатками людей из Фонтешевада— премустьерские (Vallois, 1949, 1954; Montagy, 1955; Oakley, 1957b; dark Le Gros, 1955; Sergi, 1962b).
К числу пренеандертальцев должны быть отнесены связанные с премустьерской индустрией находки в Монморене и Квинцано, из которых первая предположительно, а вторая твердо датируется рисс-вюрмом (Vallois, 1954, 1956; dark LeGros, 1955; Montagy, 1957; Howell, 1958).
Некоторые исследователи относят к ранним неандертальцам и гейдельбергского человека (Трофимова и Чебоксаров, 1932; Гремяцкий, 1948; Нестурх, 1948; McCown and Keith, 1939, p. 181; Drennan, 1955). Однако этому противоречит принятая большинством антропологов датировка его минделем (dark Le Gros, 1959; Howell. 1951; Washburn and Howell, 1960;0akley, 1962).
Сходные во многих отношениях формы были найдены и за пределами Европы. Характерное для пренеандертальцев сочетание архаичных, неандерталоидных и сапиентных черт обнаруживается и у относимых частью исследователей к риссу (Movius, 1944; Vallois, 1949, 1954), а другими—к рисс-вюрму (Montagy, 1955; Washburn and Howell, 1960) людей из Нгандонга (Гремяцкий, 1948; Рогинский и Левин, 1955; Нестурх, 1958; Montagy, 1955). К группе ранних неандертальцев, возможно, должны быть также отнесены датируемые поздним ашелем — ранним мустье люди из Эясси и человек из Салданьи, на черепах которых также обнаруживается сочетание архаичных и сапиентных черт (Г.Петров, 1940; Рогинский и Левин, 1955; Алиман, I960; Drennan. 1953; Singer, 1954; Straus 1957).
Из сказанного видно, что все перечисленные выше находки неандертальцев (Эрингсдорф, Штейнгейм, Крапина, Саккопасторе, Гиблартар I, Монморен, Квинцано, Нгандонг, может быть, Эясси и Салданья) относятся к одному периоду бремени — миндель-риссу, риссу, рисс-вюрму. Но это далеко не единственное, что их объединяет. Все они связаны с одной и той же стадией в развитии каменной индустрии — поздним ашелем — ранним мустье. И, наконец, характерным для всех них является крайне своеобразное сочетание в морфологическом облике архаичных, неандертальских и сапиентных черт. Наличие питекоидных, архаичных черт позволяет рассматривать эту группу как наиболее древнюю из всех групп неандертальцев, как непосредственно следующую за протантропами.
У таких представителей пренеандертальцев, как, например, явантропы и африкантропы, архаичные черты носят столь ярко выраженный характер, что некоторые авторы склоняются к тому, чтобы считать их не неандертальцами, а существами промежуточными между питекантропами и синантропами, с одной стороны, и палеоантропами — с другой (Weidenreich, 1943b, p.275; 1947b, p.388; 1956, р.39—40; 1962; Нестурх, 1948, с.25 —26; Якимов, 1951, с.78—80).
В пользу положения о том, что пренеандертальцы являются прямыми и непосредственными преемниками протантропов, говорят и приведенные выше данные археологии и стратиграфии. Они жили в эпоху (миндель-рисс, рисе, рисс-вюрм), непосредственно следующую за временем существования самых высших представителей протантропов — синантропов (минделем, миндель-риссом). Стадия развития их каменной индустрии (поздний ашель—раннее мустье) является непосредственно следующей за стадией, которой достигла каменная техника синантропов (ранний ашель).
Все это вместе взятое позволяет сделать вывод, что пренеандертальцы представляли собой не просто одну из групп людей неандертальского типа, а определенную стадию в развитии палеоантропов, а именно первую. В дальнейшем изложении мы будем называть их ранними палеоантропами.
Как уже указывалось, переход от первой стадии постановки и разрешения неандертальской проблемы ко второй был прежде всего связан с выявлением существования, кроме палеоантропов типа Шапелль, неандертальцев типа Эрингсдорф-Сванскомб-Нгандонг. Однако, помимо названных выше находок, были сделаны и такие, которые не могут быть отнесены ни к первой, ни ко второй из указанных выше групп. Мы прежде всего имеем в виду остатки людей, обнаруженных в пещерах Мугарет-эт-Табун и Мугарет-эс-Схул горы Кармел. В первой из них в слое С были найдены остатки двух индивидов (Табун I и 11), во второй—в слое В— более десяти (Схул I — X).
Авторы двух монографий (Garrod and Bate, 1937; MсCown and Keith, 1939), в которых обстоятельнейшим образом были описаны и проанализированы стратиграфия, каменная индустрия пещер и остатки людей, найденных в них, единодушно охарактеризовали связанную со скелетами индустрию как нижнее леваллуа-муетье, а сами находки столь же единодушно отнесли к рисс-вюрму, т.е. ко времени существования людей из Эрингсдорфа, Крапины, Саккопасторе. Если добавить к этому, что у всех кармелеких палеоантропов и особенно у схулцев, ярко выраженные неандертальские черты сочетались с признаками, сближавшими их с людьми современного типа, то невольно напрашивается вывод, что они должны быть включены в одну группу с пренеандертальцами. Именно к такому выводу и пришли некоторые исследователи (Howell, 1951; dark Le Gros, 1955).
Однако необходимо отметить, что часть ученых, принимая предложенную Д.Гаррод и Д.Бэйтом датировку кармелцев рисс-вюрмом, в то же время подчеркнули, что, если не все они, то по крайней мере схулцы, не могут быть включены в одну группу с неандертальцами типа Эрингсдорф, ибо по своему морфологическому облику являются несомненно более поздними, чем первые (Montagy, 1940). Для неандертальцев типа Эрингсдорф характерно сочетание архаичных, неандертальских и сапиентных черт. У по крайней мере схулских неандертальцев архаичные черты отсутствуют. В отличие от пренеандертальцев они не могут быть охарактеризованы как архаичная группа. Пренеандертальцев, несмотря на наличие у них отдельных сапиентных черт, нет оснований рассматривать как формы, переходные к неоантропу. Что же касается схулцев, то они во многом являются не столько неандертальцами, сколько существами, промежуточными между последними и современными людьми.
В своей работе „Некоторые проблемы, связанные с древними людьми" Ф.Вейденрейх (Weidenreich, 1940), соглашаясь со включением Табун I в одну группу с Эрингсдорф, в то же время подчеркнул, что люди из Схул должны рассматриваться не как неандертальцы, а как формы, промежуточные между палеоантропами и неоантропами. Но взгляды его на место Табун I в человеческой эволюции не остались неизменными. В своих более поздних работах он включил эту находку в группу классических неандертальцев (Weidenreich, 1943a, 1947а). В этом отношении он не одинок.
Как почти классического, типичного неандертальца характеризовали Табун I многие ученые (Hooton, 1947; Mayr, 1963; Дебец, 195la). Как „консервативного" неандертальца рассматривает Табун I Р.Солецкий, противопоставляя ее „прогрессивным" неандертальцам из Схул (Solecki, 1960, р.631). И основания для такого заключения имеются. Несомненной является близость Табун I к палеоантропам типа Шапелль. Наличие ее отмечают и те из ученых, которые людей из Табун относят к одной группе с людьми из Схул и рассматривают всех кармелцев как формы, переходные к неоантропам (Рогинский и Левин, 1955, с.251). Взгляда на кармелцев как на формы, промежуточные между палеоантропами и неоантропами, придерживаются почти все советские и некоторые зарубежные антропологи (Гремяцкий, 1948; Якимов, 19496, 1950а; Дебец. 1956; Нестурх, 1958; Урысон, 1964; Keit and MсCown, 1937; Keith, 1948).
Этот взгляд находит свое подтверждение в археологических данных. В процессе дальнейших исследований все более и более выяснялось, что „нижнее леваллуа-мустье" горы, Кармел нельзя рассматривать как стадиально соответствующее раннему мустье Европы, что оно должно рассматриваться как позднее, а частично и как финальное мустье. Об этом говорит наличие в нем черт позднепалеолитичсской техники (Carrod and Bate, 1937; Sauter, 1948; Формозов, 1958а). Я.Я. Рогинский (1951) датирует кармелцев поздним мустье, А.А.Формозов (1958а) относит их к концу мустье.
Но поздний характер и морфологического облика кармелцев, и их каменной индустрии остается совершенно необъяснимым, если придерживаться их датировки рисс-вюрмом. Однако эта датировка с самого начала была поставлена под сомнение.
Р.Вофре (Vaufrey) еще в 1939 г. на основании целого ряда данных пришел к выводу, что кармелские палеоантро-пы жили не в рисс-вюрме, а во время первого интерстадиала вюрма, т.е. в эпоху, к которой большинство исследователей относят смену неандертальцев людьми современного физического типа. Эта точка зрения получила свое развитие и обоснование в работах Ф.Борда (Bordes, 1955). К очень позднему вюрму отнес кармелцев У.Хоуэллс (Howels, 1954).
Как самых поздних из всех палеоантропов рассматривал палестинцев Г.Вейнерт (Weinert, 1955). Выразил сомнение в правильности датировки кармелцев рисс-вюрмом Р.Брэйдвуд (Braidwood, 1943). В свете новых данных пересмотрела свои взгляды и Д.Гаррод. Первоначально этот пересмотр выразился в том, что она стала относить людей из Табун и Схул не к рисс-вюрму, а к ранней стадии вюрма (Garrod, 1958). В дальнейшем же она пришла к выводу, что леваллуа-мустье пещер горы Кармел следует датировать второй половиной раннего вюрма и первой половиной интерстадиала Готтвейга (Garrod, 1962).
Совершенно оригинальная датировка Табун и Схул была предложена недавно Э.Хиггсом (Higgs, 1961, 1962). Подавляющее большинство исследователей, следуя за Т.Мак Коуном и А.Кизсом, рассматривали людей из этих пещер как современников. Считалось, что, если люди из Схул и моложе людей из Табун, то не намного. Оба раннепалеолитических слоя Схул (В и С) рассматривались как хронологически соответствующие поздней части слоя С Табун, непосредственно перед слоем В Табун (Garrod and Bate, 1937, p. 147 — 149). Э.Хиггс же пришел к выводу, что названные слои Схул являются не только не более ранними, чем В Табун, а наоборот, более поздними, что людей из Схул отделяет от людей из Табун целая ледниковая стадия и что, следовательно, первые на 10— 11 тыс. лет моложе вторых. Так как схулцев он относит к интерстадиалу Вюрма I — II, то тем самым табунцы попадают у него в рисс-вюрм. Разделяющий его точку зрения Д.Бросвелл (Brothwell, 1961) прямо датирует Табун I —II рисс-вюрмом или началом Вюрма I, а Схул I — Х — первым интерстадиалом вюрма.
В свете всего изложенного выще датировка людей из Схул первым интерстадиалом вюрма представляется несомненно более близкой к истине, чем датировка их рисс-вюрмом или началом вюрма. Сложнее обстоит дело с людьми из Табун. Вслед за Д.Гаррод (Garrod, 1962) нам представляется весьма сомнительным, чтобы они были отделены от схулцев целой ледниковой фазой. Датировка первых рисс-вюрмом или даже началом вюрма находится в резком противоречии с установленным радиоуглеродным методом абсолютным возрастом слоев С и В Табун. Возраст первого из них оказался равным 41000, а второго—39000 (Oakley, 1962, р.425), в то время как начало вюрма, по мнению большинства авторов, отстоит от нас по меньшей мере на 50000, а то и на 70000 лет (Emiliani, 1960; Oakley, 1962; Me Burney, 1962; Heinzein, 1963). Если исходить из абсолютного возраста, то следует признать, что табунцы жили где-то в самом конце вюрма 1 или даже в начале готтвейговского интерстадиала1 [1 Согласно мнению одних авторов, шперстадиал Готтвейга начался 44—45 тыс. лет тому назад (Garrod, 1962; Heinzein, 1963), согласно мнению других, от его начала прошло 40 тыс. лет (Me Bumey, 1962; Oakley, 1962).].
Абсолютный возраст Схул точно не установлен, но некоторые авторы считают его равным 37000 (Solecki, 1963) или даже 35000 лет (Brace, 1962), что дает еще одно основание для датировки людей из Схул первым интерстадиалом вюрма — эпохой смены палеоанптропов неоантропами.
Взгляд на схулцев (а может быть, и всех кармелцев) как на формы, переходные к человеку современного типа, находит свое полное подтверждение в ряде находок, из которых самой интересной является старосельская. В кремневом инвентаре пещеры Староселье (Крым) обнаруживается множество черт, связывающих мустьерские типы орудий с поздне-палеолитическими формами кремневых изделий. Если слои С Табун и В Схул относятся к началу или середине финального мустье, то стоянка Староселье относится к самому его концу (Формозов, 1958а). Вполне естественно ожидать, что обитатели этой стоянки были еще ближе к современному человеку, чем люди из Схул. И действительно, ребенок из Староселья во многом уже является почти современным человеком (Я.Рогинский, 19546; Якимов, 1954; Формозов, 1958а). Близость его к современному человеку настолько велика, что Г.Ф.Дебец (1956, 1957) рассматривает его как настоящего Homo sapiens. Подобно тому, как каменная индустрия Староселья находится на самой грани, отделяющей ранний палеолит от позднего, человек из Староселья стоит на самой грани, отделяющей палеоантропа от неоантропа.
Таким образом, если пренеандертальцы представляют собой первую, начальную стадию в развитии палеоантропов, то схулцы и староселец являются представителями последней, завершающей стадии в эволюции поздних архантропов. Они являются палеоантропами, находящимися в процессе трансформации в неоантропов. В дальнейшем мы будем именовать их позднейшими палеоантропами.
К числу позднейших палеоантропов должны быть, по всей вероятности, отнесены во всех отношениях сходные с людьми из Схул неандертальцы из пещеры Джебель-Кафзех (Weidenreich, 1940, р.379; Howell, 1958, р. 191; Garrod, 1962, p.235, 245). В слоях, обнаруживающих близкое сходство с леваллуа-мустье Схул и Табун и несомненно относящихся ко времени после Вюрма I, были найдены остатки людей из Хауа Фтеах. Их абсолютный возраст оказался равным 34000 лет (Me Burney, Trevor, Wells, 1953; Me Burney, 1958). В эту же группу, возможно, должен быть отнесен человек из пещеры Мугарет-эль-Зуттие, найденный в слое, во многих отношениях сходном с леваллуа-мустье кармелских гротов (Keith, 1931; Garrod and Bate, 1937; Me Cown and Keith, 1939). Имеются основания полагать, что он жил во время еще более позднее, чем люди из Хауа Фтеах (McBurney, 1958, р.261). Многие ученые к числу форм, переходных к современному человеку, относят ребенка из грота Тешик-Таш в Узбекистане (Weidenreich, 1945a; Бунак. 1951а; Дебец, 1956, 1957; Якимов, 1954, 19576),
Очень сложным является вопрос о месте среди неандертальских форм людей из пещеры Шанидар в Ираке. В первом предварительном сообщении об этом открытии указывалось, что найденные неандертальцы относятся к типу, известному антропологам как „консервативный", причем специально подчеркивалось их сходство с палеоантропом из Ля Шапелль („Neanderthal found in Iraq", 1957). В ходе дальнейших исследований у шанидарцев было выявлено наличие, кроме большого числа черт, типичных для классических неандертальцев, ряда признаков, сближающих их с человеком современного физического типа (Stewart, 1909; Solecki, 1960, 1963; Коробков, 1963). Однако, несмотря на это, ни один из антропологов не рискнул их охарактеризовать как формы, промежуточные между неандертальцами и людьми современного типа. Объясняется это тем, что наличие у шанидарцев отдельных сапиентных черт не меняет факта глубокой специализации их морфологического облика в целом (Коробков, 1963). Против включения людей из Шанидар в группу позднейших палеоантропов, т.е. неандертальцев, находившихся в процессе трансформации в людей современного физического типа, говорит и такое обстоятельство, как почти полное отсутствие изменений в их физической организации за более чем 15 тыс. лет, отделяющих Шанидара II от Шанидара I (Soleski, 1963, р. 187). Оно же дает основания для характеристики их морфологического облика как консервативного.
Все это вместе взятое позволяет сделать вывод, что шанидарцы скорее всего должны рассматриваться как локальная, несколько смягченная разновидность типичных, классических неандертальцев типа Шапелль. В этой связи следует отметить, что и у отдельных представителей западноевропейских классических неандертальцев отмечено наличие ряда сапиентных черт. Такие признаки имеются у людей из Ле Мустье, Ля Ферасси, Спи, Ля Кины, Пеш де л'Азе (Осборн, 1924,с.202;Я.Рогинский 1936.С.348; 1951, с, 189; Урысон, 1959; Hrdlicka, 1929, р.613 —615;Brace, 1962, p.731; 1964, p. 10).
В пользу включения шанидарцев в круг классических неандертальских форм говорят и другие данные. Их каменная индустрия характеризуется Р.Солецким как типичное мустье. Время их существования падает на Вюрм I. Абсолютный возраст ребенка из Шанидар равен 64000 лет, Шанидара II — 60000, Шанидара III — 50000, Шанидара I — 44000 лет (Solescki, 1960, 1963).
На наш взгляд, к этой же локальной азиатской разновидности классических неандертальцев должны быть отнесены и люди из Табун, о близости которых к палеоантропам типа Шапелль уже говорилось. Р.Солецкий, противопоставляя в своих работах людей из Табун людям из Схул как „консервативных" неандертальцев „прогрессивным", подчеркивает, что шанидарцы по всем данным входят в одну группу с первыми (Solecki, 1960, р.631 — 632). На большую близость шанидарцев к Табун, чем к Схул, указывает и Т.Стюарт (Stewart, 1959, p.474).
Не исключена, на наш взгляд, возможность и того, что представителем „смягченных" классических неандертальцев является и ребенок из Тешик-Таш, рассматриваемый в настоящее время большинством ученых как форма, переходная к Homo sapiens. Но следует подчеркнуть, что такой взгляд утвердился не сразу. Первоначально все без исключения советские антропологи безоговорочно охарактеризовали тешик-ташца как типичного неандертальца типа Шапелль (Дебец, 1939, 1947, 19486; Гремяцкий, 1949; Гинзбург, 1951;
Герасимов, 1955). Да и в настоящее время никто не ставит под сомнение его необычайную близость к классическим неандертальцам.
Возможно, наконец, существование и еще одной локальной разновидности специализированных неандертальцев — южноафриканской, представленной находкой в Брокен-Хилле. Как „крайнюю" неандертальскую форму характеризуют родезийца, а вместе с ним и человека из Салданьи Р.Зингер (Singer, 1958, р.53), Э.Майр (Мауг, 1962), 3.Брейтингер (Breitinger, 1962a, 19б2в).
Таким образом, все многообразие находок неандертальских форм можно в основном свести к трем основным группам: группе палеоантропов типа Эрингсдорф-Сванскомб-Нгандонг, группе палеоантропов типа Шапелль-Шанидар и группе палеоантропов типа Схул.
Палеоантропы типа Эрингсдорф-Нгандонг, жившие в миндель-риссе, риссе и рисс-вюрме и связанные с каменной индустрией позднего ашеля — раннего мустье, представляют собой первую стадию в развитии палеоантропов, непосредственно сменившую стадию позднейших протантропов типа синантропов. Палеоантропы типа Схул, жившие в первом интерстадиале вюрма и связанные с индустрией финального мустье, представляют собой последнюю, завершающую стадию в развитии палеоантропов, являются неандертальцами, превращающимися в людей современного типа. Несомненно, что позднейшие Палеоантропы являются потомками ранних, но столь же несомненно, что первые не являются непосредственными потомками вторых. Невозможно непосредственное превращение неандертальцев типа Эрингсдорф в неандертальцев типа Схул, так же как невозможен прямой переход от раннего мустье к финальному. Между ними должно было существовать промежуточное
звено.
Неандертальцы, являвшиеся прямыми потомками ранних палеоантропов и непосредственными предками позднейших, должны были жить в Вюрме I и быть связанными с позднемустьерской индустрией. Как уже указывалось, именно в эту эпоху жили классические неандертальцы и именно они были связаны с индустрией позднего мустье. Но против признания их промежуточным звеном существуют серьезные возражения.
Естественно признать классических неандертальцев потомками предшествовавших им во времени палеоантропов типа Эрингсдорф. Такого взгляда на отношение пренеандертальцев и классических палеоантропов придерживается в настоящее время большинство антропологов (Я.Рогинский, 1956; Howell, 1952; Howels, 1954; dark Le Gros, 1955, 1956; Breitinger, 1962b и др.). Но если классические неандертальцы являются потомками пренеандертальцев, то их нельзя рассматривать иначе, как группу, уклонившуюся от линии, ведущей к современному человеку. Утрата классическими неандертальцами сапиентных черт, присущих их предкам, может быть расценена только как известное уклонение от пути сапиентного развития. В свете новых открытий необычайно ярко выступили отмеченные раньше противниками неандертальской фазы в развитии человека черты далеко зашедшей специализации неандертальцев типа Шапелль.
В результате подавляющее большинство антропологов — сторонников неандертальской фазы в развитии человечества — признало справедливость доводов своих противников в части, относящейся к неандертальцам типа Шапелль, подчеркнув в то же время, что исключение последних из числа предков человека современного типа ни в коем случае не означает отказа от признания существования в человеческой эволюции неандертальской фазы, ибо классические па-леоантропы представляют собой не всех неандертальцев, а являются лишь одной из нескольких групп людей неандертальского типа. На такой точке зрения стоят в настоящее время почти все советские антропологи (Я.Рогинский, 1938, 1949, 1956, 1959; Гремяцкий, 1948; Якимов, 1949а, 1950а, 19506, 1954, 1957а; Рогинский и Левин, 1955; Нестурх, 1958, 1960а; Войно, 1959; Бунак, 1959а; Урысон, 1964 и др.).
Открытие неспециализированных неандертальских форм заставило пересмотреть взгляды не только почти всех сторонников неандертальской фазы, но и ее противников. В результате часть из них пришла к выводу, что нет оснований исключать всех неандертальцев из числа предков современного человека, что исключены должны быть лишь палеоантропы типа Шапелль.
В настоящее время в науке существует два основных направления в решении вопроса о месте неандертальцев в человеческой эволюции.
Сторонники первого вообще исключают всех неандертальцев из числа предков современного человека. Согласно их взглядам, довольно рано произошло разделение человеческого ствола на по крайней мере две ветви, которые в дальнейшем развивались совершенно самостоятельно. Эволюция одной из них — сапиентной — привела в конце концов к появлению человека полностью современного физического типа. Другая ветвь — неандертальская — оказалась тупиковой. В том или ином варианте эти взгляды излагаются в работах значительного числа зарубежных ученых (Vallois, 1949, 1954, 1962: Weckler, 1954; Bach, 1955; Gieseler, 1956; Montagy, 1955; Hibben, 1959; Skerlj, 1960; Mayr, 1963 и др.). Так как фактическая несостоятельность этой точки зрения в достаточной степени убедительно раскрыта в трудах советских исследователей (Я.Рогинский, 1951; Войно, 1959; Якимов, 1963 и др.), то, не задерживаясь на ней, обратимся ко взглядам сторонников второго направления.
Всех их объединяет признание предками современного человека одной части неандертальцев и исключение из их числа другой части, прежде всего западноевропейских палеоантропов типа Шапелль. В то же время по отдельным вопросам между ними существуют разногласия.
Среди зарубежных антропологов наиболее распространен взгляд, согласно которому от ранних неандертальцев, обладавших сапиентными чертами, эволюция пошла по крайней мере в двух направлениях. Развитие одной ветви пошло по линии дальнейшей сапиентации и завершилось возникновением современного человека. Развитие другой ветви пошло по линии специализации и завершилось на территории Европы возникновением классических неандертальцев, которые, если и приняли участие в формировании Homo sapiens, то лишь путем метисации. Они представляют собой боковую, тупиковую ветвь в развитии палеоантропов. Нетрудно заметить, что между изложенным выше взглядом и точкой зрения сторонников первого основного направления нет принципиальных различий. И здесь и там признается существование двух ветвей в развитии формирующихся людей: одной—прогрессивной, другой—тупиковой. Разногласия между ними по существу лишь в вопросе о времени разделения этих ветвей. Поэтому иногда очень трудно провести грань между этими точками зрения, тем более что сторонники первого основного направления, заявляя о необходимости исключения всех неандертальцев из линии, ведущей к Homo sapiens, в то же время рассматривают как предков неоантропов людей из Сванскомба и Фонтешевад (которых они не считают неандертальцами), а также иногда и человека из Штейнгейма.
Существует и более смягченный вариант второй основной концепции, представленный главным образом трудами советских антропологов. Согласно их взглядам, хотя классические неандертальцы и не дали начало человеку современного типа, однако рассматривать их как зашедших в эволюционный тупик было бы ошибочным. „Европейские неандертальцы типа Шапелль приобрели, — писал, например, В.П.Якимов,—вследствие их существования в своеобразных условиях внешней среды, морфологические признаки специализации, отличающие их от Homo sapiens. Однако они не представляют собой тупика в эволюции гоминид... Основное значение морфологической специализации неандертальцев этой группы заключается в том, что такая особенность, не являясь сама по себе препятствием к их преобразованию в человека современного физического типа, задержала и усложнила процесс „сапиентации". Тем самым она дала возможность неандертальцам, сходным с типом Эрингсдорф (например, Схул V из числа палестинских неандертальцев), опередить шапелльцев в историческом развитии. Эти группы, вследствие более благоприятных условий среды на вне-ледниковых территориях, быстрее превращались в Homo Sapiens" (!950a, с.32). Сходные положения мы находим и в работах Я.Я.Рогинского ( 19476, 1949, 1951).
С тем, что развитие разных локальных групп неандертальцев могло идти неодинаковыми темпами, что одни из них могли развиваться медленнее, а другие — быстрее, вряд ли можно спорить. Однако в случае с классическими неандертальцами речь идет не просто о темпах развития, а об его направлении. Несомненно отклонение неандертальцев типа Шапелль от пути, ведущего к человеку современного типа. И вопрос стоит так: существовали ли в ту эпоху, кроме неандертальцев, отклонившихся от сапиентного направления (т.е. классических), палеоантропы, продолжавшие развиваться в этом направлении. Отрицательный ответ на этот вопрос равнозначен признанию классических неандертальцев предками человека современного типа. Утвердительный ответ — равнозначен признанию существования двух ветвей в развитии палеоантропов. Третьего же не дано. И Я.Я.Рогинский, и В.П.Якимов отвечают на этот вопрос положительно. И неудивительно, что в их работах мы встречаем положения, ничем не отличающиеся от тех, что выдвигаются сторонниками „крайнего" варианта. Так, например, В.П.Якимов пишет о двух „принципиально различных линиях", двух „путях" эволюционного развития палеоантропов (1950а, с.25 — 26). „Последние находки в пещерах горы Кармел, а, может быть, и находка в Староселье,—читаем мы у Я.Я.Ро-гинского, — невольно направляют взоры исследователей на восток от Западной Европы и побуждают там искать те исходные формы палеоантропов, от которых пошло развитие в сторону Homo sapiens. Можно предположить, что где-то в западной части азиатского материка, в обширной области Передней Азии и прилежащих территорий, начиная с первой половины мустьерского времени, а может быть, с начала мустье, от древних палеоантропов обособилась линия, впоследствии закончившаяся появлением неоинтропа на рубеже мустье и позднего палеолита" (1956, с.17. Подчеркнуто мною— Ю. С. См. также: 1959, с. 179).
Таким образом, между взглядами сторонников „крайнего" варианта и сторонников „смягченного" варианта нет принципиальных различий. И те и другие в одинаковой степени признают существование двух ветвей в эволюции палеоантропов.
Но если допустить существование нескольких ветвей в развитии палеоантропов, то, естественно, возникает вопрос, чем объяснить, что развитие части неандертальцев пошло в сторону от основной линии, в то время как другая часть продолжала развиваться по направлению к современному человеку. Большинство антропологов от ответа на этот вопрос уклоняются. Чуть ли не единственная в советской антропологии попытка объяснить специализацию части палеоантропов была сделана В.П.Якимовым (1949а, 1950а,1954,1957а). В.П.Якимов объясняет отклонение классических неандертальцев от сапиентного направления их длительным изолированным существованием в неблагоприятных условиях приледниковой зоны, какой являлась в ту эпоху Западная Европа. К сходным взглядам пришел и американский антрополог Ф.Хоуэлл (Howell, 1951,1952,1958).
Внешние условия, в частности, климатические, естественно, не могли не оказывать влияния на развитие формирующихся людей. Но их действие не могло иметь своим результатом разделение единого ствола палеоантропов на несколько ветвей, развивающихся в разных направлениях. Влияние среды не могло изменить направления развития формирующихся людей, ибо последнее определялось внутренними закономерностями. Уже эти соображения заставляют поставить под сомнение концепцию В.П.Якимова и Ф.Хоуэлла. Но, главное, она находится в противоречии с фактами.
Дело в том, что классические неандертальцы не представляют собой группы, замкнутой в узких пределах Западной Европы. Они жили и в тех областях с благоприятными условиями, которые В.П.Якимов и Ф.Хоуэлл рассматривают как территории, где обитали более прогрессивные неандертальцы и где успешно шел процесс сапиентации. Из находок классических неандертальцев за пределами Западной Европы прежде всего следует назвать человека из Киик-Кобы. Детальные описания Г.А.Бонч-Осмоловского (1940, 1941, 1954) не оставляют сомнения в том, что мы имеем дело со специализированным неандертальцем классического типа, что полностью согласуется с оценкой верхнего горизонта Киик-Кобы, к которому относится находка, как позднемустьерского. Принадлежность человека из Киик-Кобы к классическому типу никем не оспаривается, в том числе и В.П.Якимовым (1949а, 1950а). К числу классических неандертальцев, по всем имеющимся данным, должна быть отнесена находка в пещере Мугарет-эль-Алия (Танжер). Танжерский человек обнаруживает явственные черты специализации (Senyurek, 1940; Castillo-Fiel, 1955). Существенно, что в этой пещере обнаружена индустрия, относящаяся к позднему мустье (Senyurek, 1940).
Как уже отмечалось, черты далеко зашедшей специализации характерны для морфологического облика людей из Шанидар, Огромное сходство с классическими неандертальцами обнаруживает Табун I. Несомненно наличие большого числа специализированных, классических черт у ребенка из Тешик-Таша (Дебец 1947 и др.), а также у человека из Дже-бель-Ирхуд в Марокко (Урысон, 1964, с. 144). Хотя и не классической, но тем не менее „гиперспециализированной" формой является родезиец (Урысон, 1964, с. 128).
Уже тот факт, что находки людей классического неандертальского или сходных с ним типов были сделаны в столь отдаленных друг от друга районах (Западная Европа, Крым, Палестина, Ирак, Узбекистан, Северная и Южная Африка), существенно отличавшихся по своим природным условиям, делает невозможным объяснение морфологической специализации классических неандертальцев климатическими и другими внешними причинами. Отклонение неандертальцев позднего мустье от сапиентного направления представляет собой явление, закономерно происходившее в самых различных условиях среды, и поэтому может быть объяснено лишь действием каких-то внутренних факторов эволюции формирующихся людей. Но если причина отклонения классических неандертальцев от сапиентного направления коренится не во внешних условиях, а обусловлена внутренними факторами развития, то из этого необходимо следует, что такого рода отклонения претерпели все поздне-мустьерские неандертальцы, т.е. что все они в той или иной степени были специализированными. Иное допущение ведет с неизбежностью к отрицанию единых закономерностей эволюции человека.
Действительно, допустив существование наряду с неандертальцами, отклонившимися от сапиентного направления, неандертальцев, продолжавших развиваться в этом направлении, мы должны неизбежно признать, что по крайней мере часть внутренних факторов, закономерно определявших развитие одной ветви, не действовала в другой и, наоборот, что развитие разных ветвей определялось различными внутренними факторами, различными закономерностями.
Однако нет никаких сомнений в том, что формирование человека и общества было единым процессом, определяемым едиными закономерностями. Вследствие этого в развитии формирующихся людей вообще, палеоантропов в частности, не могло быть и не было нескольких ветвей. Отсюда следует вывод, что классические неандертальцы были не только потомками палеоантропов типа Эрингсдорф, но и предками палеоантропов типа Схул, а тем самым и неоантропов, что они представляют собой не просто одну из групп неандертальцев, а определенную стадию в развитии палеоантропов, именно среднюю, следующую за стадией ранних палеоантропов и предшествующую стадии позднейших. В дальнейшем изложении мы будем называть их поздними палеоантропами.


4. Проблема места классических неандертальцев в развитии палеоантропов и закон необратимости эволюции

Но все сказанное не снимает, однако, возражений морфологического и общебиологического характера. Несомненным фактом является специализация классических неандертальцев (Рогинский, 1938, 1956, 1959; Гремяцкий, 1948; Якимов, 1949а, 1950а; Vallois, 1954 и др.), фактом является утрата ими сапиентных черт, присущих их предкам —пренеандертальцам1 [1 Нельзя, однако, не отметить, что переход от пренеандертальцев к классическим налеоантронам даже в морфологическом отношении был шагом не только в сторону, но и вперед, но целому ряду особенностей последние стоят выше первых.]. Признание палеоантропов типа Шапелль предками палеоантропов типа Схул необходимо влечет за собой допущение возможности возвращения утраченных признаков. Нельзя признавать классических неандертальцев предками современных людей, не допуская того, что при переходе от них к неандертальцам типа Схул и далее к Homo sapiens произошло возвращение утраченных ими в процессе эволюции сапиентных признаков, произошла деспециализация. Большинство антропологов отрицает такую возможность, ссылаясь на закон необратимости эволюции. Однако достаточно хотя бы кратко ознакомиться с историей и современным состоянием проблемы необратимости эволюции, чтобы понять всю неосновательность этой ссылки.
Необратимость эволюции была открыта Ч.Дарвином. „Если вид однажды исчез с лица земли, — писал он в „Происхождении видов" (1939, с.540), — мы не имеем основания думать, что та же самая тождественная форма когда-нибудь появится вновь" (там же, с.541). Но фактически, открыв закон необратимости эволюции, Ч.Дарвин был далек от его абсолютизации. Отрицая возможность возрождения исчезнувших видов, он в то же время считал несомненным фактом явление возвращения давно утраченных организмом признаков и стремился дать ему объяснение. „Я уже высказывал мнение, — читаем мы в „Происхождении видов" (1939, с.382), — что самой вероятной представляется гипотеза, объясняющая проявление очень древних признаков наличием у молоди каждого следующего друг за другом поколения наклонности к воспроизведению этих давно утраченных признаков — наклонности, которая по неизвестной причине иногда оказывается преобладающей".
Фактически открытый Ч.Дарвином закон необратимости эволюции получил известность благодаря трудам бельгийского ученого А.Долло, который проиллюстрировал его палеонтологическими данными и дал ему сжатую формулировку. „Организм, — писал он, — не может вернуться, даже частично, к предшествующему состоянию, которое уже было осуществлено в ряду его предков" (Dollo, 1893, р.164— 165). Правильность закона необратимости эволюции была подтверждена на самом разнообразном материале. Поэтому он был принят на вооружение биологической наукой, причем первоначально принят большинством ученых безо всяких оговорок, как абсолютный закон.
Однако признание эволюции абсолютно необратимой не согласовывалось с целым рядом твердо установленных биологией фактов, свидетельствовавших о том, что в каких-то определенных пределах возвращение исчезнувших признаков возможно. Это заставило целый ряд ученых выступить против абсолютизации закона необратимости эволюции, а некоторых (Соболев, 1924) толкнуло и дальше—на путь полного отрицания этого закона.
Против безоговорочного принятия закона Долло еще в 1914г. выступил А.Н.Северцев в работе „Современные задачи эволюционной теории" (19456, с.279). Через год появилась статья П.П.Сушкина „Обратим ли процесс эволюции?" (1915), в которой были приведены многочисленные факты, говорящие о возможности возвращения утраченных примитивных особенностей. Не ограничиваясь перечислением фактов, автор предложил свое объяснение механизма возвращения утраченных признаков. Согласно взгляду П.П.Сушкина, возможность возврата признака дается его повторением в онтогенезе. В основе возвращения утраченных признаков лежит „помолодение", т.е. преждевременное окончание онтогенеза, как бы его преждевременный обрыв и закрепление эмбриональных особенностей во взрослом состоянии организма. Утраченные признаки возвращаются, всплывая из глубин онтогенеза и фиксируясь во взрослом состоянии. Возможен возврат не только единичных признаков, но и их комбинаций, что же касается возвращения всей организации, то, по мнению П.П.Сушкина, такая возможность полностью исключена. В этом смысле он признает эволюцию необратимой. Нельзя не признать, что приведенный в работе П.П.Сушкина фактический материал в достаточной степени убедительно обосновывает сделанный им вывод о том, что „специализация в тех или иных признаках, присущая взрослому состоянию данного организма, не представляет собой обязательной помехи к появлению у потомков его таких особенностей организма, которые морфологически необъяснимы из специализированных черт, присущих взрослому состоянию предка" (с. 18). Важность этого вывода состоит в том, что с признанием его „отпадает необходимость представления об исходной форме как о чем-то обязательно лишенном признаков специализации" (с. 18).
Во многом к сходным выводам в вопросе о возможности возвращения утраченных особенностей пришел Б.М.Житков. (1922). „Вероятно,—писал последний,—что организм, если можно так выразиться, ничего не забывает. Он хранит в себе факторы всех признаков всей линии своих предков, и при условиях благоприятствующих древние признаки могут вновь вступать в жизнь сразу или постепенно" (с.39). Аналогичные высказывания мы находим в трудах Л.Бербанка(1955,с.б1 —64, 133).
Из последних работ, специально посвященных проблеме необратимости эволюции, можно указать на статьи А.М.Сергеева (1935) и С.И.Огнева (1945). Решительно выступая в защиту принципа необратимости эволюции, Л.М.Сергеев в то же время далек от его абсолютизации. Формулировка закона Долло, указывает он, „вряд ли теперь применима, ибо хотя против того, что „организм... целиком... не может вернуться к состоянию, раз осуществленному в ряду предков", нет возражений, то частичный возврат отдельных, иногда сразу многих предковых признаков имеет, по-видимому, место" (с.43). Выводы, к которым приходит А.М.Сергеев на основе обобщения большого материала, коротко сводятся к следующему: „I. Вид никогда не может вернуться к состоянию, раз осуществленному в ряду его предков. Эволюция вида необратима. II. Отдельные органы потомка могут прийти к состоянию, напоминающему предковое, но никогда к тождеству с ним. III. Отдельные признаки потомка могут прийти к состоянию, тождественному состоянию предка" (с.43—44).
В статье С.И.Огнева дается краткий очерк проблемы и подвергается анализу обширный фактический материал. На основе этого автор приходит к следующим выводам: „...2.Известны несомненные многочисленные факты, доказывающие необратимость эволюционного процесса... 3.Наряду с этим мы наблюдаем многочисленные случаи настоящей филогенетической реверсии, частично приводящей виды животных к некоторым чертам исконного морфологического состояния. Эта реверсия обычно захватывает только малое количество признаков, но может быть и более существенной... 4.Мы считаем допустимым, что в результате филогенетической реверсии вид или группа видов может быть выведена из эволюционного застоя, в который она попала вследствие процесса далеко зашедшей специализации" (с. 15 — 16). С.И.Огнев, как и А.М.Сергеев, вслед за П.П.Сушкиным механизмом возвращения утраченных признаков считает выпадение конечных стадий онтогенеза, „помолодение".
Большой интерес для понимания механизма возвращения утраченных признаков представляют работы А.Н.Иванова (1945а 19456), в которых на большом материале доказывается, что сохранение потомком онтогенетической стадии предка в более позднем возрасте, называемое им брадигенией, является одним из всеобщих способов эволюционных изменений. Как на крайний случай брадигении, А.Н.Иванов указывает на превращение преходящей онтогенетической стадии предка в признак взрослого организма потомка.
Изложенное выше понимание закона необратимости эволюции является ныне господствующим в советской биологической науке. Возможность возвращения утраченных признаков и „деспециализации" признается большинством советских биологов (Давиташвили, 1940, 1948; Зенкевич, 1944; Парамонов, 1945; Громова, 1946; Быстров, 1957). Возможность „деспециализации" признает и такой защитник закона необратимости эволюции, как И.И.Шмальгаузен (19466). Против метафизического истолкования закона Долло выступают и многие антропологи (Вейнерт, 1935; Левин, 1950; Якимов, 19506; Бунак, 1959а).
Из всего сказанного выше вытекает вывод, что допущение возможности „деспециализации" классических неандертальцев, возможности возвращения утраченных ими сапи-ентных признаков не находится в противоречии с правильно понятым законом необратимости эволюции. Классические неандертальцы, несмотря на всю свою специализацию, вполне могли быть предками палеоантропов типа Схул и тем самым современных людей.
Что это допущение не находится в противоречии с данными морфологии, не могут не признать даже те ученые, которые сами исключают классических неандертальцев из числа предков неоантропа. „Если исходить только из данных морфологии (безотносительно к палеонтологической последовательности), — писал, например, английский антрополог У.Ле Гро Кларк (dark Le Cros, 1955, p.45), — то нет никаких аргументов против признания неандертальцев [классических.—Ю. С.] предками Homo sapiens". Американский антрополог Э.Хутон (Hooton) еще в 1947 г. подчеркивал, что в настоящее время ссылка на специализацию классических неандертальцев не может рассматриваться как сколько-нибудь серьезное возражение против допущения их трансформации в Homo sapiens. „Это возражение снято, — пишет он, — за последние годы целым рядом находок ископаемых человеческих существ, скелет и зубной аппарат которых обнаруживает частичное замещение „специализированной" неандертальской морфологии современной" (р.336). Э.Хутон прежде всего имел в виду находки в гротах горы Кармел.

5. Проблема места классических неандертальцев в человеческой эволюции и некоторые данные антропологии и археологии

„Наиболее замечательной особенностью людей из пещер горы Кармел, — пишет Я.Я.Рогинский (Рогинский и Левин, 1955, с.252),—было сочетание в их строении нескольких резко выраженных основных неандертальских черт со множеством признаков человека современного типа. Палестинские неандертальцы, таким образом, заслуживают этого наименования лишь с некоторой оговоркой, так как точнее их следовало бы определять как формы, во многом промежуточные между Неандертальцами и современными людьми". Ответ на вопрос, между неандертальцами какого типа и современными людьми представляют собой промежуточные формы кармелские палеоантропы, дает палеоантропологический материал.
Близость к западноевропейским неандертальцам типа Шапелль обнаруживают не только люди из Табун, которые, как указывалось, возможно, являются локальным вариантом поздних палеоантропов. Черты классических неандертальцев имеются и у всех людей из Схул, несомненно являющихся формами, переходными к современному человеку. Это дало возможность Ф.Вейденрейху (Weidenreich, 1943a, 1945а, 1947а) сделать заключение, что группа Схул является переходной формой не просто между неандертальцами и современными людьми, а между классическими неандертальцами и людьми современного типа1 [1 Взгляды Ф.Вейденрейха на место классических неандертальцев и человеческой эволюции довольно противоречивы. С одной стороны, он рассматривает классических неандертальцев не как боковую ветвь, а как фазу в развитии налеоантропов (Weidenreich, 1947а, р. 148), решительно подчеркивая, что „нет разумных оснований исключать европейских неандертальцев из -эволюционных линий", что ни в коем случае „не может исключаться возможность их продвижения к Homo sapiens" (1943a, р. 133 — 134). С другой стороны, он не решается прямо признать европейских классических неандертальцев предками позднепалеолитического населения Европы (1943a, р.133—134). Сходные позиции занимает Г.Вейнерт (Weincrt, 1955, 1957).].
К такому же выводу пришел и Кобберт (Cobbert, 1949, р. 143). На близость кармелцев к классическим неандертальцам указывал У.Ле Гро Кларк (dark Le Gros, 1955, р.69), рассматривавший их как формы, переходные между прему-стьерским Homo sapiens и типичными неандертальцами, а также М.Ф.Нестурх (1937, с.64).
Т.Мак Коун и А.Кизс, рассматривая вопрос об отношении кармелцев и западноевропейских неандертальцев классического типа, подчеркивают различие между первыми и вторыми. И в то же время они не могут не отметить того поразившего их факта, что „через всю анатомическую структуру людей из пещер горы Кармел проглядывает подоснова из черт, связывающих их с классическими неандертальцами" (1939, р. 16). Все сапиентные черты, пишут они в другом месте (р.322), кажутся выросшими на этом архаическом фундаменте. Я.Я.Рогинский (Рогинский и Левин, 1955, с.255) приводит целый ряд интересных данных, которые, как он сам указывает, позволяют прийти к выводу, что кармелским палеоантропам предшествовали люди с еще более резко выраженными неандертальскими особенностями. Но людьми с еще более резко выраженными неандертальскими особенностями, чем, скажем, Схул VI и X, могли быть только настоящие классические неандертальцы.
Если рассматривать Тешик-Таш не как локальный вариант классических неандертальцев, а как форму, переходную к неоантропу, то его ближайших предков также нельзя представить себе иначе, кроме как в облике типичных неандертальцев типа Шапелль.
Важно отметить существование у Схул VI и Тешик-Таш тавродонтизма (Mс Kown and Keith, 1939, p. 197, 207; Гремяцкий, 1949, с. 179). Как известно, наличие у классических неандертальцев тавродонтизма рассматривается многими антропологами как признак крайней специализации, исключающей возможность видеть в них предков современного человека (Гремяцкий, 1948; Рогинский, 1949; Vallois, 1954 и др.). Наличие тавродонтизма у форм, признаваемых почти всеми советскими антропологами предками неоантропов, снимает это возражение.
В пользу положения, что именно классические неандертальцы, а не какие-либо другие являются предками позднейших палеоантропов и тем самым неоантропов, говорит не только морфологический облик неандертальцев типа Схул, но и особенности морфологии человека современного физического типа. Превращение поздних палеоантропов в позднейших и затем в неоантропов немыслимо без утери специализированных признаков и возвращения утраченных сапиентных особенностей. Последнее же невозможно без „помолодения" организма. Если классические палеоантропы были предками Homo sapiens, то морфологический облик современного человека обязательно должен носить следы „помолодения". И такие следы действительно обнаруживаются. Современный человек в известной степени отличается от своих предков чертами педоморфизма. На абсолютизации такого рода особенностей построена теория фетилизации Л.Болька. Но если сама теория Л.Болька несостоятельна, то факты, которые легли в ее основу, действительно имеют место. Сохранение некоторых эмбриональных и инфантильных особенностей в строении Homo sapiens не подлежит сомнению (П.Иванов, 1928; Я.Рогинский, 1933; Холден, 1935; Гексли, 1937; De Beer, 1948; Нестурх, 1958; Montagy, 1955; Debetz, 1961)1 [1 В связи с этим возникает вопрос, не обусловлено ли наличие довольно значительного числа сапиептных черт у Тешик-Гаш и ребенка из Шанидар молодым возрастом этих индивидов. В пользу такого предположения говорит тот факт, что у ребенка из Шанидар, возраст которого определен п 64000 лет, обнаруживается большее число саписнтных черт, чем у значительно более поздних Шанидар I и 111 (Solecki, 1960). Возможно, что возрастом объясняется наличие черт. сближающих с современным человеком, и у ребенка из Неш де л'Азе (Урысон. 1959).]. В пользу признания палеоантропов типа Шапелль предками Homo sapiens говорит появление на черепах современных людей отдельных черт классических неандертальцев (Яцута, 1935).
С выявлением того факта, что данные морфологии не только не находятся в противоречии с признанием классических неандертальцев предками неоантропа, но, наоборот, его подтверждают, противники этого положения все в большей и большей степени стали ссылаться на данные палеонтологии и стратиграфии. В частности, У.Ле Гро Кларк, признавая, что с чисто морфологической точки зрения не может быть возражений против взгляда на классических неандертальцев как на предков современного человека, в то же время заявил, что такое допущение находится в противоречии с палеонтологической последовательностью. Однако это утверждение не соответствует действительности.
Как уже указывалось, классические неандертальцы жили в Вюрме I, т.е. в эпоху, предшествовавшую появлению людей современного физического типа. Причем важно отметить, что нет данных, которые свидетельствовали бы о существовании в это время палеоантропов, сколько-нибудь существенно отличных от западноевропейских неандертальцев типа Шапелль. Все неандертальцы, жившие в этот период, являются специализированными. Все известные находки неспециализированных неандертальских форм либо датируются миндель-риссом, риссом, рисс-вюрмом и относятся к группе ранних палеоантропов, либо датируются первым интерстадиалом вюрма и относятся к позднейшим палеоантропам. Эти данные полностью подтверждают сделанный нами выше вывод о том, что в развитии палеоантропов не могло быть и не было двух ветвей — „консервативной" и „прогрессивной".
Полностью в пользу признания классических неандертальцев предками современного человека свидетельствуют данные археологии. Как отмечалось, все палеоантропы типа Шапелль были связаны с позднемустьерской индустрией, являющейся связующим звеном между поздним ашелем — ранним мустье, с одной стороны, и финальным мустье — с другой. Но археология располагает и прямыми доказательствами того, что палеоантропы типа Шапелль трансформировались в неоантропов.
Как совершенно справедливо указывал Г.Ф.Дебец (1950), если исходить из предположения, что в одной области люди позднего палеолита являются потомками предшествовавших им неандертальцев, а в другой области не являются, то следует ожидать, что характер перехода от раннего палеолита к позднему в этих областях будет различным. В первом случае между мустьерской и позднепалеолитической культурами должна существовать глубокая преемственность, во втором — такая связь должна отсутствовать. В частности, если согласиться с тем, что развитие классических неандертальцев Западной Европы не завершилось возникновением неоантропа, что позднепалеолитическая индустрия на этой территории не возникла из предшествовавшей мустьерской, а была привнесена пришедшими извне людьми современного физического типа, то следует ожидать отсутствия следов превращения мустьерской техники в позднепаг леолитическую, отсутствия стоянок, относящихся к финальному мустье, — эпохе перехода от раннего палеолита к позднему.
Однако археологический материал опровергает такое предположение. Во Франции давно уже известны стоянки (Абри Оди, Ла Верриер и др.), кремневый инвентарь которых, сохраняя особенности, присущие инвентарю западноевропейских позднемустьерских стоянок, обнаруживает в то же время черты позднепалеолитической техники (Hrdlicka, 1929, р. 604; Бонч-Осмоловский, 1928, с. 182; 1930; Ефименко, 1953, с.261, 323). Подобного же рода инвентарь встречается и в гротах Испании. К этому можно добавить, что широкое распространение на территории Западной Европы имеют позднепалеолитические стоянки (Шаттельперрон, Орэ, Гаргас, Рош-о-Лу, Жермолль, навес в Комб-Капелль и др.), в инвентаре которых новые виды орудий сочетаются с пережиточно сохраняющимися мустьерскими формами (Ефименко, 1953, с. 261, 332 и ел.; Vallois, 1954, р.117— 118).
Известны и такие памятники, как Фестон и Истюриц, в позднемустьерских слоях которых отмечено постепенное появление позднепалеолитических орудий, а в позднепалеолитических—длительное бытование мустьерских (Григорьев, 1963).
Убедительные доказательства существования глубокой преемственной связи между мустье и поздним палеолитом Франции приведены были в последнее время в работах Ф.Борда (Bordes, 1960, 1961). На основании приведенных им многочисленных фактов последний пришел к выводу, что классические неандертальцы являются предками позднепалеолитического населения Западной Европы (1961, р. 810).
Свидетельством происходившего на территории Западной Европы процесса превращения палеоантропа в неоантропа является наличие у человека современного физического типа, найденного под навесом Комб-Капелль в ранне-ориньякском слое, содержащем пережиточные мустьерские формы орудий, некоторых пережиточно сохранившихся типично неандертальских черт (Vallois, 1954, p.l 17 — 118).
Заслуживает внимания и такой твердо установленный антропологической наукой факт, как сходство по значительному количеству признаков современных европейцев, классических неандертальцев и предшествовавших последним европейских неандертальцев типа Эрингсдорф (Рогинский, 1949,с.39—41;Дебец, 1957, с.19; Якимов, 1957а,с,152).
Все эти факты, вместе взятые, по нашему мнению, в достаточной степени опровергают положение о том, что не-оантропы Западной Европы являются не потомками неандертальского населения этой области, а пришельцами с внеевропейских территорий. Несостоятельность „теории вторжения" была в свое время достаточно убедительно раскрыта А.Грдличкой (Hrdlicka, 1929, р.604—605). Вторжением в Западную Европу возникших за ее пределами неоантропов многие антропологи пытались объяснить ту быстроту, с которой произошла на этой территории смена неандертальцев людьми современного физического типа. Однако быстрая смена неандертальцев пришедшими извне неоантропами могла произойти лишь при том условии, если бы неоантропы вторглись в Европу огромными организованными массами и истребили бы физически ее коренное население. Допущение существования у ранних неоантропов организации, охватывавшей большую массу людей, является совершенно несерьезным. Даже если бы переселение людей современного типа в занятую классическими неандертальцами Западную Европу действительно имело место, то оно могло происходить лишь путем постепенного проникновения отдельных не связанных друг с другом групп неоантропов в область обитания неандертальцев. Вполне понятно, что такое проникновение не могло бы иметь своим следствием быструю смену коренного населения пришедшими извне неоантропами. Теория переселения не способна, таким образом, объяснить даже те факты, для объяснения которых она была создана.
Еще более наглядным опровержением взгляда на классических неандертальцев как на боковую, тупиковую ветвь в развитии палеоантропов являются данные по археологии и антропологии Крыма. На территории Крыма обнаружены памятники, относящиеся ко всем стадиям развития каменной индустрии второй половины раннего палеолита: поздний ашель — раннее мустье представлены нижним горизонтом Киик-Кобы, позднее мустье — верхним горизонтом Киик-Кобы, нижним слоем Волчьего грота (Бадер, 1940а, 19406), а .также, вероятно, нижним горизонтом Аджи-Кобы (Трусова, 1940); финальное мустье — Чокурчей, Шайтан-Кобой, Чаграк-Кобой, Старосельем, Бахчисарайской стоянкой, Навесом в Холодной балке.
Уже само по себе наличие в Крыму большого числа фи-нальномустьерских стоянок, обнаруживающих теснейшую связь с предшествовавшими им позднемустьерскими, достаточно убедительно свидетельствует о том, что на этой территории шел процесс трансформации неандертальцев в Homo sapiens. Старосельская находка подтверждает правильность этого положения.
О том, что представляли собой палеоантропы, жившие в предшествовавшую финальному мустье позднемустьерскую эпоху и являвшиеся предками позднейших палеоантропов и тем самым неоантропов, достаточно красноречиво говорит морфологический облик человека из Киик-Кобы. Открытие на одной территории в непосредственной близости друг к другу классического специализированного неандертальца из Киик-Кобы, датируемого поздним мустье, и относимого к финальному мустье ребенка из Староселья, стоящего на грани превращения в неоантропа, служит наглядным подтверждением правильности положения о том, что именно классические, а не какие-либо другие неандертальцы дали начало людям современного физического типа.
Сказанное выше, на наш взгляд, в достаточной степени подтверждает вывод о том, что неандертальцы типа Эрингсдорф-Сванскомб-Нгандонг (ранние палеоантропы), неандертальцы типа Шапелль-Шанидар (поздние палеоантропы) и неандертальцы типа Схул (позднейшие палеоантропы) являются тремя последовательно сменившимися стадиями в развитии людей неандертальского типа — палеоантропов.
Данные, свидетельствующие в пользу признания классических неандертальцев предками Homo sapiens, столь многочисленны, что этот взгляд, одно время почти полностью оставленный учеными, начинает в последние годы снова завоевывать сторонников. Вслед за опубликованной в 1960 г. нашей статьей „О месте „классических" неандертальцев в человеческой эволюции" появились работы американского антрополога К.Л.Брейса (Brace, 1962, 1964).
Отстаиваемый в них взгляд на классических неандертальцев как на предков людей современного физического типа встретил поддержку со стороны ряда зарубежных ученых (Agogino, 1964; Tobias, 1964; Miiller-Beck, 1964).


6. Развитие архангропов и эволюция каменной индустрии археолита (раннего палеолита) — две неразрывно связанные стороны процесса формирования производительных сил

При рассмотрении эволюции архантропов бросается в глаза совпадение стадий в развитии формирующихся людей со стадиями в развитии каменной индустрии археолита — периода становления человека и общества. Два основных этапа в развитии каменной индустрии археолита полностью совпадают с двумя основными этапами в развитии архантропов — стадией протантропов и стадией палеоантропов. Разительно совпадение трех стадий в развитии палеоантропов с тремя стадиями развития каменной индустрии второй половины раннего палеолита. В ее эволюции отчетливо обнаруживаются те же особенности, что и в развитии палеоантропов.
Особенностью позднего ашеля — раннего мустье является атипичность, аморфность каменного инвентаря, множественность его форм, очень своеобразное сочетание в каменной индустрии крайне примитивных, архаических признаков с чертами, сближающими ее с позднепалеолитиче-ской. Особенностью ранних палеоантропов является неустойчивость их физического типа, большие различия в морфологическом облике разных представителей этой группы, очень своеобразное сочетание в морфологии архаичных, питекоидных черт с признаками, приближающими их к Homo sapiens. Археологи часто называют каменную индустрию этого периода атипичной, многие антропологи характеризуют ранних неандертальцев как атипичных.
Переход к позднему, зрелому мустье в целом явился шагом вперед в развитии каменной индустрии. Но этот шаг вперед сопровождался утерей тех позднепалеолитических черт, которые были присущи в целом гораздо более примитивной индустрии предшествовавшего периода. Развитие каменной индустрии позднего мустье носило крайне противоречивый характер, в нем сочетались черты прогресса и регресса. Характерным признаком этого этапа является стабилизация каменной индустрии, появление выработанных, устоявшихся форм каменных орудий.
Смена ранних палеоантропов поздними, происшедшая на грани раннего и позднего мустье, явилась шагом не только вперед, но в определенном отношении в сторону и даже назад. Исчезли сапиентные черты, которые были присущи пренеандертальцам, появились признаки специализации, произошло отклонение развития от линии, ведущей к Homo sapiens. В то же время морфологический облик палеоантропов стабилизировался, отлился в определенные формы.
Интересно отметить, что если антропологи говорят о консервативности морфологического облика типичных, классических неандертальцев, то археолог П.П.Ефименко (1953) подчеркивает консервативный характер каменной индустрии типичного, классического мустье.
Переход от позднего мустье к финальному был ознаменован возрождением на новой основе черт поздцепалеолитической техники и началом того крутого перелома в развитии материальной культуры, каким явился переход от раннего палеолита к позднему. Совпадающая с переходом к финальному мустье смена поздних палеоантропов позднейшими была ознаменована „деспециализацией", возрождением на новой основе сапиентных признаков, преодолением отклонения от линии, ведущей к человеку современного физического типа. Финальное мустье является периодом перехода от раннего палеолита к позднему. Неандертальцы типа Схул являются палеоантропами, находящимися в процессе превращения в неоантропов.
Особо нужно отметить соответствие между характером передела от раннего палеолита к позднему и характером превращения палеоантропов в неоантропов. Крутой перелом в развитии материальной культуры, которым был ознаменован этот переход, произошел в очень короткий промежуток времени. Трансформация неандертальца в человека современного физического типа, явившаяся крупнейшим переломом в развитии человека, произошла очень быстро, в тот же
самый короткий промежуток времени.
Отмеченное совпадение этапов эволюции архантропов с этапами развития каменной индустрии археолита, как уже указывалось, было обусловлено тем, что процесс формирования физического типа человека и процесс развития каменной индустрии в период формирования человеческого общества представляли собой не два самостоятельных, параллельно протекавших процесса, а являлись двумя неразрывно связанными сторонами одного единого процесса формирования производительных сил человеческого общества.
Весь археолит был периодом освобождения производства от животной формы, был периодом становления человеческого труда. Морфологическая организация первых людей была не столько человеческой, сколько во многом животной, она была больше приспособлена к деятельности по присвоению предметов природы, чем к производственной деятельности. Процесс освобождения труда от животной формы непрерывно требовал все большего и большего приспособления физической организации человека к деятельности по изготовлению орудий, требовал преодоления таких черт в его морфологическом облике, которые служили препятствием для совершения трудовых, производственных операций.
Трудовая, производственная деятельность не могла совершенствоваться, не освобождаясь все больше и больше от рефлекторной формы, не превращаясь все больше и больше в деятельность сознательную, целенаправленную. Становление человеческого труда было невозможно без формирования мышления и воли, а следовательно, без формирования соответствующих физиологических механизмов, без перестройки структуры мозга. Процесс освобождения труда от рефлекторной, животной формы необходимо предполагал и требовал непрерывного развития познания, а так как развитию познания на определенном этапе ставило пределы строение мозга формирующихся людей, то он необходимо предполагал и требовал непрерывного совершенствования строения мозга, совершенствования физиологических механизмов отражения объективного мира.
Развитие трудовой, производственной деятельности, которая прежде всего являлась деятельностью по изготовлению каменных орудий, в течение всего раннего палеолита было неразрывно связано с изменением физического типа человека и определяло направление этого изменения. Уровень развития физической организации формирующегося человека определялся степенью развития его производственной деятельности. С другой стороны, степень способности формирующегося человека к совершению трудовых, производственных операций зависела от уровня развития его морфологической организации. Это закономерно существовавшее в течение всего раннего палеолита более или менее прямое соответствие между уровнем развития производственной деятельности и уровнем развития физической организации формирующихся людей и проявилось в совпадении стадий развития архантропов и стадий эволюции каменной индустрии.
На неизбежность такого стадиального совпадения указывал в целом ряде своих работ Г.А.Бонч-Осмоловский (1932, 1941), подчеркивавший взаимосвязь между эволюцией техники обработки камня в древнем палеолите и изменением анатомического строения древнего человека. „Для древнего палеолита,—писал он,—...вырисовывается отчетливая связь прогрессирования технических навыков со вес еще продолжавшейся эволюцией анатомического строения самого человека. Рука, усовершенствующаяся в процессе труда, тем самым создавала предпосылки для дальнейшего развития техники, производства и общественных отношений. Этой взаимной связью определялось и направление происходивших изменений — оно шло по пути очеловечивания, по пути становления Homo sapiens" (1941, с.9). Из этого он делал вывод, что „закономерность последовательных изменений техники и, в частности, приемов раскалывания камня, получает значение точного показателя ступени стадиального развития человека" (с.9). Из зарубежных ученых сторонниками взгляда о совпадении стадий развития каменной индустрии раннего палеолита со стадиями развития физического типа человека являются Ц.Арамбург (Arambourg and Biberson, 1956; Arambourg, 1956) и К.Л.Брэйс (Brace, 1964).
Процесс изменения физического типа человека продолжался до тех пор, пока не возник человек, обладавший морфологической организацией, которая не ставит преград на пути развития трудовой деятельности. Безграничное развитие труда предполагает и требует безграничной возможности развития познания. Изменение мозга, совершенствование его структуры продолжалось до тех пор, пока не возник человек, обладавший мозгом, строение которого не ставит границ развитию познания, до тех пор, пока не завершилось становление человеческого мышления и воли.
Таким человеком был человек современного физического типа—Homo sapiens. С возникновением Homo sapiens— человека, морфологическая организация и строение мозга которого не ставит границ на пути развития производства и познания, человека, обладавшего сформировавшимся языком, мышлением и волей, человека, для которого в мире нет непознаваемых вещей, а есть лишь непознанные, труд полностью освободился от рефлекторной, животной формы, стал подлинно человеческим трудом. Подлинно человеческая трудовая деятельность и сформировавшееся мышление могут безгранично развиваться, не требуя изменения физической организации человека. С возникновением Homo sapiens завершился процесс формирования человека как производительной силы и тем самым завершился процесс формирования производительных сил человеческого общества.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. ОСОБЕННОСТИ И ЗАКОНОМЕРНОСТИ ПРОЦЕССА СТАНОВЛЕНИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ОБЩЕСТВА


1. Процесс становления общественного бытия и общественного сознания — процесс обуздания зоологического индивидуализма

Процесс формирования производительных сил есть процесс формирования специфически человеческого отношения к природе — производства. Но производство есть такое отношение к природе, которое невозможно без существования определенных отношений между производящими существами, есть единство отношения производящих существ к природе и друг к другу. Формирование специфически человеческого отношения к природе необходимо предполагало и требовало формирования специфически человеческих отношений между производящими существами, предполагало и требовало формирования общественных, прежде всего производственных отношений, становления общественного бытия и общественного сознания.
Характер отношений между производящими существами, которые требовало и предполагало производство, определялся уровнем его развития, уровнем развития производительных сил. Прежде всего, производство, каким оно было на протяжении всего периода своего формирования и на первых этапах периода своего развития, требовало для своего существования и совершенствования наличия сравнительно крупного объединения, каким не могла быть ни животная, ни человеческая семья. Но не всякое, даже сравнительно крупное объединение отвечало потребностям производства. Им не отвечало, как мы уже видели, объединение, в котором безраздельно господствовал зоологический индивидуализм, в котором существовала система доминирования.
Производство, каким оно было до появления прибавочного продукта, предполагало и требовало такого объединения, в котором поведение каждого из его членов определялось бы не стремлением удовлетворить свои биологические инстинкты и местом в системе доминирования, а выражающими потребности производства и тем самым потребности производственного объединения нормами и правилами, одинаково обязательными для всех без исключения членов объединения, в котором все члены независимо от физической силы и других индивидуальных качеств обладали бы одинаковыми правами и обязанностями. Иначе говоря, производство, каким оно было до появления прибавочного продукта, предполагало и требовало такого объединения, которое было бы подлинным коллективом, было бы коммуной, требовало коллективистических, коммунистических отношений между производящими существами.
Процесс становления общественных отношений не мог быть чем-либо иным, кроме как процессом становления коллективистических, коммунистических отношений, процессом становления первобытной коммуны. Отношения собственности, возникая, формировались как коммунистические отношения. Первой формой собственности была собственность общественная, коллективная. Отношения распределения, возникая, также формировались как отношения коллективистические, коммунистические, причем при существовавшем уровне производительных сил они, само собой разумеется, не могли не быть отношениями уравнительными.
В неразрывном единстве со становящимися производственными отношениями формировались и отношения идеологические. Процесс формирования общественного бытия был основой процесса формирования теснейшим образом с ним связанного общественного сознания. Формируясь как отражение становящегося общественного бытия, как выражение потребностей развития производства и тем самым потребностей производственного коллектива, общественное сознание в свою очередь активно обратно воздействовало на общественное бытие, способствуя его дальнейшему формированию. Общественное бытие и общественное сознание формировались в неразрывном единстве, в котором ведущим, определяющим было общественное бытие. Это делает невозможным рассмотрение процесса становления производственных отношений, общественного бытия в отрыве от процесса становления идеологических отношений, процесса становления общественного сознания. Только рассматривая эти процессы в их единстве, можно решить проблему становления общественных отношений, проблему становления человеческого общества.
Первоначальной и на ранних этапах развития самой важной формой общественного сознания, без возникновения которой было невозможно существование подлинно человеческого коллектива, первобытной коммуны, была воля коллектива, общественная воля, обычно именуемая нравственностью или моралью.
Подлинный человеческий коллектив, первобытная коммуна, имел свою собственную волю, не сводимую к сумме воль составляющих его членств. Он имел ее потому, что у него были и свои потребности, не сводимые к потребностям его членов, потому, что он был не просто совокупностью отдельных членов, а коллективным, социальным организмом. Основой первобытной коммуны было производство. Она была организмом производственным, экономическим. Потребности первобытной коммуны, общественные, коллективные потребности были потребностями экономическими, производственными.
Социальные, экономические потребности являются объективными, не зависящими от воли и сознания людей. Характер их определяется существующими производственными отношениями, природа которых в свою очередь обусловливается уровнем развития производительных сил. Производственные отношения первобытной коммуны были коллективистическими. Такой же характер носили и потребности первобытной коммуны.
Производство может существовать и развиваться при условии удовлетворения его потребностей, являющихся социальными, коллективными потребностями. Важнейшей формой выражения производственных, коллективных потребностей является воля коллектива, общественная воля. Поэтому удовлетворение требований общественной воли есть необходимое условие существования и развития производства и тем самым необходимое условие существования коллектива и его членов. Ни один коллектив не может существовать и развиваться без подчинения поведения всех его членов требованиям общественной воли.
Коллектив направляет поведение своих членов, их действия и поступки, определенным образом их оценивая. Важнейшими категориями морали являются понятия „добро" и „зло". Как „зло" коллектив оценивает поступки, идущие вразрез с потребностями и интересами коллектива, наносящие ему ущерб. Как „добро" коллектив оценивает действия, направленные на удовлетворение потребностей коллектива, отвечающие интересам коллектива. Поступки первого рода осуждаются коллективом, поступки второго—одобряются им.
Оценивая поступки своих членов как „добрые" и „злые", коллектив предъявляет ко всем своим членам требования совершать такие действия, которые могут получить одобрение коллектива, и не совершать таких, которые встречают осуждение. В процессе жизни коллектива вырабатываются определенные нормы и правила, регулирующие поведение членов коллектива и их взаимоотношения, правила, соблюдения которых коллектив требует от каждого своего члена. Эти нормы и правила закрепляются в традициях и обычаях.
Коллективная воля, мораль являются, таким образом, регулятором поведения всех членов коллектива.
Требования общественной воли, имеющие своим содержанием интересы, потребности коллектива, объективны. Они не зависят от желаний, намерений, стремлений индивида, к которому предъявляются. Человек, даже полностью сформировавшийся, ставший полностью общественным существом, не перестает в то же время быть и существом биологическим. Такие биологические потребности, как пищевая, половая и др., существуют и у него. Могут иметь место у человека и иные потребности, носящие узко личный, индивидуальный характер. Стремление человека удовлетворить свои индивидуальные потребности может вступить в противоречие с требованиями общественной воли. В таких случаях коллектив требует от человека, чтобы он поступился своими узко личными интересами ради интересов коллектива.
По отношению к каждому отдельному члену коллектива требование общественной воли выступает как то, чему он обязан, должен следовать независимо от своих собственных субъективных стремлений, желаний, намерений. И, тем не менее, эти требования не выступают перед индивидом как что-то совершенно постороннее ему, совершенно ему чуждое.
Общественная воля, как уже указывалось, есть выражение производственных по своему характеру потребностей коллектива. Удовлетворение этих потребностей является необходимым условием существования и развития производства, существования и развития коллектива и тем самым существования каждого из его членов. Поэтому потребности коллектива объективно являются и потребностями каждого из членов коллектива. Коллективные потребности, не переставая быть общественными, объективно являются и личными потребностями каждого входящего в состав коллектива индивида, причем потребностями более важными, чем его узко личные потребности, ибо без их удовлетворения невозможно существование самого индивида.
Именно потому, что общественные потребности объективно являются и личными потребностями, требования общественной воли, в которых эти потребности выражаются, выступают по отношению к индивиду не как нечто постороннее и чуждое ему, а как его долг перед коллективом. Объективное совпадение интересов коллектива и личности делает возможным и их субъективное совпадение, превращение общественных потребностей из объективно личных и в субъективно личные и соответственно превращение требования коллектива к его члену в требование индивида к самому себе.
Когда интересы коллектива не только начинают сознаваться индивидом как его собственные интересы, но и ставиться им выше узко личных интересов, когда требования коллектива к своему члену становятся его требованиями к самому себе, начинают переживаться им как таковые и определять его поведение, возникает то, что обычно называется чувствами долга и чести. Честь человека заключается в неуклонном следовании велению долга. Одновременно оценка коллективом действий своих членов становится и внутренней оценкой человеком своих собственных поступков. Возникает совесть и чувство совести. Совесть есть способность оценить свои поступки в зависимости от того, согласуются ли они с велением долга или идут вразрез с ним, как честные или бесчестные, есть чувство ответственности за свои поступки перед коллективом. Человек, обладающий высоко развитым чувством долга, выполняет требования общественной воли не потому, что он боится быть осужденным коллективом, и не потому, что он стремится заслужить его одобрение. Он следует им потому, что не может поступить иначе, потому, что выполнение долга перед коллективом стало для него внутренней потребностью, стало для него делом чести, делом его совести. Выполнение долга перед коллективом само по себе доставляет такому человеку удовлетворение. Напротив, совершение поступка, идущего вразрез с велением долга и тем самым пятнающего честь человека, влечет за собой тяжелые переживания, называемые угрызениями совести.
Формируя чувства долга, чести и совести, общественная воля, имеющая своим содержанием экономические потребности, являющаяся отражением общественных отношений, становится внутренним регулятором поведения членов коллектива, входит в их плоть и кровь. С возникновением чувства долга, чести и совести выражающиеся в общественной воле экономические потребности коллектива, его интересы становятся личными потребностями члена коллектива, его собственными интересами не только объективно, но и субъективно, начинают им самим осознаваться как свои собственные потребности, как свои собственные интересы. У подлинного человека, таким образом, наряду со старыми, биологическими потребностями существуют новые потребности — социальные, экономические по своему источнику, причем вторые являются главными, основными, и ими прежде всего определяется его поведение. Биологические потребности человека, его инстинкты отличаются от соответствующих инстинктов животных, ибо они опосредствованы социальными потребностями, преобразованы под их влиянием и всецело им подчинены. Биологическое у человека подчинено социальному. Удовлетворение биологических потребностей человека происходит в рамках и формах, установленных обществом. Общество определяет как, где, когда и в каких формах могут быть удовлетворены те или иные биологические потребности человека. Удовлетворение всех потребностей, в том числе и тех, которые имеют своей основой биологические инстинкты, всегда носит у человека общественный характер.
Таким образом, в отличие от животного, поведение которого определяется его инстинктами, его биологической природой, поведение человека определяется природой того социального организма, в состав которого он входит, „природой" существующих в этом организме общественных, прежде всего производственных отношений. В поведении человека, в его действиях, поступках проявляется его сущность, и этой сущностью является совокупность общественных отношений, существующих в том социальном организме, к которому он принадлежит.
Положение о том, что поведение человека определяется „природой" того социального организма, в котором он живет, что сущность человека есть совокупность общественных отношений, правильно по отношению ко всем этапам существования сформировавшегося человеческого общества, не исключая и классового. Но в последнем процесс определения „природой" социального организма поведения его членов носит неизмеримо более сложный характер. В классовом обществе нет и не может быть единой общественной воли, единой морали. Воля господствующего класса выражается не только в морали, но и в праве. Производственные отношения в классовом обществе определяют поведение людей, проходя через их сознание и в других формах, кроме морали и права. Классовые отношения на новой основе возрождают индивидуализм. Все эти и многие другие обстоятельства затемняют в классовом обществе социальную природу человека, его сущность.
Прозрачно ясно эта сущность человека проявлялась в прошлом лишь » первобытной коммуне, представлявшей собой первую форму существования подлинно человеческого общества, и проявляется сейчас в идущем на смену классовому коммунистическом обществе. В первобытной коммуне не было иного регулятора поведения людей, кроме коллективной воли, морали. Коллектив сам непосредственно регулировал взаимоотношения своих членов, определял их поведение. Производственные отношения первобытной коммуны носили коллективистический, коммунистический характер. Воля первобытной коммуны, ее мораль была концентрированным выражением экономических потребностей этого коллектива, порождением и отражением существовавших в нем коммунистических, коллективистических отношений.
Коллективистические производственные отношения, концентрированно выражаясь в общественной воле, кристаллизуясь в чувствах долга и совести, определяли поведение каждого члена первобытной коммуны. Совокупность этих отношений и составляла сущность каждого из членов первобытной коммуны. В первобытной коммуне не было места зоологическому индивидуализму. В ней господствовал коллективизм. Удовлетворение биологических потребностей членов первобытной коммуны могло осуществляться и осуществлялось лишь в рамках и формах, установленных коллективом. Каждый член первобытной коммуны в своих действиях прежде всего руководствовался требованиями коллектива, нормами морали, велениями долга и совести. Поведение каждого члена первобытной коммуны было направлено прежде всего на удовлетворение общественных потребностей, имеющих своим источником коллективистические производственные отношения. Первобытная коммуна была подлинно социальным организмом, подлинно человеческим обществом. Члены первобытной коммуны были подлинно общественными существами, подлинными людьми.
Именно такого подлинно социального организма, каким была первобытная коммуна, и требовало производство вплоть до появления прибавочного продукта. Только возникновение такого объединения могло обеспечить успешное развитие производства. Но сразу с появлением производства такое объединение возникнуть не могло. Первобытная коммуна могла возникнуть лишь как конечный результат длительного развития, имеющего своим исходным пунктом зоологическое объединение, в недрах которого зародилась производственная деятельность. Сравнение исходного и конечного пунктов этого процесса позволяет уточнить представление о сущности процесса становления подлинно социального организма, формирования человеческого общества.
Исходным пунктом этого процесса было чисто зоологическое объединение, состоявшее из существ, поведение которых определялось биологическими инстинктами, т.е. существ чисто биологических, объединение, в котором безраздельно господствовал зоологический индивидуализм. Конечным результатом этого процесса был подлинно социальный организм, состоявший из подлинно социальных существ. Подлинно социальная природа этого организма проявлялась в том, что поведение его членов определялось существовавшими в нем производственными отношениями, получившими свое концентрированное выражение в коллективной воле, кристаллизовавшимися в чувство долга и совести, т. е. определялось самим коллективом. Подлинно социальная природа членов этого коллектива проявлялась в том, что их действия и поступки прежде всего определялись коллективом, к которому они принадлежали, волей коллектива, велениями долга и совести, имевшими своим содержанием производственные потребности коллектива.
Сказанное выше позволяет сделать вывод, что процесс, исходным моментом которого были биологические существа и зоологическое объединение, а конечным результатом— подлинно социальный организм и подлинно социальные существа, был, прежде всего, процессом превращения производства в фактор, определяющий поведение и взаимоотношения производящих существ, процессом становления производственных, социальных потребностей и их одновременного превращения в личные потребности каждого из членов производственного объединения, становления производственных отношений и их одновременного превращения путем формирования коллективной воли, чувства долга и совести в регулятор поведения всех членов производственного объединения, превращения существ, поведение которых определяется биологическими инстинктами, в такие, поведение которых определяется существующими в объединении производственными отношениями. Вполне понятно, что становление новых факторов поведения, какими являются производственные отношения, производственные, коллективные потребности, не могло не быть процессом оттеснения на задний план старых, ранее безраздельно господствовавших биологических факторов поведения,— процессом их ограничения, подавления, обуздания социальными факторами. Становление подлинно социального организма, человеческого общества, прежде всего, было процессом борьбы социального и биологического, процессом обуздания зоологического индивидуализма становящимися производственными отношениями и формирующейся как их отражение коллективной волей, моралью.
Обуздание зоологического индивидуализма становящимися производственными отношениями и формирующейся как их отражение общественной волей является сутью процесса становления общественных отношений, становления общественного бытия и общественного сознания, сутью процесса становления человеческого общества и человека как общественного существа.
В борьбе с зоологическим индивидуализмом формировались отношения собственности и отношения распределения, носившие, как уже указывалось, коллективистический, коммунистический характер.
У животных нет собственности. Не было собственности и у предлюдей. Последние постоянно пользовались орудиями для удовлетворения своих потребностей, но говорить о наличии у них какой-либо собственности на орудия, коллективной или индивидуальной, нет оснований. Собственность, как известно, есть не всякое отношение индивида к вещам, а лишь такое, в котором проявляются его отношения к другим индивидам. Становление собственности, причем собственности коллективной, началось с момента возникновения между производящими индивидами отношений, отличных от зоологических, с момента возникновения первобытного человеческого стада. Завершилось становление отношений собственности с превращением первобытного стада в подлинно социальный организм — первобытную коммуну. Лишь тогда, когда был окончательно обуздан зоологический индивидуализм, когда все поведение каждого из индивидов, включая и деятельность по использованию орудий, стало всецело определяться коллективом, тогда орудия, используемые членами коллектива, окончательно стали собственностью коллектива, коллективной собственностью.
Одновременно с этим произошло и завершение процесса становления уравнительных распределительных отношений. Лишь когда окончательно был обуздан зоологический индивидуализм, когда поведение производящих существ стало полностью определяться коллективными, экономическими потребностями, смогла полностью проявиться и закрепиться в поведении людей объективная экономическая необходимость в уравнительном распределении.
Процесс обуздания зоологического индивидуализма возникающими производственными отношениями и формирующейся как их отражение коллективной волей, процесс борьбы социального и биологического был процессом развития первобытного человеческого стада. Первобытное человеческое стадо являлось формой, переходной между зоологическим объединением и первобытной коммуной, объединением, сочетающим в себе черты как первого, так и последней. Первобытное человеческое стадо, как уже указывалось, являлось не просто объединением, а коллективным организмом, причем не биологическим, а производственным и в этом смысле социальным. Однако подлинно социальным организмом оно не было. Оно было объединением, уже начавшим обуздывать, но еще не обуздавшим зоологический индивидуализм, уже начавшим становиться социальным организмом, но еще им не ставшим, было формирующимся, становящимся человеческим обществом. Его можно было бы, скорее всего, охарактеризовать как социально-биологический организм. Для такой характеристики первобытного человеческого стада имеются и другие основания, кроме приведенных выше.



2. Изменение физического типа человека — необходимый момент процесса развития первобытного человеческого стада, процесса становления производства и общества

Зоологическое объединение, в недрах которого зародилась производственная деятельность, не отвечало потребностям развития этой деятельности. Производственная деятельность для своего существования и развития требовала объединения иного рода, в конечном счете первобытной коммуны. Первым шагом к такому объединению было возникновение гаремного запрета и превращение зоологического объединения поздних предлюдей в первобытное человеческое стадо. С возникновением первобытного человеческого стада началось формирование производства как единства отношения людей к природе и друг к другу, началось становление человеческого общества.
Уже рефлекторная производственная деятельность в какой-то мере обладала способностью к самодвижению, саморазвитию. Но по-настоящему эта способность производственной деятельности начала проявляться, причем все в большей и большей степени, лишь с началом ее освобождения от рефлекторной формы, с началом становления производственных отношений. Прежде всего с началом освобождения производственной деятельности от рефлекторной формы изготовленные орудия все в большей и большей степени начали становиться подлинной фиксацией, подлинным закреплением результатов деятельности по их изготовлению. Далее возникло такое средство фиксирования, закрепления и передачи трудового опыта, как язык. Наконец, более благоприятные, чем раньше, условия для обмена и передачи трудового опыта создало начавшееся обуздание зоологического индивидуализма. Все это открыло возможность для более быстрого, чем раньше, развития производственной деятельности.
Но на пути совершенствования производственной деятельности стояли большие препятствия. Одним из них, как уже указывалось, была морфологическая организация формирующихся людей, с которой то и дело приходила в противоречие развивающаяся производственная деятельность. Другим препятствием был несколько ограниченный с возникновением первобытного человеческого стада, но не преодоленный до конца зоологический индивидуализм.
И в первобытном человеческом стаде, особенно на ранних этапах его развития, имели место кровавые конфликты, приводившие нередко к смерти. Среди формирующихся людей бытовал и каннибализм. Об этом в достаточной мере красноречиво говорят данные палеоантропологии.
Из четырех черепов питекантропов один, принадлежащий взрослому мужчине, имеет пролом, сделанный каменным орудием (Борисковский, 1956, с.35—36). Почти все черепа синантропов носят несомненные признаки насильственной смерти. На них обнаружены повреждения, нанесенные дубинами и острыми каменными орудиями. Основы черепов разрушены при извлечении мозга. Для извлечения костного мозга расколоты вдоль кости скелетов (Weidenreich, 1943b; 1948, р.197—198; Якимов, 1950в).
То же наблюдаем мы и среди ранних палеоаптропов. Следы нескольких ран, нанесенных дубинами и острыми каменными орудиями, обнаружены на черепе из Эрингсдорф. Он был вскрыт для извлечения мозга (Keith, 1931, р.319; Weidenreich, 1948, p.203; Blanc, 1961, p. 129). Несомненными людоедами были неандертальцы из Крапины. Человеческие кости, найденные под навесом скалы, были расколоты, иногда обожжены, как и кости животных (Keith, 1929, р.196—197; Weidenreich, 1948, p.203). Поврежден сильным ударом, причинившим смерть, и вскрыт череп из Штейнгейма (Blanc, 1961, р.129; Vallois, 1961, р.331). Следы смертоносного ранения, причиненного ударом тяжелого тупого орудия, обнаружены на одном из фонтешевадских черепов (Vallois, 1949, р.340; 1961, р.331). Вскрыт для извлечения мозга один из черепов из Саккопасторе (Leakey, 1953, Р.201), Убит ударом по голове Нгандонг V. Повреждены тяжелыми ударами орудий и вскрыты для извлечения мозга и все остальные черепа явантропов (Koenigswald, 1937, р.30 — 31; Weidenreich, 1948, p. 198).
На основании подобного рода фактов Ф. Вейденрейхом (Weidenreich, 1940) был сделан вывод, что „одной из главных причин смерти ранних людей было их убийство своими же собственными товарищами" (р.203). В пользу предположения о том, что основной причиной насильственной смерти протантропов и ранних палеоантропов были не столько стычки между стадами, сколько конфликты внутри стада, что каннибализм носил по преимуществу внутристадный характер, говорит резкое изменение положения дел с переходом от ранних палеоантропов к поздним и позднейшим.
Среди многочисленных находок классических неандертальцев лишь две — Монте-Чирчео I и Неандерталь — обнаруживают более или менее несомненные признаки насильственной смерти и следы каннибализма (Blanc, 1961, р. 124; Урысон, 1960, с. 133). Фактами, которые бы говорили о бытовании каннибализма среди позднейших палеоантропов, наука не располагает. Среди них отмечен лишь один несомненный случай убийства. Череп и скелет Схул IX носят следы ранений, вызвавших смерть (Me Cown and Keith, 1939, p.76, 373). Спорным является вопрос о ребенке Схул I, на черепе и скелете которого обнаружены следы трех повреждений. Т.Мак Коун и А.Кизс (Me Cown and Keith, 1939, р.374) допускают как возможность того, что эти повреждения вызвали смерть, так и возможность их посмертного происхождения. Д.Гаррод (Carrod and Bate, 1937, р.97) придерживается последнего мнения. Не менее спорен вопрос и о галилейском человеке, остатки которого были найдены в пещере Мугарет-эль-Зуттие. А.Кизс (Keith, 1931, р. 182— 185), отметивший наличие в трех местах на фронтальной кости галилейца свидетельства о повреждении, в то же время заявил, что череп не носит следов насилия. Два повреждения он рассматривает как следы воспаления. Относительно третьего, "представляющего собой узкое круглое отверстие в кости, он категорически заявляет, что оно возникло задолго до смерти индивида. А.Бродрик (Brodrick, 1948, р.60), считающий повреждения на черепе галилейца результатом удара каменным орудием, также подчеркивает, что кость носит явные следы заживления.
Резкое уменьшение случаев насильственной смерти и каннибализма, происшедшее с переходом от ранних палеоантропов к поздним и позднейшим, можно объяснить, лишь допустив, что с этим переходом был связан какой-то перелом в процессе формирования общественных отношений, в процессе обуздания зоологического индивидуализма, в процессе повышения уровня сплоченности первобытного человеческого стада.
Имеются данные и прямо свидетельствующие о высоком уровне сплоченности объединений поздних и позднейших палеоантропов. В этом отношении особый интерес представляют находки в пещере Шанидар в Ираке. Изучение скелета взрослого мужчины Шанидар I привело исследователей к выводу, что у него при жизни была ампутирована выше локтя правая рука. Это делало его по существу непригодным к труду калекой. У него же на левой стороне лицевой части черепа были обнаружены следы заживших тяжелых ран. Следы зажившего или заживавшего ранения имелись и на ребрах скелета Шанидар III (Stewart, 1959, р.476; Solecki, 1960, р.617—619,627; 1963,p.l87, 193). Следы срастания костей после перелома отчетливо видны у одного из обитателей пещер горы Кармел — Схул IV (Mc Cown and Keith, 1939, р. 274). Как уже указывалось выше, признаки заживления повреждений обнаруживаются и у галилейского неандертальца.
Вполне понятно, что выздоровление и последующее более или менее продолжительное существование индивидов, получивших столь тяжкие повреждения, как Шанидар III, Схул IV, галилеец и особенно Шанидар I, было возможно лишь в коллективе, в котором высоко была развита забота о каждом его члене, в котором существовали отношения товарищества и взаимной помощи.
Зоологический индивидуализм и обусловливаемые им конфликты внутри первобытного стада даже в том случае, если они не вели прямо к распаду стада, мешали, препятствовали развитию производства. Производство, формируясь, то и дело неизбежно приходило в противоречие с достигнутым в первобытном стаде уровнем обуздания зоологического индивидуализма и требовало дальнейшего повышения уровня сплоченности стада, дальнейшего его развития по направлению к первобытной коммуне.
Необходимым условием обуздания зоологического индивидуализма первобытным стадом являлось превращение выражающих производственные потребности требований первобытного стада к каждому своему члену в требования последнего к самому себе, являлось наличие у последнего способности обуздывать свои собственные зоологические инстинкты. Повышение уровня обуздания зоологического индивидуализма могло происходить и без совершенствования способности формирующихся людей управлять своим поведением, подавлять свои инстинкты, но лишь до определенного предела. По достижении его дальнейшее повышение уровня сплоченности первобытного стада становилось невозможным без совершенствования способности формирующихся людей управлять своим поведением, подавлять свои биологические потребности, что предполагало перестройку структуры их мозга, т.е. изменение их морфологической организации.
Таким образом, морфологическая организация формирующихся людей препятствовала совершенствованию производственной деятельности не только прямо, непосредственно, но и косвенно, опосредствованно, начиная мешать на определенном этапе дальнейшему повышению уровня сплоченности первобытного стада. Не только формирование человека как производительной силы, но и формирование человека как общественного существа требовало и предполагало изменение морфологической организации пралюдей, причем нужно отметить, что требования, предъявляемые к морфологической организации человека потребностями формирования человека как общественного существа, совпадали с требованиями, предъявляемыми к ней необходимостью формирования человека как производительной силы. Повышение способности человека управлять своими действиями не только открывало возможность дальнейшего обуздания зоологического индивидуализма, но и прямо способствовало развитию производственной деятельности.
Развитие производственной деятельности в течение всего периода становления человека и общества неизбежно рано или поздно приходило как прямо, так и опосредствованно, в противоречие с морфологической организацией формирующихся людей. Разрешение этого снова и снова возникавшего на протяжении всего периода первобытного человеческого стада противоречия являлось необходимым условием дальнейшего развития производства, дальнейшего развития процесса становления человеческого общества.
И это противоречие преодолевалось. Происходило изменение морфологической организации человека в направлении ее приспособления к потребностям развития производства. Рассмотренная в главе VIII трансформация ранних протантропов в поздних, а этих в свою очередь в позднейших (типа синантропов и атлантропов), позднейших протантропов в ранних палеоантропов (неандертальцев типа Эрингсдорф), ранних палеоантропов в поздних (классических неандертальцев), поздних в позднейших (неандертальцев типа Схул) и этих последних в людей современного физического типа была необходимейшим моментом процесса формирования производительных сил, общественного бытия и общественного сознания, процесса становления производства и человеческого общества.
Между протантропами, палеоантропами и неоантропами существуют значительные биологические различия, которые во всяком случае не могут быть оценены ниже, чем видовые. Согласно классификации, предложенной М.Ф.Нестурхом (Бунак, Нестурх, Рогинский, 194!, с.113; Нестурх, 1958, с.302; 1960а, с.152—153), все люди образуют один род, подразделяющийся на три подрода. Первый подрод— питекантропов, или обезьянолюдей, — включает в свой состав два вида— вид питекантропов и вид синантропов. Второй подрод— палеоантропов— включает в свой состав несколько видов или подвидов. Третий подрод— неоантропов — включает в себя лишь один вид — Homo sapiens. По классификации, предложенной Г.Ф.Дебецом (1948а), род Homo делится не на три, а на два подрода, из которых один включает в себя лишь вид Homo sapiens, а другой объединяет всех формирующихся людей. Последний подрод включает в свой состав вид питекантропов с подвидами питекантропов и синантропов и вид палеоантропов с несколькими подвидами.
Из этих двух схем классификации ископаемых людей, на наш взгляд, более близкой к истине является классификация Г.Ф.Дебеца. Однако, независимо от согласия с той или другой схемой, несомненно, что трансформация протантропов в палеоантропов и последних в неоантропов с биологической точки зрения не может рассматриваться иначе, как процесс превращения одного биологического вида в другой биологический вид, иначе, как процесс видообразования, возникновения новых биологических видов.
И этот процесс биологической эволюции, процесс видообразования является необходимым моментом процесса становления производства и общества, процесса развития первобытного человеческого стада. Развитие первобытного человеческого стада предполагает и требует биологической эволюции человека, развития человека как биологического вида. В этом отношении оно качественно отличается от подлинно социального организма, каким является сложившееся человеческое общество. Развитие последнего, переход от одной общественно-экономической формации к другой не предполагает и не требует изменения физического типа человека, эволюции человека как биологического вида. При этом переходе люди существенно изменяются, но не как биологические, а лишь как общественные существа.
Эти данные полностью подтверждают правильность характеристики первобытного человеческого стада как организма социально-биологического. Оно обладает не только чертами социального организма и зоологического объединения, но и рядом особенностей, сближающих его с коллективными биологическими организмами. Подобно коллективному биологическому организму первобытное стадо не может развиваться без биологического развития составляющих его индивидов. Будучи прежде всего становящимся социальным организмом, первобытное человеческое стадо в определенном отношении являлось и коллективным биологическим организмом.
Биологическая эволюция человека, трансформация одного биологического вида человека в другой была не самостоятельным процессом, а моментом, стороной более сложного— становления производства и общества, развития первобытного человеческого стада. Это делает невозможным поставить знак равенства между трансформацией одного вида человека в другой и развитием всех остальных биологических видов. Но, являясь стороной, моментом другого, более сложного процесса, развитие человека как вида в то же время не переставало быть биологической эволюцией и, следовательно, не могло в какой-то степени не определяться теми же факторами, которыми определяется эволюция остальных биологических видов. Это делает необходимым хотя бы коротко остановиться на вопросе о факторах и закономерностях биологической эволюции. Без рассмотрения этой проблемы невозможно дать решение вопроса о закономерностях становления человека и общества (антропосоциогенезе).



3. Естественный отбор — главный фактор биологической эволюции

Ч.Дарвин, гениальный создатель научной теории эволюции, рассматривал развитие животного и растительного мира как результат действия естественного отбора, являющегося неразрывным единством трех таких факторов, как наследственность, изменчивость и собственно отбор. Учение об естественном отборе как творце новых форм является основой и сущностью дарвинизма.
Признавая естественный отбор движущей силой биологического развития, Ч.Дарвин в то же время не только не отрицал, но, наоборот, подчеркивал большое значение в эволюции наследования приобретенных признаков. Решение Ч.Дарвином вопроса о наследовании приобретенных признаков в положительном смысле не являлось случайным: оно вытекало из самой сущности дарвинизма. „Это,—писал К.А.Тимирязев (1949а, с.542) о принципе наследования приобретенных признаков, — можно сказать, основное положение эволюционного учения".
Однако признавая наследование приобретенных признаков, Ч.Дарвин и другие дарвинисты не смогли органически слить это положение с учением об естественном отборе как творце органических форм. В работах Ч.Дарвина и других дарвинистов наследование приобретенных признаков чаще рассматривалось не столько как момент направляемого естественным отбором эволюционного процесса, сколько как не зависящий от естественного отбора фактор эволюции, внешний по отношению к естественному отбору и лишь содействующий последнему. Подобное положение во многом объясняется тем обстоятельством, что в XIX и начале XX в. наука не располагала материалом, достаточным для решения вопроса об отношении естественного отбора и наследования приобретенных признаков.
Нерешенность этого вопроса сделала возможным отрыв положения об отборе как движущей силе эволюции от положения об огромной роли в эволюции наследования приобретенных признаков, противопоставление этих положений как взаимно друг друга исключающих и абсолютизацию каждого из них, взятого в отдельности.
На абсолютизации роли естественного отбора в эволюции выросли различные варианты мутационно-селекционной теории. В большинстве из этих вариантов абсолютизация роли естественного отбора привела к своей противоположности — к полному отрицанию роли отбора как творца органических форм, к взгляду на отбор как на сито, решето, просеивающее готовые, без его участия возникшие органические формы (см., напр.: Т.Морган, 1936). Отвергая роль отбора как творца новых форм, сторонники этих теорий оказались не в состоянии раскрыть механизм приспособления к среде, объяснить существующую в природе целесообразность, открыть факторы биологической эволюции. Вполне ясно, что такого рода теории не могут рассматриваться как дарвинистские, на что претендуют сторонники некоторых из них.
Более близка к дарвинизму та разновидность мутационно-селекционной теории, в которой мутации рассматриваются как сырой материал, из которого отбор лепит, создает новые формы (Четвериков, 1926; Ромашов, 1931; Дубинин и Ромашов, 1932; Дубинин, 1931, 1932, 1940а, 19406; Гаузе, 1937, 1939, 1940; Гексли, 1937; Шмальгаузен, 1938, 1940, 1946а, 19466; Камшилов, 1939а, 19396, 1939в, 1939г, 1941, 1947; Оленов, 1946, 1961; Тахтаджян, 1957). Однако противопоставление наследственных и ненаследственных изменений, отрицание возможности наследования приобретенных признаков, общее у этой разновидности мутационно-селекционной теории с другими ее вариантами, во многом делает признание ее сторонниками творческой роли отбора формальным. Стремление перейти от формального признания творческой роли отбора к фактическому необходимо толкало и толкает многих сторонников этой разновидности мутационно-селекционной теории к многочисленным попыткам преодолеть абсолютное противопоставление наследственных и ненаследственных изменений, к признанию существенной роли в эволюции не только мутаций, но и модификаций, к фактическому признанию возможности превращения ненаследственных изменений в наследственные, т.е. к фактическому признанию формально ими отрицаемого наследования приобретенных признаков (Дубинин, 1932, 1940а, 19406; Кирпичников, 1935, 1940; Лукин, 1936, 1942; Шмальгаузен, 1938, 1940, 1946а; Гаузе, 1939, 1940; Камшилов, 1939в, 1941, 1947; Оленов, 1946; Зелигман, 1946). Это служит неопровержимым доказательством того, что не словесное, а фактическое признание творческой роли отбора, без которого нет дарвинизма, необходимо предполагает признание наследования приобретенных признаков.
Если на абсолютизации естественного отбора выросла мутационно-селекционная теория, то абсолютизация наследования приобретенных признаков легла в основу различных вариантов неоламаркистских теорий прямого приспособления к среде. Наиболее яркое выражение в нашей биологической литературе эти теории нашли в статьях Г.В.Никольского (1955, 1959; Г.Никольский и Пикулева, 1958) и Ю.Г.Юровицкого (1957). В этих статьях утверждается, что естественный отбор не имеет отношения к возникновению приспособления организмов к среде, и выдвигается требование отказа от дарвиновского взгляда на отбор как на творческий фактор эволюции. И Г.В.Никольский, и Ю.Г.Юровицкий прямо выступают против дарвинизма, который ими рассматривается как учение механистическое, метафизическое и даже идеалистическое, и требуют его замены принципиально отличной от него „диалектико-материалистической теорией развития органического мира".
На поверку предлагаемая ими теория оказывается не чем иным, как давно известным науке неоламаркизмом. Отказываясь от взгляда на естественный отбор как на фактор, обеспечивающий приспособление к среде, Г.В.Никольский и Ю.Г.Юровицкий оказываются не в состоянии раскрыть ни механизма приспособления организмов к среде, ни движущих сил эволюции органического мира. Вместо того, чтобы объяснить, как организмы приспосабливаются к среде, они, не приводя каких-либо доказательств, просто утверждают, что изменчивость всегда носит направленный характер и сама по себе является приспособительной к среде,
Разновидностью теории прямого приспособления являются взгляды Т.Д.Лысенко (1951, 1963; Лысенко и Нуждин, 1958 и др.) и его сторонников. Согласно точке зрения Т.Д.Лысенко, приспособление организмов к среде является не следствием действия естественного отбора, а представляет собой „результат и закона адекватной изменчивости и закономерных (а не случайных) взаимосвязей различных условий самой внешней среды, воздействующих на данное живое тело" (Лысенко и Нуждин, 1958, с.34), результат действия „закона адекватной изменчивости" и „закона приспособительной изменчивости" („закона возникновения наследственной приспособленности организмов к их среде существования") (с.34, 35, 59). „На самом деле, — пишет Т.Д.Лысенко (1963, с. 18—19),—не живое тело приспособляется к новым условиям, а новые условия через процесс ассимиляции и диссимиляции вынуждают тело, в противовес его наследственности, изменяться, строиться из этих новых условий соответственно (адекватно) себе... Данное неживое, превращаясь при посредстве одного живого тела в другое, новое живое тело, всегда получается биологически адекватно (соответственно) тому неживому, из которого оно возникло... Только этим путем и получаются органические формы, приспособленные, пригнанные к той внешней среде, из условий которой и в условиях которой они возникли".
В отличие от Г.В.Никольского и Ю.Г.Юровицкого, прямо и открыто выступающих с антидарвиновских позиций, Т.Д.Лысенко объявляет себя сторонником „творческого дарвинизма". Однако это ни в малейшей степени не меняет существа дела. Как совершенно справедливо подчеркивал К.А.Тимирязев (19496, с.24 — 25), дарвинизм есть не просто учение о развитии органического мира, а учение о развитии органического мира путем естественного отбора. Невозможно отрицать творческую роль отбора в эволюции и быть в то же время дарвинистом.
Заканчивая этот по необходимости более чем краткий экскурс в современное состояние проблемы факторов эволюции, мы должны отметить, что дарвинизм с его учением об естественном отборе как творце органических форм, как факторе, определяющем приспособление организмов к внешней среде, был и остается единственной научной теорией эволюции. Это, конечно, ни в коем случае не значит, что учение Ч.Дарвина является абсолютной истиной в последней инстанции, не нуждающейся ни в каких исправлениях и дополнениях. Как всякая научная теория, дарвинизм нуждается в развитии и обогащении, в ходе которого неизбежно будут отбрасываться устаревшие положения.
Важнейшей задачей, стоящей в настоящее время перед дарвинизмом, является решение вопроса об отношении естественного отбора к наследованию приобретенных признаков. Не претендуя на решение этой проблемы, ограничимся несколькими замечаниями по этому вопросу. Прежде всего необходимо уточнение постановки самой проблемы. На наш взгляд, проблема наследования приобретенных признаков по существу является частью другой, более сложной проблемы — вопроса об отношении наследственных и ненаследственных изменений и тем самым наследуемых и ненаследуемых признаков.
Материал, которым располагает биологическая наука, достаточно убедительно опровергает положение сторонников классической генетики и мутационно-селекционной теории о существовании резкой, абсолютной грани между наследственными и ненаследственными изменениями. Наделе, как неоднократно подчеркивал, например, М.Мензбир (1927, с.99, 121), принципиальной грани между наследственными и ненаследственными признаками, наследственными и ненаследетвенными изменениями не существует. Фактический материал свидетельствует, что почти все признаки являются наследуемыми, но степень их наследуемости может быть самой различной, начиная от небольшой доли процента и кончая полной, стопроцентной. В этом нетрудно убедиться, обратившись к трудам по зоотехнии, в которых давно уже принята оценка признаков в процентах по степени их наследуемости (см., напр.: Поттер, 1957).
Между признаками (или изменениями) с нулевой наследуемостью, т.е. абсолютно ненаследуемыми, и признаками (или изменениями) с полной, стопроцентной наследуемостью существует непрерывная цепь переходов. Такая цепь переходов существует не только в пространстве, но и во времени. В ходе развития происходит увеличение или уменьшение степени наследуемости того или иного изменения, того или иного признака, т. е. превращение ненаследственных признаков в наследственные и обратно. Превращение ненаследственных признаков в наследственные является столь несомненным фактом, что его, как уже указывалось выше, не могут игнорировать и многие сторонники мутационно-селекционной теории, стоящие на позиции отрицания наследования приобретенных признаков. Стремление примирить установленный наукой факт превращения ненаследственных признаков в наследственные с теорией, в основе которой лежит отрицание возможности наследования приобретенных признаков, породило немало попыток объяснить такое превращение отбором мутаций (Кирпичников, 1935, 1940; Лукин, 1936, 1942; Шмальгаузен, 1938, 1940, 1946а, 1946б;Оленов, 1946).
Попытки эти не увенчались, да и не могли увенчаться успехом, ибо были предприняты с позиций мутационно-селекционной теории, но тем не менее исследования, предпринятые как указанными выше, так и другими учеными (Дубинин, 1931, 1932, 1940а, 19406; Гаузе, 1939, 1940; Камшилов, 1939в, 1941; Зелигман, 1946 и др.), сыграли большую положительную роль. В ходе их было доказано, что фактором, обусловливавшим повышение степени наследуемости изменений, обусловливавшим превращение признаков, бывших ненаследуемыми, в наследуемые, является естественный отбор.
Установление того, что естественный отбор является фактором, приводящим не только к накоплению наследственных изменений, но и к повышению степени их наследуемости, к превращению ненаследственных признаков в наследственные, дает возможность правильно понять отношение между естественным отбором и наследованием приобретенных признаков. Наследование приобретенных признаков является не самостоятельным фактором эволюции, не зависящим от естественного отбора и лишь содействующим ему, а моментом единого процесса эволюционного развития, направляемого естественным отбором. Естественный отбор, закрепляя и накопляя возникающие изменения, превращая их из ненаследуемых в наследуемые, приспособляет организмы к среде, формирует их. Естественный отбор является основным творцом органических форм, главной движущей силой эволюции органического мира.
Под действием естественного отбора происходит эволюция, совершенствование приспособления к среде как индивидуальных организмов, так и коллективных биологических. Совершенствование приспособления „сверхорганизма" к среде невозможно без совершенствования приспособления образующих его индивидов к выполнению функций органов коллективного индивида. Отбор сверхорганизмов, сверхиндивидуальный отбор необходимо включает в себя отбор организмов, является одновременно и отбором индивидуальным.
Отбор сверхорганизмов, выступая как отбор организмов, отличается от обычного отбора организмов. В отличие от последнего он приспосабливает организмы к среде не прямо, а опосредствованно, путем приспособления их к выполнению функций органов сверхиндивида. Изменение организмов, образующих сверхиндивид, происходит не только под действием сверхиндивидуального (косвенного индивидуального) отбора, но и обычного прямого индивидуального отбора, однако последний не определяет в данном случае направление биологической эволюции организмов. Направление развития организмов, образующих сверхорганизм, определяется сверхиндивидуальным отбором.
Выявление особенностей эволюции коллективного биологического организма и образующих его индивидов помогает понять закономерности эволюции первобытного человеческого стада, которое, как уже указывалось, обладало некоторыми чертами коллективного биологического организма.


4. Становящееся производство, первобытное человеческое стадо, формирующиеся люди и отбор

Как отмечалось в главе VI, с самого момента зарождения производственная деятельность в силу своей коллективной природы не могла совершенствоваться под действием индивидуального естественного отбора. Ее появление вызвало к жизни групповой отбор, который по мере проявления способности производственной деятельности к самодвижению, саморазвитию все в большей и большей степени превращался из фактора, определявшего развитие производственной деятельности, в фактор, ей подчиненный и выполняющий ее заказы.
В процессе группового отбора отбирались стада, однако, истинными его объектами были индивиды, их составлявшие. Стада предлюдей не могли быть настоящими объектами отбора, ибо представляли собой не организмы, а просто зоологические объединения. Будучи только зоологическими объединениями, они не могли эволюционировать, развиваться. Под действием группового отбора шла эволюция только индивидов, но не их объединений — стад.
Положение изменилось, когда под действием выполнявшего „заказ" производства группового отбора началось освобождение производственной деятельности от рефлекторной формы и превращение предчеловеческого стада в первобытное человеческое. Последнее в отличие от стада предлюдей было не просто объединением, а организмом, способным развиваться, эволюционировать. Поэтому оно могло стать объектом отбора и стало им.
Формирующиеся люди не только производили, но и приспособлялись к среде. Первобытное человеческое стадо было организмом, не только преобразующим среду, но и приспособляющимся к ней, организмом не только социальным, но в определенном отношении и коллективным биологическим. Поэтому развитие первобытного человеческого стада и его членов не могло происходить без отбора. Приспособление к среде необходимо предполагает существование отбора.
С возникновением первобытного человеческого стада групповой отбор претерпел изменения и превратился в новую форму отбора. Объектом этого отбора были первобытные человеческие стада и лишь тем самым индивиды, входящие в их состав. Объекты этого отбора — первобытные стада—были социально-биологическими организмами. Соответственно эту форму отбора можно было бы назвать социально-биологическим или биосоциальным отбором.
Биосоциальный отбор имел целый ряд черт, роднивших его с естественным отбором коллективных биологических организмов, естественным сверхиндивидуальным отбором. Подобно тому, как сверхиндивидуальный отбор был единством отбора сверхорганизмов и организмов, биосоциальный отбор был единством отбора первобытных человеческих стад — социально-биологических организмов — и составляющих их индивидов — формирующихся людей. Подобно сверхиндивидуальному отбору, биосоциальный отбор приспосабливал индивидов к среде не прямо, а опосредствованно, путем приспособления их к возможно лучшему выполнению функций, необходимых для существования и развития коллективного организма.
В то же время между социально-биологическим и естественным сверхиндивидуальным отбором существовало глубокое различие, вытекавшее из того, что первобытные стада были организмами, не только приспосабливавшимися к среде, но и преобразовывавшими ее, были, прежде всего, объединениями производственными, формирующимися социальными организмами. Существенной отличительной чертой производственной деятельности, как отмечалось, является ее способность к самодвижению, саморазвитию. В отличие от приспособительной деятельности, которая может совершенствоваться лишь под определяющим воздействием естественного отбора, производственная деятельность способна развиваться и совершенствоваться без отбора. Способность производственной деятельности к саморазвитию получала свое все большее и большее проявление по мере прогрессировавшего ее освобождения от рефлекторной формы.
Но, как уже отмечалось, на протяжении всего периода первобытного стада саморазвитие, самосовершенствование производственной деятельности рано или поздно вступало в противоречие с существующей морфологической организацией формирующихся людей, причем как прямо, так и косвенно. И это возникающее противоречие преодолевалось под действием биосоциального отбора, представлявшего собой единство отбора первобытных стад и их членов — формирующихся людей. Биосоциальный отбор совершенствовал физическую организацию формирующихся людей и тем открывал дорогу для дальнейшего саморазвития производства.
Таким образом, у формирующихся людей совершенствование производственной деятельности шло двояким путем: путем шедшего независимо от отбора саморазвития, самосовершенствования производственной деятельности и путем происходившего под действием отбора совершенствования морфологической организации архантропов. Эти два пути совершенствования производственной деятельности были неразрывно связаны, причем второй путь был целиком и полностью подчинен первому, включавшему его в себя в качестве своего необходимого момента вплоть до возникновения Homo sapiens. С возникновением человека современного физического типа, как уже указывалось, необходимость в дальнейшем совершенствовании физического типа человека отпала, ибо морфологическая организация Homo sapiens не ставит границ развитию производственной деятельности и общественных отношений.
Нетрудно заметить, что роль биосоциального отбора, под действием которого шла биологическая эволюция человека, существенно отличалась от роли естественного отбора, не исключая и сверхиндивидуального естественного отбора. Этот отбор не определял ни направления развития и совершенствования производственной деятельности, ни направления развития морфологической организации пралюдей. Наоборот, само направление его действий определялось развитием производственной деятельности. Производство, развиваясь независимо от действия отбора, предъявляло определенные требования к физической организации человека; биосоциальный отбор, выполняя эти требования производства, совершенствовал способность формирующихся людей к производственной деятельности и к подавлению своих инстинктов. Тем самым биосоциальный отбор снимал препятствия на пути развития производственной деятельности и повышения уровня сплоченности первобытного стада.
Биосоциальный отбор был полностью подчиненным производству фактором, при помощи которого производство формировало человека как производительную силу, а в определенной степени и как общественное существо и тем самым все в большей и большей степени освобождало себя от животной формы, формировало себя как специфически человеческую деятельность. Вызвав к жизни биосоциальный отбор, производство превратило биологическую эволюцию человека, процесс трансформации одного биологического вида человека в другой в один из моментов становления человеческого общества1 [1 Направляемый производством биосоциальный отбор был ведущим и определяющим фактором биологической эволюции человека. Однако он был не единственным фактором, влиявшим на его биологическую природу. Наряду с биосоциальным отбором на морфологическую организацию пралюдей продолжал в определенной степени оказывать воздействие и обычный индивидуальный естественный отбор. Как уже указывалось. индивидуальный естественный отбор определял совершенствование способности ранних предлюдей к предчеловеческому присваивающему труду и тем самым развитие этой формы приспособления к среде. Естественным отбором определялось и совершенствование способности поздних предлюдей к использованию изготовленных средств труда, На первых норах и У формирующихся людей совершенствование способности к использованию изготовленных орудий в большой степени определялось не биосоциальным, а естественным отбором, хотя в дальнейшем, но мере прогрессирующего превращения деятельности по использованию орудий в своеобразную форму проявления производственной деятельности совершенствование способности к использованию орудий начало все в большей и большей степени определяться и биосоциальным отбором, и прямо совершенствованием производственной деятельности. Целиком и полностью естественным отбором определялось поддержание и повышение уровня общей жизнеспособности формирующихся людей, а также выработка приспособлений, нейтрализующих неблагоприятное влияние на организмы разного рода факторов внешней среды, устранить которое искусственным путем формирующиеся люди оказывались не в состоянии. Индивидуальный естественный отбор приводил к определенным изменениям морфологической организации пралюдей. но он не определял и не мог определят!, направление их биологической эволюции. Последнее определялось направляемым производством биосоциальным отбором. Исключением из этого правила является лишь эволюция классических неандертальцев, которая будет детально рассмотрена в соответствующей главе.
]
.
Подчиненный производству и направляемый производством биосоциальный отбор был важнейшим фактором формирования человека и человеческого общества. Поэтому необходимо, не ограничиваясь общими положениями, рассмотреть детальнее механизм его действия. Для этого прежде всего нужно остановиться на вопросе о том, что собой конкретно представляло первобытное человеческое стадо, и, в частности, попытаться установить его размеры.
Вряд ли могут быть сомнения в том, что различные человеческие стада отличались друг от друга по числу входящих в их состав индивидов и что состав любого стада не оставался неизменным. Однако столь же несомненно, что существовали более или менее определенные верхняя и нижняя границы колебания числа членов первобытного стада, при выходе за которые первобытное стадо переставало быть тем, чем оно было. Стадо могло успешно жить и развиваться лишь при условии, что число его членов было не меньше какой-то более или менее определенной цифры. При падении числа членов стада ниже этого минимального размера стадо лишалось возможности нормально существовать и развиваться, неизбежно деградировало и рано или поздно исчезало как таковое. Размеры стада не могли и возрастать безгранично. Рано или поздно увеличение числа членов стада приводило к тому, что оно распадалось на два новых дочерних стада. Размеры каждого из двух новых возникших стад не должны были быть меньше минимального, поэтому максимальный размер первобытного человеческого стада должен был по крайней мере в два раза превышать минимальный.
Кроме минимального и максимального размеров первобытного стада, нужно выделить оптимальный, т.е. наиболее благоприятный для жизни и развития первобытного стада и соответственно формирующихся людей.
Одним из источников, позволяющих составить представление о минимальном, максимальном и оптимальном размерах первобытного стада, являются данные этнографии о составе хозяйственных коллективов для ежедневной жиз-,w, как называет их Л.Крживицкий (Krzywicki, 1934, р.5), отсталых народов, существующих по преимуществу охотой и собирательством.
У тасманийцев отмечено существование групп в 10, 20, 30, 42, 48 человек (Roth Ling, 1899, p. 105, 165 — 167; Пиотровский, 1933; „Народы Австралии и Океании", 1956, с.274). Согласно Г.Линг Роту (1899, р.105), обычными размерами групп было 10—20—30 человек, согласно Л. Крживицкому ,(1934, р.5)— 10—20, самое большее—30. Исходя из этого, минимальный размер хозяйственного коллектива тасманийцев можно приблизительно определить в 10 человек, максимальный — в 30 — 50, а оптимальный — в 20 — 25.
Средний размер хозяйственных коллективов австралийцев Л.Крживицкий (1934, р.5 — 6) определяет в 15—20 человек, указывая одновременно, что в Квинслендс такие коллективы насчитывали в своем составе обычно 20 — 25 человек. Ранние экспедиции встречали группы более значительных размеров, которые, однако, не превышали 53 человек. По свидетельству Б.Спенсера и Ф.Гиллена (Spencer and Gillen, 1899, p.9), самая большая из встреченных ими локальных групп племени арунта (аранда) насчитывала в своем составе до 40 человек, а остальные меньше. На основании этих весьма неполных и отрывочных данных можно определить минимальный размер австралийских локальных групп в 10 — 15 человек, максимальный — в 35 — 55 человек, а оптимальный — в 20 — 30 человек.
Тасманийцы и австралийцы, в отличие от формирующихся людей, которые уже, по крайней мере начиная с раннего ашеля, вели охоту на таких крупных животных, как .слон, носорог, бык, олень, лошадь (стоянки Бурбах, Торральба, Чжоукоудянь), охотились лишь на небольших животных, самым крупным из которых был кенгуру. Охота на крупных и опасных животных, которая могла быть лишь коллективной, несомненно, требовала более значительного по размерам объединения, чем локальные группы тасманийцев и австралийцев.
Как установлено исследованиями Б.О.Долгих (1960, с. 13 — 14), взрослые мужчины-охотники составляют обычно около 25 % состава всей хозяйственной группы у народов, 'ведущих охотничий образ жизни. У формирующихся людей по крайней мере на первых порах не было разделения труда между полами. В охоте принимали участие не только мужчины, но и женщины. Однако беременность и необходимость вскармливания детей не могли не мешать значительной части взрослых женщин принимать участие в охоте. Если учесть к тому же высокую смертность и меньшую продолжительность жизни формирующихся людей, то не будет, вероятно, слишком большой ошибкой предположить, что люди, способные участвовать в охоте, составляли не более 30 — 33 % состава первобытного стада. В стаде, состоящем из 10— 15—20 индивидов, охотники составляли бы соответственно 3 — 5 — 6 человек. Вполне понятно, что такая небольшая охотничья партия не могла бы успешно вести охоту ни на оленя, ни на быка, не говоря уже о носороге и слоне.
Правильное представление о численности первобытного человеческого стада могут дать лишь данные о составе хозяйственных групп у народов, основным видом деятельности которых является коллективная охота на крупных животных.
Как показал П.Н.Третьяков (1935), коллективная охота на крупных животных играла значительную роль в жизни народов Северной Сибири. Особое внимание он обратил на так называемую „поколку" или „поколюгу" — охоту на диких оленей при переправе их через реки. При помощи такого способа предки нганасан, юкагиры, эвенки обеспечивали себя мясом на весь год.
Коллективная охота на оленей, в особенности „поколка", играла столь важную роль в жизни целого ряда народов Северной Сибири, что, как это убедительно было раскрыто Б.О.Долгих (1958, 1960), прямо определяла размеры их хозяйственных коллективов. Реальные хозяйственные коллективы этих народов в XVII в. включали в свой состав такое количество мужчин-охотников, какое обычно участвует в коллективной охоте на оленей, в частности „поколке". Так, например, пять хозяйственных коллективов одной части предков нганасан, так называемых тавгов, в 1634 г. включали в свой состав 10, 14, 15, 15, 18 трудоспособных мужчин, шесть коллективов эвенков в 1682 г. насчитывали в своем составе— 16, 18, 19, 22, 22, 26 охотников, восемь коллективов хантайских энцев в 1625 г. включали в свой состав — 4, 9, 10, 15, 19, 21, 22, 33 охотника (Долгих, 1958, с. 10; 1960; с.619). Соответственно полный состав указанных выше коллективов примерно равнялся — 16, 36, 40, 40, 55, 60, 60, 60, 72, 72, 76, 76, 84, 88, 88, 88, 104 и 132 людям. 1-;сли отбросить две крайние цифры как случайные, то минимальный размер хозяйственных коллективов народов Северной Сибири можно приблизительно определить в 35 — 40, максимальный— в 90 — 105 и оптимальный — в 60 — 75 человек.
В стаде формирующихся людей охотники составляли, вероятно, не одну четверть, а одну треть числа его членов. К этому можно добавить, что при том крайне низком уровне развития производительных сил, который имел место в первобытном стаде, возможность существования крупных коллективов была гораздо более ограниченной. Все это вместе взятое дает основание полагать, что максимальные и оптимальные размеры первобытного стада были несколько меньше соответствующих размеров коллективов охотников Северной Сибири. Что касается минимальных размеров первобытного стада, то мы не должны ожидать, чтобы они были меньше соответствующих размеров коллективов северных охотников. В отличие от хозяйственных групп тасманийцев, австралийцев, народов Севера и т. п., являвшихся всегда частью другого более широкого объединения (фратрии, племени), первобытные стада были совершенно самостоятельными коллективами. Между первобытными стадами не существовало никаких сколько-нибудь регулярных связей. Слишком малые размеры стада даже в том случае, когда они не препятствовали его членам поддерживать свое существование, закрывали дорогу для развития производственной и иной деятельности и тем самым для развития самого стада.
Учитывая все это, мы, вероятно, не совершим грубой ошибки, если определим минимальную численность первобытного человеческого стада в 35 —40, максимальную— в 75 — 90 и оптимальную — в 50 — 60 человек.
Это предположение находит свое подтверждение в данных археологии. По материалам Г.А.Бонч-Осмоловского (1940, с.95), площадь, занятая культурными остатками, относящимися к нижнему горизонту Киик-Кобы, равняется 70 м2. Это дает ему основание для вывода, что население пещеры в эту эпоху не могло превышать указанной цифры и что скорее всего стадо, обитавшее в то время в Киик-Кобе, насчитывало в своем составе от 30 до 50 человек. По его же данным, площадь, -занятая культурными остатками в других пещерах Крыма, колеблется от 25 м до 100 м2 (Бонч-Осмоловский, 1934, с. 137). Как сообщает О.Н.Бадер (19406, с. 141 — 142), площадь, занятая культурными остатками в пещере Чаграк-Коба, не намного превышает 66 м2. По мнению Н.Л.Эрнста (1934, с. 194), в пещере Чокурча, площадь которой равняется 125— 135 м2, не могло разместиться более 50 человек. Размеры стад, обитавших в других пещерах Крыма, колебались, по его мнению, от 50 до 70 человек.
Чтобы первобытное стадо могло успешно существовать и развиваться, его размеры должны были поддерживаться примерно на уровне, близком к оптимальному. При приближении размера стада к минимальному развитие его становилось все более затрудненным, а при падении числа членов ниже минимального оно лишалось возможности нормально существовать, деградировало и рано или поздно исчезало как таковое. Что же касается его членов, то они либо погибали, либо соединялись с членами другого стада.
Как говорят данные этнографии, воспроизводство себе подобных в коллективах тасманийцев, австралийцев, веддов, бушменов, сакаев и целого ряда других племен и народов, ведущих бродячий охотничье-собирательский образ жизни, довольно близко к простому. У всех этих народов была отмечена высокая детская смертность. Из общего числа родившихся детей в первый год жизни у них погибало 40 — 45 % и даже 50 °/о. До десятилетнего возраста доживала обычно лишь половина, а иногда и меньше половины родившихся детей (Krzywicki, 1934, р.270 — 275). Так как число детей, рожденных одной женщиной, равнялось у этих народов в среднем 5, то отсюда следует, что из них до взрослого состояния доживали в одном случае — 2, в другом — 3 человека (Krzywicki, p.l 19, 131, 135).
Мы не имеем повода предполагать, что в первобытном человеческом стаде, особенно на первых порах его существования, дело обстояло лучше. Скорее всего можно ожидать, что воспроизводство людей в нем было еще более близким к простому. В таких условиях кровавые конфликты внутри стада и каннибализм могли приводить и приводили к такой убыли членов стада, которая не могла быть восполнена полностью, к превращению простого воспроизводства людей в суженное и тем самым к падению размера стада ниже минимального и в конце концов к его исчезновению. К этому можно добавить, что формирующиеся люди вели охоту на крупных и опасных животных, в ходе которой неизбежно происходили несчастные случаи. Вполне понятно, что таких случаев было больше в стадах, в которых был ниже уровень обуздания зоологического индивидуализма, уровень внутренней сплоченности. Так как уровень обуздания зоологического индивидуализма определялся степенью совершенствования производственной деятельности, то в конечном счете главным фактором, от которого зависела судьба стада, был достигнутый в нем уровень развития производства.
Превращение простого воспроизводства членов стада в суженное могло иметь своей причиной не только конфликты внутри стада и несчастные случаи на охоте, но и нехватку пищи. Количество пищи, которое оказывалось в состоянии добывать стадо, опять-таки зависело от уровня развития производства. Чем более совершенным оружием были обеспечены члены стада и чем выше был уровень их сплоченности, тем успешнее могла осуществляться охота, которая всегда играла важную роль в жизни пралюдей и которая, начиная примерно с середины раннего палеолита, стала главным источником пищи.
Говоря об уровне развития производства как о решающем факторе, определявшем судьбу первобытного стада, нужно иметь в виду, что это понятие не совпадает полностью с понятием „уровень развития производственной деятельности". Говоря об уровне развития производства, мы имеем в виду уровень, достигнутый формирующимися производительными силами и формирующимися производственными отношениями. Судьба первобытного стада зависела не просто от достигнутого уровня совершенствования производственной деятельности, а от отношений, существовавших как между развитием двух элементов формирующихся производительных сил, так и между формирующимися производительными силами и формирующимися производственными отношениями.
Как уже указывалось, производственная деятельность, развиваясь, неизбежно вступала в противоречие с морфологической организацией формирующихся людей и существовавшим в первобытном стаде уровнем обуздания зоологического индивидуализма и тем самым в конечном счете опять-таки — с морфологической организацией пралюдей. С этого момента дальнейшее развитие производства становилось невозможным без преодоления возникших противоречий. В том случае, когда эти противоречия в течение длительного времени не могли быть преодолены, наступала постепенная деградация техники изготовления орудий.
Примером подобного рода деградации является та, которая произошла в конце раннего ашеля. Эту деградацию, как уже указывалось, невозможно объяснить только перемещением центра производственной деятельности с изготовления ядрищных орудий на отщепные. Она имела более глубокие причины. И этими причинами были противоречия между уровнем развития производственной деятельности и морфологической организацией позднейших протантропов, а также между уровнем развития производственной деятельности и существовавшим в первобытном стаде уровнем обуздания зоологического индивидуализма. Лишь с превращением позднейших протантропов в ранних палеоантропов эти противоречия были преодолены и производство получило возможность дальнейшего развития. Преодолены были эти противоречия с помощью биосоциального отбора. Исчезли стада, оказавшиеся неспособными преодолеть деградацию производства, выжили и получили возможность дальнейшего развития стада, морфофизиологическая организация членов которых оказалась более пластичной.
Биосоциальный отбор, как и всякий отбор, являлся фактором сортирующим. Однако рассматривать его как фактор лишь сортирующий было бы совершенно неверным. Биосоциальный отбор, как и естественный отбор, преобразованной формой которого он являлся, был фактором творческим, причем еще в большей степени, чем естественный отбор. Сортирующая и творческая роли естественного отбора неразрывно связаны. Как сортирующий фактор естественный отбор выступает по отношению к одновременно существующим организмам. Как творческий фактор он выступает по отношению к сменяющим друг друга поколениям этих организмов. Сортируя из поколения в поколение организмы, естественный отбор изменяет их в определенном направлении, лепит, творит новые органические формы.
Первобытные человеческие стада были социально-биологическими организмами. По отношению к ним в определенном смысле также можно говорить о смене поколений, причем о смене поколений не членов этих стад, а самих стад как организмов, В процессе борьбы за существование побеждали и получили возможность дальнейшего развития лишь те стада, в которых успешно шел процесс развития производственной деятельности и определяемый им процесс обуздания зоологического индивидуализма, создавались благоприятные условия для расширенного воспроизводства их членов. Когда число членов этих стад начинало превышать максимальный размер, каждое из них распадалось на два новых, дочерних стада. Возникшие путем деления стада в свою очередь могли дать начало новым стадам и т. д. Сортируя одновременно существующие стада, биосоциальный отбор мог из поколения в поколение, выполняя заказы производства, изменять эти организмы и составляющих их индивидов в требуемом развитием производства направлении.
Но творческая роль биосоциального отбора проявлялась не только в отношении к последовательно сменяющимся „поколениям" первобытных стад. В отличие от естественного отбора он выступал как творческий, а не только как сортирующий фактор и по отношению к одновременно существующим стадам и тем самым к их членам — формирующимся людям. Он не только и не просто отбирал из существующих стад наиболее способные к развитию, обрекая на исчезновение неспособные к нему. Разрушая одни стада, он создавал новые, производил постоянную перегруппировку формирующихся людей.
Падение числа членов стада ниже минимального и утрата стадом способности к развитию имела своим необходимым следствием исчезновение данного коллектива как такового, но не вела с неизбежностью к гибели всех его членов. Подобного рода стада могли соединяться и соединялись с другими такими же стадами, члены их могли входить в состав других стад и т.п. Образовавшиеся таким образом новые по существу коллективы могли оказаться способными к развитию и дать в дальнейшем путем деления начало новым стадам, могли оказаться и неспособными к нему. В последнем случае они неизбежно исчезали, а их члены или гибли, или входили в состав других коллективов.
На первых этапах становления человека и общества необходимым явлением было постоянное исчезновение и возникновение стад, их деление и соединение, постоянная перегруппировка их состава, постоянное перемешивание пралюдей. Взгляда на первоначальные человеческие стада как на коллективы с неустойчивым, перемешивающимся составом, коллективы, постоянно исчезающие и возникающие, придерживаются многие советские исследователи, в частности С.П.Толстов (1931, с.83), П.П.Борисковский (1935, 1 — 2, c.17; 1953; 1957а, с,129), В.С.Сорокин (1951, с.148), М.О.Косвен (1957,с.24).
Перемешивание состава первобытных человеческих стад создавало благоприятные условия для эволюции морфологической организации человека. Каждое первобытное стадо можно в определенном отношении рассматривать как миниатюрную популяцию. А согласно данным генетики, наиболее благоприятные условия для быстрой прогрессивной эволюции создаются в тех случаях, когда большие популяции расчленены на значительное число полу изолированных небольших популяций (Дубинин, 1940а, с.5 8; 19406, с.297—298; Тахтаджян, 1957, с.601).
В процессе направляемого производством биосоциального отбора, в процессе исчезновения и возникновения, разделения и соединения первобытных стад шло формирование человека и общества. Направляемый производством биосоциальный отбор формировал человека как производительную силу и тем самым освобождал производственную деятельность от ее животной, рефлекторной формы. Направляемый производством биосоциальный отбор совершенствовал способность формирующихся людей управлять своим поведением, подавлять свои животные инстинкты и тем самым открывал возможность дальнейшего повышения уровня сплоченности первобытного стада. Тем самым биосоциальный отбор выступал и как необходимый момент процесса формирования человека как общественного существа, процесса формирования общественных отношений.
Но повышение уровня сплоченности первобытного стада не всегда обязательно предполагало совершенствование способности формирующегося человека подавлять свои биологические потребности, изменение морфологической организации человека. До определенного предела оно было возможно и без перестройки структуры мозга пралюдей. Вопрос о роли биосоциального отбора в таком повышении уровня сплоченности первобытного стада, которое не предполагало и не требовало изменения морфологии человека, несколько более сложен, чем вопрос о роли этого отбора в Совершенствовании способности пралюдей подавлять свои инстинкты.
Можно полагать, что на первых этапах развития первобытного человеческого стада биосоциальный отбор был основным фактором, через посредство которого производство обуздывало зоологический индивидуализм и тем самым формировало человеческое общество и человека как общественное существо. В дальнейшем развитии производство наряду с обузданием зоологического индивидуализма через посредство биосоциального отбора начало все в большей степени обуздывать его прямо, непосредственно. Возможность такого прямого обуздания зоологического индивидуализма создавалась прогрессировавшим сплочением первобытного стада и соответственно возрастанием роли формирующейся коллективной воли — стадной морали. Большое значение имело также развитие такого средства закрепления, накопления и передачи опыта как язык и совершенствование способности человека управлять своим поведением и подавлять свои инстинкты.
Производственная необходимость в обуздании зоологического индивидуализма, проявляясь первоначально через посредство биосоциального отбора, а затем и прямо в человеческой практической деятельности, заставляла первобытное стадо обуздывать зоологический индивидуализм своих членов, заставляла предлюдей подавлять инстинкты друг друга и свои собственные. В процессе практического подавления инстинктов друг друга и своих собственных формирующиеся люди приходили к сознанию опасности для существования их самих и всего коллектива тех или иных действий, представляющих проявление того или иного животного инстинкта, к сознанию необходимости отказа от этих действий. Первой формой осознания необходимости подавления зоологического индивидуализма была коллективная воля, стадная мораль. Практика формирующихся людей по обузданию зоологического индивидуализма, миллиарды раз повторяясь, закреплялась в их сознании прежде всего нормами морали.
Возникшие как отражение производственной необходимости в подавлении и ограничении зоологического индивидуализма, как закрепление практики формирующихся людей по подавлению инстинктов друг друга и своих собственных, первые моральные нормы носили не столько позитивный, сколько негативный характер, представляли не столько предписания, как вести себя, сколько требования воздерживаться от определенных действий, в опасном характере которых убеждала практика. Первые нравственные нормы неизбежно были запретами. Негативный характер носила первая моральная норма, возникновением которой было положено начало формирования коллективной воли, нравственности. Этой нормой, как указывалось, был запрет создавать и иметь гаремы. Более или менее конкретное представление о том, что собой представляли первые моральные нормы, помогают составить данные этнографической науки.

5. Табу — первые моральные нормы, средства обуздания зоологического индивидуализма

Одной из важных категорий этнографии является понятие „табу". Это понятие не поддается краткому и четкому определению, ибо круг явлений, охватываемых им, довольно разнообразен. Термин „табу" прежде всего применяется для обозначения особого рода запретов совершать определенные действия и самих этих запретных действий. Кроме того, этот же термин применяется для обозначения особого рода состояний, в которых, по убеждениям примитивных народов, могут находиться люди и вещи, а также для обозначения людей и вещей, находящихся в таких состояниях. Второе значение термина „табу" неотделимо в большинстве случаев от первого, ибо состояние табу всегда связано с запретом совершения определенных действий по отношению к лицам и вещам, находящимся в состоянии табу, а если речь идет о людях, находящихся в состоянии табу, то и в запрете им совершать определенные действия, в их полной или частичной изоляции от остальных людей. Сущность табу, таким образом, состоит в запрете определенных действий. Поэтому она наиболее ярко проявляется в табу-запретах, являющихся первоначальной, исходной формой табу.
Если всякое табу есть запрет или связано с запретом, то не всякий запрет есть табу. Табу могут быть названы не все запреты, а лишь запреты особого рода. Черты, характеризующие табу, в достаточной мере выявлены в исследованиях целого ряда ученых (Hodson, 1906; Marett, 1909; Frazer, 1922b, 1931; Webster, 1927, I—III; Webster, 1942; Murphy, 1952; Steiner, 1956; Рейнак, 1919, 1926).
Одна из важнейших особенностей табу состоит в том, что этот запрет ничем не мотивируется и ничем не обосновывается. Ясно лишь одно: нарушение табу грозит опасностью, но какова природа этой опасности и почему совершение данного действия необходимо влечет ее за собой, — остается совершенно темным и непонятным. Нарушение табу не предполагает вмешательства с целью наказания нарушителя какой-либо разумной силы: естественной (коллектив) или сверхъестественной (дух, демон, бог и т.п.), установившей и санкционировавшей этот запрет и оскорблении тем, что его нарушили. Акт нарушения табу автоматически освобождает какую-то неведомую опасность, находившуюся до этого акта в скрытом, потенциальном состоянии.
Само существование табу необходимо предполагает наличие какой-то опасности, которая остается скрытой, потенциальной до тех пор, пока табу соблюдается. Как только происходит нарушение табу, опасность из потенциальной автоматически превращается в реальную, проявляется и нередко угрожает гибелью, причем чаще всего не только нарушителю, но и коллективу, членом которого он является. Табу порождено опасностью, поэтому оно всегда связано с чувством страха и ужаса перед его нарушением. Соблюдение табу — единственное средство избежать опасности. Сущность табу состоит, таким образом, в нейтрализации, предотвращении какой-то реально существующей, но неведомой опасности. „Табу,—писал С.Рейнак (1926, с.28),— это запрет, не мотивируемый, не сопровождаемый угрозами вмешательства законодателя и имеющий целью охранить людей от неведомых им опасностей, особенно же смерти".
Отмеченные выше особенности табу говорят о том, что подобного рода запреты не были намеренно введены людьми, осознавшими вред тех или иных действий, что они стихийно и бессознательно возникли в ходе практической деятельности.
У целого ряда народов, стоящих на довольно высокой ступени развития, в частности у полинезийцев, отмечены факты сознательной отмены старых табу и введения новых жрецами и вождями. Однако в данном случае имеет место не что иное, как использование старого института табу в целях укрепления власти имущей верхушки. Сознательно вводимые представителями господствующего слоя запреты являются табу лишь по форме. На атипичность такого рода табу указывали многие исследователи (Briffault, 1927, II, р.353 — 365; Webster, 1942, p.6— 7; Steiner, 1956, p. 141). Все это дает основание не учитывать подобного рода факты при решении вопроса о сущности и происхождении табу.
Настоящими табу могут быть признаны лишь запреты, которые возникли стихийно, бессознательно, были навязаны людям условиями их жизни, ходом их практической деятельности. Все эти табу могут быть разделены на две группы. Первую из них составляют табу, регулирующие отношения людей друг к другу, их поведение в коллективе, т. е. являющиеся нормами поведения, моральными нормами. Вторую составляют табу, не являющиеся нормами поведения человека в коллективе. Табу, относящиеся к первой группе, могут быть названы моральными или этическими табу.
Некоторые исследователи, в частности Г.Вебстер (Webster, 1942, р.369), понимают под табу лишь такие запреты, которые имеют значение регулятора человеческого поведения, т. е. лишь моральные табу. Согласиться с подобной точкой зрения трудно. Однако нельзя в то же время не видеть качественного различия, существующего между моральными табу и всеми остальными. Моральные табу образуют особую группу, отличную по своему происхождению от всех остальных.
Источником моральных табу, как и вообще всех нравственных норм, являются существующие в коллективе отношения, социальные потребности. Социальный характер моральных табу очень ярко проявляется в твердом убеждении, что нарушение такого табу влечет за собой опасность не только и не столько для нарушителя, сколько для коллектива, членом которого последний является, в убеждении, что человек, нарушивший табу, и сам находится в опасности, и представляет опасность для всего коллектива (Hodson, 1906, р.103; 1911; Webster, 1942, p. 373; Murphy, 1952, p.20; Steiner, 1956,p.20 —21, 147; Briffault, 1927,p.251).
Страх перед опасностью, которую может навлечь на коллектив нарушение табу его членом, стремление уберечь себя от этой опасности заставляет коллектив принимать все меры для того, чтобы добиться от всех членов коллектива строжайшего соблюдения табу, в частности, наказывать нарушителей табу как людей, социально опасных. Однако вмешательство коллектива в случае нарушения табу не изменяет существа последнего. Основным мотивом, удерживающим от нарушения табу, является не боязнь кары со стороны коллектива, а страх перед неведомой опасностью, которую навлекает на нарушителя и коллектив акт нарушения табу.
Представляя собой разновидность моральных правил, этические табу, как видно из сказанного выше, в то же время существенно отличаются от остальных норм нравственности, причем не только от позитивных, но и негативных. Обычные моральные запреты качественно отличаются от этических табу.
В случае нарушения обычного морального запрета (как и других нравственных норм) негодование коллектива вызывает сам по себе акт совершения действия, рассматриваемого коллективом по тем или иным причинам непозволительным, и реальный более или менее зримый вредный результат этого акта. Вмешиваясь, коллектив наказывает виновника и принуждает его соблюдать требования общественной воли. Существование обычного морального запрета не предполагает наличие какой-либо другой санкции, кроме наказания со стороны коллектива, не предполагает существование чего-либо другого, кроме коллектива и составляющих его индивидов. Обычные моральные нормы возникают в результате более или менее ясного сознания коллективом своих потребностей и интересов и представляют собой более или менее прямое отражение существующих в нем отношений.
Иной характер носят этические табу. Их существование необходимо предполагает, кроме существования коллектива и составляющих его членов, наличие какой-то неведомой, но грозной опасности, которая автоматически обрушивается на коллектив и его членов в случае нарушения одним из них табу. Этические табу являются нормами поведения, во многом как бы извне, насильственно навязанными коллективу и всем его членам. Все это говорит о том, что этические табу представляют собой более древнюю форму нравственных норм, чем обычные запреты, являются самыми древними из них. Именно такой характер и должны были носить первые моральные нормы, возникшие в первобытном стаде.
Реальной опасностью, угрожавшей первобытному стаду и всем его членам, был зоологический индивидуализм. Зоологический индивидуализм, прорываясь, мог привести стадо к гибели и во всяком случае всегда ослаблял стадо, делал его менее способным к производственной и иной хозяйственной деятельности и тем самым к борьбе за существование. Настоятельной экономической необходимостью было обуздание зоологического индивидуализма, возникновение норм, ограничивающих проявление животных инстинктов. Вполне понятно, что природа опасности, угрожавшей первобытному стаду, не могла быть адекватно осознана формирующимися людьми, не могла быть прямо осознана и потребность ограничения зоологического индивидуализма.
Самые первые моральные нормы были насильственно навязаны формирующимся людям слепой, непознанной ими и поэтому противостоящей им как стихийная внешняя сила производственной необходимостью в подавлении животного индивидуализма. Эта необходимость, проявляясь во всей практической деятельности формирующихся людей, вбивала им (первоначально через посредство биосоциального отбора, а в дальнейшем развитии все в большей степени и прямо) непоколебимое убеждение, что совершение определенных действий гибельно для них и для стада и что единственным средством избежания опасности является воздержание от этих действий. В результате у формирующихся людей вырабатывался страх перед совершением определенных действий как ими, так и другими членами стада и ненависть по отношению к тем, кто совершением подобных действий навлекал опасность на коллектив.
Таким образом, этические табу возникли как средство нейтрализации реальной опасности, которую представлял для первобытного стада и формирующихся людей зоологический индивидуализм. Как и в обычных моральных нормах, в этических табу нашли свое выражение социальные, производственные потребности, потребности коллектива, но в отличие от первых потребности коллектива, нашедшие свое выражение в табу, не были осознаны коллективом и его членами как их собственные. Коллектив требует от своих членов соблюдения табу не потому, что он осознает нашедшие выражение в табу потребности как свои собственные, а из страха перед последствиями, которые грозят коллективу в случае нарушения табу одним из его членов. Как свою собственную потребность коллектив осознает не ту, которая нашла свое выражение в табу, а необходимость соблюдения самого табу, природа которого остается совершенно неясной.
Понимание моральных табу как средства подавления животных инстинктов, как средства предотвращения опасности, угрожающей коллективу со стороны животного эгоизма его членов, проявляется в трудах целого ряда исследователей. Очень ярко оно выступает у Р.Бриффо (Briffault, 1927, II, р.352—365; III, p.251 —253). „Наиболее характерной чертой человеческого ума и поведения, — пишет он, — является дуализм накопленных социальных традиций, с одной стороны, и унаследованных естественных инстинктов — с другой, и постоянный контроль первых над вторыми". В подавлении и регулировании естественных инстинктов и заключается, по его мнению, сущность морали. Запреты, налагаемые на естественные инстинкты, должны были впервые появиться в очень прямой и категорической форме. Они должны были быть навязаны человеку как неотвратимая необходимость. Табу и являются этими первыми навязанными человеку как неотвратимая необходимость запретами.
Такого же мнения придерживался С.Рейнак. „Табу,— писал он, — это преграда, возведенная против разрушительных и кровавых стремлений, являющихся наследством человека, полученным от животных" (1926, с. 16). На табу как на важнейшую социологизирующую силу указывал Г.Вебстер (Webster, 1942, р.373). Известную ценность представляет ряд замечаний о табу, высказанных З.Фрейдом (1922), хотя в целом его взгляды по этому вопросу являются совершенно для нас неприемлемыми. „Табу,—писал он,— представляют собой очень древние запреты, когда-то извне наложенные на поколение примитивных людей, т.е. насильственно навязанные этому поколению предыдущим. Эти запреты касались деятельности, к которой имелась большая склонность" (с.45; см. также с.48).
В табу З.Фрейдом была отмечена одна важная особенность, мимо которой прошли многие другие исследователи.
„Если мы не ошибаемся,—писал он,—то понимание табу проливает свет на природу и понимание совести. Не расширяя понятия, можно говорить о совести табу и сознании вины табу после нарушения его. Совесть табу представляет собой, вероятно, самую древнюю форму, в которой мы встречаемся с феноменом табу" (с.79; см, также с.42 — 43).
Обуздание зоологического индивидуализма, как указывалось, немыслимо без самообуздания. Табу, являясь средством обуздания животного эгоизма, должно было обязательно быть и средством обуздания индивидом своих собственных зоологических инстинктов. Не сознавая прямо потребность, нашедшую свое выражение в табу, как свою собственную, коллектив осознает ее как таковую косвенно, опосредствованно — путем осознания как своей собственной потребности соблюдения табу. Осознание коллективом потребности соблюдения табу как своей собственной предполагает превращение ее в потребность каждого из членов коллектива. Возникновение первых табу означает появление у членов коллектива, кроме биологических потребностей, новых, социальных, появление первых зачатков чувства долга и совести. Человек воздерживается от нарушения табу не только потому, что боится навлечь на себя опасность, по и потому, что этого требует от него коллектив, потому, что он ощущает это как свой долг перед коллективом. К соблюдению табу формирующегося человека принуждал не только страх, но и зачатки долга и совести.
Моральные табу прежде всего были средствами обуздания и самообуздания животного индивидуализма. Отсюда следует, что основная масса моральных табу возникла в период обуздания зоологического эгоизма, в период первобытного стада. С завершением процесса обуздания зоологического индивидуализма вновь возникающие моральные запреты постепенно перестали носить характер табу, стали обычными нормами нравственности. Начали терять всякое значение и постепенно исчезать возникшие в период первобытного стада этические табу. Однако этот процесс затянулся на многие тысячи лет. Возникшие в первобытном стаде и в течение десятков и даже сотен тысяч лет существовавшие в нем моральные табу не могли не оказаться необычайно живучими. Многие из них в преобразованной форме, в виде различного рода пережитков сохранились вплоть до наших дней и были зафиксированы этнографами. Это обстоятельство делает попытку восстановить отношения, существовавшие в первобытном стаде, не таким уж безнадежным делом, как это может показаться.
К этому следует добавить, что производственная необходимость в обуздании зоологического индивидуализма, проявляясь в практической деятельности людей, отражалась и закреплялась в форме не только этических табу, но и различного рода обычаев, обрядов, убеждений, верований. Эти сформировавшиеся в первобытном стаде и существовавшие в нем на протяжении сотен тысяч лет сравнительно немногочисленные обряды, обычаи и верования оказались в большинстве случаев столь прочными и живучими, что, как и этические табу, не смогли исчезнуть в течение того сравнительно короткого периода времени, который прошел с момента смены человеческого стада родовой коммуной, и сохранились в виде различного рода пережитков кое-где до наших дней, причем иногда даже у народов, достигших высоких ступеней развития.
Огромный фактический материал, накопленный этнографической наукой, представляет собой важнейший источник, дающий возможность восстановить историю первобытного человеческого стада. Однако к этому материалу нужно относиться с осторожностью. Не следует забывать, что ни одно этическое табу, ни один обряд, обычай, верование, возникшие в первобытном стаде, не могли дойти и не дошли до нас в своем первоначальном виде. Важнейшей задачей является поэтому восстановление по сохранившимся до нашего времени пережиткам этих явлений их исходной формы, очищение их от позднейших наслоений, реставрация утраченных моментов, выявление их первоначального смысла.
Но все это невозможно сделать, если не привлечь данных, прямо относящихся к эпохе первобытного стада, а такими могут быть лишь данные археологии и палеоантропологии. Археология и антропология располагают материалом, позволяющим сделать определенные выводы не только о том, как шел процесс формирования производительных сил, но и дающим возможность составить представление об основных моментах процесса становления общественных отношений. Превратить эту возможность в действительность можно лишь при условии дополнения археологических и палеоантропологических данных этнографическими. Только этнография, археология и антропология вместе взятые могут помочь восстановить историю первобытного человеческого стада, воссоздать процесс становления общественных отношений, процесс формирования общественного бытия и общественного сознания.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. ОСНОВНЫЕ ЭТАПЫ РАЗВИТИЯ ПЕРВОБЫТНОГО ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО СТАДА


1. Подавление полового инстинкта—ведущий момент процесса обуздания зоологического индивидуализма

Сущность первобытного человеческого стада как формы, переходной от зоологического объединения к подлинному социальному организму, как организма социально-биологического наглядно проявлялась в присущем ему противоречии между социальным и биологическим. Борьба социального и биологического была основным, ведущим противоречием первобытного стада, противоречием, развертывание которого определяло его развитие. Отсюда следует, что выявить объективную логику эволюции первобытного человеческого стада, процесса становления общественного бытия и общественного сознания — это прежде всего проследить развертывание борьбы социального и биологического, процесса обуздания животного индивидуализма. Обуздание зоологического индивидуализма было процессом ограничения и подавления существовавших у формирующихся людей биологических, животных инстинктов. Эти инстинкты не в одинаковой степени мешали развитию производства и поэтому не в одинаковой степени нуждались в ограничении и подавлении со стороны формирующегося производства. Обуздание зоологического индивидуализма было процессом ограничения и подавления прежде всего тех инстинктов, проявление которых в деятельности формирующихся людей было основным препятствием на пути развития производства, действие которых представляло наибольшую опасность для существования первобытного стада.
К числу таких инстинктов прежде всего должен быть отнесен половой. Взгляда на последний как на самый антиобщественный и разрушительный из всех животных инстинктов, ограничение и подавление которого является необходимым условием существования общества, придерживались и придерживаются многие исследователи (Эспинас, 1882; Ковалевский, 1886, I, 1905, 1910; Жаков, 1931; Толстов, 1935, 1950а; Malinowski, 1927, 1931; Briffault, 1927, 1; Sahlins, 1960 и др.). Такой точки зрения придерживался, в частности, Ф.Энгельс (Соч., т.21, с.39) и такой крупный марксист, как А.Грамши (1959). „Половые инстинкты,— писал последний,—это инстинкты, которые претерпели наибольшее давление со стороны развивающегося общества" (с.431).
И с этим положением нельзя не согласиться. Ограничение и подавление полового инстинкта было основным звеном в процессе борьбы социального и биологического, процессе развития первобытного стада, процессе становления
человеческого общества.
Половой инстинкт или инстинкт размножения, воспроизведения является важнейшим видовым инстинктом. Необходимым условием его функционирования является установление отношений между индивидами, принадлежащими к одному виду, но разным полам, отношений по воспроизводству, отношений половых. Возникновение этих отношений всецело определяется стремлениями к удовлетворению полового инстинкта. Представляя собой проявление биологического инстинкта, половые отношения по самой своей природе являются отношениями биологическими, зоологическими. В них находит свое выражение зоологический индивидуализм.
Даже у тех высших животных, у которых функционирование полового инстинкта носит сезонный характер, половые отношения в большинстве случаев носят упорядоченный характер. Тем более они должны носить упорядоченный, организованный характер у таких животных, как обезьяны, у которых половой инстинкт функционирует постоянно. Формой биологической организации половых отношений у обезьян является, как отмечалось, гарем.
Существовавшая у обезьян, а также у ранних и поздних предлюдей гаремная организация половых отношений не только не ограничивала зоологический индивидуализм, но, наоборот, являлась его ярчайшим проявлением. С возникновением предчеловеческого труда эта биологическая организация половых отношений стала источником кровавых конфликтов внутри стада. Сохранившаяся и после превращения приспособительной трудовой деятельности в производственную и ранних предлюдей в поздних, гаремная организация половых отношений на определенном этапе развития производственной деятельности необходимо превратилась в непреодолимую преграду на пути ее дальнейшего совершенствования. Результатом было ее исчезновение. Обуздание зоологического индивидуализма началось с обуздания полового инстинкта и как обуздание полового инстинкта. Растворение гаремов в стаде привело к уменьшению числа конфликтов, возникавших на почве половых отношений, и смягчению их характера, однако оно не могло иметь своим следствием их полное прекращение.
С возникновением первобытного человеческого стада старая, биологическая организация половых отношений исчезла, но новая, социальная не появилась. Зародившиеся социальные отношения были столь еще слабы, что не могли организовать, упорядочить половые отношения. Половые отношения — отношения по своей природе чисто биологические — с возникновением первобытного стада приобрели совершенно неорганизованный, неупорядоченный характер. В таком виде они стали существовать рядом с формирующимися социальными отношениями. Будучи неорганизованными, неупорядоченными, половые отношения не могли не быть источником конфликтов между членами стада.
Промискуитет, таким образом, представляет собой крайне противоречивое явление. С одной стороны, его возникновение представляет собой начало социального регулирования половых отношений, а с другой — он означает не что иное, как отсутствие какой бы то ни было их социальной организации. С одной стороны, его появление говорит о начале ограничения проявления полового инстинкта и тем самым о начале обуздания зоологического индивидуализма вообще, а с другой — он сам по себе представляет яркое проявление зоологического индивидуализма. Поэтому, хотя
появление промискуитета было результатом начавшегося обуздания зоологического индивидуализма, дальнейшее развитие в этом направлении неизбежно должно было пойти по линии ограничения, а затем и полного устранения промискуитета.
Как говорят данные этнографии, даже в родовом обществе, в котором существует строгая регламентация отношений между полами, столкновения между членами коллектива на почве полового соперничества представляют собой нередкое явление и составляют большую часть всех конфликтов, возникающих в коллективе (Malinowski, 1913, р.95, 125; Westermark, 1925, I; Briffault, 1927, II, p.98—139. 203— 209, R.Berndt and C.Berndt, 1951, p.22). Тем более частым явлением должны были быть конфликты на половой почве в коллективе, в котором отсутствовали какие-либо другие нормы, регламентирующие отношения между полами, кроме запрета обзаводиться гаремами, в коллективе, состоявшем из людей, которые еще не обладали развитой способностью управлять своим поведением и обуздывать свои инстинкты, которые еще не стали до конца общественными существами1 [1 Наглядным примером тех последствий, к которым может привести отсутствие общепринятых норм и правил, регламентирующих отношения между полами, даже в объединении, состоящем из современных людей, могут послужить начальные этапы истории колоний на о.Питкерн, основанной мятежниками с брига „Баунти". В -пой колонии, состоявшей первоначально из 9 моряков с .,Баунти", 8 таитян и 10 таитянок, конфликты, возникавшие главным образом на половой почве, продолжались до тех нор, пока из 17 мужчин в живых не остались лишь 2 (Ровинский, 1957, е.135—158).].
Исчезновение гаремной организации половых отношений, уменьшив число конфликтов внутри стада и смягчив их характер, сделало возможным дальнейший прогресс производственной деятельности. Развиваясь, она рано или поздно неизбежно должна была потребовать такого уровня сплоченности первобытного человеческого стада, который был несовместим с неограниченным промискуитетом, должна была потребовать таких отношений между формирующимися людьми, бытие которых было несовместимо с существованием между ними неограниченных промискуитетных отношений. С этого момента носящие неограниченный, неупорядоченный характер отношения по производству себе подобных стали преградой на пути дальнейшего развития производства материальных благ. Насущной необходимостью на данном этапе развития первобытного стада стало разрешение конфликта, возникшего между формирующимся производством и детопроизводством, между формирующимися производственными отношениями и существовавшими промискуитетными детопроизводственными отношениями. И конфликт этот был разрешен путем дальнейшего обуздания полового инстинкта, путем появления новых половых табу.

2. Возникновение и сущность половых производственных табу

Возникавшие главным образом на почве полового соперничества конфликты между членами стада даже в том случае, когда прямо не вели к уменьшению числа трудоспособных членов коллектива, расстраивали производственную деятельность. Тем самым они подрывали и становившуюся все более и более зависимой от производства деятельность по присвоению объектов потребностей, из которой все большее значение приобретала охота.
Возрастание роли охоты в жизни формирующихся людей прежде всего было следствием совершенствования производственной деятельности. Поэтому оно неизбежно сопровождалось увеличением зависимости результатов охоты от результатов производственной деятельности. Производство, развиваясь, не только обусловливало увеличение значения охоты, но и изменяло ее характер.
Если раньше охотничья деятельность пралюдей начиналась обычно с того момента, когда бродившее в поисках пищи стадо сталкивалось с животными, которые могли стать его добычей, и носила стихийный характер, то в дальнейшем развитии она начала приобретать все более организованные формы. Процессу собственно охоты начал предшествовать все более и более длительный период подготовки к ней, в течение которого происходила разведка местности, выслеживание животных, выработка плана охоты, обновление и производство охотничьего вооружения.
По мере возрастания роли охоты период подготовки к ней, являвшийся прежде всего временем усиленной производственной деятельности, приобретал все большее значение. От того, как протекал процесс подготовки к охоте, все в большей и большей степени начинал зависеть успех собственно охотничьей деятельности. Вполне понятно, что в период напряженной подготовки к охоте конфликты между членами стада представляли собой особую опасность для коллектива. Даже в том случае, когда они не вели к сокращению числа лиц, способных принять участие в охоте, они наносили значительный ущерб стаду. Расстраивая и даже срывая деятельность по подготовке к охоте, эти конфликты уменьшали шансы на успех охоты и тем самым ставили всех членов коллектива перед угрозой голода.
Настоятельной необходимостью на определенном этапе развития первобытного человеческого стада стало полное устранение конфликтов между членами стада в период, предшествующий охоте, и самой охоты, а так как главным источником этих конфликтов были неупорядоченные половые отношения, то тем самым настоятельной необходимостью стало запрещение половых отношений в этот период. И эта необходимость, эта объективная экономическая потребность начала постепенно осознаваться, хотя и не в прямой форме, пралюдьми. Сам процесс их практической деятельности начал постепенно все больше и больше навязывать им убеждение, что половые отношения в период охоты и подготовки к ней навлекают опасность на коллектив и что единственным способом избежать этой опасности является воздержание в этот период от половых актов. Так постепенно, шаг за шагом, начали возникать в первобытном стаде запреты половых отношений в период охоты и подготовки к ней — половые охотничье-производственные табу.
Появление и закрепление такого рода табу давало первобытному стаду большие преимущества в борьбе за существование. Стада, в которых возникли половые производственные табу, окрепли, стали более сплоченными и едиными и получили возможность дальнейшего прогрессивного развития. Стада, в которых половые производственные табу не возникли или по каким-либо причинам не получили развития, встали на путь деградации и рано или поздно исчезли. В результате действия биосоциального отбора половые и охотничье-производственные табу получили всеобщее распространение и стали явлением универсальным.
Предположение о том, что обуздание полового инстинкта в первобытном стаде пошло по линии запрещения половых отношений в период, предшествовавший охоте, и самой охоты, находит свое полное подтверждение в данных этнографии. Наличие половых производственных табу зафиксировано этнографами у огромного числа племен и народов.
Воздержание от половых отношений перед и во время охоты отмечено, например, в Африке у пигмеев, бамбунду, байя, баила, батонга, васанье, охотников на слонов в Танганьике, готтентотов, мальгашей, жителей о.Гранд-Комор (Weeks, 1909, р.458; НоЫеу, 1911 а, р.31; Frazer, 1922b, р.192 — 196; Westermark, 1925, 1, p.409; Webster, 1942. p.135 — 137: Ford, 1945, p.28—29; Проспери, 1958, с.114— 115); в Америке — у эскимосов, индейцев нутка, квакиютлей, томпсон, каррьер, цимшиан, хидатса, карок, юрок, хопи, пуэбло, хуичолей (Powers, 1877, р. 13 8; Frazer, 1922в, p. 197— 198; Webster, 1942, p. 139; Ford, 1945, p.29; Spencer, 1959, p.335, 355), в Азии—у сванов Кавказа, шорцев и других народов Алтая, нивхов, лепча Гималаев, нага Ассама, жителей о .Ниас, кайянов О.Калимантан, эвенков, эвенов (Краулей, 1905, с.51; Зеленин, 1929, с.31; Штернберг, 19336, с.334; Файнберг, 1964, с. 192; Frazer, 1922b, р. 163, 193 — 196; Ford, 1945, p. 29), хантов и манси, нганасан, энцев, енисейских ненцев, юкагиров1 [1 Сведения о существовании половых охотничьих табу у хантов и манси предоставлены в мое распоряжение В.Н.Чернецовым. у нганасан, энцев, енисейских ненцев, юкагиров—Ю.Б.Симченко. за что пользуюсь случаем выпазить им свою признателыюсть.]; в Океании—у туземцев о. Новая Гвинея, о. Новая Ирландия, о. Новая Британия, о-вов Торресова пролива (Haddon, 1890, р.325; Frazer, 1922b, р.192— 196; Powdermaker, 1933, p.267; Краулей, 1905, с.51), в Европе—у коми (Зеленин, 1929, с.31) и ямальских ненцев2 [2 Сообщение В.П.Черпенова автору настоящей работы.]. Половое воздержание, так или иначе связанное с охотой, отмечено также в Африке у масаи, вандоробо (Frazer, 1922в, р.200; Webster, 1942, р. 134— 136), в Америке—у алеутов Аляски и дживаро (Frazer. 1922b, р.206—207; Webster. 1942, р. 138), В Азии — у айнов (Зеленин, 1929, с.31). (См. примечание 9).
Продолжительность периода, в течение которого требовалось воздержание от половых отношений, была различной. У одних племен воздержание считалось обязательным лишь в ночь перед охотой (сваны, пигмеи, хуичоли, моту Новой Гвинеи), у других — период воздержания начинался за 3 — 10 дней до начала охоты (байя, мальгаши, индейцы пуэбло, карок, хидатса), у третьих— за несколько недель и даже месяцев (каррьер, нутка, меланезийцы о. Новая Ирландия). Но независимо от длительности времени, в течение которого требовалось воздержание от половых отношений, у всех народов, у которых отмечено бытование половых охотничье-производственных табу, существовала твердая вера в то, что такое воздержание является абсолютно необходимым условием успеха охоты, что нарушение табу неизбежно повлечет за собой неудачу.
Жители деревни Лезу (о. Новая Ирландия) были убеждены, что если кто-нибудь из охотников нарушит табу, то не только сам нарушитель, но и все его товарищи не будут иметь удачи в охоте (Powdermaker, 1933, p.267). Туземцы о. Ниас верили, что если кто-либо из охотников во время копания ловушек для зверя или в ночь после завершения этой работы нарушит табу, то все их труды пойдут прахом (Frazer, 1922b, р.252). Индейцы нутка, если во время охоты на китов происходил несчастный случай, не сомневались, что причиной явилось нарушение одним из охотников полового табу, соблюдение которого требовалось в течение нескольких месяцев до начала охоты. Они искали виновного и строго его наказывали (Webster, 1942, р. 139).
Нельзя в связи с этим не отметить, что в среде целого ряда народов, у которых существование половых охотничье-производственных табу не обнаружено, отмечены поверья, которые, по нашему мнению, вряд ли можно истолковать иначе, как их отдаленные пережитки. Так, например, у эстонцев существовало поверье, что если недавно женившийся охотник за тюленями во время охоты будет думать о жене, то он ничего не добудет (Зеленин, 1929, с.30). Среди русских охотников существовал запрет во избежание неудачи не произносить слова „женщина" (Зеленин, 1929, с.31; 1935а, с.514). Смысл этих запретов раскрывается, если привести сравнительный этнографический материал. У коми, например, запрет думать на охоте о женщинах и произносить слово „женщина" был неразрывно связан с существовавшими у них настоящими половыми охотничье-производственными табу. Бытование запрета половых отношений перед выходом на промысел отмечено и у русских охотников Западной Сибири1 [1 Устное сообщение B.И.Чернецова автору настоящей работы]. Как на пережитки половых охотничье-производ-ственных табу можно указать также на существование у ненцев, якутов, нивхов поверья, что женщина обладает силой, способной помешать успеху охоты (Серошевский, 1896, I, с.575; Краулей, 1905, с.51; Крейнович, 1934, с.87), и на бытовавший у чукчей запрет женщинам принимать какое бы то ни было участие в приготовлении к охоте на оленей (Богораз-Тан, 1939,111,с.2б2).
Известно немало попыток объяснить возникновение и сущность охотничье-производственных и .вообще половых производственных табу (Frazer, 1922b, р. 192 — 193; Briffault, 1927, 111, p.350—355; Краулей, 1905. с.76 ел.; Зеленин, 1929, с.23 —27; Цейтлин, 1931, 5, с.32; Каждан, 1957, с.21; Токарев, 1959, с.63; 1964, с. 138). Однако с предложенными этими исследователями объяснениями трудно согласиться. Правильный, на наш взгляд, путь к решению проблемы происхождения половых охотничье-производственных табу указал лишь крупнейший советский этнограф С.П.Толстов (1935, 1950а), выдвинувший в своей статье „Пережитки тотемизма и дуальной организации у туркмен" (1935) положение о том, что половые производственные табу возникли в эпоху промискуитета и что появление их было обусловлено нарастанием противоречий между беспорядочными половыми отношениями, неизбежно порождавшими конфликты, и потребностями развития производственной деятельности первобытного коллектива.
Положение о том, что половые производственные табу возникли в эпоху первобытного стада, находит свое подтверждение в данных этнографии. Производственные половые табу принадлежат к числу табу, регулирующих отношения между людьми, т.е. к числу этических табу. Уже это само по себе дает известное основание для утверждения, что они возникли в эпоху обуздания зоологического индивидуализма, т.е. в эпоху первобытного стада. Далее. Все моральные табу стихийно возникли в процессе практической деятельности людей для предотвращения реальной опасности, которую представляли для коллектива те или иные действия его членов. Сам по себе факт существования производственных половых табу свидетельствует, что во время их зарождения половые отношения представляли собой реальную опасность для коллектива, что они на самом деле срывали производственную и охотничью деятельность людей, действительно обрекали ее на неудачу.
Этнографический материал позволяет представить, в чем конкретно состояла опасность половых отношений, как конкретно они расстраивали деятельность коллектива. Производственными табу не исчерпываются все существующие половые табу. Среди последних выделяется очень своеобразная форма запретов половых отношений, не связанных прямо с хозяйственной деятельностью коллектива. Сущность табу, относящихся к этой группе, состоит в требовании воздержания от половых отношений, предъявляемого к лицам, соприкасающимся с ранеными или больными членами коллектива.
У бечуанов от людей, ухаживающих за больными, требовалось воздержание от половых отношений. Соблюдение этого запрета рассматривалось как необходимое условие выздоровления больного (Webster, 1942, р. 130). У батонга существовало поверье, что состоящие в браке мужчина и женщина опасны для больных (р. 130). Папуасы-киваи не позволяли женщинам, живущим половой жизнью, навещать больных, ибо, по их убеждениям, такие посещения угрожали жизни последних. Если мужчина хотел навестить больного, то он должен был предварительно прекратить сношения с женой (р. 129). У грузин и карел во время болезни ребенка запрещались половые отношения между родителями (Зеленин, 1930, с.73). У коми-зырян отмечено существование требования воздержания от половых отношений в случае, если в доме находится больной, а также во время эпидемии (с.73). Индейцы квакиютль считали, что соприкосновение людей, имеющих половые отношения, с раненым, угрожает жизни последнего. Поэтому они не разрешали молодоженам навещать больного (Webster, 1942, р. 132). Такое же убеждение существовало у криков (р. 132). (См. примечание 10).
Имеются основания полагать, что первоначально людям, живущим половой жизнью, запрещалось приближаться не ко всем больным, а лишь к раненым. Г.Браун (G.Brown, 1910, р.274) сообщает, что у туземцев о. Новая Ирландия ни мужчина, спавший с женщиной, ни женщина, имевшая сношения с мужчиной, не имеют права приближаться к раненому. Если это будет сделано, то, по всеобщему убеждению, последний обязательно умрет. Однако для обычного больного такое посещение никакой опасности не представляет. Заслуживает внимания утверждение крупного этнографа Ю.Липса (1954) о том, что многие племена убеждены также в прямой связи между половыми отношениями и смертью, в том, что „изобретение" физической половой связи привело к „возникновению" смерти (с.385).
Моральные табу, принадлежащие к рассматриваемой выше группе, могли возникнуть лишь в ту эпоху, когда половые отношения действительно угрожали жизни людей, когда они вели к конфликтам, завершавшимся нередко ранениями и даже смертью, т.е. в эпоху промискуитета. Только беспорядочные половые отношения могли представлять столь большую опасность для коллектива, лишь в эпоху первобытного стада конфликты на половой почве могли достигнуть такого уровня, который делал их несовместимыми с развитием производственной и охотничьей деятельности. Только в эпоху первобытного человеческого стада могли зародиться половые табу как связанные с ранениями, так и с хозяйственной деятельностью.
Против этого положения могут быть выдвинуты, на первый взгляд, очень серьезные возражения. Большинство известных этнографии половых охотничье-производственных табу носит конкретный характер. Воздержание в большинстве случаев требуется не перед охотой вообще, а перед охотой на конкретных, определенных животных, в том числе и на таких, которые заведомо не могли быть объектами охотничьей деятельности формирующихся людей. Совершенно невероятно, например, предположение, чтобы запрет половых отношений перед охотой на китов мог возникнуть в первобытном стаде. Кроме того, следует учесть, что этнографам известно огромное количество половых табу, связанных с такими видами хозяйственной деятельности, которые никак не могли существовать в эпоху первобытного стада (рыболовство, земледелие, скотоводство, гончарное производство и т.п.).
Однако эти факты, на наш взгляд, не только не колеблют положения о том, что производственные половые табу возникли первоначально в первобытном стаде, но, наоборот, свидетельствуют в его пользу. Они говорят о том, что в эпоху, когда зародились эти табу, половые отношения действительно представляли реальную и крайне серьезную опасность для коллектива. А такую опасность они могли представлять лишь для коллектива, в котором не был до конца обуздан зоологический индивидуализм, в котором не существовало регламентации отношений между полами, т.е. лишь для первобытного человеческого стада, но не для сменившей первобытное стадо родовой коммуны.
Возникшие как средства нейтрализации крайне серьезной опасности, нависшей над коллективом, половые производственные табу настолько прочно закрепились в общественном сознании, что продолжали существовать долгое время и после того, как всякая необходимость в них отпала. С изменением рода хозяйственной деятельности людей они автоматически переносились со старого вида деятельности на новый. У тех племен, у которых главным видом деятельности стала рыбная ловля, половые табу, сохраняясь в области охоты, распространились и на рыболовство. С переходом к скотоводству и земледелию половые табу охватили и эти сферы хозяйственной деятельности.
Где бы и в какой бы форме мы ни встречали половые производственные табу, всегда их первоначальным источником являются половые охотничье-производственные табу, возникшие в первобытном человеческом стаде. Поэтому, чтобы выяснить действительное распространение половых к охотничье-производственных табу, совершенно недостаточно ограничиться рассмотрением лишь их самих, Необходимо учесть все без исключения половые производственные табу независимо от того, с каким видом хозяйственной деятельности они связаны. Кроме того, необходимо также учесть примыкающие к половым охотничье-производственным табу половые табу. связанные с войной. Только это может дать верное представление о действительной роли в прошлом половых производственно-охотничьих табу.
Половые табу, связанные с рыболовством, скотоводством, земледелием, ремеслом, домашним хозяйством, путешествием, войной, имеют необычайно широкое распространение. В Америке их существование отмечено у индейцев Перу, Никарагуа, дживаро, кекчей, лагунеро, кайябанеро, пипилей, майя, ацтеков, индейцев Калифорнии, криков, нутка, квакиютлей, семинолов, дакота, хуичолей (Краулей, 1905, с.189; Вайян, 1949, с.216; Ланда, 1955, с.152, 186, 192;
Frazer, 1922a, II, р.98, 105; 1922b, p.161 — 163; Briffault, 1927, III,"p,355; Webster, 1942, p.138; Ford, 1945, p.29); в Африке—у кикуйя, бапеди, баганда, вагого, батонга, баконго, азанде, баила, бамбала, масаи, зулусов, аконде, вагирьяма, ибибио, фанг, акамба, горных дамаров, бангала, рифов, (Weeks, 1909, р. 459;Barrett, 1911, р. 22; Frazer, 1922b, p. 163, 194—202; Westermark, 1925, I, p. 409; Webster, 1942, p. 13 5—138; Ford, 1945, р.28; Краулей, 1905, с.52); в Азии — у ительменов, якутов, мегрелов, удинов и некоторых других народов Кавказа, арабов, евреев, в Мирзапуре, у гондов, меитхеев, нага, лакхер, качинов, некоторых племен Лаоса и Малайи, в Индонезии, в частности, на о. Хальмахера и на о-вах Кай (Краулей, 1905, с. 190; Зеленин, 1929, с.38, 42;
Крашенинников, 1949, с.716; Hodson, 1906, р.94; 1911, р. 167; Smith Robertson, 1907, p.454—455; Frazer, 1922b, p.164, 194, 200; Webster, 1942, p.135; Ford, 1945, p.29); в Океании—у многих племен Новой Гвинеи, в частности, у папуасов моту, кивай, койта, мекео, на о.Новая Ирландия, о.Новая Британия, о-вах Адмиралтейства и Тробриан, о. Россель, о. Новая Каледония, о. Малекула, о. Эрроманга, о-вах Торресова пролива, на Каролинских о-вах, в частности на о-вах Палау и на о. Яп, на о. Тикопия, на Маркизских о-вах и среди маори Новой Зеландии (G.Brown, 1910, р.274; Seligman, 1910, р.100, 140; Frazer, 1922b, p.164—192; Weslermark, 1925, 1, p.409; Briffault, 1927, III, p.35; Powdermaker, 1933, p. 267; Webster, 1942, p. 129—135; Ford, 1945, p. 29; Malinowski, 1948, p.383, 415; Biggs, 1960, р.13; Краулей, 1905, с.51), в Европе—у древних римлян, у немцев Трансильвании, в некоторых областях Венгрии, у коми (Frazer, 1922b, р. 105; Briffault, 1927, HI, p.354; Зеленин, 1929, с.31 —34). Существование отдаленных пережитков производственных половых табу можно отметить у великорусов (Богатырев, 1916, с.50). Иначе, как пережиток половых производственных табу, нельзя, по нашему мнению, расценить своеобразное явление, наблюдавшееся еще в 20-х годах нашего века у обрусевших украинцев—жителей села Новые Выселки Саратовской области. У них, если во время выполняемых сообща, артельно работ случалось какое-либо неприятное происшествие, отрицательно сказывавшееся на результатах коллективной деятельности, было обыкновение полушутя, полусерьезно объяснять его тем, что кто-то из работавших прошедшей ночью согрешил с женой1 [1 Этими сведениями и рядом других я обязан Я.И.Носкову.]. (См. примечание 11).
Единственным исключением в этом отношении является лишь Австралия, хотя, казалось бы, именно там половые табу должны были иметь широкое распространение. Нам трудно сказать, является отсутствие данных по половым производственным табу у австралийцев результатом пробелов в имеющемся в нашем распоряжении материале или же следствием их действительного отсутствия у аборигенов Австралии. В последнем случае это лишний раз свидетельствует о том, что невозможно основывать реконструкцию древнейшего периода в истории человечества на основании данных. полученных в результате изучения племен одной ограниченной части света, даже если они стоят по уровню своего развития ниже всех остальных.
Иные явления, возникшие в древнейший период истории человечества, могут сохраниться у народов, очень далеко продвинувшихся в своем развитии, и исчезнуть у племен, достигших менее высокой стадии. Поэтому даже полное отсутствие всех следов половых производственных табу у аборигенов Австралии само по себе не может служить опровержением положения об их глубочайшей древности. Однако о полном отсутствии каких-либо следов половых производственных табу у австралийцев говорить не приходится.
Вряд ли можно истолковать иначе, как пережиток половых рыболовных табу, существовавший у арунта запрет женщинам проходить мимо рыболовов, когда они занимаются своим промыслом (Кушнер, 1924, с. 185). Другим их пережитком является существовавший у кайтиш обычай, согласно которому главарь локальной группы обязан воздерживаться от половых отношений в течение церемонии интичиума (Frazer, 1922а, II, р. 105; Webster, 1942, р. 132). Последний обычай не стоит совершенно особняком.
Подавляющее большинство половых производственных табу, несомненно, носит коллективный характер; соблюдение их требуется от всех членов коллектива, причем существует убеждение, что нарушение табу любым членом коллектива принесет несчастье не только ему, но и всему обществу. Это является лишним доказательством их древнего происхождения. Однако у целого ряда племен и народов, в частности у папуасов Новой Гвинеи (Guise, 1899, р.218; Frazer, 1922b, p.193; Леви-Брюль, 1930, c.156— 157), меланезийцев о-вов Тробриан (Malinowski, 1948, р. 198) и Новой Каледонии (Frazer, 1922b, р.202) наряду с половыми производственными табу, обязательными для всех членов коллектива, отмечено существование половых табу, соблюдение которых требовалось лишь от вождя, колдуна или другого лица, представлявшего общину.
Вряд ли, на наш взгляд, можно сомневаться, что „индивидуальные" половые производственные табу представляют собой явление более позднее, чем „коллективные". Появление такого рода табу является выражением наметившейся с потерей половыми табу реального значения тенденции к их постепенному смягчению. Одним из путей смягчения половых производственных табу и было переложение обязанности соблюдения полового воздержания со всех членов коллектива на одно лицо, представляющее коллектив. Все это дает достаточное основание полагать, что половое табу, соблюдаемое главарем локальной группы кайтиш, является пережитком более древних, подлинных половых производственных табу и свидетельствует об их существовании в прошлом и у аборигенов Австралии.
Таким образом, данные этнографии свидетельствуют об универсальном распространении половых производственных табу, которое можно объяснить, лишь допустив, что их возникновение явилось закономерным этапом в развитии общества.


3. Возникновение и сущность промискуитетных оргиастических праздников

По мере дальнейшего развития первобытного человеческого стада воздержание от половых отношений все в большей и большей степени становилось необходимым условием успешного протекания не только деятельности по подготовке к охоте и самой охоты, но и всякой вообще производственной и присваивающей деятельности коллектива. Производство, развиваясь, требовало непрерывного расширения сферы действия половых табу, увеличения длительности периодов, в течение которых обязательным было воздержание от половых отношений.
В результате этого жизнь первобытного стада, ранее довольно монотонная и однообразная, начала все в большей и большей мере складываться из чередования все более резко отличающихся друг от друга периодов: периодов полового воздержания и периодов половой жизни. Первые были временем усиленной хозяйственной деятельности коллектива, вторые — падали на время наименьшей интенсивности этой деятельности. По мере того, как периоды, свободные от действия половых табу, становились все более редкими и все менее продолжительными, половая жизнь коллектива начинала приобретать столь интенсивный и бурный характер, что делала совершенно невозможным одновременное с ней существование какой бы то ни было хозяйственной деятельности. Это привело к тому, что периоды, в течение которых были возможны половые отношения, совершенно освободились от хозяйственной деятельности, превратились в периоды отдыха от нее, в своеобразные праздники. Характерной чертой этих праздников было интенсивное, бурное, ничем не ограниченное, никакими правилами не регулируемое общение между полами.
Возникновение такого рода оргиастических промискуитетных праздников было неизбежным и закономерным результатом развития половых производственных табу. Они были явлением столь же всеобщим, как и породившие их половые охотничье-производственные табу. Это положение находит свое полное подтверждение в данных этнографии и фольклористики, неопровержимо свидетельствующих о том, что такого рода праздники в прошлом имели универсальное распространение. У довольно значительного числа племен и народов исследователями были зафиксированы не просто отдельные пережитки промискуитетных оргиастических праздников, но сами эти праздники.
Ярко выраженный оргиастический промискуитетный характер носили связанные с инициациями и обрезанием юношей праздники, имевшие в прошлом место у жителей одной из областей о. Вити-Леву (о-ва Фиджи). Во время этих праздников мужчины и женщины одевались в фантастические одежды, обращались друг к другу с самыми непристойными фразами и открыто, публично, не считаясь ни с какими нормами, без всякого разбора вступали в половые отношения. В это время половые акты были не только возможны, но чуть ли даже не обязательны между братьями и сестрами, которые в обычное время не имели права даже разговаривать друг с другом, не говоря уже о каких-либо иных отношениях. Такого рода состояние ничем не ограниченной свободы общения полов длилось несколько дней, после чего все ограничения восстанавливались и жизнь входила в свою нормальную колею (Fison, 1884, р.24 — 30).
То обстоятельство, что во время такого рода праздников происходило нарушение экзогамного запрета, на котором покоится род, свидетельствует о том, что их корни уходят в эпоху, предшествующую роду, в эпоху первобытного человеческого стада. Сами туземцы на вопрос о причинах нарушения во время праздников всех существующих брачных норм давали ответ, что так было у предков и что этими праздниками они хотят сделать приятное им (Fison, 1884, р.30).
Существование подобного рода праздников или вообще периодов, в течение которых допускалась неограниченная свобода отношений между полами, отмечено в Австралии у арунта, кайтиш, ньянга, варрамунга, ильпирра, бингонгина, вальпари, лоритья, иллиаура, гевегал, племен нижнего течения р. Муррей и целого ряда других (Fison and Howitt, 1880, p.280; Spencer and Gillen, 1899a, p.92—111, 389; 1904, p. 137—139; 1927,II,c.474—476; Howitt, 1904, p.216—217; Malinowski, 1913, p,95—97); в Океании,—кроме о. Вити-Леву, на Гавайях, Новой Гвинее, о-вах Тробриан, Банке, Северных Новых Гебридах (Hartland, 1910, II, р.149; Rivers, 1914в, I, с.142; Wirz, 1924, S.69—70; W.Thomas, 1937, P.264; Malinowski, 1948, p.217—219; Лисянский, 1947, с.127); в Азии—на островах Бабар, Лети, Сермата, Лакор, Моа, у даяков Калимантана, ифугао Филиппин, джакун Малайи, качинов Бирмы, нага, меитхеев и других народов Ас-сама, кхондов, бхуйев и других племен Ориссы, хо и ораонов Чхота-Нагпур, санталов, мунда, котов Нильгири, кхарваров и других дравидийских племен Мирзапура, у раджастханцев и во многих других областях Индии, у тибетцев Кукунора. некоторых курдских племен, пшавов, азиатских эскимосов (Roth Ling, 1891, р. 126; Crooke, 1896, II, p.325 — 326; Hahn, 1903, p.12; Hodson, 1906, p.94; 1911, p.87, 167— 168; Hartland, 1910, 11, p.126— 172; Frazer, 1922a, II, p.98— 99; Westermark, 1925, I, p.86—88, 170, 234; Briffault, 1927, III, p. 196—200,221; Ford, 1945, p.30; Dalton, 1960, p.195— 196; Русселе, 1877, с. 143— 145; Ковалевский, 1888,с.222 — 223; Краулей, 1905, с.284; Чаттопадхьяя, 1961, с.346—350); в Африке — у багешу Уганды, племен Танганьики, Малави, Замбии, Южной Родезии, басуто, балемба, бавенда, готтентотов, ибо, ашанти, племен Конго и Камеруна, нуле, хова Мадагаскара (A.Ellis, 1877, р. 140; Wake, 1883, p. 160— 161; Ward, 1895, p.288; Johnston, 1898, p.708; Wheelwright, 1905, p.254—255; Gottschling, 1905, p.372— 373; Roscoe, 1909, p.187; Hartland, 1910, II, p.213—218; Frazer, 1914, II, p.403; Westermark, 1925, I, p.91; Briffault, 1927, III, p. 199; Norbeck, 1961, p. 173); в Америке—у карок, юрок, вийотов, кабина-пек, керес, майду, хидатса, племен нижней Миссисипи и плато, племен Мексики, в частности тарахумара и ацтеков, майя, племен Никарагуа, перуанцев, апинаже, уаупе, чороти, техуэльче, арауканов (Brancroft, 1875, I, p. 100—105, 206, 551; Powers, 1877, p.57; Lumholtz, 1903, 1, p.352; Latham, 1909, p.354, 361; Hartland, 1910, II, p.238— 241; Briffault, 1927, III, p.196—197; Вайян, 1949, с.215; Ланда, 1955, с.142).
У некоторых племен и народов оргиастические праздники не носили полностью промискуитетного характера. Так, например, в селении Лезу (о. Новая Ирландия) во время оргиастических праздников требовалось соблюдение запрета половых отношений между лицами, принадлежащими к одной фратрии. Все остальные ограничения не соблюдались (Powdermaker, 1933, р. 113). Существование сходного рода ограничений отмечено в большинстве случаев у австралийцев (Spencer and Gillen, 1904, p.137—139; Howitt, 1904, p. 195,224,260).
Существование праздников, хотя и не полностью идентичных тем, которые наблюдались у фиджийцев и других перечисленных выше народов, но также отличавшихся большой свободой общения полов, отмечено в Европе у древних римлян („История религии и тайных религиозных обществ...", 1871, V, с.149, 158; Бодянский, 1882, с.9— 10, .20—34, 42; Ельницкий, 1964, с.85, 252), древних греков (Якушкин, 1875, с.IV; Богораз-Тан, 1928, с.97), древних ирландцев (Сокольский, 1881, 4, с.220; Веселовский, 1913, с.541).
По сообщению летописца Переславля Суздальского, праздники, отличавшиеся половой свободой, существовали у восточных славян, в частности у радимичей, вятичей и северян („Повесть временных лет", 1950, I, с. 15; II, с.227). Как свидетельствуют „Правила Кирилла митрополита" (XIII в.), послание игумена Памфила в Псков (1505 г.), „Стоглав'1 (1551 г.), челобитная старца Григория царю Алексею Михайловичу (1651 г.), а также и другие материалы, подобного рода праздники бытовали на Руси до весьма позднего времени (Снегирев, 1837, IV, с.36; Афанасьев, 1865, I, с.443 — 445; Якушкин, 1875.C.V—VI; А.Смирнов, 1878. с. 10—16, 20; Ковалевский, 1886, II, с.4—5; Соболевский, 1890, с. 130; Харузин, 1903, II, с.46; Довнар-Запольский, 1909, с.397; Аничков,1914,с. 165 — 166, 246).
Красочное описание такого рода праздников мы находим в упомянутом выше „Послании Елизарова монастыря игумена Памфила Псковским наместнику и властям о прекращении народных игрищ в день Рождества св. Иоанна Предтечи". „Еда бо приходит великий праздник день Рождества Предтечева, — читаем мы в нем, — и тогда, во святую ту нощь, мало не весь город взмятется и възбесится, бубны и сопели, и гудением струнным, и всякими неподобными играми сотонинскими, плесканием, плясанием..., стучат бубны и глас сопелий и гудут струны, женам же и девам плескание и плясание и глазам их накивание, устам их неприязнен клич и вопль, всескверненные песни, бесовские угодия овершахуся, и хребтом их вихляние, и ногами их скакание и топтание; ту же есть мужем же и отроком великое прелщение и падение, но яко на женское и девическое шатание блудное възрение, тако же и женам мужатым беззаконное осквернение, тоже и девам растление..." („Дополнение к актам историческим", т.1, 1846, с. 18— 19; см. также: „Чтения в Императорском Обществе истории и древностей российских", 1846, IV, с.59 — 62). (См. примечание 12).
Вплоть до XVII в. и даже более позднего времени отличались значительной половой свободой некоторые народные праздники во Франции и Италии (Briffault, 1927, III, p.201). Не представляли исключения Германия и Швейцария. В старинном кодексе округа Клостер кантона Граубюнден, где обычное право не было зафиксировано вплоть до XVII в., М.М.Ковалевским, например, была обнаружена статья, запрещавшая сходбища в селах, результатом которых, как указывалось в ней, являются блуд и прелюбодеяния (1886, II, с.8).
У многих народов наблюдается постепенное сужение круга лиц, пользующихся во время праздников правом на свободное половое общение. Если первоначально это право принадлежало всем, то в дальнейшем оно сохраняется в основном лишь за молодежью. Существование праздников или периодов времени, в течение которых обычаем разрешались неограниченные половые отношения между юношами и девушками, или же их пережитков, причем иногда весьма отдаленных, отмечено у огромного числа народов, в частности, в Африке — у йоруба, баконго и вакамба; в Азии— у батаков, тувинцев, бурятов, якутов, народов Кавказа; в Европе— у марийцев, удмуртов, коми, мордвы, русских, украинцев, белорусов, болгар, хорватов, македонцев, немцев, англичан, ирландцев (Якушкин 1875, с. VII; А.Смирнов, 1878, с. 14— 18; Сумцов, 18866, с.431 —442; Ковалевский, 1886, II, с.5; И.Смирнов, 1890, с. 133; 1891, с. 209; Харузин, 1903, II, с.40 — 46; Кузнецов, 1904, 2, с.89—94; Каруновская, 1936, с.348 — 349; Худяков, 1936, с.399; Вайнштейн, 1964; Hazlitt, 1870, I, p.121; Hartland, 1910, II, p.195; Weeks, 1914, p.161 — 166; Briffault, 1927, III, p. 199 — 201; Alford, 1952, p.49).
Как свидетельствуют данные этнографии, у большинства народов имевшим место во время оргиастических праздников беспорядочным половым сношениям приписывалось свойство магическим образом способствовать размножению животных и развитию растений и тем обеспечивать обильную добычу или обильный урожай (Frazer, 1922a, II, р.98 — 101; Westermark, 1925, р.84 — 180; Briffault, 1927, III, p.185 —209; Чаттопадхьяя, 1961, с.89, 315 ел., 346 ел.). Поэтому ограничение, а затем и полное запрещение во время праздников беспорядочных половых сношений не могло не сопровождаться появлением различного рода ритуальных действий, представлявших собой замену этих сношений и призванных оказывать такое же магическое влияние на природу. Беспорядочные половые отношения замещаются совершаемыми в определенное время и в определенном установленном порядке сношениями мужей и жен, ритуальным соединением жреца и жрицы и т.п. Заменой их могут также быть действия, представляющие собой иногда откровенную и грубую, иногда смягченную имитацию полового акта или намеки на него (частичное или полное обнажение, заголение и т.п.), различного рода непристойные телодвижения и жесты, игры и танцы, имеющие эротический характер, обычай носить во время праздничных процессий изображение половых органов, сквернословие и т.п. (Богаевский, 1916, с.57 — 60, 180—187; Кагаров, 19296, с.191 — 193; Briffault, 1927, III, p.196—209). Все эти действия совершались в большинстве своем как во время праздников, ранее носивших промискуитетный характер, так и в иное время в качестве самостоятельных магических обрядов, чаще обрядов земледельческой магии.
Наличие подобного рода действий и обрядов свидетельствует о существовании в прошлом промискуитетных оргиастических праздников. А такого рода действия и обряды бытовали как во время праздников, так и помимо них, у огромного числа народов, в частности у древних египтян, древних греков, древних римлян, этрусков, немцев, русских, украинцев, сербов, чехов, грузин, сванов, адыгейцев, кабардинцев, мордвы, эвенков, кетов, нанайцев, манчжур, японцев, кайянов Калимантана, племен Явы и Молуккских о-вов, маори, эве, бушменов, бахуана, эскимосов, пипилей, манданов, арапахо, зуньи и многих других (Геродот, 1885, I, c.373 — 374; Афанасьев, 1869, III, c.730; Новосадский, 1887, с.25, 130; Аничков, 1903, I, c,268; С.Максимов, 1903, с. 110, 296— 300; Веселовский, 1913, с.241; В.Анучин, 1914, с.21 — 25; Богаевский, 1916, с.59—60; Кагаров, 1918, с.49; Харузина, 1927, 1, с.59; 1928, 1, с.22; „Религиозные верования народов СССР", 1931, II, с.89, 196; Штернберг, 1936, с.146 — 147; Файнберг, 1955, с.91 — 92; Элленбергер, 1956, с.215 — 222; Бардавелидзе, 1957, с. 177—186; Анисимов, 1958а, с.34; Лавров. 1960, с.205; A.Ellis, 1890, р.41, 44; Crooke, 1896, П, р.320; Tordey and Joyce, 1906, p.286; Hartland, 1910, II, P.232 — 237; Frazer, 1922a, II, p.98 — 100; Briffault, 1927, III, p.205—206).
К числу пережитков оргиастических промискуитетных праздников должен быть также отнесен обычай заключения браков в одно и то же определенное время. Такого рода обычай был зафиксирован у крестьян чуть ли не всех стран Европы, а также у огромного числа народов Африки, Азии, Океании, Северной и Южной Америки (Снегирев, 1837, IV, с.18—30; А.Смирнов, 1878, с.12; Сумцов, 1881, с.б1 —69; Веселовский, 1894, с.318: Довнар-Запольский, 1909, с.82 — 83; Hutchinson, 1897, p.5, 243, 261; Guise, 1889, p.214; Wester-mark, 1925, l.p.83—84).
О существовании в прошлом оргиастических праздников говорят и данные фольклористики. В славянском и западноевропейском фольклоре следы их сохранились в легендах о шабашах ведьм (Афанасьев, 1869, III, c.469—474; Штернберг, 1936, с.228—229; Runenberg, 1947, р.225 — 239).
Многочисленные этнографические данные, часть которых была приведена выше, свидетельствуют не только о том, что исходным моментом в развитии человеческих семейно-брачных отношений был промискуитет, но и о том, что, по крайней мере, в эпоху, непосредственно предшествовавшую возникновению рода, промискуитет был ограничен во времени, что носившие беспорядочный характер половые отношения были в то время не постоянно существовавшими, а периодически возникавшими. Тем самым они косвенно свидетельствуют о существовании в ту эпоху периодов воздержания от половых отношений, периодов действия половых производственных табу.
То обстоятельство, что этнографические материалы свидетельствуют о существовании в прошлом не просто промискуитета, а ограниченного во времени промискуитета, не осталось не замеченным. Положение о том, что в раннюю пору истории человечества беспорядочные половые отношения внутри человеческого коллектива имели место лишь в определенные более или менее ограниченные периоды времени, мы находим в трудах К.Д.Кавелина (1859, с, 181), М.И.Кулишера (1885, с.664), М.В.Довнар-Запольского (1909, с.83), А.Н.Веселовского (1913, с.241, 258) и целого ряда других ученых. Однако никто из них не смог объяснить причин ограничения промискуитета во времени. Такое объяснение мы находим лишь в статье С.П.Толстова „Пережитки тотемизма и дуальной организации у туркмен" (1935), в которой возникновение оргиастических праздников рассматривается как следствие появления половых табу.
Этнографическая наука располагает, помимо косвенных, и прямыми данными о теснейшей связи промискуитетных праздников и периодов действия половых производственных табу.
Оргиастическим праздникам или их пережиткам очень часто предшествуют периоды строжайшего полового воздержания, связанные с тем или иным видом хозяйственной деятельности. Очень ярко это проявляется в Индии, где, по словам Р.Бриффо (Briffault, 1927, III, p.359), ритуальное половое воздержание теснейшим образом связывается и переплетается с ритуальной половой свободой, как и повсюду в примитивном мире. В качестве примера можно указать на меитхеев и нага Ассама, у которых связанные с целым рядом сельскохозяйственных работ периоды строжайшего полового воздержания непосредственно сменялись праздниками, отличавшимися бурным Оргиастическим характером (Hod-son, 1906, р.94, 1911, р. 167— 168), на индейцев Перу (Briffault, 1, 1927, III, p. 196), а также пипилей Центральной Америки (Frazer, 1922a, II, p.98 — 99)1 [1 Помимо материалов, прямо говорящих о внутренней связи между промискуитетными праздниками и периодами полового воздержания. имеется большое количество данных, свидетельствующих о существовании такой связи в далеком прошлом. К числу 'утих данных относится, в частности, теснейшее переплетение в обрядности большинства, если не всех. фаллических культов таких прямо противоположных моментов, как неистовый разгул и суровый аскетизм, выражающийся не только в воздержании от половых сношений, но и в самооскоплении (Штернберг, 1936, с.210 — 212). К числу явлений того же порядка относится сочетание в земледельческой магии обрядов, представляющих собой имитацию половых актов, с обрядами, важнейшим моментом которых было воздержание от половых отношений (Кагаров, 19296, с. 192 — 193).].
Выше уже отмечалось, что все основные особенности половых производственных табу и оргиастических промискуитетных праздников говорят о том, что они возникли в эпоху первобытного человеческого стада. Универсальная распространенность как первых, так и вторых и существующая между ними теснейшая связь свидетельствуют о том, что на определенном этапе развития первобытного человеческого стада его жизнь начала состоять из чередующихся периодов интенсивной хозяйственной деятельности, во время которых половые отношения были строжайше воспрещены, и свободных от хозяйственной деятельности периодов интенсивной половой жизни — оргиастических промискуитетных праздников.


4. Возрастные инициации, их происхождение и сущность

Особенностью многих оргиастических промискуитетных праздников является отчетливо прослеживаемая их связь с возрастными инициациями, посвятительными обрядами. С инициациями связаны оргиастические праздники на о. Вити-Леву (Fison, 1884), о.Новая Гвинея (Wirz, 1924, 5. 69 — 70; W.Thomas, 1937, р.264), о. Новая Ирландия (Powder-maker, 1933, р. 130), Новых Гебридах (Hartland, 1910, II, р. 149), на Мадагаскаре (Hartland, 1910, II, р. 155), у племен Южной Африки, в частности у басуто, бавенда, балемба (Cottschling, 1905, р.372—375; Wheelwright, 1905, р.254 — 255), Малави, Замбии и Южной Родезии (Johnston, 1898, р.498), Уганды, в частности багешу (Roscoe, 1909, р.41), баконго (Weeks, 1914, р. 163 — 166), арабов Аравийского полуострова, в Северной Америке у майду (Hartland, 1910, II, р.222 -— 223, 232). Связь между инициациями и пережитками промискуитета отмечена и у австралийцев. У последних посвятительные обряды сопровождались праздниками, в которых принимали участие представители большого числа локальных групп. Во время такого рода сборищ допускалась значительная половая свобода (Spencer and Gillen, 1899a, р.94—111; 1904, р.137—139; 1927, II, р.474—476). У племен Юго-Восточной Австралии юноши во время инициации пользовались неограниченной половой свободой. Они даже могли иметь сношения с женщинами, принадлежащими к одному с ними тотему и брачному классу, что в обычное время было абсолютно воспрещено под страхом сурового наказания вплоть до смерти (Howitt, 1904, р.233, 566).
Уже то обстоятельство, что связь между инициациями и промискуитетом прослеживается у различных племен и народов, населяющих столь отдаленные друг от друга районы земного шара, наталкивает на предположение, что она является не случайной. Чтобы выяснить, насколько соответствует действительности это предположение, обратимся к имеющимся в распоряжении этнографии материалам об инициациях.
Возрастные инициации представляют собой систему обрядов, знаменующих переход юноши из ранга подростка в ранг взрослого мужчины. Только человек, прошедший посвятительные обряды, считался полноправным членом коллектива, взрослым мужчиной. Не прошедшие их рассматривались как мальчики независимо от возраста. При всем различии посвятительных обрядов, имевших место у разных племен и народов, все они обладали общими чертами.
Общей особенностью мужских инициации у всех племен и народов являлось наличие мучительных испытаний, которым подвергались посвящаемые юноши. Не приводя имеющегося по этому вопросу огромного фактического материала1 [1 Сводку материалов по этому вопросу см. у Р.Бриффо (Briffault. 1927. II. р. 187—196).], ибо это увело бы нас далеко в сторону, ограничимся одной цитатой из книги Л.Леви-Брюля „Первобытное мышление" (1930). „Испытания,—пишет Л.Леви-Брюль, характеризуя посвятительные обряды, — являются долгими и мучительными, а порой доходят до настоящих пыток. Тут мы встречаем и лишение сна, пищи, бичевание и сечение палками, удары дубиной по голове, выщипывание волос, соскабливание кожи, вырывание зубов, обрезание, подрезание, кровопускание, укусы ядовитых муравьев, душение дымом, подвешивание при помощи крючков, вонзаемых в тело, испытание огнем и т.д." (с.238 — 239).
Смысл всех этих испытаний станет ясным, если учесть, что во время инициации юношам, готовящимся войти в качестве полноправных членов в коллектив, сообщали существующие в нем нормы поведения (Howitt, 1885, р.316—320; 1904, p.220; Johnston, 1898, p.409—410; Spencer and Gillen, 1899a, p,212—381;Werner, 1906, p. 124— 126; Frazer, 1914, I, p.36; R.Berndt, C.Berndt, 1951, p.22; Тахтарев, 1924, с. 107—129; Косвен, 1928, с. 19 — 24; Преображенский, 1929, c.l 48; Токарев, 1964, с. 131 и др.). Посвящаемых подвергали мучительным истязаниям для того, чтобы добиться от них беспрекословного соблюдения этих норм в течение всей их последующей жизни. И прежде всего целью инициации было довести до сведения юношей и добиться от них соблюдения норм, регламентирующих отношения между полами, половых запретов.
У всех народов, у которых отмечено существование посвятительных обрядов, инициации совпадали с наступлением половой зрелости, т.е. с началом функционирования полового инстинкта. С возникновением у юношей стремления включиться в половую жизнь коллектива настоятельной необходимостью для последнего являлось ввести действие пробуждающегося полового инстинкта в определенные рамки, довести до юношей существующие правила половой морали и заставить их соблюдать эти правила.
Лишь после посвятительных обрядов юноши получали все права, которыми пользовались взрослые мужчины, и прежде всего право вступать в брак. Инициации прежде всего знаменовали переход юноши из числа людей, не имеющих права жениться, в разряд людей, обладающих этим правом (Briffault, 1927, 11, р. 197—203; Леви-Брюль, 1930, с.236 — 237). У подавляющего большинства племен и народов юношам до инициации было строжайше воспрещено вступать в брачные отношения. У племен Центральной Австралии, например, попытка мужчины, не прошедшего инициацию, обзавестись женой каралась смертью (Spencer and Gillen, 1899а, р.264).
Все данные, таким образом, свидетельствуют, что инициации были порождены прежде всего необходимостью добиться от достигших половой зрелости юношей строжайшего соблюдения правил, ограничивающих действие полового инстинкта, половых запретов. Это делает, на первый взгляд, совершенно непонятной отмеченную выше у довольно большого числа племен связь между инициациями и промискуитетом. Но это лишь на первый взгляд. Связь инициации и промискуитета нельзя понять только в том случае, если рассматривать эпоху, в течение которой существовал промискуитет, как период полного отсутствия каких бы то ни было норм, ограничивающих проявление полового инстинкта. Но с такой точкой зрения согласиться нельзя.
Как уже указывалось, само возникновение промискуитета было следствием появления первой моральной нормы, ограничивающей действие полового инстинкта, — гаремного табу. В процессе дальнейшего развития первобытного стада в нем возникли новые половые запреты — охотничье-производственные табу.
Весь ход жизни пралюдей формировал у них твердое убеждение, что нарушение табу любым членом первобытного стада грозит опасностью всему коллективу, что человек, нарушивший табу, является существом социально опасным. Страх перед опасностью, которую могло навлечь на весь коллектив нарушение табу, заставлял первобытное стадо принимать все меры, чтобы добиться от своих членов строжайшего соблюдения всех существующих запретов. Человек, нарушивший табу и тем самым навлекший опасность на коллектив, подвергался суровому наказанию — его жестоко избивали и даже убивали. Лишь такими мерами первобытное человеческое стадо могло обуздать зоологический индивидуализм своих членов.
Вполне понятно, что ни о каком сознательном доведении до сведения членов коллектива всех существующих в нем табу первоначально не могло быть и речи. Знание о том, какие действия являются запретными, и убеждение в том, что от этих действий нужно воздерживаться, могло быть приобретено членом первобытного стада только в процессе его собственной практической деятельности. Естественно, что у юношей, только что достигших зрелости, не могло быть ни знания существовавших табу, ни убеждения в необходимости их соблюдения. Поэтому, начиная принимать участие в половой жизни коллектива, они неизбежно на первых порах допускали нарушения существующих половых табу, за что подвергались суровым наказаниям со стороны взрослых. Приобщение юноши к половой жизни коллектива, превращение его из подростка во взрослого мужчину неизбежно сопровождалось, таким образом, целой серией жестоких истязаний.
В дальнейшем эти избиения постепенно стали традиционными и начинали все в большей степени носить профилактический характер. Юношей начинали подвергать избиению не только после нарушения ими половых табу, но и до нарушения, еще до приобщения их к половой жизни коллектива. Избивая юношей, взрослые мужчины, совершавшие эту операцию, одновременно в той или иной форме доводили до сведения истязаемых существующие в стаде половые табу. Ставшие традиционными избиения юношей по достижении последними зрелости приобрели огромное значение как средство предотвращения нарушения табу и начинали рассматриваться как необходимое условие, предваряющее приобщение молодежи к половой жизни; Постепенно возникло новое табу — запрет юношам, не подвергшимся традиционному избиению, вступать в половые отношения. Приняв традиционный характер, избиения юношей по достижении ими зрелости по существу стали обрядом, знаменующим их приобщение к половой жизни коллектива, их превращение во взрослых мужчин, в полноправных членов коллектива.
Превращение избиения юношей в посвятительный обряд, возникновение инициации связано, вероятно, с появлением половых охотничье-производственных табу. Нарушение гаремного табу со стороны молодежи если и имело место, что весьма сомнительно, то, во всяком случае, никак не могло носить массового характера. Иначе обстоит дело с половыми производственными табу. Попытки со стороны молодежи вступить в половое общение во время становившихся все более продолжительными периодов воздержания не могли не иметь первоначально массового характера и не могли не вызывать столь же массовых репрессий, с течением времени превратившихся в посвятительные обряды1 [1 Возникнув как средство предотвращения нарушения со стороны молодежи половых производственных табу, инициации в дальнейшем но мере возникновения новых норм, регулирующих отношения между полами, а также различного рода норм, регламентирующих взаимоотношения людей в других сферах их жизни, становились средством предотвращения нарушения и этих новых возникших моральных правил. Во время инициации у отсталых народов современности до сведения юношей доводятся не только нормы, регулирующие отношения полов, но и все остальные существующие в коллективе моральные нормы.].
С возникновением половых производственных табу жизнь первобытного стада стала состоять из чередования периодов полового воздержания и периодов промискуитетных праздников. Принимать участие в последних имели право лишь взрослые, т.е. только люди, прошедшие инициацию. Подростки, не прошедшие посвятительных обрядов, участия в этих праздниках принять не могли. Так как инициация была таким событием в жизни формирующихся людей, после которого последние получали право принимать участие в промискуитетных праздниках, то вполне естественно, что они оказались теснейшим образом связанными с этими первобытными торжествами. Посвятительные обряды не могли совершаться в иное время, кроме как в начале очередного промискуитетного праздника. После этих обрядов начинался промискуитетный праздник, в котором инициированные юноши получали возможность впервые принять участие. Впрочем, не исключена возможность, что в некоторых стадах с целью проверки умения юношей обуздывать себя им разрешалось включиться в половую жизнь коллектива, начиная не с данного праздника, а со следующего за ним.
До сих пор речь шла исключительно лишь о мужских инициациях. Несомненно, однако, что первобытным стадом должны были приниматься определенные меры, чтобы добиться соблюдения половых запретов и от женщин. Наряду с посвятительными обрядами для юношей должны были возникнуть и инициации для девушек, знаменующие их переход в ранг взрослых женщин, И они действительно возникли. О том, какой характер они носили, дают возможность составить представление данные этнографии.
У племен Центральной Австралии над девушкой по достижении ею брачного возраста совершалась операция дефлорирования, а затем группа мужчин овладевала ею. Бросающейся в глаза особенностью является та, что во время дефлорирования к девушке получали доступ не только мужчины, принадлежавшие к той же группе, что и ее будущий муж, но и мужчины, которым в обычное время половые отношения с ней были строжайше воспрещены. Во всех 16 племенах Центральной Австралии к девушке имели доступ мужчины, для которых она в обычное время была табу, а в 9 из них (арунта, кайтиш, ильпирра, иллиаура, лоритья, бингонгина, вальпари, варрамунга, воргайя) даже лица, принадлежащие к одной с ней фратрии и брачному классу, т.е. люди, которым за сношение с ней в обычное время грозила смерть (Spencer and Gillen, 1899а, р.94—96; 1904, р.133 — 137; 1927,I,p.472—474).
Приведенные данные не оставляют сомнения в том, что подобного рода обычай возник до появления экзогамного запрета, т.е. в первобытном человеческом стаде. О связи этого обычая с промискуитетными праздниками первобытных стад говорит и то обстоятельство, что в большинстве случаев эта церемония приурочивалась ко времени больших праздничных сборищ, характеризовавшихся значительной половой свободой (Spencer and Gillen, 1899а, р.92—93; 1927, I, p.472).
Существование подобного рода обычаев отмечено у многих австралийских племен, в частности у племен Квинсленда, хотя не у всех из них к девушкам имели доступ мужчины, принадлежащие к запретным группам. Коллективная дефлорация девушек и у этих племен также приурочивалась к большим праздничным сборищам (Roth, 1897, р. 174).
Пережитком такого рода посвятительных обрядов является существовавший у целого ряда племен и народов (древние жители Киренаики и Балеарских о-вов, бареа Эфиопии, ватеита и другие племена Восточной Тропической Африки, некоторые племена Центральной и Южной Африки, полинезийцы Маркизских о-вов, некоторые племена Новой Гвинеи, ряд племен Центральной и Южной Америки) так называемый насамонийский обычай, заключавшийся в том, что после свадьбы присутствующие на ней мужчины овладевали невестой и лишь после этого к ней получал доступ жених, а также имевший широкое распространение По всему миру обычай добрачной дефлорации девушки отцом, колдуном, жрецом, вождем и т.п., последним отзвуком которого являлось пресловутое „право первой ночи" (Johnston, 1885, р.7 — 8; French-Sheldon, 1892, p.365 — 366; Stannus, 1910, р.303; Hartland, 1910, II, p. 176; Westermark, 1925, I. p. 167—168; Briffault, 1927, III, p.224—238, 312—319; Геродот, 1885, I, с, 140; Ковалевский, 1886, ll.c.30—49; Краулей, 1905, с.347 —349; Толстов, 1948, с.321 —325; Миклухо-Маклай, 1951, III, ч. 1, с.362 и др.). Следы насамонийского обычая зафиксированы в свадебных обрядах таких европейских народов, как ирландцы, французы, итальянцы, немцы, латыши, чехи, поляки, русские, украинцы, белорусы, южные славяне, коми, а также у народов Кавказа и китайцев (А.Смирнов, 1878, с.51—56, 165—166; Ковалевский, 1886, II, с.5; Шейн, 1900, I, вып.2, с.668; Довнар-Запольский, 1909, с.78 —81; Кагаров, 1929а, с. 191; Briffault, 1927, III, p,225 — 226).
He у всех племен женские инициации исчерпывались коллективной дефлорацией. У некоторых они включали в себя моменты, напоминающие те мучительные испытания, которым подвергались юноши. Так, Например, у некоторых австралийских племен девушкам во время инициации выбивали зубы. Однако в целом женские инициации носили значительно более мягкий характер, чем мужские. По-видимому, это объясняется тем, что нарушения половых табу со стороны девушек не носили столь яркого характера, как со стороны юношей.
Изложенный выше материал, на наш взгляд, дает достаточное основание для заключения, что женские инициации происходили, как и мужские, во время промискуитетных праздников и что главной их частью было коллективное овладение девушкой всеми мужчинами, принадлежавшими к данному коллективу. В пользу положения, что инициации возникли в эпоху первобытного стада, а не родового общества, говорит не только их теснейшая связь с промискуитетными праздниками, но и то обстоятельство, что мужские инициации включали в себя в качестве своего необходимейшего момента мучительные испытания. В родовом обществе не было необходимости прибегать к столь суровым мерам, чтобы добиться от юношей соблюдения норм морали, Этим объясняется наблюдаемое в нем постепенное смягчение этих испытаний. Иначе обстояло дело в эпоху обуздания зоологического индивидуализма, в эпоху первобытного стада, В то время применение столь жестоких средств было насущной необходимостью.
В заключение можно указать, что положение о возникновении инициации в эпоху первобытного стада находит свое подтверждение в преданиях, бытовавших у аборигенов Австралии, в частности, в мифах арунта. В этих преданиях рассказывается о событиях, происходивших в мифическую эпоху — альчера (альтжира), во время которой жили и действовали тотемистические предки арунта (Spencer and Gillen, 1899а,р.387—418).
В альчера выделяются четыре периода: первый носит название раннего альчера, второй и третий вместе образуют средний альчера, последний, четвертый, известен под названием позднего альчера. Согласно преданиям, в течение первых трех периодов (раннего и среднего альчера) не было тех брачных ограничений, которые имели место у современных арунта, в частности, полностью отсутствовала экзогамия (р.393, 418). Все эти запреты возникли лишь в позднем альчера.
В то же время, согласно преданиям, в течение всех первых трех периодов существовала операция обрезания, являвшаяся важнейшей составной частью посвятительных обрядов не только у арунта и многих других австралийских племен, но и у большого числа народов и племен земного шара. Как рассказывается в мифах, во втором периоде (первой половине среднего альчера) произошло существенное изменение в посвятительных обрядах. Если раньше операция обрезания производилась заостренной и обожженной на костре палкой, то, начиная с этого времени, она стала производиться с помощью каменного ножа. О возникновении самой операции в преданиях, даже относящихся к самой ранней эпохе, ничего не говорится. Это можно объяснить только тем, что происхождение этого обычая относится к эпохе, столь отдаленной, что о ней не сохранилось воспоминаний. Об исключительной древности обряда обрезания говорит и тот факт, что оно первоначально производилось не каменным орудием, а деревянным.
Таким образом, согласно австралийским преданиям, один из важнейших посвятительных обрядов существовал задолго до возникновения экзогамии, задолго до возникновения родового общества.


5. Основные этапы развития первобытного человеческого стада

Возникший на определенном этапе развития первобытного стада конфликт между производством и детопроизводством, между развивающимся производством, требовавшим возрастания уровня сплочения первобытного стада, и существовавшими в стаде неограниченными беспорядочными половыми отношениями был преодолен путем освобождения периодов напряженной хозяйственной деятельности от половых отношений, путем ограничения проявления полового инстинкта во времени. Формирующиеся производственные отношения были не настолько еще сильны, чтобы подчинить себе половые отношения, упорядочить и организовать их. Возникновение социальной организации половых отношений на том уровне развития не было еще возможно. Но формирующиеся социальные отношения к тому времени настолько окрепли, что уже были в состоянии частично вытеснить оставшиеся неупорядоченными половые отношения из жизни коллектива, превратить их из постоянно существующих в периодически возникающие.
Освобождение периодов интенсивной хозяйственной деятельности от половых отношений было невозможно без резкого возрастания способности первобытного человеческого стада регулировать поведение своих членов и без значительного совершенствования способности его членов контролировать свои действия, подавлять и обуздывать свои инстинкты, свои биологические потребности. Поэтому возникновение половых производственных табу следует рассматривать не только как огромный успех, достигнутый в обуздании полового инстинкта, но и как свидетельство о возникновении в первобытном стаде возможности сравнительно быстрого подавления любого биологического инстинкта. Подавление полового инстинкта проложило дорогу для ограничения всех остальных, для успешного обуздания зоологического индивидуализма вообще.
Вместе с появлением возможности обуздания любых зоологических потребностей в первобытном стаде возникла и настоятельная необходимость в подавлении не только полового, но и других биологических инстинктов и прежде всего в ограничении и регулировании пищевого инстинкта.
Пищевой инстинкт, как и половой, всегда был источником конфликтов внутри первобытного человеческого стада. Стремление утолить голод неизбежно должно было порождать драки из-за пищи, а иногда толкать к убийству и каннибализму. Однако вплоть до возникновения половых производственных табу пищевой инстинкт как источник конфликтов не шел ни в какие сравнениям половым. Освобождение периодов хозяйственной деятельности от половых отношений и тем самым от конфликтов, имеющих своей основой половое соперничество, привело к тому, что конфликты, возникающие на почве пищевых устремлений, стали основным препятствием на пути дальнейшего развития производственной деятельности.
С возникновением половых производственных табу пищевой инстинкт выступил на первый план как источник конфликтов, расстраивавших производственную и тем самым и приспособительную деятельность коллектива. Ничем не контролируемое, его проявление начало по мере дальнейшего совершенствования производственной деятельности представлять все большую опасность для первобытного стада. Как средства нейтрализации этой опасности стали возникать пищевые табу — нормы, ограничивающие проявление пищевого инстинкта. Одним из первых пищевых табу явился, вероятно, запрет каннибализма внутри стада.
Ничем не регулируемое функционирование пищевого инстинкта в первобытном стаде было опасно не только тем, что порождало конфликты между членами стада. Оно было опасно и в том случае, когда не порождало конфликтов. При отсутствии норм, регулирующих проявление пищевого инстинкта, количество пищи, которое доставалось на долю каждого члена стада, зависело от его телосложения, физической силы, умения пользоваться оружием и других подобных качеств. Члены стада, обладавшие могучим телосложением и большой физической силой, завладевали почти всей пищей. На долю слабых членов стада приходились лишь остатки, а иногда они и вообще оставались без пищи. Подобное положение должно было иметь своим следствием гибель слабых членов стада, сокращение численности членов первобытного коллектива, что не могло не сказываться неблагоприятно на развитии производственной, а тем самым и приспособительной деятельности формирующихся людей.
Насущной производственной необходимостью на определенном этапе развития первобытного человеческого стада должно было стать возникновение более или менее уравнительного распределения пищи между членами своего коллектива. Вслед за запретом каннибализма должны были неизбежно возникнуть нормы, регулирующие распределение пищи между членами первобытного стада. И они возникли. Косвенным свидетельством этого является наличие у примитивных народов разнообразных пищевых табу — пищевых запретов. Эти пищевые табу считались зачастую столь важными, что требование соблюдения их было одним из основных, предъявляемых юношам во время инициации (Howitt, 1885, р.316; Spencer and Gillen, 1899a, p.249; Леви-Брюль, 1937, с. 193 — 194; Элькин, 1952, с.86). У целого ряда племен Восточной Тропической Африки, в частности, у ваяо (яо), к юношам во время инициации предъявлялось требование всегда в течение всей жизни делиться пищей с остальными членами коллектива. О том, какое важное место занимала норма, обязывавшая делиться пищей с другими членами коллектива, среди других сообщаемых во время инициации моральных правил, говорит тот факт, что на человека, отказавшегося поделиться пищей с другими, смотрели как на не прошедшего посвятительные обряды (Werner, 1906, р. 126).
Итак, мы видим, что возникновение половых производственных табу было огромным шагом вперед не только в подавлении полового инстинкта, но и в обуздании животного индивидуализма вообще. Возникновение этих табу, освобождение периодов хозяйственной деятельности от остававшихся неупорядоченными половых отношений, последовавшее за этим появление пищевых табу свидетельствовали о том, что производство орудий стало в жизни первобытного стада явлением, более важным, чем даже воспроизводство себе подобных, что удовлетворение производственных, социальных потребностей стало для формирующихся людей делом большей важности, чем удовлетворение индивидуальных, биологических, что социальное одержало победу над биологическим. Возникновение половых производственных табу означало наступление крутого перелома в процессе обуздания животного индивидуализма, борьбы социального и биологического в процессе развития первобытного человеческого стада.
С появлением половых производственных табу произошло своеобразное раздвоение первобытного стада. Последнее раздвоилось во времени. Во время периодов полового воздержания первобытное стадо представляло собой объединение, в котором по существу никаких других отношений, кроме социальных, не было, объединение, в котором зоологический индивидуализм был почти полностью обуздан, т.е. представляло собой почти полностью производственный коллектив. Во время действия половых производственных табу первобытное человеческое стадо являлось во многом почти чисто социальным организмом, почти настоящим человеческим обществом. Напротив, во время промискуитетных праздников первобытное стадо представляло собой объединение, в котором почти полностью господствовали беспорядочные половые отношения, в котором биологические отношения были преобладающими, являлось объединением по воспроизводству себе подобных, детопроизводственным .
Вполне понятно, что это раздвоение не было и не могло быть абсолютным. С одной стороны, первобытное стадо не становилось во время промискуитетных праздников чисто зоологическим объединением, в нем продолжали действовать некоторые табу, в частности, гаремный запрет, пищевые запреты и т.п. С другой стороны, и в периоды полового воздержания первобытное стадо не становилось полностью социальным организмом, подлинно человеческим коллективом. Тем не менее, между первобытным стадом в период действия половых табу и им же в период промискуитетных праздников существовало значительное различие, которое нельзя не учитывать. В первый период оно было почти социальным организмом, во второй — во многом чисто биологическим воспроизводительным объединением. В явившемся результатом борьбы социального и биологического раздвоения первобытного человеческого стада ярко проявилась его двойственная природа как социально-биологического организма.
Возникновение половых производственных табу не только привело к раздвоению первобытного человеческого стада, но и положило конец его аморфности и бесструктурности. Внутри ранее аморфного, бесструктурного первобытного стада возникло возрастное деление. Все члены стада разделились на две группы; группу взрослых полноправных членов стада, состоящую из мужчин и женщин, прошедших инициации и пользующихся правом участвовать в половой жизни коллектива, и группу детей и подростков.
В свою очередь группа взрослых постепенно разделилась на мужскую и женскую. Это обособление было связано с половыми производственными табу. Этнографический материал свидетельствует о том, что во время периодов действия половых производственных табу не только запрещаются половые отношения, но в той или иной степени ограничиваются остальные отношения между полами. Во время действия половых табу мужчинам часто запрещается прикасаться к женщинам, есть пищу, ими приготовленную, смотреть на женщин, разговаривать с ними, жить под одной крышей с ними и т.п. Можно думать, что какая-то табуация бытовых отношений между полами имела место и в первобытном стаде.
Одной из причин такой табуации была боязнь нарушения половых запретов. Формирующиеся люди, у которых еще недостаточно была развита способность контролировать свои действия, возможно, не могли в достаточной степени сдерживать свои инстинкты, когда находились слишком близко к существам другого пола. Некоторое разобщение полов было средством избежать возможных нарушений табу.
Однако обособление полов в первобытном человеческом стаде не могло быть слишком большим. Нельзя, на наш взгляд, согласиться с выдвинутым С.П.Толстовым в статье „Пережитки тотемизма и дуальной организации у туркмен" (1935) положением о том, что табуация отношений между полами в первобытном стаде зашла так далеко, что привела к его распаду на два совершенно самостоятельных хозяйственных коллектива— мужской и женский. Самостоятельное существование коллектива, состоящего только из женщин и детей, немыслимо. Женщины, оставшиеся без мужчин с детьми на руках, не смогли бы ни вести охоту, ни успешно защищаться от нападения хищников. Такого рода коллектив, даже если бы он возник, неизбежно был бы обречен на гибель. О том, что первобытное человеческое стадо продолжало оставаться коллективом, включавшим в свой состав представителей обоих полов, говорят данные о неандертальских погребениях. В пещерах Спи, Ля Ферасси, Табун и Схул обнаружены вместе и мужские, и женские, и детские погребения (Обермайер, 1913, с. 160 — 166; Люке. 1930, с. 19—20: Окладников, 19526, с. 168 — 169; Garrod and Bate, 1937, p.26, 63—65,91 — 105; Mс Cown and Keith, 1939, p.2 — 10).
Разобщение полов в первобытном человеческом стаде в самом крайнем случае не шло, по всей вероятности, дальше временного отделения мужчин от женщин в период подготовки к охоте, дальше возникновения временного мужского лагеря, поддерживавшего самые тесные отношения с основным стойбищем. Возникшее вместе с появлением половых производственных табу некоторое ограничение бытовых отношений полов явилось одним из факторов, способствовавших развитию разделения труда между мужчинами и женщинами, что в свою очередь оказало обратное влияние на табуацию бытовых отношений полов, закрепив и усугубив ее.
Во всяком случае независимо от того, какого мнения придерживаться по вопросу о степени разобщения полов в первобытном стаде, можно полагать, что взрослые мужчины и женщины составляли в нем две несколько обособленные группы. С учетом того, что было сказано выше о существовании в первобытном стаде деления на взрослых и детей, все члены его оказывались принадлежащими к одной из трех групп: группе взрослых мужчин, группе взрослых женщин, группе детей и подростков. Так как вскармливание детей и забота о них были делом женщин, то женская группа была неразрывно связана с группой детей. Что же касается взрослых мужчин, то они образовывали в составе первобытного, человеческого стада несколько обособленную группу, в известном отношении противостоящую всем остальным членам стада. Деление первобытного стада на группу взрослых мужчин, с одной стороны, и группу, состоявшую из взрослых женщин и детей — с другой, было не только не менее, а, пожалуй, даже более важным, чем возрастное деление. (См. примечание 13).
На основании всего изложенного выше можно сделать вывод о существовании в развитии первобытного человеческого стада двух основных этапов, из которых первый характеризуется наличием в нем одного лишь гаремного табу, неограниченным господством промискуитетных отношений и аморфностью, бесструктурностью человеческого коллектива, а второй—ограничением промискуитета во времени, раздвоением первобытного стада во времени на почти чисто социальный организм и на во многом биологическое объединение, возникновением в нем нескольких более или менее обособленных групп, наличием в коллективе, кроме половых табу, также и пищевых запретов. На первом этапе развития первобытного человеческого стада социальное еще только начало обуздывать зоологический индивидуализм, на втором — оно взяло верх над биологическим.
Возникновение половых производственных табу, как уже указывалось, было связано с возрастанием роли охоты и изменением ее характера, с превращением охоты из деятельности во многом случайной и стихийной в деятельность систематическую, планируемую и организованную. Как свидетельствуют данные археологии, возрастание роли охоты началось примерно с конца шелля. К раннему ашелю относится появление первых настоящих охотничьих стойбищ (Равдоникас, 1939, I, с. 168; Ефименко, 1953, с. 149, 157—159;„Всемирная история", 1955, I, с.28). Резкий скачок в развитии охоты произошел с переходом от раннего ашеля к позднему ашелю— раннему мустье. Охота, как уже отмечалось, стала ведущей формой приспособительной деятельности еще у предлюдей. Формирующиеся люди с самого начала были не только и не столько собирателями, сколько охотниками. Никакой особой доохотничьей, собирательской стадии в истории человеческого хозяйства не существовало. Однако, с самого начала являясь ведущей формой присваивающей деятельности пралюдей, охота в силу своей относительной неразвитости вплоть до середины ашеля не могла еще стать главным источником средств существования. В течение всей первой половины раннего палеолита основную массу продуктов питания доставляло, по-видимому, собирательство. Начиная же с середины ашеля, охота, наконец, превращается в главный источник существования формирующихся людей, становится основой получения ими жизненных благ (Равдоникас, 1939, I, с.168—169; Ефименко, 1953, с.149—150, 179—180, 229; „Всемирная история", 1955,1, с.42 — 43; Борисковский, 1957а, с.87 — 93).
Если учесть, что смена раннего ашеля поздним совпадает с крутым переломом в формировании производительных сил, то естественно предположить, что именно к этому времени и относится начало крутого перелома в формировании общественных отношений.
В таком случае известная деградация каменной индустрии, имевшая место в конце раннего ашеля, получает объяснение не только как результат прямого противоречия между потребностями развития производственной деятельности и морфологической организацией человека, но и как следствие конфликта между потребностями развития производства и ничем не ограниченными промискуитетными отношениями. Не только первое, но и второе противоречие не могло быть преодолено без совершенствования физической организации человека. Половые производственные табу требовали для своего возникновения такого уровня развития способности формирующегося человека обуздывать себя, подавлять свои инстинкты, который не мог быть достигнут при сохранении существовавшей морфологической организации. Только превращение позднейших протантропов в ранних палеоантропов сделало возможным появление и развитие половых производственных табу.
Как уже указывалось в главе 11. к выводу о том, что где-то в ашеле или раннем мустье в развитии первобытного человеческого коллектива произошел крупный перелом, пришли на основе обобщения фактического материала почти все советские археологи (Равдоникас, 1939, 1, с. 154, 161; Ефименко, 1953, с.241 —245; „Всемирная история", 1955, I, c.34 —46; Борисковский, 1957а, с.137— 140 и др.). Выдвинутое ими положение о том, что между объединениями питекантропов и синантропов, с одной стороны, и коллективами неандертальцев—с другой, существовало значительное различие, нельзя не признать совершенно правильным. Однако с имеющейся в их работах характеристикой сдвигов, происшедших в первобытном человеческом коллективе в ашельскую эпоху, полностью согласиться нельзя. Сдвиги эти, по нашему мнению, состояли не в превращении промискуитетного коллектива в общину с кровнородственной семьей, как они утверждают, а в превращении аморфного стада с неограниченным промискуитетом в стадо с ограниченным во времени промискуитетом, в стадо, обладающее определенной внутренней структурой.
Все это вместе взятое дает определенные основания для утверждения, что первая основная стадия становления человеческого общества — эпоха аморфного стада с неограниченным промискуитетом — совпадает с первой половиной раннего палеолита (шелль, ранний ашель) — временем существования протантропов (питекантропов, синантропов, атлантропов), а вторая — эпоха первобытного стада с ограниченным во времени промискуитетом—охватывает вторую половину раннего палеолита (поздний ашель и мустье) — время существования палеоантропов (людей неандертальского типа). Выделить какие-либо этапы в развитии первобытного стада с неограниченным промискуитетом не представляется возможным. Иное дело — первобытное стадо с ограниченным во времени промискуитетом.
Породившая половые табу производственная деятельность, развиваясь, предполагала и требовала непрерывного расширения сферы их действия, освобождения все больших периодов времени от продолжавших оставаться беспорядочными половых отношений. Эволюция первобытного стада после возникновения половых производственных табу прежде всего состояла в том, что производственные, социальные отношения все в большей и большой степени вытесняли отношения половые, детопроизводственные из жизни людей, в том, что оно все в большей и большей степени становилось коллективом социальным, производственным и все в меньшей и в меньшей степени объединением детопроизводственым, биологическим.
Логическим завершением этого процесса должно было бы быть полное вытеснение отношениями социальными отношений половых, биологических из жизни первобытного стада, т.е. превращение его из организма биосоциального, каким оно являлось, в организм подлинно социальный. Однако в действительности процесс становления человеческого общества завершиться путем постепенного, плавного вытеснения половых, биологических отношений отношениями социальными не мог. Первобытное человеческое стадо с полным вытеснением половых отношений из жизни его членов не превратилось бы в подлинно социальный организм. Оно просто перестало бы существовать.
Биосоциальный организм не мог превратиться в социальный путем постепенного заполнения старой формы новым содержанием. Производственные, социальные отношения могли более иди менее успешно формироваться в оболочке первобытного стада лишь до определенного предела. При переходе за него неизбежно должен был возникнуть острый конфликт между новым содержанием и старой формой, без разрешения которого дальнейшее развитие становилось невозможным. Исходя из этого, следует предположить существование в эволюции первобытною стада с ограниченным промискуитетом по крайней мере двух этапов, первый из которых характеризуется постепенным расширением сферы действия половых производственных табу и столь же постепенным укреплением коллектива, а второй — высоким уровнем сплоченности коллектива и в то же время наступлением кризиса в его развитии и тем самым кризиса в процессе становления человеческого общества.
Исходя из этого, в эволюции первобытного стада с ограниченным промискуитетом следует ожидать наступления какого-то крутого перелома, который должен быть ознаменован значительным прогрессом в обуздании зоологического индивидуализма, с одной стороны, замедлением и даже в какой-то степени прекращением развития — с другой. И такой перелом действительно имел место. Им явился переход от позднего ашеля — раннего мустье (времени ранних палеоантропов) к позднему мустье (эпохе поздних палеоантропов).
Как указывалось в главе IX, смена ранних палеоантропов поздними была связана с резким сокращением числа убийств, с почти полным исчезновением каннибализма, с появлением в человеческом коллективе взаимной заботы и помощи. В то же время переход, как уже говорилось, был ознаменован отклонением развития неандертальцев от сапиентного направления и появлением черт застоя и даже регресса в развитии каменной индустрии.
Все это дает основания рассматривать поздний ашель — раннее мустье как эпоху возникновения и постепенного расширения сферы действия половых производственных и пищевых табу, эпоху раздвоения первобытного стада во времени. Подобная характеристика этого периода не находится в противоречии с приведенными в главе IX данными, свидетельствующими о довольно частых конфликтах в среде живших в то время неандертальцев. В эпоху становления значительного числа новых запретов учащение столкновений между коллективом в целом и отдельными его членами было совершенно неизбежно и закономерно.
Столь же логично рассматривать позднее мустье — время поздних неандертальцев—как эпоху кризиса первобытного человеческого стада, а финальное мустье — время позднейших палеоантропов—как эпоху разрешения этого кризиса, эпоху превращения первобытного стада в подлинно социальный организм, период завершения процесса становления человеческого общества.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. ВОЗНИКНОВЕНИЕ ТОТЕМИЗМА — ПЕРВОЙ ФОРМЫ ОСОЗНАНИЯ ЕДИНСТВА ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО КОЛЛЕКТИВА


1. Вызревание предпосылок осознания единства первобытного человеческого коллектива

Возникновение половых производственных табу было крупнейшим сдвигом в процессе обуздания зоологического индивидуализма, в процессе становления человеческого общества. По мере того, как возникали и развивались половые производственные, а вслед за ними пищевые и иные табу. социальное все больше брало верх над биологическим, все более прочными становились социальные узы. связывающие членов первобытного стада, все больше крепло единство первобытного человеческого коллектива. Сплоченность первобытного стада, прогрессируя, рано или поздно должна была достигнуть предела, за которым дальнейшее возрастание единства человеческого коллектива стало невозможным без осознания этого единства его членами.
Сделав необходимым осознание единства первобытного стада его членами, развитие производственной деятельности сделало его и возможным. В процессе практической деятельности члены первобытного человеческого стада все в большей и большей степени убеждались в том, что все они, вместе взятые, составляют единое целое, что судьба каждого из них неразрывно связана с судьбой всех остальных членов стада, с судьбой коллектива в целом.
Однако ставшее в результате развития производственной деятельности и необходимым, и возможным осознание единства первобытного стада формирующимися людьми не могло быть ни прямым, ни адекватным. Невозможно представить, чтобы пралюди смогли понять, что в коллектив их связывает производство, что их коллектив в своей основе является экономическим, производственным. Реально существующее экономическое в своей основе единство всех членов первобытного стада могло отразиться в головах формирующихся людей лишь в непрямой (опосредствованной) и неадекватной (иллюзорной) форме. В то же время осознание общности, существующей между членами первобытного коллектива, не могло носить абстрактной, отвлеченной формы. Первая форма осознания единства человеческого коллектива, таким образом, должна была одновременно носить наглядный, опосредствованный и иллюзорный характер. Возникновение этой одновременно наглядной, иллюзорной и опосредствованной формы осознания единства человеческого коллектива было подготовлено всем ходом предшествовавшей практической деятельности пралюдей, в частности, развитием их охотничьей деятельности.
Охота, как уже указывалось, и неоднократно, играла огромную роль в жизни формирующихся людей. Необходимым условием успешного развития охотничьей деятельности была выработка приемов, которые могли бы обеспечить удачный исход охоты. Вполне понятно, что такие приемы должны были вырабатываться в зависимости от специфики животных, на которых шла охота. Выработка их требовала знания особенностей поведения животных данного вида, их повадок и привычек. Чем глубже знали охотники все особенности животных данного вида, тем совершеннее были приемы охоты и тем успешнее был ее результат.
В процессе своей практической деятельности пралюди все в большей степени осознавали, с одной стороны, то общее, что было присуще всем животным, принадлежащим к одному виду, с другой стороны, различие между отдельными видами животных. Результаты этой обобщающей познавательной" деятельности закреплялись в языке. На определенном этапе развития практической деятельности людей закономерно возникли названия как для важнейших видов животных, являвшихся объектами этой деятельности, так и для других классов предметов. „Как и всякое животное, — писал К.Маркс (Соч., т. 19, с.377—378), характеризуя первые этапы развития практической и познавательной деятельности людей, — они [люди.— Ю. С] начинают с того, чтобы есть, пить и т.д., т.е. не „стоять" в каком-нибудь отношении, а активно действовать, овладевать при помощи действия известными предметами внешнего мира и таким образом удовлетворять свои потребности. (Начинают они, таким образом, с производства). Благодаря повторению этого процесса способность этих предметов „удовлетворять потребности" людей запечатлевается в их мозгу, люди и звери научаются и „теоретически" отличать внешние предметы, служащие удовлетворению их потребностей, от всех других предметов. На известном уровне дальнейшего развития, после того как умножились и дальше развились тем временем потребности людей и виды деятельности, при помощи которых они удовлетворяются, люди дают отдельные названия целым классам этих предметов, которые они уже отличают на опыте от остального внешнего мира. Это неизбежно наступает, так как они находятся в процессе производства, т. е. в процессе присвоения этих предметов, постоянно в трудовой связи между собой и с этими предметами, и вскоре начинают также вести борьбу с другими людьми из-за этих предметов. Но это словесное наименование лишь выражает в виде представления то, что повторяющаяся деятельность превратила в опыт, а именно, что людям, уже живущим в определенной общественной связи (это—предположение, необходимо вытекающее из наличия речи), определенные внешние предметы служат для удовлетворения их потребностей...
Итак: люди фактически начали с того, что присваивали себе предметы внешнего мира как средства для удовлетворения своих собственных потребностей и т.д. и т.д.; позднее они приходят к тому, что и словесно обозначают их как средства удовлетворения своих потребностей, — каковыми они уже служат для них в практическом опыте..."
Выше уже отмечалось, что роль охоты в жизни пралюдей начала быстро возрастать с конца шелля и что с переходом от раннего ашеля к позднему она стала главным источником их существования. Указывалось также, что переход от раннего ашеля к позднему был переломом не только в развитии каменной индустрии, но и в формировании физического типа человека. Превращение протантропов в палеоантропов являлось крупным сдвигом в процессе формирования человека как производительной силы и как общественного существа, в процессе формирования морфологической организации человека, человеческого мышления и языка.
В.В.Бунак (19516, с.44—50; 1951 в, с. 274—283), относящий появление начальных, зачаточных понятий к дошелльской эпохе, а более или менее оформленных общих понятий об основных видах деятельности как собиратель-ской, так и охотничьей—к шеллю—ашелю, связывает с переходом к палеоантропам возникновение довольно большого числа дифференцированных понятий, в том числе и о явлениях внешнего мира, непосредственно не доступных для практического воздействия на них человека. Схема развития языка и мышления, предложенная В.В.Бунаком, носит гипотетический характер. Против нее может быть выдвинуто немало возражений. Однако независимо от согласия с ней приведенные выше данные дают достаточные основания для предположения о том, что у ранних палеоантропов могли возникнуть и возникли понятия, отражающие то общее, что присуще всем животным, принадлежащим к тому или иному виду. могли возникнуть и возникли названия для отдельных видов животных, игравших большую роль в их жизни.
С возникновением видового названия чувственными, наглядными для человека стали не только индивидуальные особенности каждого животного, принадлежащего к данному виду, но и то общее, что всем им было присуще. Применяя к каждому животному, принадлежащему к данному виду, одно и то же слово, человек признавал тем самым всех животных данного вида тождественными друг другу. С возникновением видового названия все животные данного вида, продолжая оставаться для человека отдельными конкретными объектами, имеющими свои индивидуальные особенности, з то же время наглядно выступили перед ним как что-то единое, как общность. Общность между всеми животными одного вида, в существовании которой убеждал человека весь ход его практической деятельности, была для него наглядно, чувственно воплощена в слове, обозначающем всех без исключения животных, принадлежащих к данному виду.
Развитие охотничьей деятельности привело не только к сознанию того, что все без исключения животные, принадлежащие к одному виду, несмотря на все существующие между ними различия, имеют между собой общее, являются в определенном отношении тождественными друг другу, но и к возникновению убеждения в отсутствии резкой грани между людьми и животными, к возникновению веры в оборотничество.
Характеризуя приемы охоты формирующихся людей, П.П.Ефименко (1953) писал: „Нелегко представить себе приемы овладения такими крупными животными, как мамонт, носорог, лошадь, бык, приемы, столь успешно практиковавшиеся мустьерскими охотниками. Трудно было бы предполагать, как это делают некоторые авторы, что мустьерский человек мог широко пользоваться в качестве главного средства охоты таким относительно сложным приспособлением, как ямы-западни для массовой охоты, например, на такого зверя, как носорог и мамонт... Кажется гораздо более вероятным, что он должен был широко использовать всякого рода уловки, основанные на знании привычек зверя, так как его охотничье вооружение было слишком несовершенным для непосредственной борьбы, по крайней мере с более крупными и сильными представителями животного мира. Уже в ту эпоху, вероятно, возникла охота с помощью загона огнем на выбранных участках степи, прилегавших к крутым ущельям, так же как использование для этой цели водопоев в местах, удобных для охоты" (с.228 — 229).
Вряд ли, на наш взгляд, можно сомневаться в том, что среди разнообразных уловок, к которым прибегали пралюди, важную роль играла охотничья маскировка, включавшая в себя два основных момента: ряжение охотников под зверя (собственно маскировка) и имитирование охотниками движений и повадок животного. Известно, что охотничья маскировка имела в прошлом, а отчасти в настоящем, очень широкое распространение среди племен и народов Азии, Африки, Австралии, Северной и Южной Америки и отличалась высоким искусством1 [1 Хорошая сводка материалов но этому вопросу имеется в работе А.Д.Авдеева „Происхождение театра" (1959, с-41 — 51).]
. Прекрасным примером в этом отношении могут послужить бушмены. „Бушмены,— пишет В.Элленбергер (1956, с. 144— 145),— переряживались в тех животных, на которых они собирались охотиться. Охотник натягивал на голову своего рода капор из шкуры, снятой, например, с головы газели, вместе с рогами и ушами. Затем он, скрываясь в высокой траве, подползал медленно и осторожно к животному на расстояние выстрела, натягивал лук, выпускал отравленную стрелу и наверняка убивал животное. Но в иных случаях такое частичное переодевание считалось недостаточным из-за инстинктивной настороженности некоторых животных. Охотясь на пугливых и осторожных зверей, бушмены обычно прибегали к полному переодеванию, облачались в шкуру антилопы... или в шкуру зебры или перевоплощались в страусов: в последнем случае они продвигались вперед, имитируя неуклюжую походку этих гигантских птиц. Они ловко действовали палкой с привязанной к ней головой страуса, весьма реалистично подражая движениям этой птицы, когда она клюет или поднимает голову, осматриваясь. Подобный способ охоты... применяли бушмены при охоте на зебру..."
Будучи весьма эффективной охотничьей уловкой, маскировка под животное и имитирование его движений возникли очень давно. Корни охотничьей маскировки уходят в глубочайшее прошлое. О ее существовании в верхнем палеолите свидетельствуют относящиеся к этому периоду изображения на стенах пещер человеческих фигур в звериных масках и шкурах (Богаевский, 1933, 1934; Равдоникас, 1937, c.18 —25; 1939, I, с.223; Гущин, 1937, с.94—96; Ефименко, 1953, с.520 — 523; Авдеев, 1959, с.42 — 44 и др.).
Прямыми данными о существовании охотничьей маскировки в предшествующую верхнему палеолиту эпоху мы не располагаем. Однако допустить ее существование в этот период заставляет высокий уровень развития охотничьей деятельности палеоантропов и огромная роль охоты в их жизни. Вся обстановка жизни пралюдей неизбежно должна была породить маскировку как прием охоты. Охота доставляла палеоантропам не только пищу, но и материал для одежды (Равдоникас, 1939, I, с. 180; Ефименко, 1953, с.241; Абрамова, 1960, с. 149; С.Семенов, 1964, с. 177). Ношение одежды из звериных шкур могло способствовать в определенных случаях успеху охоты, помогая охотникам приблизиться к животным. В результате из простого ношения шкуры постепенно развились различного рода способы намеренного ряжения охотников под зверей. Однако ряжение само по себе во многих случаях не могло обеспечить требуемой практикой степени сходства с животными. Практической необходимостью являлось дополнение ряжения подражанием движениям животного, под которого рядился охотник.
Имитирование движений животного получило тем большее развитие, что оно было не только одним из моментов охотничьей маскировки, но важным средством приобретения, передачи и накопления охотничьего опыта. Подражая движениям животного, охотник лучше усваивал детали поведения животного. Имитирование поведения животного было важнейшим средством передачи знаний об особенностях поведения зверей от одного поколения охотников к другому (Н.Токин, 1928, с.34). Особенно велика была роль имитирования как средства приобретения и передачи опыта у пралюдей, не обладавших еще сформировавшимися мышлением и языком.
Так как обмен охотничьим опытом и передача опыта новому поколению имели огромное значение в жизни первобытных охотников, то имитирование движений животных как средства передачи опыта постепенно выделилось в особый вид деятельности. Возникли своеобразные пляски, состоявшие в имитировании движений зверей. Подобно тому, как ряжение охотников под животных в процессе охоты дополнялось имитированием их движений, имитирование движений животных во время плясок дополнялось ряжением танцоров под животных. Пляски, представлявшие подражание движениям животных, совершались в звериных шкурах, а затем в масках, изображавших животных.
Маскируясь под животное, охотник практически уподоблялся зверю, практически становился тождественным зверю. Сбрасывая шкуру животного и переставая имитировать его движения, охотник снова становился самим собой. Постепенно повторяющееся повседневное перевоплощение охотника в животное путем одевания шкуры зверя и подражания его движениям, а затем возвращение к своему прежнему образу путем сбрасывания шкуры и прекращения имитирования его действий неизбежно в условиях, когда человек не выделил себя еще из природы, должно было породить веру в оборотничество, убеждение в том, что между человеком и животным нет принципиальной разницы, что животное есть тот же человек, но одетый в звериную шкуру, что не только люди, облачившись в звериную шкуру, могут стать животными, но животные, сбросив свою шкуру, могут стать настоящими, подлинными людьми.
„...Постоянно наблюдая,—пишет В.И.Авдеев (1959, с.70), — как в процессе охоты и в особенности во время исполнения охотничьей пляски и охотник сам, и его товарищи легко и быстро превращаются в животное, надевая шкуру, и, наоборот, снова становятся людьми, снимая шкуру, охотник приходит к убеждению, что этим путем он может якобы действительно стать животным. В этом охотник тем более убеждается потому, что во время охоты, на практике, в этом преображенном виде ему удается обманывать самых осторожных животных, действительно иногда принимающих его, охотника, за подобное себе существо. А если он, охотник, может „превращаться" в животное, то почему бы и животному, из мира которых, как мы помним, человек еще себя не выделяет, не превращаться иногда в человека. Каким образом? Да тем же самым, что и человек, т.е. снимая и надевая шкуру. Тем более, что некоторые животные даже внешне (наблюдал охотник) походят на человека. На мир животных переносятся представления, выработавшиеся в результате наблюдения трудовой практики".
Прямыми данными, свидетельствующими о том, что вера в оборотничество возникла в эпоху первобытного стада, мы не располагаем. Но косвенные данные, говорящие в пользу этого предположения, имеются. О глубочайшей архаичности веры в оборотничество свидетельствует ее крайняя живучесть и универсальная распространенность. Нет на земном шаре ни одного племени, ни одного народа, у которого не была бы обнаружена в прошлом или даже настоящем вера в оборотничество или пережитки ее.
Существование веры в оборотничество и неотделимого от нее убеждения в отсутствии принципиальной грани между людьми и животными зафиксировано у всех племен и народностей, стоящих на стадии доклассового общества. „Что прежде всего поражает в современной психологии примитивного человека по отношению к животному миру, — писал Л.Я.Штернберг (1936),—это—то, что он не видит никакой пропасти между собой и этим миром. Между собой и животными он проводит знак равенства: он переносит на этот мир свою собственную психологию и создает его, так сказать, по образу и подобию своему: он ни одного животного не считает ниже себя ни в умственном, ни в психическом отношении. Животное отличается от него только по своему внешнему виду, но по психике и образу жизни оно вполне с ним сходно... Мало того, примитивный человек представляет себе, что наружный вид животных—это только внешняя оболочка, под ней скрывается подлинный человек" (с.392 — 393; см. также: 19336, с.52). Подобного рода высказывания мы находим у большого числа исследователей (см., напр.: Зеленин, 1929, с. 10—20; Штейнен, 1930, с. 140— 142; „Религиозные верования народов СССР", 1931, 1, с.113; Богораз-Тан, 1939, 11, с.З —6; Попов, 1958, с.81 — 82; Арсеньев, 1960, с.ЗЗ, 36; Crooke, 1896, 11, p.201; Spencer, 1959, р.264 и др.).
В процессе исторического развития вера в реальное, могущее произойти в любое время, не исключая и настоящего, превращение человека в животное и обратно постепенно исчезала, становясь достоянием легенд, в которых рассказывалось о времени, когда такие превращения имели место, а затем и сказок. Мотив превращения людей в животных и обратно — один из самых распространенных в мировом фольклоре. Он имеет место и в европейском фольклоре, в частности, в устном народном творчестве русского, украинского, белорусского, болгарского, словацкого, чешского, немецкого, норвежского, английского, шотландского, ирландского, французского, итальянского, румынского, венгерского и многих других народов (Афанасьев, 1869, 111, c.538, 544— 547; Афанасьев, 1957, II, с. 149, 329—336; „Болгарские народные сказки", 1951, с.32 — 34, 82—84.; „Румынские народные песни и легенды", 1953, с. 131; Гримм, 1954, с.210; „Словацкие сказки", 1955, с.5; „Чешские народные сказки", 1956, с.60, 200—201; „Украинские народные сказки", 1956,
с.167 —169; „Венгерские народные сказки", 1958, с.79— 80, 96— 100; „Серебряная волынка", 1959, с.30, 36; „Французские народные сказки", 1959, с.226; „Итальянские сказки", 1959, с.38; „Английские народные сказки", 1960, с.143; „Ирландские сказки и легенды", 1960, с. 104 — 105 и др.).
Однако даже у народов Европы, достигших сравнительно высокой ступени культурного развития, следы уходящего своими корнями в глубочайшую древность убеждения в отсутствии принципиальной разницы между человеком и животными и в возможность превращения человека в животное и обратно вплоть до сравнительно недавнего времени сохранялись не только в фольклоре. Не в столь уж отдаленном прошлом у русских, украинцев, белорусов, поляков, чехов, словаков, болгар, хорватов, словенцев, сербов, литовцев, немцев, шведов, норвежцев, датчан, англичан, шотландцев, ирландцев, французов, итальянцев, испанцев, португальцев, греков было зафиксировано существование веры в оборотней (Афанасьев, 1869, HI, c.525—557; Ляцкий, 1890; Балов, 1901, с. 116; С.Максимов, 1903, с. 105— 108; Клингер, 1907, с.224 —270; Богатырев, 1916, с. 60; Кагаров, 1918, с.22; Штернберг, 1936, с.407; Токарев, 1957а, с.43—47; Stewart, 1823, р.190—204; Hazlitt, 1870, II, p.331—332; Bloom, 1929, p.95—97; Runeberg, 1947, р.Ш, 104—105). О том, насколько прочной и распространенной была эта вера, говорят хотя бы такие факты, что во Франции в 1573 г. был издан закон об истреблении оборотней (Штернберг, 1936, с.407), а в России еще в 1714 г. была приговорена к смерти женщина, которой было вменено в вину, что она превращалась в сороку и дым (Татищев, 1768,1, ч. 1, с. 110 — 111).
Этнографический и фольклорный материал говорит не только о глубочайшей архаичности веры в оборотничество1 [1 Глубочайшую архаичность этой веры отмечали все ученые, занимавшиеся ее изучением. „Вера в превращение и оборотничество, —писал А.Н.Афанасьев (1869, III, c.525)— принадлежит глубочайшей древности". В.Г.Богораз-Тан (1926. е.67—68) относил ее возникновение к древнейшей охотничьей эпохе", Л.Ф.Лосев (1957, с.12— 13)—к самому начальному периоду истории человечества.], но и о ее генетической связи с охотничьей маскировкой, с ряжением под животное и с плясками, состоящими в имитации движений животного. Как в верованиях, так и в фольклоре превращение людей в животных (птиц) и животных (птиц) в людей происходит путем одевания звериной шкуры (птичьей шкурки) в первом случае и ее сбрасывания во втором. „Животные,—писал В.Г.Богораз-Тан (1939, с.З), характеризуя верования чукчей, — согласно этому представлению суть человеческие существа в оболочке из шкуры, которую они могли скинуть по своей воле. Человек, наоборот, может по своей воле превратиться в животное или неодушевленный предмет, надев на себя шкуру или покрывшись оболочкой, напоминающей внешний вид предмета. Затем, сбросив надетую маску, он становится прежним человеком".
Очень ярко выступает связь между верой в оборотничество и охотничьей маскировкой в верованиях эскимосов Берингова пролива. По сообщению Э.Нельсона, у них существовало верование, что в былые времена все животные обладали способностью превращаться по своему желанию. Когда они хотели принять человеческий облик, им оставалось только отбросить назад морду или клюв, чтобы тотчас же принять человеческий образ. Звериная морда оставалась в таком случае в качестве капюшона на макушке..., а для того, чтобы снова стать животным, надо было только надвинуть его" (Nelson, 1899, р.425). Комментируя это высказывание, А.Д.Авдеев (1959, с.70) указывает, что именно таким образом поступал эскимосский танцор, когда, отдыхая в перерыве между плясками, он сдвигал маску на макушку и таким образом превращался опять в человека.
Согласно верованиям европейских народов, превращение людей в животных и обратно также происходило путем одевания и сбрасывания звериной шкуры (Афанасьев, 1869, 111, с. 531 —556; С.Максимов, 1903, с.105—108; Кагаров, 1918, с.22—23; Runeberg, 1947, р.Ш). Подобным же образом происходило превращение героев и героинь в фольклоре всех народов мира, в том числе и в европейском. „Сила околдовывания и заклятия превращает сказочных героев различными зверями (волком, медведем, рысью, конем, собакой, козлом и бараном), чудовищными змеями и гадами (жабой, лягушкой и пр.) и во всех этих метаморфозах главное значение принадлежит шкуре животного", — писал А.Н.Афанасьев (1869 JII, с.544).
Огромное количество примеров, говорящих о существовании веры в превращение людей в животных и обратно путем одевания и сбрасывания звериной шкуры или ее пережитков у самых разнообразных племен и народов, имеется в работах А.Н.Афанасьева (1869, III, c.526 — 555); В.Г.Богораза-Тана (1900, с. 176— 177; 1939, II, с.З — 8), Е.Г.Кагарова (1918, с.22—23), А.М.Золотарева (1934, с.44—45), Л.Я.Штернберга (19336, 1936, с.390—403), Л.Леви-Брюля (1937, с.470сл.), А.Рунеберга (Runeberg, 1947, p.III), А.Д.Авдеева (1959, с.63 — 70), Ю.П.Аверкиевой (1959, с.259— 261; 1961, с,24, 66, 72) и др. Не приводя всех этих примеров, ограничимся в заключение лишь выдержкой из работы А.Н.Афанасьева „Поэтические воззрения славян на природу". „Язык и предания, — указывал он, — ярко засвидетельствовали тождество понятий превращения и переодевания. Слова „оборотиться", „обернуться" (обворотиться, обвернуться) означают собственно: окутаться, покрыть себя платьем, а „превратиться" — переодеться, изменить свою одежду (свой внешний вид), надеть ее навыворот" (1869, III, c.526).
Встречающаяся у отсталых народов вера в то, что все животные отличаются от людей лишь „одеждой", не может считаться исходной. Она возникла лишь в результате распространения на всех животных верований, первоначально касавшихся лишь животных некоторых видов, именно тех, в которых человеку приходилось практически перевоплощаться в процессе своей охотничьей деятельности. Данные этнографии говорят, что у тех народов, у которых вера в оборотничество носила универсальный характер, на первый план обычно выступает небольшое число видов животных, а чаще всего один вид. Даже у европейских народов, у которых сохранились лишь следы ранее бытовавшего убеждения в отсутствии принципиальной грани между людьми и животными, вера в оборотней была связана с определенными видами животных, главным образом с волками, реже с медведями и другими зверями (Афанасьев, 1869, III, с.527 ел; Клингер, 1907, с.244—270; Токарев, 1957а, с.44—45 и др.). Первоначально же вера во взаимопревращение людей в животных была связана прежде всего лишь с одним видом животных, именно тем, который являлся главным объектом охотничьей деятельности первобытных людей.
Опыт, без которого не могла быть успешной охота, мог быть приобретен лишь в процессе практической деятельности многих поколений первобытных охотников. Первобытный коллектив, как мы знаем, был невелик. Если бы пралюди занимались охотой в равной мере на несколько видов животных, то накопление опыта шло бы крайне медленно. Быстрое накопление опыта и возрастание продуктивности охоты могло происходить лишь при условии определенной специализации охотничьей деятельности первобытных стад. Вполне понятно, что о полной специализации не может быть и речи. Первобытное стадо не могло отказываться и не отказывалось от охоты ни на один вид животного, но главным объектом его охотничьих устремлений становился один определенный вид. Этот вид был главным объектом охоты, все остальные побочными.
Подобного рода специализация возникла стихийно. Первоначально пралюди в одинаковой степени охотились на всех животных, которые только могли стать их добычей. Но на разные виды животных в силу целого ряда причин (многочисленность или малочисленность в данной местности представителей того или иного вида, величина коллектива охотников, наличие или отсутствие у охотников опыта и т.д.) охота шла не одинаково успешно. Вполне понятно, что люди предпочитали охотиться на тех животных, охота на которых была более продуктивной. Предпочтение одного вида животных всем остальным вело к более успешному накоплению опыта и соответственно к возрастанию продуктивности охоты. Специализация охотничьей деятельности первобытных стад не могла не возникнуть, и она необходимо на определенном этапе возникла.
Об этом свидетельствует преобладание среди обнаруженных в ашельских и мустьерских стоянках костных остатков животных, ставших добычей формирующихся людей, костей животных, принадлежащих к одному виду, Преобладание это в разных стоянках выражено в различной степени, но в подавляющем большинстве случаев оно имеет место.
Главным объектом охоты обитателей Бурбаха был гиппопотам, Торральбы —древний слон (Замятнин, 1960, с.95), Чжоукоудяня — олень, которому принадлежит 70 % всех найденных костных остатков (Movius, 1944, р.68). В гроте Аман-Кутан преобладают остатки барана (Бибикова, 1958, с.230—231), в нижнем горизонте Ля Ферасси и среднем слое Ле Мустье—быка (Бонч-Осмоловский, 1940, с. 152, Ефименко, 1953, с. 184), в верхнем слое Ля Микок и стоянке Кэвр—лошади (Обермайер, 1913, с. 143; Ефименко, 1953, с. 181), в стоянке Мон-Доль и Молодова V — мамонта (Ефименко, 1953, с.230; Черныш, 1951, с.77, 83), в Ля Шапелль — северного оленя (22 особи из 37, кости которых обнаружены) (Люке, 1930, с.28; Замятнин, 1961 а, с.37), в Волгоградской стоянке—зубра (Верещагин, Колбутов, 1957, с.84— 88), в Аджи-Кобе—остатки сайги (Громов, 1948, с.232— 233). В Ахштырской пещере из 3006 найденных костных остатков 2947 принадлежали медведю (Замятнин, 1961 а, с.111 — 112), в Темной пещере кости медведя составляли 75 % всех обнаруженных костных остатков (Борисковский, 1957а, с. 120), в Ильинке —медведи составляли 374 особи из общего числа в 464 (Пiдоплiчко, 1949, с.324), в Кударо I из 942 костных остатков медведю принадлежало 820 (Любин. 1960, с.27). Преобладание костей медведя обнаружено в Навалишинской, Ацинской, Хостинской, Воронцовской пещерах, а также в пещерах Вильдкирхли, Кумметслох, Гайленрейт, Петерсхеле, Вильденманнлислох, Котеншер, Драхен-лох, Картштейн, Ирпфельдхеле, Зиргенштейн, Шипка, Игрит, Цикловина, Покала (Ефименко, 1953, с.233—237; Замятнин, 196 la, с. 102).
В гроте Тешик-Таш из 907 костных остатков (73 особи) 761 (38 особей) принадлежало горному козлу (Громова, 1949, с.88), в пещере Староселье из 59945 костных остатков (379 особей) 58909 (287 особей) принадлежало дикому ослу (Формозов, 1958а, с.53), в Ильской 60% костных остатков принадлежало зубрам (Замятнин, 1934, c.2i0). В Схул преобладали остатки дикого быка (Garrod and Bate, 1937, p. 148 — 149,218; Mс Cown and Keith, 1939, p.II).
Преобладание одного вида животных отмечено также во многих стоянках верхнего палеолита (Ефименко, 1953, с.448—450, 490, 497; Формозов, 1958а, с.55 ел.; Замятнин, 1960,с.97—98),
Известная специализация охотничьей деятельности первобытных человеческих стад не осталась не замеченной исследователями. „Особый интерес для понимания хозяйственной жизни мустьерского человека, — писал А.П.Окладников („Всемирная история", 1955, I, c.43),— представляет тот факт, что в ряде случаев наблюдается как бы определенная специализация древних охотников: они охотятся преимущественно на тех или иных животных". Сходные высказывания имеются у П.П.Ефименко (1953, с,346) и А.А.Формозова (1958а, с.55).



2. Возникновение и сущность тотемизма

Приведенный выше фактический материал дает, на наш взгляд, достаточные основания полагать, что примерно к началу второй половины раннего палеолита более или менее отчетливо определилась специализация каждого из первобытных человеческих стад в охоте на один из видов животных. Жизнь каждого первобытного коллектива и тем самым всех его членов оказалась тесно связанной с животными, принадлежащими к одному определенному виду. Охота на животных данного вида была главным источником пищи для людей данного коллектива, главным источником жизненных благ. От успеха охоты на животных данного вида зависела судьба коллектива и всех его членов. Эта объективно существовавшая связь определенного человеческого коллектива с определенным видом животных не могла не быть осознанной членами этого коллектива.
Форму осознания этой связи дал сам процесс практической деятельности, в ходе которого у пралюдей постепенно вырабатывалось убеждение в том, что между ними и животными вида, являвшегося главным объектом охоты, нет существенной разницы, что животные данного вида являются людьми, но лишь в другой „одежде", что они сами могут перевоплощаться в животных данного вида, а последние могут превращаться в людей, подобных тем, что входят в состав их коллектива. К этому нужно добавить еще одно важное обстоятельство. Мясо животных вида, являвшегося главным объектом охоты данного коллектива, было основным видом пищи его членов. Это не могло не привести к убеждению, что у всех членов коллектива и всех животных данного вида одна плоть и одна кровь, что все они существа одного „мяса", одной породы.
Одновременно процесс практической деятельности привел пралюдей к сознанию общности, существующей, несмотря на все индивидуальные различия, между всеми животными, принадлежащими к данному виду, к возникновению слова, обозначающего всех животных, принадлежащих к этому виду. Первым видовым названием было название для животных вида, являвшегося главным объектом охотничьей деятельности членов данного охотничьего коллектива.
Таким образом, примерно в одно время с возникновением настоятельной экономической необходимости осознания единства человеческого коллектива, осознания объективной общности, существовавшей между всеми членами первобытного стада, возникли и все предпосылки для осознания этого единства.
Осознание общности между животными вида, являвшегося главным объектом охоты, и убеждение в существовании общности между всеми животными данного вида и всеми членами данного коллектива дало форму для осознания той объективной общности между всеми членами первобытного стада, в существовании которой убеждал пралюдей весь процесс их практической деятельности.
Постепенно общность, которая предполагалась существующей между всеми животными вида, являвшегося главным объектом охоты, и всеми членами коллектива все в большей и большей степени стала осознаваться как тождественная той общности, которая существовала между всеми индивидами данного вида животных. Члены каждого человеческого коллектива все в большей и большей степени стали ставить знак равенства между собой и животными определенного вида, начали во все большей и большей степени рассматривать себя как индивидов данного зоологического вида, а животных данного вида— как членов человеческого коллектива и соответственно начали ставить знак равенства между связями, существовавшими между индивидами данного вида, и связями, существовавшими между членами коллектива, между той общностью, которая имела место между индивидами животного вида, и той общностью, которая существовала между членами первобытного стада. В результате экономическая, социальная общность между членами первобытного коллектива все в большей и большей степени, стала осознаваться как тождественная той, которая существовала между животными вида, являвшегося главным объектом охоты, как часть более широкой общности, включающей в себя и человеческий коллектив, и вид животных.
Единство человеческого коллектива, таким образом, было осознано как часть более широкого единства, включающего в себя всех членов данного первобытного стада и всех индивидов данного животного вида. Возникло убеждение, что человеческий коллектив и связанный с ним вид животных образуют вместе одну общность, что все члены данного коллектива и все индивиды данного вида животных, несмотря на все различия, в сущности тождественны друг другу, представляют единое целое. С возникновением такого убеждения слово, обозначающее вид животных и каждое животное, принадлежащее к этому виду, стало одновременно обозначать человеческий коллектив и каждого из его членов, стало чувственным, наглядным воплощением общности человеческого коллектива.
Так возникло то верование, которое в этнографической литературе получило название тотемизма. Вид животного, с которым оказался тесно связан человеческий коллектив, и тем самым каждое животное данного вида стали тотемом человеческого коллектива и тем самым тотемом каждого из его членов. Общность, объективно существующая между всеми членами первобытного стада, была осознана как общность тотема, как „родство" по тотему, как тотемистическая общность, тотемистическое „родство". С возникновением тотемизма члены первобытного человеческого стада осознали, что все они, вместе взятые, составляют единое целое, что все они имеют одну „плоть" и одну „кровь", что у всех у них одно „мясо", что все они по отношению друг к другу являются „своими", „родственниками".
С возникновением тотемизма возникло понятие об общности всех членов коллектива, понятие об их „родстве". Представление о тотемистическом родстве является первой формой представлений о родстве. Понятие о родстве в своей исходной форме не выражало родства в том смысле, как мы его обычно понимаем, т.е. физического, физиологического родства. Оно выражало экономическую общность, существовавшую между членами первобытного стада, экономическое в своей основе единство коллектива.
Необходимо сказать, что такой характер понятие о родстве носило и долгое время спустя после превращения первобытного стада в родовую коммуну. Это убедительно было показано в исследованиях М.А.Бодуэна де Куртене (1903, 5, с. 19—21), У.Риверса (Rivers, 1907, 1914a, 19146, 1932), Р.Бриффо (Briffault, 1927, II), А.М.Золотарева (1934, 19406;
„Очерк истории родового строя"). „Во всех примитивных системах родства, —указывал Р.Бриффо (1927, II, р.490), — основным понятием является не отношение одного индивида к другим индивидам, а солидарное единство, связывающее всех членов группы свойством глубокой и фундаментальной идентичности, которая отличает их всех от остальных человеческих существ". „Представление о родстве, связывающем членов рода, — писал А.М.Золотарев (19406, с.43), — не выражает физиологического родства. Это — социальное понятие, выражающее единство данной группы".
Это, конечно, не значит, что между понятием о родстве в первобытном стаде и представлением о родстве в родовом обществе не существует различия. Различие существует и весьма существенное. Не останавливаясь на этом вопросе, укажем лишь, что в роде, например, в отличие от первобытного стада, понятие о родстве отражало не только производственные отношения, но и отношения по детопроизводству, следствием чего явилось выделение внутри рода отличных друг от друга групп родственников и появление системы родства. В первобытном человеческом стаде степеней родства не существовало. Тотемистическое родство носило недифференцированный характер.
Тотемизм, таким образом, возник как иллюзорная форма осознания объективной, имеющей своей основой производство общности всех членов первобытного коллектива, как иллюзорное отражение и выражение реального единства человеческого коллектива. Такого понимания тотемизма придерживались, в той или иной форме к нему приближались многие исследователи, в том числе У.Робертсон Смит (Smith Robertson, 1885, р.186; 1907, р.124—125), Э.Дюркгейм (Durkheim, 1912, р.143, 158—159, 167), Дж.Фрезер (Frazer, 1914, IV, р.38), Р.Бриффо (Briffault, 1927, 11, p.477— 490), А.М.Золотарев (1934, с.8—10), С.П.Толстов (1935, с.46).
В пользу такого взгляда на тотемизм свидетельствует, в частности, и такой факт, что тотемом везде и всегда является не единичный предмет, а класс материальных объектов. „В отличие от фетиша,— указывал Дж.Фрезер (Frazer, 1914, 1, р.4), — тотемом никогда не является изолированный единичный объект, но всегда класс объектов, обычно вид животных или растений и очень редко класс искусственных объектов". Это обстоятельство подчеркивают С.Рейнак (1925, с.24), Э.Рейтерскиельд (1927, стр 69), Л.Я.Штернберг (1936, с. 197) и другие ученые.
Представляя собой в своей исходной форме только иллюзорное отражение единства человеческого коллектива, тотемизм первоначально не включал в себя ничего другого, кроме убеждения в том, что все члены коллектива и все животные тотемного вида образуют одну общность и что, следовательно, все они в определенном отношении тождественны друг другу. Это убеждение и представляет собой ядро, суть тотемизма, собственно тотемизм, тотемизм в узком смысле этого слова. Подобного взгляда придерживался, в частности, такой крупный специалист в этой области, как Дж.Фрезер. В своей четырехтомной монографии „Тотемизм и экзогамия" (Frazer, 1914) он определяет тотемизм как веру в „интимное отношение, которое предполагается существующим между группой родственных друг другу людей, с одной стороны, и видом естественных или искусственных объектов — с другой, каковые объекты называются тотемом человеческой группы" (IV, р.З — 4).
„Он, — пишет Дж.Фрезер, характеризуя отношения человека к своему тотему, — рассматривает животных и растения или любые объекты, являющиеся тотемом, как своих друзей и родственников, отцов, братьев и т.п." (р.З). Причем, говорит Дж.Фрезер, это заходит так далеко, что человек „ставит их на равную ногу с собой и своими товарищами — членами того же тотемистического клана. Он в сущности рассматривает их как ровню, как существа той же породы, что и он и его человеческие родственники по клану. Короче, так далеко, как это вообще возможно, он идентифицирует себя и своих сородичей с тотемом. Соответственно, если тотем есть вид животных, он смотрит на себя и своих сородичей, как на животных того же вида, с другой стороны, он рассматривает животное как человека, принадлежащего к его роду" (р.З — 4).
Сводясь первоначально лишь к убеждению в том, что все члены коллектива и все животные тотемного вида представляют вместе одну общность, являются тождественными друг другу существами, тотемизм в своей исходной форме не представлял собой религии. Несомненно, что всякая религия является иллюзорным отражением мира. Однако не всякое иллюзорное отражение действительности является религией. Особенно это относится к отражению общественного бытия, которое, вплоть до возникновения марксизма, всегда носило в значительной степени иллюзорный характер, хотя не всегда при этом было религиозным (Корнфорт, 1956, с.355—378). Основным и характерным признаком религиозной иллюзии, отличающей ее от всякой другой, является вера в сверхъестественную силу, оказывающую влияние на исход практической деятельности человека.
Тотемизм, возникший как иллюзорное отражение формирующегося общественного бытия, как иллюзорное осознание реального единства человеческого коллектива, первоначально не включал в себя веру в сверхъестественную силу, и поэтому в своей исходной форме не может быть охарактеризован как религия. Это не осталось незамеченным Дж.Фрезером, неоднократно подчеркивавшим, что тотемизм в чистом виде, чистый тотемизм религией не является (1914, IV, р.6). Религией тотемизм стал лишь в последующем своем развитии, когда на первоначальное его ядро наслоились новые моменты. Поздний тотемизм, кроме убеждения в существовании общности между коллективом и видом животных,. включает в себя, как правило, веру в тотемистических предков. Тотемистические предки обычно рассматриваются как существа, отличные от ныне существующих животных тотемного вида. Они есть существа, которые являются одновременно и людьми, и животными (растениями), оказываются то людьми, то животными (растениями), соединяют в себе черты человека и животного (растения), являются полулюдьми — полуживотными (или полурастениями). Жили тотемистические предки в какое-то особое мифическое время (альчера арунта). Жизнь и похождения этих предков в мифическое время являются содержанием многочисленных мифов, с верой в них связаны сложные обряды и церемонии (Spencer and Gillen, 1899a, p.386 — 420; 1927, 1, р.304 — 330; Strehlow, 1947; Леви-Брюль, 1937, е-253 — 488 и др.),
Уже сама по себе сложность представлений о тотемистических предках говорит об их более позднем характере по сравнению с убеждением в тождестве человеческого коллектива и животного вида. Трудно представить, чтобы вера в существование иллюзорных существ, живущих в иллюзорном мире, была явлением более ранним, чем иллюзорное представление о реально существующих объектах. Развитие тотемизма шло в направлении от убеждения в существовании тождества между человеческим коллективом и видом животных, являвшегося ядром тотемизма, к вере в тотемистических предков. Такого взгляда, кроме Дж.Фрезера, придерживались Р.Бриффо (Briffault, 1927, II, р.478—490), С.П.Толстов (1935) и некоторые другие исследователи.
Однако имеется и другая точка зрения на тотемизм и его эволюцию. Она нашла свое наиболее яркое выражение в работах Д.Е.Хайтуна (1954, 1956, 1957, 1958). Согласно взглядам последнего, наиболее архаичным в тотемизме, основным его ядром является „вера в происхождение от предков — фантастических существ — полулюдей, полуживотных, полурастений или объектов неодушевленной природы, или людей, животных или растений одновременно, обладающих способностью реинкарнации" (1957, с.11; см.также: 1954, с. 100; 1958, с.50, 116—117, 142—143 и др.). Что же касается убеждения в тождестве членов коллектива и животных тотемного вида, то, по мнению Д.Е.Хайтуна, оно является поздним явлением, возникшим после появления веры в тотемистических предков—фантастических существ (1957, с.21: 1958, с. 143). Сходные взгляды мы встречаем в работах В.К.Никольского (1950а, с. 19) и А.Ф.Анисимова (1958а, с.51 —52; 1960).
В качестве доказательства правильности своей точки зрения названные авторы ссылаются на материалы о тотемистических представлениях австралийцев. Однако тотемистические верования аборигенов Австралии далеко не являются первоначальными, исходными; они представляют собой результат длительного исторического развития тотемизма, в них сосуществуют ранние архаические моменты и более поздние. Поэтому тот факт, что в тотемистических воззрениях австралийцев наряду с убеждением в тождестве человеческого коллектива и вида животных существует вера в происхождение от тотемистических предков — фантастических существ, сам по себе ничего не говорит в пользу признания последнего представления древнейшим и основным. Это нужно доказать, а такого доказательства ни в одной из указанных выше работ мы не находим.


3. Этнографические данные о времени возникновения тотемизма

Выдвинутая выше концепция происхождения тотемизма во многом расходится с преобладающими в настоящее время в советской науке взглядами. Расхождение, в частности, касается и вопроса о времени возникновения тотемизма. 06-щепризнано в настоящее время в советской исторической науке, что тотемизм возник в эпоху родового общества. Такого взгляда придерживались и придерживаются А.М.Золотарев (1934), Д.К.Зеленин (19356, 19376), В.И.Равдоникас (1937, 1939, I), П.П.Ефименко (1953). Л.Е.Хайтун (1954, 1956, 1957, 1958), С.А.Токарев (1955, 1956, 1964), П.И.Борисковский (1957а), А.Ф.Анисимов (1958а, 1960), К.П.Францев (1959), А.Г.Спиркин (1960) и др.
Иной точки зрения придерживались многие крупнейшие зарубежные исследователи, в частности, Дж.Мак-Леннан (Me Lennan, 1886, р.58), У.Робертсон Смит (Smith Robertson, 1885, р. 187), Б,Спенсер и Ф.Гиллен (Spencer and Gillen, 1899а, р.418—421; 18996; 1927, 1, р.71—73, 311, 320), А.Хауитт (Howitt, 1904, p. 151), Дж.Фрезер (Frazer, 1914, IV, p.9 —16). Все они относили возникновение тотемизма ко времени, предшествовавшему возникновению экзогамии, т.е. к дородовой эпохе. Наиболее глубоко эта точка зрения была обоснована в трудах Б.Спенсера и Ф.Гиллена. Последние исходили из данных австралийской мифологии, прежде всего преданий племени арунта (аранда).
В преданиях арунта, как уже указывалось, речь идет о жизни и похождениях их тотемистических предков в мифическое время — альчера (альтжира). Согласно преданиям арунта, в эпоху альчера существовали тотемистические группы, причем иной организации людей, кроме тотемистической, в то время не было. „Мужчины и женщины альчера,—пишут Б.Спенсер и Ф.Гиллен (1927, 1, р.73),— представлены в традициях как объединенные в группы, каждая из которых состоит из определенного числа индивидов, принадлежащих к одному особому тотему".
В историческое время у аборигенов Австралии существовала строжайшая экзогамия. Нарушение экзогамного запрета рассматривалось как тягчайшее преступление против общества и сурово каралось. Виновных нередко убивали. Брачные отношения в эпоху раннего и среднего альчера носили совершенно иной характер. Согласно преданиям, экзогамия в это мифическое время полностью отсутствовала. Существовавшие тотемистические группы не были экзогамными. „Одна вещь кажется совершенно ясной,—пишут Б.Спенсер и Ф.Гиллен (1899а, р.419).—Она состоит в том, что мы не видим в ранних преданиях ни следа того, чтобы в то время тотемы регулировали брак, как это характерно для многих австралийских племен. Не имеется ни одного факта, который указывал бы, что мужчины одного тотема должны были жениться на женщинах другого. Наоборот, мы постоянно встречаемся исключительно лишь с группами мужчин и женщин одного тотема, живущих вместе, и в этих ранних традициях кажется совершенно нормальным условием для мужчин иметь женой женщину своего тотема... Мы никогда не встречаемся со случаем, когда бы мужчина жил с женщиной не своего тотема". „Поражающая черта преданий об альчера, — подчеркивают они в другой работе, — состоит в том, что мужчины почти всегда описываются женатыми на женщинах своего собственного тотема" (1927,1, p.71).
Столь разительное противоречие между брачными отношениями, реально существовавшими в историческое время у арунта, и теми, которые описываются в их преданиях, можно объяснить, лишь допустив, что у далеких предков арунта действительно не было экзогамии и что данные мифы являются воспоминаниями о времени, предшествовавшем возникновению рода. Такое объяснение и было предложено Б.Спенсером и Ф.Гилленом. „Наиболее поражающий и наиболее интересный факт, — пишут они, — как уже отмечалось, состоит в том, что мужчины свободны жениться на женщинах своего тотема... Мы можем даже сказать, что свидетельства говорят о времени, когда мужчины действительно всегда женились на женщинах своего тотема. Ссылки на мужчин и женщин одного тотема, всегда живущих вместе группами, являются слишком частыми и настолько ясными, чтобы для них можно было бы найти какое-либо другое удовлетворительное объяснение" (1899а, р.421).
На основании всех этих данных Б.Спенсером и Ф.Гилленом был сделан вывод, что тотемизм возник задолго до возникновения экзогамии (1899в, р.277—278). И этот вывод нельзя не признать правильным. Предания арунта, рассказывая о времени, когда еще не было экзогамии, но уже существовал тотемизм, существовали тотемистические группы, свидетельствуют тем самым о том, что возникновение тотемизма предшествовало появлению экзогамии, что тотемизм возник до появления рода, т.е. в эпоху первобытного человеческого стада.
Необходимо отметить, что все ученые, придерживающиеся взгляда на тотемизм как на религию родового общества, обходят свидетельства австралийской мифологии о существовании тотемизма до экзогамии полным молчанием. Ни один из них даже не попытался дать этим фактам какое-либо другое объяснение.



4. Этнографические данные о генетической связи тотемизма с охотой и охотничьей маскировкой

В основе изложенной выше концепции возникновения тотемизма лежит положение о том, что вид животных, ставший тотемом человеческого коллектива, был первоначально главным объектом охотничьей деятельности членов этого коллектива. Это положение находится, на первый взгляд, в непримиримом противоречии с твердо установленным этнографической наукой фактом, что у многих племен существовал запрет убивать и поедать тотемное животное. На основании последнего многими учеными был сделан вывод, что табуация тотема является существеннейшей чертой тотемизма, изначально ему присущей. Отсутствие подобного рода табуации у целого ряда племен было истолковано ими как явление позднейшее, связанное с начавшимся разложением тотемизма. „В начальной фазе, — пишет, например, М.О.Косвен (1957, с.158),—тотемизм предписывает не убивать и не употреблять в пищу животное или растение — тотем. В дальнейшем это предписание изживается". Подобного же взгляда придерживаются Ш.Эншлен (1954, е.66), Д.Е.Хайтун (1958, с.91) и другие ученые.
Положение об изначальности табуации тотема и ее исчезновении по мере разложения тотемизма привлекает своей простотой. Однако правильным оно признано быть не может, ибо находится в противоречии с фактическим материалом, в частности, с данными этнографии австралийцев.
У большинства племен Центральной Австралии тотем в большей или меньшей степени был табуирован. „В настоящее время,—пишут Б.Спенсер и Ф.Гиллен (1899а, р.202). — отношения между человеком и тотемом являются ясными. Человек очень редко может есть тотем и даже, если ест немного, что позволительно ему, то он осторожен в этом случае; человек эму не ест лучшую часть — жир".
Совершенно иначе поступали тотемистические предки, жившие в эпоху альчера. В преданиях арунта, кайтиш и других племен Центральной Австралии тотемистические предки изображаются охотящимися почти исключительно на свой тотем и без каких-либо ограничений поедающими его (Spencer and Gillen, 1899а, р.208—209; 1904, р.320—322). Более того, в мифах принадлежность к группе, имеющей своим тотемом определенное животное, рассматривается как необходимое условие успешности охоты на представителей данного животного вида. Чтобы охотиться на какое-либо животное и поедать его, нужно принадлежать к группе, имеющей данное животное своим тотемом. Человек, желающий съесть животное (или растение), не являющееся его тотемом, должен предварительно изменить свой тотем. Его тотемом должно стать животное (или растение), которое он хочет употребить в пищу.
Так, например, в одном из преданий арунта рассказывается о мужчине тотема арунта, который, желая убить и съесть кенгуру, изменил себя в мужчину тотема кенгуру с тем, чтобы добиться успеха в выполнении этого намерения (Spencer and Gillen, 1899а, р. 198). В другом предании целая группа мужчин тотема дикой кошки, пожелав есть плоды сливового дерева, превратила себя в людей тотема сливового дерева (1899а, р.208, 341; 1904, р.320).
Все подобного рода мифы, подчеркивают Б.Спенсер и Ф.Гиллен (1904, р.320), интересны тем, что никак не могут быть причислены к преданиям, изобретенным с целью объяснения существующих обычаев, к этиологическим мифам. Напротив, они описывают обычаи, противоположные существующим сейчас, причем описывают их без какой-либо попытки дать им объяснение. Поэтому их можно понять лишь как рассказы о предшествующем положении вещей, когда отношения к тотему были иными, чем сейчас, когда поедание тотема было совершенно нормальным явлением (Spencer and Gillen, 1899a,p.209; 1904, р.320—321; 1927,1, p.86).
Эти мифы подтверждают правильность положения о том, что в эпоху возникновения тотемизма существовала определенная специализация охотничьей деятельности человеческих коллективов и что эта специализация определила, какой именно вид животного стал тотемом человеческой группы. На основании их можно сделать вывод, что животное, ставшее тотемом человеческой группы, продолжало долгое время и после этого оставаться главным объектом охоты членов этой группы. В связи с этим можно обратить внимание еще на один факт; представители некоторых тотемистических групп австралийцев объясняли названия своих групп тем, что их предки когда-то существовали, питаясь главным образом животными или растениями, являющимися теперь тотемами их группы (Spencer and Gillen, 1899а, р.209).
Австралийские мифы — не единственное доказательство генетической связи тотемизма с охотой. О ней говорят различного рода обычаи и обряды, связанные с тотемизмом. Большое число подобного рода обычаев приведено в работах Б.Спенсера и Ф.Гиллена (1899а, 1904, 1927). Один из таких обычаев состоял, например, в обязанности человека помочь представителям других групп в охоте на своего тотема (1927, I, p.87). Согласно другому обычаю, человек, убивший какое-либо животное, не имел права съесть его, не получив на это разрешение членов группы, тотемом которой данное животное являлось. Он должен был принести убитое животное в лагерь группы, тотемом которой оно являлось, и положить у ног представителя этой группы. Лишь после того, как последний съедал кусочек мяса своего тотема, охотник получал право на добычу (1899а, р.209—210; 1904, р. 159— 160; 1927, I, p.87). Эти обычаи Б.Спенсер и Ф.Гиллен рассматривают как свидетельства о том, что в прошлом члены тотемистической группы обладали почти исключительным правом охотиться на свое тотемное животное.
Но наиболее ярким свидетельством генетической связи тотемизма с охотой является центральная тотемистическая церемония австралийцев, за которой в этнографической литературе довольно прочно закрепилось название интичиумы. Церемония эта варьировала у разных племен, но сущность ее У всех у них оставалась неизменной. Везде цель этой церемонии состояла в умножении путем магических обрядов животного или растения, являвшегося тотемом данной группы, в обеспечении обилия тотемных животных или растений (Spencer and Gillen, 1899a, p. 169, 207).
Такую магическую „заботу" членов тотемистической группы об умножении своего тотема нельзя объяснить, не допустив, что тотем первоначально был основной пищей членов данной группы. О том, что когда-то предки членов тотемистической группы питались почти исключительно своим тотемом и что интичиума в своей исходной форме была магическим обрядом умножения запасов пищи, говорят все особенности этой церемонии.
Во время интичиумы тотемистической группы личинки длиннорогого жука, например, главарь ударял каждого мужчину, участвовавшего в церемонии, по животу со словами: „Да будешь ты есть много пищи" (Spencer and Gillen, 1899a, р. 172— 174). У многих тотемистических групп, если не у всех, интичиума происходила на том месте, где, согласно мифам, предки данной группы имели обыкновение есть свой тотем (р. 173, 194). Во время интичиумы всем членам группы или по крайней мере главарю группы вменялось в обязанность съедать небольшую порцию своего тотема. В противном случае церемония, считалось, не могла привести к достижению желаемого результата (Spencer and Gillen, 1899a, р. 166— 168; 1899b, p.278; 1904, p.291; 1927, I, p. 147; Frazer, 1914,1, p. 120; Элькин, 1952, с. 143 и др.). У некоторых групп, тотемом которых было животное, интичиума была прямо связана с временным возобновлением охоты на тотемное животное. Так, например, после окончания этой церемонии у тотемной группы кенгуру молодые мужчины отправлялись на охоту за кенгуру, в обычное время являвшимся табу. После их возвращения с добычей главарь группы, отведав мяса, натирал всех жиром кенгуру, затем распределял мясо среди мужчин. Это повторялось и на следующий день (Spencer and Gillen, 1899а, р.204 — 205).
Обряды, заключавшиеся в церемониальном поедании тотемного животного, известны далеко за пределами Австралии, в частности, в Африке, Азии, Америке (Tout, 1905, р. 151 — 152; Smith Robertson, 1907, р.22б — 227, 289 — 295, 405—400; Briffault, 1927, II, p.466—468).
Все эти данные, вместе взятые, заставили целый ряд ученых прийти к выводу о том, что табуация тотема в тех случаях, когда она имеет место, представляет собой явление вторичное, что тотемное животное первоначально было основным объектом охотничьей деятельности членов коллектива, считавшего его своим тотемом, основной пищей членов этого коллектива. Такого взгляда придерживались, кроме Б.Спенсера и Ф.Гиллена, М.М.Ковалевский (1910, II, с.270), Дж.Фрезер (Frazer, 1914, 1, р.111—120), К.М.Тахтарев (1924, с. 103 — 104), Р.Бриффо (Briffault, 1927, II, p.462' —471), Н.И.Токин (1928, с.28; 1929, с.37), Д.К.Зеленин (1937б,с.7), Дж.Томсон (1958,с.32) и др.
Этнографический материал свидетельствует не только о связи тотемизма с охотничьей деятельностью вообще. Он подтверждает выдвинутое выше положение о генетической связи тотемизма с охотничьей маскировкой — ряжением под животное и имитировании его движений. Тем самым он свидетельствует о существовании охотничьей маскировки в эпоху возникновения тотемизма, т.е. в период первобытного человеческого стада. О генетической связи тотемизма с охотничьей маскировкой говорят тотемистические пляски, достаточно полную характеристику которых мы находим в уже упоминавшейся работе А.Д.Авдеева „Происхождение театра" (1959,с.70—75).
Тотемистические пляски заключались в том, что человек, надев костюм и маску, придававшие ему внешнее сходство с тотемистическим животным, имитировал действия животного, воспроизводил его походку и движения. Сущность тотемистической пляски состояла в уподоблении человека своему тотему. Надев шкуру и маску тотемного животного и воспроизводя его движения, человек верил, что он реально преображается в свой тотем, уподобляется ему. Члены каждой тотемистической группы воспроизводили внешность и движения своего тотема. Каждая тотемистическая группа имела свою пляску. Тотемистических плясок зафиксировано огромное множество. У народов Африки мы находим пляски, в которых изображаются леопард, антилопа, обезьяна, бык, корова, слон, дикая коза, дикая свинья, павлин, лягушка, пчела и т.п. Североамериканские индейцы квакиютль плясали медведя, ворона, выдру, волка, собаку, кита, касатку, орла. У тлинкитов встречались пляски ворона, волка, лисы, морской чайки, совы, моржа, бобра, медведя, нерпы. В Индонезии отмечены пляски свиньи, тигра, крокодила, в Меланезии — казуара, собаки, акулы, крокодила, летающей собаки и т.п. (Авдеев, 1959, с.72 — 73).
Связь тотемистических плясок с тотемизмом и тотемистическими группами носит настолько глубокий и интимный характер, что у целого ряда народов, в частности у бечуанов, понятие „иметь какое-либо животное своим тотемом" или „принадлежать к группе, имеющей определенное животное тотемом", выражалось путем словосочетания, означающего „танцевать данное животное" (Willoughby, 1905, р.297; Ливингстон, 1955, с.23). Не менее глубока связь тотемистических плясок с охотничьей маскировкой: с ряжением под животное и подражанием его движениям. Тотемистические пляски, таким образом, тесно связывают тотемизм с охотничьей маскировкой. Существование этих плясок лишний раз свидетельствует об имевшей место в эпоху возникновения тотемизма специализации охотничьей деятельности первобытных человеческих коллективов.
Существование тотемистических плясок отмечено и у австралийцев. Во время тотемистических церемоний, а также инициации исполнители обрядов, придав себе путем раскрашивания тела и добавления целого ряда деталей (привешивания хвоста, например) сходство, зачастую, правда, весьма условное, с тотемным животным, необычайно искусно имитировали его движения (Spencer and Giilen, 1899a, р.226—228, 296—317, 343—344; Howitt, 1904, p.544 — 545; Харузина, 1928, 2, с.14—15; „Народы Австралии и Океании", 1956, с.220—221). У арунта и лоритья зафиксировано воспроизведение во время церемоний внешности и движений эму, кенгуру, ворона, орла, динго, ящерицы, рыб, имитирование звуков мухи, пчелы.
О теснейшей связи тотемизма с охотничьей маскировкой говорят и данные австралийской мифологии. Выше нами были приведены два предания, в одном из которых повествовалось о том, как человек тотема арунта, желая убить и съесть кенгуру, изменил себя в человека тотема кенгуру, а в другом — о превращении отряда мужчин тотема дикой кошки в людей тотема сливового дерева. Понять природу этих. превращений помогает австралийский миф, в котором рассказывается о совместном путешествии двух женщин, из которых одна принадлежала к тотему хакеа, а другая — к тотему бандикут. Единственной пищей в дороге мог быть только бандикут. Чтобы дать возможность женщине тотема хакеа питаться мясом бандикута, женщина тотема бандикут разрисовала ее сообразно священным изображениям своего тотема. После этого женщина тотема хакеа превратилась в женщину тотема бандикут и получила возможность питаться этим животным.
Если учесть, что австралийцы путем разрисовки своего тела придавали себе сходство с тотемистическими животными или растениями, то сущность описанных выше превращений станет ясной. Как указывал в свое время еще Н.И.Токин (1928), превращение людей одного тотема в людей другого тотема представляет собой смену охотничьей маскировки1 [1 Нас не должно смущать, что в одном случае речь идет не о животном, а о растении (сливовом дереве). Тотемистические представления, первоначально касавшиеся лишь животных, в дальнейшем с расширением круга тотемов за пределы животного мира, были автоматически перенесены на растения.]. Это объясняет, почему в австралийских преданиях необходимым условием успешности охоты па животное определенного вида считается принадлежность человека к группе, имеющей это животное своим тотемом.
Животные, являющиеся тотемом группы, были главным объектом охоты его членов. Члены группы обладали наибольшим опытом охоты на свой тотем. Они умели искусно маскироваться под свое тотемное животное, уподобляться ему. Поэтому члены каждой группы наиболее успешно охотились на свой тотем. В том случае, когда они охотились на другое животное, они должны были отказываться от маскировки под свой тотем, от уподобления своему тотему, должны были маскироваться под животное, являвшееся тотемом иной группы, уподобляться чужому тотему и временно становиться подобными членам другой группы. Только этот путь мог привести к успеху их охотничьей деятельности.
Если бы они, охотясь на животное, не являющееся их тотемом, продолжали бы маскироваться под свой тотем, уподобляться ему, то неизбежно потерпели бы неудачу.

* * * * *

Возникновение тотемизма — первой формы осознания единства человеческого коллектива — было крупнейшим сдвигом в процессе формирования общественного сознания. Возникнув как отражение объективного единства первобытного человеческого стада, как отражение формирующегося общественного бытия, тотемизм оказал обратное воздействие на процесс формирования общественного бытия, процесс развития первобытного человеческого коллектива. Осознание единства первобытного человеческого стада в огромной степени способствовало дальнейшему росту сплоченности стада, способствовало появлению новых моральных табу, способствовало обузданию зоологического индивидуализма.
Тотемистические воззрения стали своеобразным центром, вокруг которого группировались все существующие и возникающие в первобытном стаде моральные нормы. С возникновением тотемизма была проведена резкая грань между членами данного первобытного коллектива и всеми остальными людьми. Как совершенно правильно указывал целый ряд ученых, в частности Р.Бриффо (Briffault, 1927, 11, р.490) и С.П.Толстов (1935, с.26), тотемизм, представляя форму осознания единства коллектива, является тем самым и формой осознания его отличия от всех остальных человеческих коллективов. С возникновением тотемизма была проведена граница между своими (членами данного коллектива) и чужими (всеми остальными людьми). Тем самым был очерчен круг лиц, на которых распространялось действие существовавших в коллективе моральных норм и правил. Нормы и правила, действовавшие в коллективе, распространялись исключительно лишь на членов данного коллектива —лиц, имевших один тотем, тотемистических родственников. С возникновением тотемизма стадная мораль оформилась и приобрела тотемистический характер. С этого момента она по своей форме стала моралью тотемистической.
Приведенные в настоящей главе данные дают определенные основания для вывода о том, что временем становления тотемизма был период первобытного человеческого стада с ограниченным промискуитетом. Первобытное стадо с ограниченным промискуитетом на определенном этапе развития осознало свое единство и стало коллективом, имеющим тотем, тотемистическим стадом. Этот вывод находится в полном соответствии с имеющимися археологическими данными о духовной культуре пралюдей. Так как правильное истолкование этих данных невозможно без ответа на вопрос, какой характер носили взгляды формирующихся людей на окружающий их мир, то следующую главу мы посвятим проблеме возникновения религии.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. ВОЗНИКНОВЕНИЕ МАГИИ — ФОРМИРУЮЩЕЙСЯ РЕЛИГИИ



1. Две сферы человеческой практической деятельности

Проблема происхождения религии, нашедшая свое принципиальное решение в трудах классиков марксизма, до сих пор все еще не получила своего конкретного решения. Среди ученых, стоящих на марксистских позициях, нет единства мнений ни в вопросе о первоначальной форме религии, ни в вопросе о времени ее возникновения. П.Лафарг (1931), Г.В.Плеханов (1925, 1928), А.В.Луначарский (1923), И.И.Скворцов-Степанов (1959), В.К.Никольский (1931, 19506, 1953), В.И.Равдоникас (1939, I), Ш.Эшплен (1954), Б.И.Шаревская (1950, 1955), А.Д.Сухов (I960, 1963) первой формой религии считали анимизм, А.И.Тюменев (1922а, 19226) и А.Г.Спиркин (I960) — аниматизм, Ю.П.Францев (1940, 1959), А.Ф.Лосев (1958) и А.Ф.Анисимов (1958а, 19586)—фетишизм, Дж.Томсон (1958, 1959),—магию и тотемизм, В.Холличер (1960)—магию. С.А.Токарев (1956, 19576, 19606) и вслед за ним В.Ф.Зыбковец (19586, 1959) вообще отрицают существование какой-либо одной первой формы религии, полагая, что первоначально сразу возникли зачатки разных форм религии.
Часть советских ученых относит возникновение религии к мустьерской эпохе (Равдоникас, 1939, I; Францев, 1940, 1959; Окладников, 1949, 19526; В.Никольский, 19506, 1953, 1955; Борисковский. 19506, 1957а; Анисимов, 1958а), другая часть выступает с резкой критикой этого взгляда (Плисецкий, 1952, 1957; Косвен, 1957; Шахнович, 1957; Зыбковец, 1958а, 1959). Однако и среди ученых, считающих, что религия возникла не раньше, чем с переходом к родовому обществу, нет полного единства мнений. Одни из них относят возникновение религии к ориньякской эпохе (Ефименко, 1953; Спиркин, 1960), другие—к мадленской (Зыбковец, 1959).
Не лучше обстоит дело с вопросом о том, как конкретно протекал процесс возникновения религиозных верований. Во всех работах, посвященных этой проблеме, обычно говорится о причинах появления религии, далее рассматриваются религиозные представления, являющиеся, по мнению автора, первоначальными, но сам процесс становления религии остается нераскрытым. Нет ни одной работы, в которой была бы прослежена внутренняя объективная логика этого процесса, его внутренняя необходимость.
Одной из причин такого положения вещей является, на наш взгляд, то обстоятельство, что все авторы, совершенно правильно указывая на бессилие человека перед природой как на главную причину возникновения религии, в то же время отказываются от анализа как сущности, так и проявления бессилия человека перед природой, В результате этого некоторые из них подменяют объективное бессилие человека перед природой чувством бессилия перед ней и выводят религию не из первого, а из второго, тем самым фактически отходя от марксистского взгляда на происхождение религиозных верований. Без детального анализа сущности бессилия человека перед природой и его проявления невозможно правильное решение проблемы происхождения религии. Поэтому мы с этого анализа и начнем.
Бессилие прежде всего означает отсутствие силы. Вполне понятно, что оно проявляется в том же, в чем проявляется и сила, — в практической деятельности людей. Бессилие человека перед природой есть его практическое бессилие, бессилие его практической деятельности. Практическая деятельность всегда направлена на достижение определенной цели, носит целеустремленный характер. Бессилие человека прежде всего проявляется в том, что он не может добиться реализации намеченных целей, не может обеспечить успешного результата своей деятельности.
Абсолютно недостижимыми являются цели, находящиеся в противоречии с законами природы, природной необходимостью. Однако отсутствие противоречия между целью и объективной необходимостью природы само по себе не является еще достаточной гарантией ее реализации. Практическая деятельность может наверняка привести к желаемому результату только в том случае, если человеку хорошо известен путь, ведущий к реализации цели, если заранее известны препятствия, могущие помешать достижению результата, и заранее приняты меры к их устранению. Чтобы добиться реализации намеченной цели, необходимо предвидеть течение объективных процессов и результаты своих собственных действий, нужно иметь знания о внутренних связях явлений, иметь идеи, истинно отражающие объективную необходимость.
Не зная внутренней связи, внутренней необходимости явлений, человек оказывается не в состоянии предвидеть ход событий и результаты своих собственных действий, не в состоянии выявить, какой образ действий из всех возможных ведет к желаемому результату. Поэтому он оказывается не в состоянии свободно решить, как ему следует действовать, какой образ действий необходимо избрать, чтобы добиться реализации намеченной цели. Человек вынужден действовать ощупью, впотьмах, вслепую. Принятие того или иного решения, выбор того или иного образа действий зависит в данном случае не столько от сознания и воли человека, сколько от разного рода случайных, не зависящих от него обстоятельств.
Далее, приняв под влиянием тех или иных случайных обстоятельств тот или иной план действий, человек в том случае, когда он не знает внутренней связи явлений, их объективной необходимости, не сможет последовательно осуществить его. В процессе деятельности по претворению в жизнь этого плана он неизбежно столкнется с множеством случайностей, влияние которых на исход деятельности он не может предвидеть и предотвратить. Эти случайности неизбежно заставят его в той или иной степени отказаться от принятого плана действий, навяжут ему иной образ действий.
Когда человек не знает необходимости, образ его действий во многом определяется случайностями. Определяя во многом образ деятельности, случайности во многом определяют и ее результат. Не столько от сознания и воли человека, сколько от не поддающегося учету благоприятного или неблагоприятного стечения обстоятельств зависит, достигнет человек желаемой цели или не достигнет, будет его деятельность успешной или приведет к неудаче. Не зная объективной необходимости, человек запутывается в хаосе случайностей, всецело подпадает под власть необходимости, оказывается рабом случайностей, рабом слепой, непознанной необходимости. Объективная необходимость, как известно, существует в случайностях. Именно в форме случайностей слепая, непознанная необходимость господствует над человеком, порабощает его.
Бессилие человека перед природой, таким образом, есть проявляющееся в практической деятельности его бессилие перед слепой, непознанной необходимостью, его зависимость от случайностей, в которых эта необходимость проявляется. Бессилие человека перед слепой необходимостью есть одна сторона явления, другой стороной которого является власть этой необходимости над человеком, гнет над ним случайностей, являющихся проявлением непознанной необходимости.

стр. 1
(всего 3)

СОДЕРЖАНИЕ

>>