<<

стр. 2
(всего 3)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

успевает малыш почувствовать облегчение от опустошения своих внутренностей, как на смену ему спешит
обжигающая боль от соприкосновения уже раздраженной кожи с горячей, кислой мочой. Он вскрикивает.
Его изможденные легкие должны кричать, чтобы заглушить эту боль, яростную и жгучую. Он вопит, пока
плач и боль не утомят его и не придет сон.
Это обычное явление в больницах, и загруженные медсестры меняют пеленки всем детям
одновременно по расписанию. Их не волнует, сухая ли пеленка, мокрая или уже обмоченная неоднократно.
В результате ребенка с сильным раздражением и пролежнями отправляют домой, где их будет лечить тот, у
кого есть на это время.
К тому времени, когда младенец оказывается в доме своей матери (безусловно, это никак не его
дом), он уже сведущ в этой жизни. На уровне подсознания первый жизненный опыт будет накладывать
отпечаток на все последующие впечатления этого человека. Поэтому для него жизнь будет казаться очень
одинокой, черствой и нечувствительной к его сигналам, полной боли и страдания.
Но человечек не сдался. Его жизненные силы — отныне и пока он жив — будут пытаться
восстановить баланс.
Дом для ребенка мало чем отличается от палаты роддома, за исключением того, что раздражение и
сыпь на попке регулярно смазывают кремом. Часы бодрствования ребенка проходят в зевоте, жажде и
нескончаемом ожидании того, что «правильные» события наконец заменят тишину и пустоту. Иногда, лишь
на несколько минут в день, его непреодолимое желание прикосновения, жажда рук и движения утоляются.
Его мать — одна из тех женщин, что после долгих раздумий решила кормить ребенка грудью. Она любит
его со всей неведомой ранее нежностью. Сначала ей бывает тяжело класть ребенка после кормления
обратно в кровать, и особенно потому, что он так отчаянно кричит. Но она убеждена, что это делать
необходимо, так как ее мать объяснила (а уж она-то знает), что если поддаться ребенку сейчас, то потом он
вырастет испорченным и избалованным. Она же хочет делать все правильно; в какой-то миг к ней приходит
ощущение, что это маленькое существо на руках ей важнее и дороже всего на свете.
Она вздыхает и кладет ребенка в кроватку, украшенную желтыми утятами и вписывающуюся в
дизайн всей детской комнаты. Она приложила немало стараний, чтобы украсить ее мягкими легкими
шторами, ковром в виде огромной панды, обставить мебелью: белым шкафом, ванночкой и пеленальным
столиком со всякими присыпками, маслами, мылом, шампунем, расческой, которые сделаны в особой
детской цветовой гамме. На стене висят картинки детенышей разных животных, одетых по-человечески.
Ящики шкафа заполнены крошечными кофточками, пижамками, ботиночками, шапочками, рукавичками и
пеленками. На шкафу плюшевый мохнатый ягненок неестественно стоит на задних лапах рядом с вазой с
цветами: их лишили корней в угоду матери ребенка, которая «любит» цветы.
Женщина расправляет рубашечку на ребенке и укрывает его вышитой простыней и одеяльцем с его
инициалами. Она с удовольствием отмечает все эти мелочи. Еще бы, она не поскупилась для того, чтобы
превратить эту комнату в идеальную детскую, хотя ее молодая семья пока не может позволить себе
обставить мебелью остальные комнаты. Мать склоняется поцеловать гладкую, как шелк, щечку ребенка и
покидает комнату. Тело младенца сотрясает первый душераздирающий крик.
Она тихонько прикрывает дверь. Да, она объявила ему войну. Ее воля должна победить. За дверью
раздаются звуки, похожие на крики человека под пыткой. Ее континуум говорит ей, что ребенку плохо.
Если природа дает понять, что кого-то пытают, то так оно и есть. Истошные вопли ребенка — не
преувеличение, они отражают его внутреннее состояние.
Мать колеблется, ее сердце разрывается на части, но она не поддается порыву и уходит. Его ведь
только что покормили и сменили пеленку. Она уверена, что на самом деле он ни в чем не нуждается, а
поэтому пусть плачет, пока не устанет.
Ребенок просыпается и снова плачет. Его мать приоткрывает дверь, заглядывает в комнату, чтобы
убедиться, что он на месте. Затем тихонько, словно боясь разбудить в нем ложную надежду на внимание,
она снова прикрывает дверь и торопится на кухню, где она работает. Кухонную дверь она оставляет
открытой на тот случай, если «с ребенком что-нибудь случится».
Плач малыша постепенно перешел в дрожащие стенания. Так как на плач не следует никакой
реакции (хотя ребенок ожидает, что помощь должна была давным-давно подоспеть), желание что-то
просить и сигнализировать о своих потребностях уже ослабло и затерялось в пустыне равнодушия. Он
оглядывает пространство вокруг. За поручнями кроватки есть стена. Свет приглушен. Но он не может
перевернуться. И видит лишь неподвижные поручни и стену. Слышны бессмысленные звуки где-то в
отдаленном мире. Но рядом с ним нет звуков, тишина. Он смотрит на стену, пока его глаза не смыкаются.
Открыв их снова, он обнаруживает, что поручни и стена все на том же месте, но свет стал еще более
приглушенным.
Вечное разглядывание поручней и стены перемежается вечным разглядыванием поручней и
потолка. Там далеко, с другой стороны, есть какие-то неподвижные формы, они всегда там.
Но иногда, бывает, происходит движение. Что-то закрывает его уши, свет приглушен, огромные
кучи тканей навалены поверх его тела. Тогда он может видеть белый пластиковый угол внутри коляски и
иногда, если его положат на спину, небо, внутреннюю часть крыши коляски и время от времени высотные
дома, проплывающие мимо него на расстоянии. Там высоко колышутся кроны деревьев, которым также нет
до него дела, иногда люди смотрят на него и разговаривают, в основном между собой и изредка с ним.
Они частенько трясут перед лицом ребенка гремящим предметом, и близость этого движения и
звука создает впечатление, что жизнь совсем рядом. Он протягивает руки и ударяет по погремушке, ожидая,
что вот-вот почувствует «правильность» своего существования. Дотягиваясь до погремушки, дитя хватает
ее и тащит в рот. Нет, совсем не то. Он взмахивает рукой, и погремушка летит прочь. Но тут же человек
возвращает игрушку ему в руки. Со временем ребенок понимает, что вслед за тем, как бросишь вещь,
появляется человек. Ему хочется, чтобы эта спасительная фигура появлялась вновь и вновь, поэтому он
бросает погремушку или любой другой предмет до тех пор, пока трюк с появлением человека работает.
Когда погремушка перестала возвращаться в его руки, осталось лишь пустое небо и внутренняя часть
крыши коляски.
Но часто его награждают частицами жизни, когда он начинает плакать в коляске. Мать сразу
начинает покачивать коляску, поняв, что это вроде успокаивает малыша. Его невыносимое желание
движения, опыта, который получали его предки в первые месяцы жизни, сводится лишь к потряхиванию
коляски, дающему пусть убогий, но все же какой-то опыт и ощущения. Голоса неподалеку никак не
относятся к нему самому, а поэтому не имеют никакой ценности с точки зрения удовлетворения его
ожиданий. Но все же эти голоса нечто большее, чем безмолвие детской. Объем получаемого ребенком
опыта, необходимого для развития, практически равен нулю, а его основные ощущения — жажда и желание
(чего-либо).
Его мать регулярно взвешивает ребенка, с удовлетворением отмечая его успехи.
Единственный приемлемый для ребенка опыт — это отпущенные ему несколько минут в день на
руках у матери да крупицы ощущений, которые не полностью бесполезны и добавляются к квотам,
необходимым для его развития. Когда ребенок вдруг оказывается на коленях своей матери, он кричит от
возбуждения и радости, что с ним что-то происходит, но он в то же время в безопасности. Ему также
нравятся давящее ощущение падения и неожиданные подъемы в движущемся лифте. Ребенок блаженно
лежит на коленях у матери, внимательно слушает ворчание автомобиля и вбирает в себя массу ощущений,
когда машина трогается с места или тормозит. Он слышит лай собак и другие неожиданные звуки.
Некоторые из них ребенок может воспринимать и в коляске, другие же, если он не сидит на руках у
взрослого, пугают малыша.
Предметы, которые взрослые помещают в пределы его досягаемости, предназначены для
приблизительной подмены недополученных впечатлений и опыта. Все знают, что игрушки служат для
успокоения маленького горемыки. Но почему-то никто не задумывается, из-за чего же он так неутешно
плачет.
Пальму первенства здесь держит плюшевый мишка или подобная мягкая игрушка, с которой можно
«спать в обнимку» ночью. Другими словами, мишка нужен для того, чтобы обеспечить ребенку постоянное
присутствие близкого существа. Постепенно формирующуюся крепкую привязанность к игрушке взрослые
склонны рассматривать скорее как наивную детскую причуду, а не признак обделенности вниманием
ребенка, который вынужден липнуть к неодушевленному куску материи, заменяющему ему верного и
постоянного друга. Укачивание в коляске и кроватке — тоже лишь суррогат нужного ребенку движения. Но
оно настолько убогое и однообразное по сравнению с тем, которое испытывает ребенок на руках, что вряд
ли приносит облегчение изголодавшемуся по движению одинокому и заброшенному существу. Мало того,
что такое движение — лишь жалкое подобие настоящего ощущения жизни, оно еще и происходит совсем
редко. На коляску и кроватку также вешают гремящие, бряцающие и звякающие при прикосновении
игрушки. Обычно они окрашены в яркие, броские цвета, надеты на веревочку, чтобы было на что
посмотреть, кроме стены и потолка. И действительно, они привлекают внимание ребенка. Но меняют их
очень редко, если вообще меняют, поэтому эти игрушки ничего не дают малышу с точки зрения
разнообразия зрительных форм и звуков.
Но, несмотря на то, что игрушек совсем немного, их покачивание, бряцание, треск, звон и яркий
цвет не пропадают даром. Как только ребенок получает пусть даже ничтожную крупицу опыта,
предусмотренного континуумом, какая-то часть ожиданий в этом опыте все же удовлетворяется. Ребенок
накапливает эти нужные ему для развития впечатления, даже если приходится собирать их по крупице, если
они бедны и односторонни (их не сравнить с впечатлениями, которые получает ребенок континуума на
руках: зрительные формы, звуки, движения, запахи и вкусы — весь этот опыт малыш континуума получает
в той же последовательности, что и его предки), если некоторые впечатления повторяются слишком часто, а
некоторые полностью отсутствуют. Непрерывность нашего опыта во времени (смена одних ощущений
другими, а также связь между схожими ощущениями, испытанными нами в разное время) создает у нас
впечатление, что все происходит последовательно и закономерно. Между тем каждое наше впечатление
независимо от других впечатлений необходимо для развития какого-либо аспекта личности. Без
необходимых ему впечатлений человек не может правильно развиваться; когда же требуемый опыт
накоплен, становится возможным дальнейшее развитие. Действия, казалось бы, связанные как причина и
следствие могут проистекать из независимых стремлений получить требуемый опыт.
Наиболее отчетливо это можно проследить на примере животных, у которых также есть насущные
потребности в определенном поведении, тем более животные не скрывают свои действия за всякими
логическими объяснениями.
Из своей первой экспедиции я привезла обезьянку капуцина. Кормила я ее бананами, очищенными
от кожуры и поданными ей в тарелке. Обезьянка наедалась вдоволь, а оставшиеся фрукты с отсутствующим
видом заворачивала в бумажную салфетку, поглядывая вокруг, как будто не осознавая, что делают ее руки.
Затем, словно праздный гуляка, она начинала неторопливо прохаживаться и «вдруг» обнаруживала
загадочный сверток. Со все нарастающим нетерпением и возбуждением она сдирала бумажную обертку, и о
чудо — недоеденный банан! Вот это да! На этом пантомима обычно заканчивалась. Обезьянка была сыта и
не могла заставить себя наброситься на добычу. Тогда она снова заворачивала огрызок банана в клочки
салфетки и повторяла свое шоу. Я убедилась, что ее потребность поискать и очистить что-нибудь
съедобное, типа фрукта в кожуре или ореха в скорлупе, и потребность в утолении голода — совершенно
разные и независимые импульсы. С добрыми намерениями я устранила из ее жизни охоту и очистку пищи,
которые природа заложила в ее предках и которые удовлетворили бы ее ожидания в опыте. Мне казалось,
что я избавляла ее от лишних хлопот. Но тогда я еще не знала, что такое континуум. Сначала обезьяна
утоляла свою наиболее насущную потребность в пище и съедала фрукты. Затем на очереди встала
потребность менее насущная: охота. Но окружение не располагало к охоте, так как банан был уже очищен и
находился в ее распоряжении. Тогда обезьяна решила инсценировать охоту. И она вовсе не притворялась,
когда в возбуждении срывала салфетку с банана. Я уверена, что ее сердце билось чаще, и она выказывала
истинное возбуждение и предвкушение добычи, несмотря на то, что кажущаяся причина возбуждения —
скорое поедание банана — уже была в прошлом. Настоящей целью ее охоты было удовлетворение
потребности в опыте. Так же и с опытом в рамках континуума: каждый компонент есть одновременно и
причина, и следствие, и цель.
Смысл жизни в том, чтобы жить; смысл удовольствия — в стремлении к тому, что приятно.
Воспроизведение — это рождение тех, кто в свою очередь станет родителем. Цикличность не только не
бессмысленна, но и является лучшим (и единственным) из всех возможных устройств существования.
Именно соответствие нашей природе, предполагающей полную целостность человека, делает цикличность
«хорошей». «Хорошее» — относительный термин, а в отношении человеческого потенциала цикличность
— лучшая из возможных альтернатив.
Существует множество примеров человеческого поведения, вызванного потребностью в таком
поведении и происходящего в последовательности, не позволяющей этому поведению служить какой-либо
еще цели. Чаще всего это потребности в надлежащем опыте, которые в свое время не были удовлетворены
либо из-за культурных установок, либо по приказу интеллекта (на таких основаниях, как пустая трата
времени, неэффективность или странность). Позднее мы более подробно рассмотрим некоторые проявления
нарушения континуума, а сейчас в качестве примера, тесно связанного с поведением обезьянки, упомянем о
феномене охоты ради развлечения, а не ради добычи пищи. Остатки склонности к ручному труду приводят
состоятельных людей на площадки для игры в гольф, в подвальные мастерские или в яхт-клубы. Менее
состоятельные обделенцы довольствуются копанием в огороде, поделками «сделай сам», склеиванием
моделей и стряпней. Для женщин, обычно лишенных возможности даже работать по дому, есть ткачество,
вышивание, икебана, сервировка стола к чаю и уйма мелких дел на добровольной основе в
благотворительных организациях, больницах с нехваткой медсестер, магазинах поношенной одежды или
столовых для бедняков.
Ребенок по крупицам собирает необходимый для развития опыт. Не важно, что он не полон и
события происходят в неправильной последовательности. К концу такого накопления ребенок должен
получить необходимый минимум опыта каждого вида, который используется как фундамент для новой
стадии восприятия опыта. Если же необходимый минимум не достигнут, то события новой стадии,
происходи они хоть тысячу раз, не будут восприниматься ребенком и способствовать формированию его
личности.
Ребенок, которого не держат на руках, не только копит опыт, но и своим поведением пытается как-
то заменить недополученный опыт и смягчить страдания. Он яростно пинает ногами, пытаясь забить
мучительное желание прикосновений теплой плоти, он машет руками, вертит головой из стороны в сторону,
чтобы отключить свои органы чувств, напрягает тело, выгибая дугой спину. Ребенок находит какое-то
утешение в своем большом пальце: он немного успокаивает непрекращающееся зудящее желание во рту.
Сосет он палец довольно редко, лишь только тогда, когда хочет есть до положенного расписанием
кормления. Обычно же ребенок просто держит палец во рту, измученном невыносимой пустотой, вечным
одиночеством, чувством того, что он находится на окраине жизни.
Его мать консультируется со своей матерью, и та пересказывает пресловутую историю о вреде
сосания пальца и что «потом у ребенка зубы будут кривые». Мать, обеспокоенная благополучием ребенка,
начинает поспешно выискивать способ, чтобы отвадить свое чадо от такой вредной привычки. Его пальцы
покрывают вонючей и горькой мазью, и когда он, переборов отвращение в своем ненасытном желании, все
равно обсасывает большой палец от мази, она привязывает его руки к перекладинам кроватки. Но вскоре
она обнаруживает, что ребенок так яростно пытается вырваться из своего заточения, что веревки врезаются
в запястья и уже мешают кровообращению в руках. Борьба между ними продолжается, пока мать при случае
не упоминает об этом своему зубному врачу. Тот уверяет, что ее мать ошиблась, и тогда малышу снова
дозволяют это убогое самоутешение.
Еще немного — и малыш начнет улыбаться и агукать, чтобы дать знать находящимся рядом
взрослым о своих потребностях. Если его не взяли на руки, но все же уделили внимание, он улыбается и
вскрикивает, требуя еще. Если же его взяли, то задача выполнена и ребенок перестает улыбаться, вспоминая
о своих маневрах, лишь когда нужно поощрить какое-либо действие взрослого: чтобы с малышом
поговорили, пощекотали его животик, покачали на коленке или в шутку пощипали за носик.
Так как ребенок поощрительно улыбается всякий раз, когда видит мать, та постепенно убеждается,
что ее дитя просто счастливо и, наверное, очень любит и ценит свою маму. То, что большую часть
бодрствования он ужасно мучается, никак не портит отношения ребенка к матери; напротив, тем более
отчаянно его желание быть с ней.
По мере взросления и развития познавательных способностей ребенок замечает, насколько
отличается от обычного поведение матери в ситуации, когда необходимо сменить ему пеленку. Она издает
звуки явного отторжения. Она отворачивается в сторону, тем самым демонстрируя, что ей не нравится
убирать за ним и поддерживать его комфорт. Ее руки движутся очень быстро, стараясь как можно меньше
прикасаться к загрязненной пеленке. Ее взгляд холоден, она уже не улыбается.
Чем больше ребенок осознает такое отношение матери, тем больше к его радости, что за ним
ухаживают, к нему прикасаются, лечат застарелое раздражение от мокрых пеленок, примешивается
смущение, предвестник страха и вины.
Страх огорчить свою мать растет вместе с сознанием, к тому же случаи ее недовольства учащаются,
так как ребенок может совершать больше различных действий, как-то: хватать мать за волосы,
опрокидывать тарелку с едой, слюнявить ее одежду, тыкать пальцем ей в рот, тянуть за ожерелье, бросать
свою погремушку, пытаться выбраться из коляски или нечаянно сбить ногой чашку с чаем.
Ребенку трудно связать свои действия с ее реакцией. Он не замечает, что чашка с чаем упала, он не
может понять, что плохого в хватании за ожерелье и почему после этого мать так злится; ему совершенно
невдомек, что он обслюнявил какую-то вещь; он лишь смутно понимает, что, сбросив тарелку с овсянкой с
целью вызвать интерес к своей персоне, он действительно привлекает внимание, но не то, которого бы ему
хотелось. Но все же малыш чувствует, что даже такое внимание лучше, чем ничего, поэтому продолжает
сбрасывать на пол посуду со своей едой. Тогда мать принимается кормить его из ложки, а он машет руками
и визжит, пытаясь превратить кормежку во что-нибудь более полезное с точки зрения получения опыта. Он
хочет ощущения «правильности», которое спрятано где-то здесь: в матери, в пище, в нем самом. Но как бы
он ни старался показать свои потребности, это ощущение так и не приходит. Наоборот, бурная реакция
ребенка вызывает у матери отторжение, которое со временем он сможет как-то себе объяснить — в отличие
от бесконечного неправильного отношения в первые месяцы жизни, которое он вообще никак не мог
понять. Равнодушие, невнимательность и тоска стали для него основными параметрами этой жизни. Он
ведь не знал ничего, кроме этого. Получается, что все его существо вопит, просит и ждет. Все остальные же
остаются равнодушными, бездействующими, невнимательными. Хоть это проходит с ним через всю жизнь,
он может и не замечать этих моментов, по той простой причине, что он не может себе представить других
отношений с окружающими.
Отсутствие опыта «ручного периода», постоянная неуверенность в себе и невыразимое чувство
одиночества и отчуждения отныне будут оставлять свой автограф на всех поступках этого человека. Но
необходимо заметить, что ребенок в раннем возрасте никак не может распознать неадекватную мать, не
способную растить свое дитя в русле континуума. Такая мать остается равнодушной к сигналам ребенка и
не настроена удовлетворять его ожидания. Позже с развитием интеллекта ребенок начинает понимать, что
их интересы совершенно расходятся. Ему приходится бороться с матерью, чтобы спасти себя. И все же в
глубине души он лелеет мысль, что мать любит его безусловно, без всяких «но», просто так, за то, что он
есть, хотя вслух он может говорить об обратном. Все доказательства враждебности матери, любые
логические обоснования, его отторжение и протесты против ее действий не могут освободить ребенка от
внутреннего убеждения, что мать все-таки любит его, обязана любить, несмотря ни на что. Ненависть к
матери (или к ее образу) как раз и демонстрирует поражение в войне с этим убеждением.
Чувство независимости ребенка и его эмоциональное созревание берут свое начало в многогранном
опыте «ручного периода». Ребенок может стать независимым от матери, лишь пройдя стадию абсолютной
от нее зависимости. От нее на этой стадии требуется правильное поведение, предоставление ребенку опыта
«ручного периода» (то есть ношение на руках) и обеспечение перехода к другим стадиям.
Но освободиться от травмы, нанесенной матерью, не следовавшей континууму, невозможно.
Потребность в ее внимании так и останется с человеком на всю жизнь. Человек же, решивший побороть в
себе эту потребность, будет походить на безбожника, грозящего кулаком небесам и кричащего «Бог, я в
тебя не верю!» и прочие богохульства лишь для того, чтобы произнести Его имя всуе.
В 1950 году доктору Джону Боулби из Лондона было поручено Всемирной Организацией
Здравоохранения сделать доклад о «судьбе бездомных детей» и состоянии их психического здоровья в
различных странах3. Его подопечные исчислялись тысячами и были максимально обделены материнской
заботой. Информация, которой делились с ним работники детских организаций, представляла собой данные
о детях разного возраста и оказавшихся в различных ситуациях: с рождения живущих в детдомах и
приютах, обделенных родительским вниманием, месяцами или годами находившихся в больнице в раннем
возрасте, эвакуированных с оккупированных территорий, жертв разного рода обстоятельств,
недополучивших даже того скудного материнского тепла, которое считается «нормой».
Другие факторы, не попадавшие под «эмоциональную обделенность вследствие недостатка
материнского внимания», исключались из исследования лишь после тщательного изучения собранной
информации. Выведенная статистика и описание отдельных судеб выявили страшную картину. Здесь
личные трагедии десятков, сотен, тысяч детей; жалкое существование, которое влачат обездоленные дети;
зачерствевшие души тех, кому досталось больше всех; люди, навсегда утратившие способность ценить и
любить, то есть познавать жизнь в ее красоте. Тут же и те, которые все еще борются за свое право быть
любимыми, ради этого они готовы лгать, красть, брать силой, залипать, как пиявки, на образ своей матери,
деградировать до поведения младенца, который все еще живет внутри и жаждет внимания и опыта. Здесь
выявлен порочный круг: отчаявшиеся люди порождают детей, которых они не умеют любить, которые
становятся отражением своих родителей, ненавидящие себя и всех вокруг, неспособные отдавать,
обреченные на вечные терзания и жажду.
Для сомневающихся эти данные могут стать ясными и неопровержимыми доказательствами,
примерами и свидетельствами жизненной и первоочередной важности младенческого опыта для развития
человека и его психического здоровья. Экстремальные случаи могли бы послужить увеличительным
стеклом, через которое можно изучить в подробностях обделенность вниманием и целый ряд негативных
последствий, часть которых считаются у нас нормой. Эти «нормальные» отклонения настолько присущи
нашему обществу, что стали практически незаметными, за исключением тех крайних случаев, когда они
угрожают или напрямую затрагивают кого-нибудь из нас (например, насилие, сумасшествие или
преступление). И даже тогда люди не могут или могут лишь смутно догадываться о природе этих
отклонений.
С тех пор как интеллект стал хозяином в нашей жизни и наплодил множество теорий о воспитании,
дети натерпелись немало лишений и жестоких страданий. Доводы, предлагаемые интеллектом для
изменения и прогрессивного улучшения воспитания детей, совсем не схожи с «доводами» континуума.
Даже когда первые случайно попадали в правильное русло, то, не имея отношения к континууму, все равно
оставались разрозненными и бесполезными.
Один такой теоретический осколок был внедрен в практику в детских отделениях роддомов. Кому-
то пришло в голову повесить в отделении динамики и давать младенцам, уже испытывающим недостаток
опыта и внимания, слушать биение человеческого сердца. Результат этого небольшого мероприятия был
ошеломляющим. Дети становились более спокойными и гораздо быстрее шли на поправку. После этого
эксперимент получил мировую известность.
Другой, похожий, но независимый от первого, эксперимент был поставлен специалистом по уходу
за недоношенными младенцами. Если инкубаторы, где лежали малыши, находились в постоянном
движении, дети гораздо быстрее приходили в норму. В обоих случаях дети меньше плакали и быстрее
набирали в весе.
Харли Харлоу поставил наглядные эксперименты о важности материнских объятий для
психологического развития детенышей обезьян4.
Джейн Ван Лоуик-Гудолл, изучая шимпанзе, обнаружила, что по иронии судьбы поведение этих
обезьян, хоть они и принадлежат к другому виду, по отношению к своим детенышам даже ближе к
человеческому континууму, чем поведение современного человека. Она взяла на вооружение пример
обезьян и применила его по отношению к своему ребенку. Вот что она пишет: «Мы никогда не оставляли

3
Bowlby J. Maternal Care and Mental Health, W.H.O. 1951.
4
Harlow H. F. «The Development of Affectioned Patterns in Infant Monkeys» in Brian M. Foss (ed.), Determinants of Infant
Behavior, London, 1961.
сына плакать в кроватке. Куда бы мы ни собирались, мы всегда брали ребенка с собой. И несмотря на то,
что его окружение непрерывно менялось, он неизменно оставался рядом с родителями». Далее она
сообщает, что в четыре года ее сын «послушный, очень сознательный и жизнерадостный, быстро находит
общий язык с детьми и взрослыми, относительно бесстрашный и чуткий к другим людям». Но самое важное
заключается в следующих ее словах: «Ко всему прочему, несмотря на предостережения и предсказания
знакомых, наш сын совершенно независим». Но, опять же, она не поняла основных принципов континуума,
и следующая ее фраза низводит всю ценность ее прозрения до нуля: «Конечно, он мог бы стать таким в
любом случае, даже если бы мы вырастили его совсем по-другому»5.
Английская королева Виктория первая начала пользоваться детской коляской, а затем она
распространилась среди народа. Чрезвычайно интересные результаты могло бы дать исследование по
воздействию использования коляски на последующие поколения и жизнь западной семьи. Жаль, что
коляску не постигла судьба манежа, изобретению которого я была свидетелем в деревне екуана.
Я видела, как индеец Тудуду что-то мастерил. Оказалось, что это был почти законченный детский
манеж. Он представлял собой вертикальные колышки, привязанные сверху и снизу лианами к квадратным
рамам. Эта конструкция смахивала на доисторический детский манеж из комиксов. Тудуду положил на него
немало труда и с довольным видом подгонял по длине последний колышек. Затем он отправился на поиски
своего сына Кананасиньювана, который начал ходить лишь неделю назад. Завидев малыша, Тудуду схватил
его и триумфально посадил в свое новое изобретение. Кананасиньювана, постояв пару секунд с
непонимающим видом посреди манежа, двинулся в одну сторону, потом повернулся и понял, что он в
ловушке. В следующее мгновение ребенок в ужасе заливался слезами, что нечасто увидишь в его племени.
Все было четко и ясно. Манеж не нужен и бесполезен человеческому ребенку. Сильное, как и у всех екуана,
чувство континуума Тудуду немедленно прореагировало на вопли сына. Он вытащил ребенка и отпустил
восвояси, чтобы тот нашел утешение у матери перед тем, как снова пойти играть на улицу. Тудуду
безоговорочно осознал провал своей затеи; в последний раз окинув взглядом свое творение, он раскрошил
манеж в щепки топором. А так как оставшаяся куча древесины была молодой и сырой, то не годилась даже
для разведения костра. Я не сомневаюсь, что это не первое и не последнее изобретение екуана подобного
рода, однако с их чувством континуума столь явные ошибки будут исправлены незамедлительно. Чувство
континуума было стержнем человеческого поведения на протяжении двух миллионов лет и могло с успехом
сдерживать опасность, исходящую от высокоразвитого интеллекта. С недавних пор чувство континуума
было совсем забыто, человечество утратило равновесие и уже считает «прогресс» своим светлым будущим.
Тем не менее континуум по-прежнему является неотъемлемой частью человеческой природы. Любой из нас
поступил бы как Тудуду, если бы наше чувство континуума осталось незамутненным.




5
Van Lawick-Goodall J. In the Shadow of Man, Boston, 1971.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
РЕБЕНОК РАСТЕТ
Получив сполна весь опыт на руках у матери, ребенок, уверенный в себе и привыкший к
благополучию, которое теперь поддерживается всем его существом, уже может идти дальше в мир, что
гораздо шире и разнообразнее мира матери. Малыш ожидает нового опыта, подходящего для его
дальнейшего развития. И он начинает ползать, часто возвращаясь, чтобы проверить, на месте ли мама.
Убедившись, что на месте, он уползает все дальше от нее и возвращается все реже. Ползание сменяется
бегом на четвереньках, и подвижность ребенка возрастает вместе с его любопытством, как это и заложено
континуумом.
Если необходимость постоянного контакта с матерью была к этому времени полностью
удовлетворена, то потребность быть на руках быстро отпадает, и ребенок начинает жить за счет энергии,
накопленной во время «ручного периода», которая требует подпитки лишь в экстремальных ситуациях.
Тогда он вновь обратится к матери за поддержкой. Эти чрезвычайные ситуации случаются все реже, и
независимость ребенка укрепляется так всесторонне и быстро, что немало удивила бы любого наблюдателя,
знакомого только с детьми цивилизованного мира, с детьми, лишенными опыта «ручного периода».
Неравномерное развитие ребенка (в одном направлении он идет вперед, в другом — отстает и ожидает
возможности получить недостающий опыт) ведет к раздвоению его желаний: в любых своих действиях он
хочет быть центром внимания; он никак не может полностью сосредоточиться на поставленной задаче, в то
время как часть его души все еще жаждет беззаботного существования на руках матери, решающей все
проблемы. Он не может вполне применить свои растущие силы и навыки, если часть его хочет быть
беспомощной на руках. Любое усилие в какой-то мере вступает в противоречие с постоянно
присутствующим, но скрытым желанием получать все безо всяких усилий, как то происходит с любимым
матерью младенцем.
Ребенок, получивший в полном объеме опыт, предусмотренный континуумом, обращается за
утешением к матери лишь в чрезвычайных ситуациях. Один знакомый мальчик екуана пришел ко мне,
вцепившись в мать и вопя что есть мочи от зубной боли. Ему было около десяти лет, и он всегда был
самостоятелен и отзывчив. У меня сложилось впечатление, что он был очень дисциплинированным
мальчиком. С моей цивилизованной точки зрения, он мог искусно скрывать свои чувства, и в данной
ситуации я ожидала, что он приложит все усилия, чтобы сдержаться и не заплакать, по крайней мере не
показывать свои страдания друзьям. Но, очевидно, он и не собирался скрывать свою боль и потребность в
ласке и поддержке матери.
Его поведение всем было понятно. Никто не смеялся и не пожимал плечами. Несколько его
товарищей стояли и смотрели, как я вырывала зуб. Они совершенно спокойно приняли его внезапное
превращение из храбреца в маленького ребенка, которому нужна мама; не было даже и намека на насмешку
с их стороны или на чувство стыда за него. Мать просто тихо стояла рядом с ним, пока я делала свое дело.
Мальчик вздрогнул и завопил еще громче, когда я дотронулась до зуба, но не стал мотать головой или зло
коситься за причиненную ему боль. Когда наконец я выдернула зуб и наложила на его место тампон, лицо
мальчика стало бледным как мел, и, обессиленный, он пошел к своему гамаку. Меньше чем через час, он
вернулся один, спокойный и румяный. Он ничего не сказал, но улыбнулся и повертелся около моей хижины
несколько минут, показывая, что с ним все в порядке, после чего ушел к своим товарищам.
В другой раз ко мне привели двадцатилетнего мужчину, у которого началась гангрена на большом
пальце ноги. При свете фонарика я делала попытки остановить ее. Должно быть, боль была чудовищной. Он
не сопротивлялся моим действиям (я скоблила рану охотничьим ножом) и безудержно плакал на коленях у
своей жены. Как и мать мальчика, она была совершенно расслабленна и совсем не сопереживала мужу. Она
просто была вместе с ним, и он мог уткнуться лицом ей в живот, когда боль была особенно невыносимой,
или с плачем поворачивать голову из стороны в сторону на ее коленях. При этом присутствовала половина
деревни, что, как мне кажется, его совсем не волновало, и он не старался ни драматизировать
происходящее, ни скрыть свои чувства.
Женщина екуана живет с матерью, пока та не умрет, но мужчина после женитьбы оставляет свою
мать и входит в семью жены, поэтому в кризисных ситуациях жены довольно часто играют роль матери по
отношению к мужьям. У жены есть своя мать, к которой можно обратиться за помощью, и инстинктивно
жена по-матерински поддерживает мужа, когда он в этом нуждается. Также существует обычай принимать в
семью одинокого взрослого. Поскольку взрослый екуана привносит в семью больше, чем потребляет,
нагрузка для принимающей стороны минимальна, а он получает гарантированную поддержку в случае
необходимости. Даже если ему никогда не придется прибегнуть к помощи, сама по себе гарантия
поддержки помогает сохранить эмоциональное равновесие. Екуана признают потребность человека
чувствовать себя защищенным и понимают, что в интересах всего общества не оставлять эту потребность
неудовлетворенной. Это еще одна гарантия того, что под действием тяжелых обстоятельств кто-то из
племени, несмотря на присущую ему склонность жить в коллективе, не станет замкнутым, необщительным
или даже опасным.
Ребенок начал ползать. С этого момента он пускает в дело накопленные в «ручном периоде» опыт и
способности, позволяющие ему использовать свои силы, Сначала он редко уползает далеко или надолго. Он
очень осторожен, и матери или другому попечителю нет нужды вмешиваться в его занятия. Как и во всех
детенышах животных, в человеческом ребенке прекрасно развиты способность к самосохранению и знание
пределов собственных возможностей. Если мать дает ему понять, что от него ожидают уступить ей заботу о
его безопасности, то, повинуясь своим социальным инстинктам, он пойдет ей в этом навстречу. Если за
ребенком постоянно следят и направляют его движение туда, куда матери кажется правильным, а когда он
проявляет инициативу, за ним бегают и останавливают, он очень быстро учится не отвечать за себя, как того
и требует от него мать.
Один из основных импульсов человека как животного, живущего в коллективе, — это поступать
так, как, ему кажется, от него ожидают. В ребенке интеллектуальные способности находятся в
зачаточном состоянии, но инстинктивные склонности уже необыкновенно сильны и останутся такими на
всю жизнь. Комбинация и взаимодействие этих двух сил — разума, зависящего от обучения, и инстинктов
(врожденных знаний, подобных тем, что руководят животными на протяжении всей их жизни) — и является
особенностью человека. В человеке заложена уникальная возможность эффективно действовать, следуя
инстинктам, облагороженным разумом.
Помимо склонности к экспериментированию и осторожности, у ребенка, как всегда, есть ожидания.
Он ожидает, что ему будут открыты столь же широкие возможности, как и его предкам. Ожидает не только
пространства и свободы перемещения, но и разнообразия событий. За время «ручного периода» ожидание
строго определенного опыта и обращения постепенно сменяется к периоду ползания и бега на четвереньках
более общим ожиданием опыта определенного рода.
Все же ребенок может извлечь пользу из опыта, только если последний соответствует некоторым
критериям. Ребенок не может правильно развиваться, если окружающие неправильно к нему относятся или
если отсутствуют разнообразные возможности для получения нового опыта. Необходимо, чтобы предметов,
ситуаций и людей вокруг ребенка было больше, чем он может использовать в данный момент, чтобы он мог
открывать и расширять свои способности. И конечно, окружающее пространство должно в достаточной
мере и достаточно часто меняться, но не слишком резко и не слишком часто. Достаточность, опять же,
определяется характером опыта наших предков в детстве.
К примеру, в деревне екуана более чем достаточно подходящих ползающему ребенку диковинок,
опасностей и встреч. Во время своих первых вылазок он пробует все, что ему ни попадется. Он проверяет
свою силу и ловкость, а также все, что встречается ему на пути, и составляет представление о времени,
месте, форме. Изменяются и отношения с матерью: на смену полной от нее зависимости приходит
осознание ее надежности; ребенок все реже и реже прибегает к ее помощи. На этом этапе развития, в
зависимости от того, насколько готова мать помочь ребенку в сложной ситуации, его уверенность в себе
либо укрепится, либо ослабнет.
У екуана мать или тот, кто ее заменяет, очень спокойно относятся к ребенку и обычно заняты
каким-нибудь не связанным с ним делом. Между тем они в любой момент готовы встретить малыша,
ползком или на четвереньках возвращающегося после очередного приключения. Мать не перестает готовить
или заниматься каким-нибудь другим делом, если только не требуется ее полное внимание. Она не
бросается к малышу с распростертыми объятиями, но спокойно и по-деловому позволяет ребенку быть
рядом с ней или, если она ходит с места на место, сажает его на бедро и носит с собой, поддерживая рукой.
Она никогда не вступает первая в общение с ребенком и участвует в этом общении только
пассивно. Это ребенок находит ее и показывает ей своим поведением, чего он хочет. Она с готовностью
сполна исполняет его желания, но и только. Во всех случаях ребенок играет активную, а мать — пассивную
роль: он приходит к ней спать, когда устал, и есть, когда проголодался. Изучение огромного мира
перемежается со встречами с матерью. Эти встречи придают ему силы, и, когда он отлучается, уверенность
в постоянном присутствии матери еще больше ободряет его.
Ребенок не требует и не получает полного внимания матери, ибо его не обременяет груз
нереализованных бессознательных желаний, и положение вещей в настоящем его полностью устраивает. В
природе все устроено экономно, и ребенок не требует больше, чем ему нужно на самом деле.
Ребенок может очень быстро бегать на четвереньках. У екуана я с замиранием сердца наблюдала,
как один малыш разгонялся и останавливался у самого края ямы в полтора метра глубиной, вырытой ради
добычи глины, которую используют для строительства стен. Путешествуя по деревне, ребенок проделывал
это несколько раз на день. С безразличием животного, пасущегося у края обрыва, он садился то лицом, а то
и спиной к яме. Играя с камнем, палкой или с пальцами рук и ног, он катался по земле во всех
направлениях, кроме ямы, и не обращал на нее никакого внимания. Инстинктивный механизм
самосохранения действовал безотказно и четко на любом расстоянии от ямы. Иногда за малышом вообще
никто не наблюдал; иногда он был в поле зрения играющих детей, которые также не обращали на яму
никакого внимания, и он взял на себя ответственность за все, что с ним может случиться. По всему было
видно, что его семья и община ожидали, что он сам может о себе позаботиться. Он еще не умел ходить, но
уже почти не нуждался в посторонней помощи (хотя он знал, где можно получить помощь в случае
необходимости). Отправляясь на реку или на дальний огород, мать обычно брала его с собой. Она
поднимала ребенка за предплечье, сажала себе на бедро и рассчитывала, что он будет сам следить за
равновесием или держаться за перевязь, которую она иногда носила, чтобы поддержать его вес. Где бы она
ни находилась, опуская его на землю в безопасном месте, она ожидала, что он будет в безопасности безо
всякого наблюдения. У ребенка нет суицидальных наклонностей. Кроме того, он обладает высокоразвитыми
механизмами самосохранения: от чувств на самом грубом уровне до некоторого подобия бытовой телепатии
на более тонких уровнях. Он ведет себя как любой детеныш животного, не способный принимать решения
на основании своего опыта: он избегает опасности и даже не сознает, что может быть иначе. Для ребенка
естественно поддерживать свое благополучие; от него этого ожидают окружающие, и на то у него имеются
врожденные и некоторые приобретенные способности, а также уже и определенный собственный опыт. Но
в возрасте шести, восьми или десяти месяцев собственный опыт столь мал, что в любом случае мало чем
может помочь даже в знакомых условиях, а в новых ситуациях и вовсе бесполезен. Именно инстинкт ведает
самосохранением ребенка. Но при этом он уже не просто примат; он начинает обретать человеческие черты.
С каждым днем малыш склонен все больше узнавать культуру своего народа. Он начинает различать роль
матери и отца в своей жизни. Мать так и остается тем, кем по отношению к младенцу до этого были все
люди: той, кто обеспечивает ребенка всем необходимым и дает, ничего не ожидая взамен, кроме
удовлетворения от «отдавания». Мать ухаживает за ним просто потому, что он есть; его существования
достаточно, чтобы гарантировать ее любовь. Ее безусловное принятие ребенка остается постоянным. Отец
же становится персоной, заинтересованной в социализации ребенка и в его продвижении к независимости.
Отец выказывает одобрение, когда ребенок его заработает; материнская же любовь безусловна. Отец так же,
как и мать, безусловно любит ребенка, но при этом его одобрение зависит от поведения малыша. Таким
образом природа обеспечивает равновесие и поощряет общественное поведение. Позднее отец будет все
более отчетливо становиться представителем общества и, показывая своим примером, что ожидается от
ребенка, подведет его к выбору поведения, соответствующего определенным традициям, частью которых
будет и ребенок.
Братья, сестры и другие люди начинают занимать свои места в мире ребенка. Еще некоторое время
во всем его окружении будет присутствовать, хотя и в меньшей степени, элемент материнской заботы. Пока
он не станет совсем самостоятельным, ему все еще будут нужны уважение, помощь и защита. Малыш по-
прежнему будет показывать, что ему нужно, и эти знаки будут совершенно понятны старшим вплоть до
того времени, как они постепенно исчезнут к подростковому возрасту. По мере взросления уже он станет
понимать ласковый язык младших детей и обращаться с ними по-матерински, при этом по-прежнему
вызывая умиление у старших детей и взрослых, от чьей поддержки он все еще в некоторой степени зависит.
Подражая мужчинам, мальчики узнают о своем месте в культуре и об устройстве своего общества.
Чуть повзрослев, девочки станут следовать примеру женщин и активно участвовать в их занятиях.
Ребенку дадут необходимые инструменты, если он еще не может смастерить их сам. Например,
малыш может грести в каноэ или играть в греблю задолго до того, как сможет сам вырезать для себя весло.
Поэтому когда наступит время, ребенку дадут маленькое весло, сделанное взрослым. Мальчикам делают
маленькие луки и стрелы еще до того, как они научатся говорить; и у них появляется возможность
тренироваться и совершенствоваться в стрельбе.
Мне довелось присутствовать при первых минутах рабочей жизни одной маленькой девочки. Ей
было около двух лет. Я и раньше видела, как она играла среди женщин и девушек, трущих маниоку. Теперь
она брала кусочек из кучи маниоки и терла его о терку сидевшей рядом с ней девочки. Кусок был слишком
велик, и она несколько раз роняла его, пытаясь провести им по шершавой доске. Соседка ласково
улыбнулась и подала ей кусочек поменьше, а ее мать, готовая к неизбежному проявлению тяги дочери к
труду, протянула ей крошечную терку специально для нее. Малышка всю свою жизнь видела, как женщины
трут маниоку, и незамедлительно стала тереть свой кусочек о доску, как и все.
Меньше чем через минуту ей надоело, она бросила терку в корыто и убежала. На кусочке маниоки
не было и следа от ее трудов. Никто не дал ей понять, что ее поведение было странным или неожиданным.
Напротив, женщины ожидали, что рано или поздно ей наскучит тереть маниоку; им было известно, что дети
входят в культуру каждый по-своему и в своем темпе. Ни у кого не вызывало сомнения то, что в конечном
итоге дети совершенно добровольно станут членами общества и научатся сотрудничать. Роль взрослых и
старших детей сводилась только к обеспечению инструментами, которые ребенок никак не может для себя
изготовить, и к помощи, без которой он не может обойтись. Еще не умеющий говорить ребенок может
совершенно ясно объяснить, что ему нужно, и нет смысла давать ему что-либо сверх того, что он просит.
Занятия ребенка имеют конечной целью развитие независимости. Помогать ребенку больше или меньше,
чем ему нужно, значит мешать достижению им этой цели.
Уход за ребенком, так же как и помощь, осуществляется только по его просьбе. Так заведено, что
малыш всегда может поесть, если голоден, и прижаться к матери, если устал или расстроен. Взрослые
никогда не отказывают ему в пище для тела и для души, но и не предлагают ее сами. И что самое главное —
ребенка глубоко уважают и считают его хорошим во всех отношениях. Не существует таких понятий, как
«хорошие» или «плохие» дети. То, что каждый ребенок стремится к гармоничной жизни в коллективе, а не к
конфликтам, не ставится под сомнение. Все, что он делает, принимается как действие по своей сути
«правильного» существа. Эта аксиома правильности и социальности как врожденной черты человека лежит
в основе отношения екуана к людям любого возраста. Тот же принцип лежит в основе отношения к
растущему ребенку родителей и всего его окружения.
Первоначальное значение слова «образование» — это «лепить по какому-то образу», и хотя это,
может быть, несколько лучше, чем более распространенное представление об образовании как о «зубрежке»
и «вдалбливании», ни один из этих подходов не соответствует врожденным ожиданиям ребенка.
Вылепливание ребенка по какому-то образу взрослым является лишь помехой в его развитии, ибо
естественный и самый эффективный образ заменяется менее естественным и эффективным. Аксиома
врожденной социальности совершенно противоположна господствующему в цивилизованном обществе
поверью, что ребенок может стать общительным (социальным), только если сдерживать его порывы. Одни
считают, что вразумление и «сотрудничество» с ребенком позволяют лучше с ним справиться, чем угрозы,
оскорбления или розги, но в основе обоих этих взглядов, а также всех промежуточных подходов, лежит
представление о ребенке как об антиобщественном существе, которым необходимо манипулировать, дабы
сделать его приемлемым. Если общества, следующие континууму, такие, как екуана, чем-то в корне
отличаются от нашего общества, так это безоговорочным принятием ребенка как правильного существа.
Именно отталкиваясь от этой аксиомы и того, что из нее следует, можно понять то, что изначально кажется
необъяснимым: отчего индейцы с их странным поведением столь благополучны, а мы, с нашими
изощренными расчетами, столь несчастны.
Как уже было показано, избыток или недостаток помощи мешает развитию ребенка. Получается,
что если взрослые по своему усмотрению вмешиваются и делают что-то, о чем их не просят, это не может
принести ребенку никакой пользы. Ребенок может развиваться лишь настолько, насколько он сам склонен.
Любопытство ребенка и собственное желание определяют, чему и в каком объеме он может научиться безо
всякого ущерба своему целостному развитию. Руководство со стороны взрослых может способствовать
развитию одних способностей за счет других, но весь спектр способностей никак не может быть развит
сверх врожденных границ. Если родители, как им кажется, ведут ребенка в наилучшем для него (или для
себя) направлении развития, он платит за это своей целостностью. Напрямую страдает его благополучие,
зависящее от полного и гармоничного развития всех способностей. Старшие во многом определяют
поведение ребенка собственным примером и тем, чего, как ему кажется, от него ожидают, но они никак не
могут улучшить его целостность, заменяя его мотивацию своей собственной или указывая ему, что делать.
В идеале взрослые подают ребенку пример не с тем, чтобы повлиять на него, но просто своим
естественным поведением: сосредоточенно занимаясь обыденными делами, не обращая особого внимания
на ребенка и замечая его только тогда, когда он того потребует, и только в необходимой мере. Ребенок,
сполна получивший опыт на руках у матери, не будет требовать внимания сверх того, что ему физически
необходимо, ибо у него в отличие от детей, известных нам по цивилизованному обществу, не будет
потребности в доказательствах своего существования или привлекательности.
Следуя этим принципам с самого начала, мать в нашем обществе занималась бы работой по дому,
позволяя дочери-малышке участвовать в уборке настолько, насколько ей хочется: мести пол маленькой
метлой, вытирать пыль, пылесосить (если она может справиться с пылесосом, который у них есть) или мыть
посуду, стоя на стуле. Она почти ничего не сломает и не разобьет и уж, конечно, не упадет со стула, если
только ее мать не сделает ясным свое ожидание катастрофы. В последнем случае склонность ребенка к
социальному поведению (делать то, чего, как ей кажется, от нее ожидают) заставит ее подчиниться.
Беспокойный взгляд, словесное выражение матерью тревоги («Не урони!») или обещание типа: «Смотри,
упадешь!» — хотя и идут вразрез со склонностью девочки к самосохранению и к имитации, могут в
конечном итоге заставить ее уронить тарелку и/или упасть со стула.
Одна из отличительных черт человека как вида — способность интеллекта противоречить
врожденным наклонностям. Как только человек сходит с пути континуума и полностью выводит из строя
его балансирующие механизмы, возникает множество всякого рода извращений, ибо велика вероятность
того, что несведущий, благонамеренный, последовательный интеллект наломает дров, ибо он не способен
принять во внимание бесчисленное количество факторов, определяющих выбор правильного поведения.
Одно из самых нелепых следствий неверия в континуум — это способность взрослых сделать так,
чтобы дети убегали от них. Ничто не может быть ближе сердцу ребенка, чем желание быть рядом с матерью
в незнакомом месте. У всех млекопитающих, а также птиц, пресмыкающихся и рыб малыши держатся
вблизи своих родителей. Такое поведение совершенно понятно. Ребенку екуана, научившемуся ходить, и в
голову не придет оторваться от матери на лесной тропе. Мать не оборачивается, чтобы посмотреть, следует
ли он за ней; она дает понять, что у ребенка нет никакого выбора и что это не ее дело — забота о том, чтобы
он следовал за ней; она лишь замедляет шаг настолько, чтобы он мог поспевать за ней. Зная обо всем этом,
ребенок крикнет, если по той или иной причине отстал. Если он упал и может сам подняться, то он даже не
станет звать мать, а всего лишь пробежит немного, чтобы ее догнать. Если ей приходится ждать, она ведет
себя деловито и терпеливо. Она дает понять, что знает: он не станет тратить больше времени, чем ему
необходимо, — и они вскоре смогут вместе продолжить свой путь. Мать никак не оценивает ребенка. Она
исходит из того, что его врожденная социальность работает вкупе с тенденцией делать то, чего, как ему
кажется, от него ожидают. Эта основная предпосылка никак не изменяется и не ставится под сомнение, если
матери пришлось подождать ребенка.
Однако несмотря на миллионы лет опыта и однозначное поведение не только похожих на нас
животных, но и многих людей, мы умудрились заставить малышей убегать от нас.
После четвертой экспедиции мне бросилось в глаза количество малышей, удирающих от взрослых в
Центральном парке Манхэттена. Там и сям сидели на скамейках мамки и няньки и болтали друг с другом.
Вдруг то одна, то другая из них неуклюже наклонялась вперед, протягивала руки и, источая неубедительные
угрозы, визгливо требовала, чтобы малыш-беглец немедленно остановился. Это душещипательное
представление сменялось светскими беседами, которые обычно слышишь на лавочках в парке, и
повторялось каждый раз, когда кто-то из детей приближался к границе дозволенного расстояния от матери.
Порой женщины срывались с мест и бросались вдогонку за явными беглецами, которые, усвоив правила
игры, принимали любое ослабление внимания матери за сигнал к бегству.
Сколько малышей, услышав простой намек типа: «Смотри не потеряйся!» — сказанный с
опасением (а значит, ожиданием), оказываются в комнате для потерянных детей в полицейском участке! А
сколько детей тонут, ломают руки и ноги или попадают под машины, если мать еще и пообещала им:
«Смотри, ушибешься (или утонешь, попадешь под машину)!» Поведение ребенка в очень большой степени
определяется тем, чего от него ожидают. Взрослый попечитель силой воли заставляет ребенка подчиниться
и тем самым подрывает работу механизма самосохранения. Малыш перестает уверенно себя чувствовать в
окружающем мире и вынужден бессознательно следовать абсурдной инструкции причинить себе вред. Если
ребенок очнется в больнице и узнает, что его сбила машина, он не очень-то удивиться, ведь его няня так
часто ему твердила, что именно этим дело и кончится.
Бессознательное не рассуждает. Оно делает из опыта привычку, а из поведения — автоматические
действия, чтобы не отвлекать внимание разума на часто повторяющиеся действия и на поддержание
равновесия психики, ибо интеграция и усвоение получаемой информации — слишком сложный процесс для
такого ненадежного механизма, как ум. Кроме того, бессознательное настолько наблюдательно, что
замечает не то, что говорят, а в первую очередь то, что имеют в виду, выказывая тоном голоса или
поведением. По всем этим причинам логика бессознательного может быть прямо противоположна разуму.
Таким образом, ребенок может совершенно ясно понимать рассуждения взрослого и даже соглашаться с
ними, но на подсознательном уровне получать установку на поведение, противоположное увещеваниям
взрослого. Другими словами, он скорее сделает то, что, как он чувствует, от него ожидают, чем то, что
ему говорят делать. Ребенку настолько мучительно не хватает благосклонности матери, что он даже готов
причинить себе вред, лишь бы оправдать ее ожидания. Ребенок со здоровым континуумом от природы
склонен вести себя подобающим образом, например, имитировать, исследовать, не причинять вреда себе и
другим людям, укрываться от дождя, издавать приятные звуки и улыбаться, если окружающие правильно к
нему относятся, отвечать на сигналы младших детей и так далее. Если же ребенок лишен надлежащего
опыта или если от него ожидают хулиганского поведения, он может так далеко уйти от своего врожденного
чувства правильного, что перестанет быть чувствительным и к ожиданиям окружающих, и к своим
собственным потребностям континуума.
Самая обычная похвала и осуждение совершенно сбивают с толку детей, особенно в самом раннем
возрасте. Если ребенок сделал что-то полезное, например, сам оделся, покормил собаку, сорвал букет
полевых цветов или вылепил пепельницу из куска глины, ничто не может его обидеть больше, чем
выражение удивления его социальным поведением. Восклицания типа: «Ах, какая ты умница!», «Смотри,
что Петенька смастерил, да еще сам!» —подразумевают, что социальность в ребенке неожиданна,
несвойственна и необычна. Его ум может быть польщен, но на уровне чувств ребенок будет разочарован
тем, что не смог сделать того, что от него ожидают и что по-настоящему делает его частью культуры,
племени и семьи. Даже среди самих детей фраза типа: «О! Смотри, что Маша сделана в школе!», сказанная
с неподдельным удивлением, скорее расстроит Машу. Она почувствует себя изолированной от своих
сверстников, будто ее не похвалили, а сказали: «Ну какая же Маша толстая!» (или худая, или высокая, или
низкая, или умная, или глупая, но не такая, какой ее ожидают видеть). Осуждение, особенно усиленное
клеймом «Вечно ты...», также крайне плохо сказывается на ребенке, ибо предполагает, что от него ожидают
несоциального поведения. «Эх ты, раззява! Опять потерял варежку!» или «Что мне с тобой делать!» или
безнадежное пожатие плечами, или общепринятое утверждение, типа: «Все мальчишки — сорванцы»,
подразумевающее, что дети по своей природе скверные, или просто выражение лица, показывающее, что
плохое поведение не было неожиданностью, — все это столь же разрушительно сказывается на ребенке, как
и удивление или похвала за социальное поведение.
Используя потребность ребенка делать то, чего от него ожидают, взрослые могут на корню загубить
его творческие способности. Достаточно сказать что-то типа: «Лучше рисуй над линолеумом в прихожей,
иначе заляпаешь краской весь паркет». Ребенок отметит про себя, что рисовать — значит «ляпать», и ему
потребуется воистину необыкновенное вдохновение, чтобы вопреки ожиданию матери нарисовать что-то
красивое. Как бы взрослые ни выражали пренебрежение ребенком — улыбкой или криком, — результат
один и тот же.
Если в общении с ребенком мы исходим из того, что он по своей сути социальное существо, нам
необходимо знать его врожденные ожидания и тенденции, а также то, как они проявляются. Очевидно, что
ребенок склонен имитировать, сотрудничать, заботиться о самосохранении и сохранении своего вида, но,
кроме того, он, среди прочего, знает, как ухаживать за младенцами, и может это делать. Не позволяя
маленьким девочкам реализовывать глубоко заложенное в них стремление по-матерински заботиться о
малышах и направляя их ласку на кукол вместо настоящих детей, мы, между прочим, оказываем медвежью
услугу будущим детям этих девочек. Маленькая девочка еще не научилась понимать указаний своей матери,
а уже ведет себя по отношению к младенцам именно так, как они требуют с незапамятных времен. Когда
она подрастет, она уже будет настолько хорошо разбираться в уходе за детьми, что ей и в голову не придет,
что с ребенком можно обращаться иначе или что об этом нужно задумываться. Так как все детство она
занималась младшими детьми в своей семье или у соседей, когда приходит время замужества, ей нечему
научиться у доктора Спока, ее руки сильны и могут носить ребенка, и она знает бесчисленное количество
способов, как держать ребенка, когда готовишь пищу, копаешься в огороде, моешь посуду, гребешь в каноэ,
подметаешь пол, спишь, танцуешь, купаешься, ешь или делаешь что бы то ни было. Кроме того, она
почувствует нутром, если какое-то действие не соответствует ее континууму или континууму ребенка.
Я видела, как маленькие девочки екуана трех-четырех (а иногда и меньше) лет брали на себя все
заботы по уходу за малышами. Было видно, что это их любимое занятие, однако оно не мешало им
заниматься другими делами — следить за костром, ходить за водой и т. д. Так как они возились с
настоящими детьми, а не с куклами, им это никогда не надоедало. По-видимому, забота о младенцах —
самое сильное проявление континуума, и бесконечные терпение и любовь, необходимые младенцам,
заложены в каждом ребенке, будь то девочка или мальчик. Хотя малышей довольно редко надолго вверяют
попечению мальчиков, они обожают брать их на руки и играть с ними. Каждый день юноши-подростки,
закончив свои дела, ищут малышей, чтобы с ними поиграть. Они подбрасывают младенцев в воздух и ловят
их, звонко при этом смеясь и разделяя радость игры с малютками-соплеменниками, довольными новыми
ощущениями и чувством собственной привлекательности.
И дети, и взрослые исходят не только из того, что каждый индивидуум от природы социален, но и,
что не менее важно, каждый сам себе хозяин. У екуана нет понятия собственности на людей. Таких
понятий, как «мой ребенок» или «твой ребенок», не существует. Решать, что другому человеку делать
(каким бы ни был его возраст), — поведение, совершенно екуана незнакомое. Каждый искренне
интересуется занятиями соплеменников, но не проявляет и малейшей склонности повлиять на другого, не
говоря уже о том, чтобы заставить его что-то сделать. Ребенок действует только по своей воле. У екуана нет
рабства (а как можно иначе назвать подчинение воли одного человека другому и принуждение через угрозы
и наказание?). То, что ребенок физически слабее взрослых и зависим от них, для екуана не значит, что с ним
можно обращаться с меньшим уважением, нежели со взрослым. Ребенку не дается указаний, идущих
вразрез с его собственным пониманием того, как играть, сколько есть, когда спать и т. д. Но когда требуется
его помощь, от него ожидают немедленного повиновения. Отдавая приказы типа: «Принеси воды!»,
«Наломай веток для костра!», «Подай мне вон то!», «Дай малышу банан!» — взрослый исходит из
врожденной социальности ребенка и твердого знания того, что ребенок хочет быть полезным и желает
участвовать в жизни своего племени. Никто не следит за тем, выполнил ли ребенок поручение; никто не
сомневается в его желании сотрудничать. Будучи социальным животным, ребенок делает то, чего от него
ожидают, без колебаний и со всем старанием, на которое он только способен.
Все это работает безупречно. Но во время второй экспедиции я заметила годовалого мальчика,
каким-то образом выбившегося из колеи континуума. Сложно сказать, что вызвало это отклонение, но,
возможно, вовсе не случайно его отец, старик по имени Венито, был единственным екуана, немного
говорившим по-испански (в молодости он работал на каучуковой плантации), а его жена знала язык
пемонтонг, а значит, ранее жила с индейцами дальше к востоку. Быть может, за свою кочевую жизнь они
столкнулись с грубой силой, которая наложила на них сильный отпечаток и нарушила целостность их
собственного континуума. Кто знает! Но их сын Видиди — единственный ребенок, который часто внезапно
раздражался, орал во все горло, протестуя против чего-то (а не просто расслабленно плакал, как любой
другой ребенок). Когда он начал ходить, то иногда бил других детей. Примечательно то, что эти дети
смотрели на него без всяких эмоций, будто их ударил не человек, а ветка дерева или что-то в этом роде, —
настолько им было чуждо понятие враждебности. Им никогда и в голову не приходило дать сдачи. Они
продолжали играть, даже не исключая из своих игр Видиди. В следующий раз я увидела его, когда ему было
пять лет. К тому времени отец его умер, и Анчу, вождь деревни и близкий друг Венито, взял на себя роль
отца и подавал Видиди пример поведения. Мальчик по-прежнему был далек от счастливой нормы екуана.
На его лице лежала тень напряжения, он двигался неестественно, напоминая мне детей в цивилизованных
странах. Когда мы отправлялись к взлетно-посадочной полосе, Анчу брал с собой Видиди. Другие мужчины
тоже брали с собой маленьких сыновей, чтобы показать им самолет. Видиди уже стал хорошим гребцом, а
так как самая тяжелая работа достается тому, кто сидит ближе к носу лодки, а самая легкая — тому, кто на
корме, он часто греб у кормы, в то время как вождь работал спереди. Они почти не разговаривали, но Анчу
всем своим поведением выражал неизменно спокойное ожидание правильных действий со стороны Видиди.
Когда на привалах мы раздавали мясо, Анчу всегда делился своим куском с Видиди. Порой казалось, что
мальчик стал таким же невозмутимо спокойным и покладистым, как и все мальчики екуана.
Но однажды в нашем лагере недалеко от взлетно-посадочной полосы Анчу собирался на охоту, а
Видиди смотрел на него со все растущим опасением. Его лицо выражало страшный внутренний конфликт, и
в процессе наблюдения за движениями вождя у него стали подрагивать губы. Когда лук и стрелы Анчу
были готовы, мальчик уже рыдал. Анчу ничего не сказал и, казалось, вовсе не замечал состояния своего
подопечного; но Видиди-то знал, что мальчики ходили на охоту со своими отцами или опекунами, — а ему
идти совсем не хотелось. Спорить ему было не с кем — только с собой: Анчу всего лишь отправлялся на
охоту, а идти ли за ним, было решать только самому Видиди. Его несоциальная сторона говорила «Нет», в
то время как врожденная социальность, теперь высвобожденная Анчу, говорила «Да». Анчу взял лук и
стрелы и пошел по тропе. Все тело Видиди сотряслось от вопля. Противоположные желания уравновесили
друг друга, и он просто стоял и голосил, охваченный нерешительностью. Тогда я совсем не поняла, в чем
дело. Все, что я видела, — это страдания мальчика, не пошедшего с Анчу на охоту. Я подошла к нему,
положила ему руки на плечи, и мы заспешили по тропе. Мы выскочили на место, поросшее редкими
кустами и деревьями, и увидели, как Анчу пропал вдалеке за стеной деревьев. Я крикнула Анчу, чтобы он
подождал, но он не обернулся и не замедлил шага. Я крикнула еще громче, но его и след простыл. Я
подтолкнула Видиди и умоляла его бежать за Анчу. Мне казалось, что я помогала Видиди и спасала Анчу
от разочарования, но, конечно же, я лезла не в свое дело и со свойственной европейцам неуклюжестью
подменяла волю ребенка на свою собственную, пытаясь заставить его правильно действовать, в то время
как Анчу работал на куда более глубоком уровне и пытался освободить мальчика от внутреннего
конфликта, с тем чтобы тот захотел вести себя правильно. Возможно, мое вмешательство отбросило
Видиди назад на несколько недель. Скорее всего в этот момент благодаря стараниям Анчу Видиди готов
был сбросить с себя груз противоречий, и его естественное стремление участвовать в жизни общества
пересилило бы причины, заставлявшие его противиться этому.
Екуана никогда не давили на другого человека, не убеждали и не подчиняли себе его волю. Это
долгое время не укладывалось у меня в голове, хотя индейцы показывали мне все новые и новые примеры
таких взаимоотношений.
Когда в начале третьей экспедиции мы собирались в поход вверх по реке, я попросила у Анчу
разрешения взять с собой Тадеха, мальчика девяти-десяти лет. Он был очень фотогеничен, и мне хотелось
поснимать его на пленку.
Анчу пошел к мальчику и его приемной матери и рассказал им о моем приглашении. Тадеха
согласился, а его приемная мать передала мне через Анчу просьбу не забирать мальчика домой к моей
матери после окончания экспедиции. Я пообещала вернуть ребенка, и когда мы отправились в поход с
пятью мужчинами екуана в помощниках, Тадеха принес свой гамак и нашел себе место в одном из каноэ.
Примерно через неделю мы повздорили, и екуана вдруг покинули наш лагерь, объявив, что
отправляются домой. В самый последний момент они обернулись и сказали Тадехе, чей гамак все еще висел
в шалаше: «Махтьех!» —- «Пошли!»
Мальчик мягко сказал: «Ахкай» — «Нет», — и мужчины продолжили путь без него.
Никто не попытался заставить или даже уговорить его уйти. Он, как и все, принадлежал только
самому себе. Его решение было выражением его ответственности за себя и за свою судьбу. Никто не
попытался отнять у него право решать самому только по той причине, что он был маленький и достаточно
слабый, или из-за того, что он обладал меньшим опытом принятия решений.
Екуана считают, что каждый человек достаточно рассудителен, чтобы принять какое бы то ни было
решение. Желание принять решение является свидетельством способности сделать правильный выбор;
маленькие дети не принимают важных решений, в них глубоко заложено стремление к самосохранению, и в
делах, в которых они пока не могут разобраться, они полагаются на суждение взрослых. Если ребенку с
самого раннего детства предоставляют возможность выбора, то его способность рассуждать развивается
необыкновенно хорошо, будь то принятие решений или обращение за помощью к старшим. Осторожность
соответствует уровню ответственности, и, следовательно, ошибки сведены к самому минимуму. Принятое
таким образом решение не идет против сущности ребенка и ведет к гармонии и удовольствию всех, кого
оно касается.
В свои десять лет Тадеха принял, как мне казалось, необыкновенно ответственное решение. Он
отказался пойти со своими соплеменниками и остался с тремя совершенно незнакомыми иностранцами
далеко вверх по течению большой реки, без команды гребцов и без весел (я не подумала о том, чтобы
выменять у екуана весла, и они забрали все до единого с собой).
Тадеха знал свои силы, и ему хотелось приключений. А приключений в последующие месяцы (пока
мы не возвратились в деревню) хватало. Мальчик справлялся со всеми трудностями, всегда был готов
помочь и был неизменно счастлив.
Их нежелание оказывать давление друг на друга произвело на меня еще большее впечатление во
время четвертой экспедиции, когда Анчу удерживал меня и одного европейца в деревне, несмотря на наше
желание уехать. (Это кажущееся противоречие о непринуждении других людей отчасти объясняется тем,
что екуана не считают нас или индейцев других племен людьми. Кроме того, нам не давали уехать, чтобы я
продолжала лечить их людей. Нам просто не давали помощников, чтобы выбраться из джунглей, а вдвоем
предпринять такое путешествие было бы нереально. Они кормили нас и построили нам хижину, а на
требования, чтобы нас отпустили, никогда не отвечали прямым отказом. Другими словами, никто ни к чему
нас не принуждал, они лишь не оказывали нам помощи.)
Двое мужчин, один в деревне, а другой неподалеку, были очень серьезно больны. У одного был
аппендицит с осложнениями, а другой страдал от свищей в спине. Оба стояли уже одной ногой в могиле:
недели и месяцы проходили без улучшений, и мне лишь удавалось поддерживать их жизнь на
антибиотиках.
Еще в начале борьбы за их жизни, а если точнее, то во время самого первого визита к молодому
человеку, страдающему аппендицитом, я сказала его отцу, что больного необходимо отвезти в Сиудад
Боливар к настоящему врачу и сделать операцию. Там, сказала я, ему прорежут дырку в животе и вынут
через нее больное место. Для убедительности я показала ему свой собственный шрам от операции. Старик
согласился, но заметил, что Масавиу не может отправиться в венесуэльский город, не зная и слова по-
испански. Напрямую он так и не попросил меня съездить с его сыном, как бы отец им ни дорожил. Он бы
скорее дал Масавиу умереть, чем попросил бы меня сделать ему какое-либо одолжение. Он лишь объяснил
мне проблему, и это было единственным убеждением с его стороны.
Я пообещала, что отвезу его сына в больницу, но он должен сходить к Анчу и потребовать, чтобы
нам дали возможность незамедлительно отправиться в путь. Казалось, эти слова не произвели на старика
никакого впечатления, хотя я настойчиво повторяла, что если он не поговорит с Анчу, его сын умрет. Он
так и не стал ничего требовать у Анчу, но, быть может, просто упомянул ему о сложившейся ситуации,
когда вся его семья перебралась ближе к деревне, чтобы я могла лечить Масавиу. Его общение с Анчу
продолжало быть совершенно непринужденным, будто судьба его сына не была в руках вождя.
Через четыре месяца, когда меня наконец отпустили в долгое и трудное путешествие с больными,
отец Масавиу и все семейство присоединились к нам в своем каноэ и остались ждать его излечения на
одной из ближайших к городу рек, с тем чтобы затем отвезти его домой. Таким образом, отказ старика
давить на вождя из-за своей нужды вовсе не был проявлением равнодушия к сыну.
То же самое произошло, когда я попросила Нахакади, с которой мы были в тесных дружеских
отношениях и которая была к тому же сводной сестрой Анчу, повлиять на вождя и заставить его отпустить
нас в город, чтобы отвезти в больницу ее умирающего мужа. Она часто виделась с вождем и имела немало
возможностей для серьезного разговора, но ее беседы с ним были легки и приятны, хотя в нескольких
метрах от нее в гамаке лежал любимый муж, корчась от боли.
Зато она приходила ко мне несколько раз за месяцы лечения, намекая на то, что я могла бы сделать
надрез на его спине и обработать свищи. Я отказывалась, так как ничего не смыслила в хирургии, тогда она
попыталась сделать это сама, но так и не смогла заставить себя проткнуть спину мужа рыболовным
крючком. После чего она послала за мной своего сына. Увидев, что происходит, я пообещала сделать это,
чтобы не подвергать больного еще большей опасности из-за ее негигиеничного хирургического
вмешательства. Пусть это был шантаж с ее стороны, он ей удался, но при этом она не пыталась напрямую
подчинить мою волю своей.
В конце концов оба мужчины добрались живыми до больницы. Оба выжили и вернулись в свое
племя.
К моим же требованиям отпустить нас Алчу оставался глух. Он всегда менял тему разговора и
интересовался, что, может быть, меня не устраивает хижина, которую нам построили, или еда, которую нам
давали. После моих неоднократных напоминаний о том, что жизнь двоих мужчин висит на волоске,
который становится тоньше с каждым днем, Анчу наконец разрисовал свое лицо и тело, надел все свои
украшения и, запершись с двумя больными на целую неделю, принялся петь под аккомпанемент мараки
шаманские песни екуана. Когда он ненадолго прерывался, чтобы поспать, другие мужчины сменяли его и
продолжали петь. Лечение Анчу так и не помогло больным, зато никто не стал бы больше думать, что он
безразличен к судьбе своих людей. Я не хочу сказать, что он обманывал своих соплеменников. Он, скорее
всего, старался помочь изо всех сил, но, к сожалению, его способности шамана оставляли желать лучшего.
Возможно, он полагал, что лучше оставить в качестве доктора для всех его людей, чем отпустить меня ради
спасения двух, казалось бы, безнадежных больных.
Я не думаю также, что екуана сознательно не пытаются влиять на других лестью или
увещеваниями. По всей видимости, запрет на влияние был постепенно сформирован континуумом и теперь
поддерживается их культурой. Они с легкостью применяют силу по отношению к другим животным.
Например, тренируя охотничьих собак, они требуют от них полного повиновения, а за любые ошибки бьют
их кулаками, палками и камнями, обрезают им уши. Но екуана ни за что не станут неволить другого
человека или даже, как мы видели, ребенка.
Исключение лишь подтверждает правило, подобно случаю с манежем. Однажды на моих глазах
молодой отец вышел из себя из-за поведения своего годовалого сына. Он закричал, яростно замахал руками
и, может быть, даже ударил ребенка. Мальчик издал оглушительный вопль ужаса. Его отец остановился как
вкопанный, потрясенный ужасным звуком, которому он был причиной; было понятно, что он пошел против
природы. Я жила по соседству с этой семьей и часто встречалась с ними, но с тех пор больше никогда не
видела, чтобы отец терял уважение к достоинству сына.
Вместе с тем родители не позволяют детям делать все, что угодно. Отдавая дань независимости
своих сыновей и дочерей и полагая, что те будут вести себя как социальные существа, они задают детям
рамки поведения, которые те безоговорочно принимают.
За обедом у семейного очага они ведут себя, как мне казалось, очень торжественно. Мать молча
стелит перед отцом циновки и ставит на них чашки. Дети сидят тут же, молча насыщаясь или передавая еду
по кругу без единого слова. Иногда мать что-то тихо и мягко скажет, и ребенок бросится подать ей или отцу
воды. Даже полуторагодовалый ребенок делает это быстро, тихо и безошибочно. Мне казалось, что
ребенком руководит священный страх и весь этот ритуал был задуман для ублажения эгоистичных
взрослых членов семьи, которые представляли собой некую угрозу для всех домашних. Но я ошибалась.
Приглядевшись, я поняла, что и взрослые, и дети были совершенно расслабленны, а тишина не
только не была зловещей, но и выражала взаимопонимание и уверенность в правильности следования
традициям. Таким образом, эта «торжественность» была лишена какого бы то ни было напряжения и была
не чем иным, как просто глубоким умиротворением. Отсутствие разговора означало, что все чувствовали
себя свободно, а не скованно. Детям обычно было что сказать, и сказать безо всякого стеснения или
возбуждения, но чаще всего они так ничего и не говорили. В соответствии с обычаем за обедом екуана
царит тишина безмятежности, и если кто-то и произносит что-либо, то это делается в том же духе.
При появлении отца мать и дети замолкают. Также под взглядом отцов и вообще мужчин женщины
и дети с гордостью стремятся делать лучшее, на что они способны, и жить, оправдывая ожидания мужчин и
друг друга. Мальчики с особенной гордостью сравнивают себя с отцами, а девочки любят прислуживать им.
Маленькая девочка чувствует себя польщенной, если принесет отцу свежий кусок маниоки и он возьмет его
из ее рук. Своим поведением, своим достоинством и мастерством в том, что он делает, отец показывает
детям заведенные в обществе обычаи. Если младенец плачет, когда мужчины что-то обсуждают, мать
уносит его достаточно далеко, чтобы плача не было слышно. Если малыш опорожнился на пол прежде, чем
научился ходить в отхожее место, но уже способен понимать, ему строго прикажут выйти из хижины. Ему
говорят не пачкать пол, а не то, что он плохой или всегда делает что-то плохое. Он никогда не чувствует,
что он плох, а только в крайнем случае, что он любимый ребенок, совершающий нежелательное действие.
Ребенок сам хочет прекратить делать то, что не нравится окружающим. Он социален по своей природе.
Если случается какое-то отклонение от правильного поведения ребенка, ни отцы, ни матери этого
не спускают. Они вовсе с ними не сюсюкаются. Как в случае с поведением Анчу во время кризиса Видиди,
их ожидания остаются на прежнем уровне.
Они не издают жалеющих звуков, когда ребенок ушибется. Они ждут, чтобы он поднялся и догнал
их, если это все, что требуется. В случае серьезной болезни или раны они делают все, что в их силах, чтобы
помочь ему выздороветь: дают лекарства или прибегают к услугам шамана, иногда денно и нощно поют,
обращаясь к злым духам, вошедшим в тело больного, но не выражают ему никакого сострадания. Больной
же в меру своих сил старается пережить болезнь и никого не беспокоить без необходимости.
Пока я жила с ними, екуана приводили или присылали мне больных детей на излечение. Тогда я
могла еще более отчетливо наблюдать разницу между детьми континуума и детьми вне континуума. К
детям правильно относятся во время «ручного периода», поэтому они уверены, что их любят, и требуют
материнской заботы лишь в чрезвычайных случаях, чтобы заглушить поистине нестерпимую боль. Наши же
дети цивилизации несут на себе постоянное бремя тоски по недополученной любви и получают объятия,
поцелуи и нежные слова за малейшие ушибы. Возможно, это не очень помогает заживлению их
разодранных коленок, но получаемая ими забота уменьшает общее бремя боли, когда ребенку становится
совсем тяжело.
Вполне возможно, что ожидание симпатии — во многом приобретенное поведение. Я в этом
нисколько не сомневаюсь, но уверенность в себе и в окружающих (в данном случае вообще в чужаке),
свойственная детям, приходившим ко мне за помощью, говорила о чем-то куда более глубоком, чем просто
отсутствие ожидания излишней нежности со стороны взрослых.
Во время одной из первых экспедиций к екуана в деревне Анчу под названием Вананья ко мне
подошел мальчик лет четырех. Он приблизился застенчиво, боясь мне помешать. Наши взгляды
встретились, мы ободрительно улыбнулись друг другу, и тогда он показал мне большой палец руки. На его
лице, кроме искренней улыбки, не было ни жалости к себе, ни1 просьбы, чтобы его пожалели. Верхняя часть
его пальца и часть ногтя были проткнуты насквозь, и сдвинутый в сторону кончик пальца держался только
на коже и полузапекшейся крови. Когда я принялась чистить палец и ставить кончик на свое место, на его
огромных, как у лани, глазах навернулись слезы; иногда его крохотная, протянутая мне ручонка дрожала, но
он не отдергивал ее; в самые тяжелые моменты он всхлипывал, в остальное же время он был расслаблен и
лицо его хранило спокойствие. Перевязав палец, я показала на него и сказала: «Ту-унах ахкей!» («Держи
сухим!»), и он мелодично повторил: «Ту-унах ахкей!» Еще я добавила: «Хвайнама ехта» («Приходи
завтра»), и он ушел. Его поведение полностью противоречило моим представлениям о поведении детей, об
обращении с ними в чрезвычайных обстоятельствах, необходимости ласковых слов как части лечения и т. д.
Я с трудом верила увиденному.
Во время другой экспедиции однажды утром меня разбудил голос двухлетнего ребенка,
повторявшего мягким тоненьким голоском: «Си! Си!» Это было близкое подобие «Ши» — моего имени
среди екуана, которое он мог выговорить. Я перегнулась из своего гамака и увидела Кананаси, совершенно
одного, с требующим лечения порезом. Он совсем не плакал и не требовал поддержки или успокоения.
Когда повязка была на месте, он выслушал мое наказание не мочить руку, прийти на следующий день и
убежал играть.
Когда я столкнулась с ним на следующий день, его повязка была грязная и мокрая. В два года его
интеллектуальные способности были недостаточны, чтобы подчиниться указанию, которое нужно было
помнить весь день, но добротность его знания Себя и Другого на протяжении двух лет, полноценный опыт
«ручного периода» и затем опыт самостоятельности в этом сложном и опасном мире сделали его способным
прийти за помощью и вытерпеть лечение без поддержки, симпатии и только с минимумом внимания.
Наверное, его мать, увидев порез, сказала только: «Иди к Ши», — и Кананаси сделал все остальное сам.
Другой случай помог мне очень многое понять, хотя и произошел спустя много месяцев после того,
как я привыкла к спокойному и непринужденному отношению екуана к лечению. Авада-ху, второй сын
Анчу, мальчик около девяти лет, пришел ко мне в хижину с раной в животе. При осмотре оказалось, что
рана неглубокая и совсем не опасная, но при первом взгляде я испугалась, что, возможно, сильно
повреждены внутренние органы.
— Нехкухмухдух? (Что это?) — спросила я.
— Шимада (Стрела), — вежливо ответил он.
— Амахдай? (Твоя?) — спросила я.
— Катавеху, — назвал он имя своего десятилетнего брата, при этом проявляя не больше
эмоций, чем если бы он говорил о цветке.
Я уже обрабатывала его устрашающую рану, когда вошли Катавеху и несколько других мальчиков
— посмотреть, что я делаю. В Катавеху не было заметно и тени вины, а в Авадаху — злости. Это был самый
настоящий несчастный случай. Подошла их мать, спросила, что случилось. Ей вкратце рассказали, что ее
старший сын попал стрелой во второго сына на берегу реки.
— Йехедухмух? (В самом деле?) — спокойно сказала она.
Она ушла по своим делам прежде, чем я закончила обработку раны. Ее сыну оказывали помощь; он
ее не звал; ей незачем было оставаться. Единственный, кто был взволнован, это я. Что сделано, того не
воротишь; самое лучшее лечение, возможное в тех условиях, было предоставлено, и даже другим
мальчикам не было нужды оставаться. Они вернулись к своим играм прежде, чем я закончила. Авадаху
была не нужна моральная поддержка, и когда я наложила последний пластырь, он пошел обратно к реке, к
своим друзьям.
Его мать исходила из того, что если бы ему была нужна ее поддержка, он пришел бы к ней, и она
всегда готова была его принять.
После упоминания всех этих инцидентов может возникнуть впечатление, что в племени екуана
несчастные случаи совсем не редкость. Это не так. По сравнению с американцами среднего класса
несчастные случаи у них происходят удивительно редко. Американских детей защищают всяческими
предохраняющими приспособлениями, пожалуй, больше, чем каких бы то ни было детей за всю историю
человечества, и, следовательно, меньше всего ожидают от них способности самим позаботиться о себе.
Очень кстати здесь привести услышанную мной историю одной семьи. Родители очень
беспокоились, что бассейн во дворе дома представлял опасность для их маленького ребенка. Речь шла не о
том, что вода в бассейне может внезапно подняться и увлечь за собой малыша, но, скорее, что ребенок
может упасть или броситься в бассейн. Они соорудили ограду вокруг бассейна и всегда держали калитку на
замке.
Вполне возможно, что с помощью объяснений родителей ребенок, вовсе об этом не задумываясь,
очень хорошо усвоил значение забора и запертой калитки. Он настолько хорошо понимал, чего от него
ожидают, что, однажды обнаружив калитку открытой, он вошел в нее, упал в бассейн и утонул.
Когда я услышала эту историю, которую мне рассказали с целью продемонстрировать
необходимость постоянной защиты детей от свойственной им способности причинять себе вред, я не могла
не вспомнить о той яме в деревне Вананья, рядом с которой дети играли целыми днями безо всякого
присмотра и при этом оставались целы и невредимы. Эти два отдельно взятых случая, конечно же, много не
значат, но хорошо отражают различия двух культур. Дети екуана оказываются в огромном количестве
потенциально опасных ситуаций. Одна из наиболее впечатляющих опасностей — это повсеместное
присутствие острейших мачете и ножей, на которые можно наступить, упасть, и с которыми можно
свободно играть. Крохи, еще ничего не знающие о ручках, брали ножи за лезвия и у меня на глазах
размахивали ими, сжав их в своих пухлых кулачках. Они не только не ранили свои собственные пальцы и не
причиняли себе ни малейшего вреда, но если они были на руках у матери, то умудрялись не задевать и ее.
Точно так же дети, играющие с головешками, спотыкаясь и падая с ними, перелезая через порог
хижины высотой тридцать сантиметров, никогда не касались горячим углем ни себя, ни свешивающихся
сухих пальмовых листьев, покрывающих крышу, ни своих или чужих волос. Дети, как щенки, играли возле
домашнего очага без вмешательства со стороны уважающих их взрослых.
Мальчики, начиная примерно с полутора лет, тренировались в стрельбе из лука острыми стрелами;
при этом некоторые энтузиасты носили с собой лук почти всегда, когда были на ногах. Стрельба из лука не
была ограничена какими-то отведенными местами; кроме того, не существовало никаких «правил техники
безопасности». За два с половиной года, проведенных с екуана, я была свидетельницей только одного
ранения стрелой, о котором упомянула выше.
Кроме того, ребенка поджидают опасности джунглей, в бескрайних нехоженых просторах которых
легко заблудиться и где легко можно поранить при ходьбе босые ноги и голое тело. Я уже не говорю о
более очевидных опасностях вроде змей, скорпионов и ягуаров.
А в реках сильные течения еще более опасны, чем анаконды и крокодилы, и ребенок, заплывший
дальше, чем позволяют ему силы и способности, с большой степенью вероятности может разбиться о скалы
или многочисленные подводные коряги. Глубина и скорость течения знакомой части реки варьируются день
ото дня в зависимости от количества дождя, выпавшего выше по течению, поэтому знание опасностей
сегодня может не помочь завтра. Дети, ежедневно купающиеся и играющие в реке, должны точно оценивать
свои силы при любых обстоятельствах.
Скорее всего уверенность ребенка в своих силах зависит от возложенной на него ответственности.
Способность заботиться о себе у большинства западных детей используется только частично, а большая
часть забот взята на себя родителями. С присущим ему неприятием излишеств континуум устраняет ровно
столько механизмов самосохранения, сколько взяли на себя другие. В результате снижается эффективность,
поскольку никто, кроме самого ребенка, не может постоянно и тщательно быть на страже всех окружающих
его обстоятельств. Это еще один пример попытки сделать что-либо лучше, чем сделала природа; еще один
пример недоверия к способностям, находящимся на уровне подсознания, и узурпации его функций
интеллектом, который не может принять во внимание весь объем соответствующей информации.
Наша привычка вмешиваться туда, где безошибочно работает инстинкт, не только приводит к
большему количеству несчастных случаев у детей в цивилизованных странах, но и к возникновению
множества других опасностей. Яркий тому пример — пожары, возникающие по недосмотру человека.
Не так давно в одном американском городе Среднего Запада зимой случился очень сильный
снегопад, на несколько дней полностью остановивший движение транспорта и, следовательно,
парализовавший работу пожарных команд. Зная, что в день вспыхивает около сорока пожаров, начальник
пожарной охраны выступил по телевидению и призвал людей проявить осторожность и не допускать
возгораний, пока не расчистят дороги. Он сообщил, что гражданам придется справляться с любыми
пожарами самим. В результате количество пожаров в день упало в среднем до четырех; после того как
улицы были расчищены от снега, число пожаров возросло до обычного уровня.
Совершенно невероятно, чтобы многие из сорока обычных пожаров в день были начаты
умышленно, но те, кто по своей небрежности становились причиной возгорания, по всей видимости, знали,
что не обязательно быть излишне аккуратными, если пожарная бригада приедет незамедлительно. Узнав об
изменении в распределении ответственности, они бессознательно действовали осторожнее, и число
возгораний упало на 90%.
Точно так же в Токио, крупнейшем городе мира, частота пожаров всегда ниже, чем в большинстве
крупных городов. По всей видимости, это вызвано тем, что многие дома построены из дерева и картона и в
некоторых кварталах пожар распространился бы с катастрофической скоростью; при этом пожарным
машинам было бы чрезвычайно трудно преодолевать очень тесные и плотно заполненные машинами улицы.
Жители города знакомы с этими условиями и ведут себя соответствующим образом.
Возложение ответственности — одно из проявлений ожидания, столь сильно влияющего на
поведение детей и взрослых. Можно ли было бы говорить о нас как о социальных существах, если бы в нас
не было сильной склонности вести себя в соответствии с тем, чего, как нам кажется, от нас ожидают?
Для любого, кто попытается претворить принцип непрерывности на практике в цивилизованном
обществе, пожалуй, самым сложным окажется довериться способности ребенка позаботиться о собственном
самосохранении. Большинство из нас по крайней мере будут украдкой с опаской поглядывать на детей,
рискуя тем, что ребенок поймает этот взгляд и истолкует его как ожидание его неспособности себя уберечь.
Эта идея для нас столь непривычна, что оставлять детей на их собственное попечение, исходя из какой-то
теории, что им лучше без нашего неусыпного надзора, будет выше сил многих людей. Что же может дать
нам веру, необходимую для того, чтобы позволить ребенку играть с острым ножом, веру, которую екуана
приобретали через опыт на протяжении многих тысяч лет? Это был не опыт игр детей с ножом (металл
появился у екуана совсем недавно), но знакомство со способностью детей необыкновенно тонко
чувствовать мельчайшие аспекты окружающей среды и безопасно вести себя среди них.
Нам необходимо вернуться к знаниям, одинаковым для екуана и наших собственных предков, при
помощи интеллекта. У нас просто нет другого выхода. Это будет похоже на то, чтобы заставить себя пойти
в церковь и вымаливать у Бога веру в Него; каждому придется приложить все старания к тому, чтобы вести
себя так, будто мы изначально верили. Одним это удастся лучше, другим — хуже.
Язык — одна из новейших среди удивительных способностей животных. Способность
сформировать последовательность понятий все возрастающей сложности отражается в языковых навыках
растущего ребенка. Его взгляд на Вселенную и на взаимоотношения с Другим неизбежно меняется с
развитием по мере «взросления» понятия о времени.
Следовательно, понятия представителей разных возрастных групп совершенно отличны друг от
друга. Несмотря на то, что с недавних пор вошло в моду обсуждать разные вопросы с детьми и
«размышлять» вместе, между значениями и понятиями ребенка шести лет и взрослого тридцати лет остается
непреодолимая пропасть. Язык мало чем может помочь в установлении взаимопонимания между ними.
Интересно заметить, что среди екуана языковое общение между взрослыми и детьми сводится к
самым простым фразам типа: «Жди здесь» или «Подай мне это». Система языкового общения
стратифицирована: дети примерно одного возраста в полной мере вербально общаются друг с другом, по
мере разницы в возрасте вербальное общение уменьшается. Жизнь и интересы мальчиков и девочек
настолько отличны, что они почти не разговаривают друг с другом, и даже взрослые довольно редко
подолгу разговаривают с представителями противоположного пола.
Когда взрослые разговаривают, дети, как правило, слушают и не общаются между собой. Я никогда
не слышала, чтобы лицу любого возраста приходилось разговаривать с не подобающих его возрасту
позиций (то есть взрослому в разговоре с ребенком сюсюкать, а ребенку — употреблять еще недоступные
для него понятия), как это происходит при общении детей и взрослых в нашем обществе. Взрослые екуана
говорят все, что им нужно сказать, в присутствии детей, которые слушают, воспринимают и обрабатывают
информацию сообразно своим способностям. Когда ребенку приходит время вступить во взрослую жизнь,
он уже постепенно, в своем собственном темпе, научился понимать взрослый язык, обороты речи и точки
зрения, и ему не приходится отбрасывать формы речи и точки зрения, привитые старшими в его детстве.
Дети каждой возрастной группы осваивают понятия, соответствующие их уровню развития, следуя
по пятам старших детей до тех пор, пока сами не достигают полного понимания всех оборотов речи и не
обретают способность понимать взрослых и все содержание речи, которую они слышали с младенчества.
В нашей системе мы пытаемся догадаться, что и в каком количестве ребенок может усвоить. В
результате возникают противоречия, непонимание, разочарование, злость и вообще потеря гармонии.
Ужасный обычай учить детей, что «добро» всегда будет вознаграждено, а «зло» — наказано, что обещания
всегда выполняются, что взрослые никогда не лгут и т. д., не только приводит к необходимости «спускать
детей с небес на землю» как «витающих в облаках» и «незрелых», если вдруг они все еще верят в
детсадовские сказки, но и создает у них чувство разочарования в их воспитании и в культуре, которой, как
они верили, им предстояло следовать. В результате возникает замешательство по поводу того, как себя
вести, так как принципы поведения вдруг разрушаются, что заставляет их крайне подозрительно относиться
ко всему, что продолжает говорить их культура.
Опять же речь идет о попытке интеллекта «решить», что ребенок может понять, в то время как
следование континууму просто позволяет ребенку усваивать то, что он может, из полной языковой среды,
которая не деформируется и не подвергается цензуре. Разум ребенка невозможно травмировать понятиями,
которые он пока не может усвоить, если только этому разуму позволяют оставлять без внимания то, что он
не может переварить. Но если взрослые во что бы то ни стало пытаются заставить ребенка что-либо понять,
то возникает конфликт между уровнем познавательных способностей ребенка и тем, чего, как он чувствует,
от него ожидают. Если же детям позволяют беспрепятственно слушать и понимать то, что они могут понять
на своем уровне развития, исчезают всякие указания на то, какую информацию, по мнению взрослых,
ребенок должен усвоить, что и предотвращает этот разрушающий конфликт.
Девочки екуана проводят большую часть детства с другими девочками и женщинами, с самого
начала участвуя в их работе по дому и в огороде; мальчики же проводят большую часть времени вместе; их
отцы позволяют им ходить с ними только в подходящих случаях. Между тем маленькие мальчики
выпускают тысячи стрел в кузнечиков и позднее в маленьких птиц, в то время как на охоте мужчины могут
стрелять только один-два раза за день, что было бы недостаточно для развития навыков мальчиков, за
исключением навыков выслеживания и подачи дичи.
И мальчики, и девочки ходят плавать почти каждый день. Также очень рано они становятся
экспертами в гребле и порой проводят тяжелые каноэ через опасные течения и пороги совсем одни, без
взрослых, с командой из детей не более шести-семи лет. Мальчики и девочки часто вместе гребут в каноэ.
Нет никакого запрета на общение между полами, могут лишь различаться их интересы и соответственно
участие в тех или иных занятиях.
В то же время любой ребенок екуана, которому не нужна моральная поддержка взрослых, способен
самостоятельно выполнять много разных дел. Рыбу часто ловят в одиночку представители любого пола,
дети или взрослые. Плетение корзин, изготовление и починка оружия — дело мужчин и мальчиков, которые
работают в одиночестве. Забивание кусочков металла в терки для маниоки, плетение браслетов или гамаков
и приготовление пищи выполняются женщинами и девочками очень часто в одиночестве или только с
младенцем в качестве компании.
Но екуана никогда не позволяют себе страдать от скуки или одиночества. Они проводят очень
много времени среди своих соплеменников. Мужчины часто вместе охотятся, ловят рыбу определенными
способами, делают каноэ на определенном этапе работы и строят хижины. Они вместе отправляются в
торговые путешествия или рубят и жгут деревья, расчищая место для огородов. Женщины и девочки вместе
ходят на огород и за водой, готовят маниоку и т. д. Мальчики обычно группами тренируются в стрельбе из
лука и дротиками, играют, плавают, ловят рыбу, исследуют окрестности или собирают съедобные растения
и плоды. Мужчины, женщины, девочки, мальчики или семьи, занимаясь общими делами, много
разговаривают в приподнятом настроении и с юмором. Смеются необычайно часто; молодые люди часто
дружно смеются в конце хорошей истории, новости или шутки. Такая праздничная атмосфера является
повседневной нормой. И в самом деле, их праздники не могут привести к значительному повышению и так
высокого обычного уровня радости и довольства.
Дети екуана в отличие от любых других знакомых мне детей не дерутся и не ругаются между
собой. Это, пожалуй, самое разительное различие. Не существует соперничества, а лидерство возникает по
инициативе желающих подчиняться. За все годы, проведенные с ними, я никогда не видела ссор между
детьми, не говоря уже о драках. Единственные злые слова, которые я слышала, были очень редкие взрывы
раздражения взрослого нежелательным поведением ребенка. Взрослые кричали ребенку несколько слов,
объяснявших причину их раздражения. Дети стояли с озабоченным видом или бросались исправлять
ошибку; никто больше не ворчал, когда все было улажено ребенком или взрослым.
И хотя я видела множество вечеринок, на которых все екуана — мужчины, женщины и дети —
бывали пьяны, я ни разу не видела даже попыток поссориться. Таким образом, мне кажется, что они
действительно такие, какими выглядят, — в счастливой гармонии друг с другом и с самими собой.
ГЛАВА ПЯТАЯ
НЕДОСТАТОК ВПЕЧАТЛЕНИЙ И ОПЫТА
При изучении жизни цивилизованного человека нужно постоянно учитывать фактор практически
полного отсутствия у нас опыта «ручного периода» и других, последующих за ним, ожидаемых
впечатлений, а также тот факт, что мы продолжаем уже на подсознательном уровне искать этих
впечатлений и опыта в определенном и заложенном природой порядке.
Уже с рождения мы далеки от своего континуума и, оставленные в своих кроватках и колясках,
чахнем от недостатка впечатлений вдали от движения и жизни. Какая-то часть нас так и остается ребенком
и вносит диссонанс в жизнь уже подростков и взрослых. Но мы не можем выбросить из нас эту «детскую»
часть. Неудовлетворенная потребность во впечатлениях «ручного периода» ждет своего удовлетворения и
накладывает отпечаток на дальнейшее развитие тела и мышления.
Внимательный наблюдатель заметит у людей цивилизации сходные болезни, связанные с отходом
от континуума. Ненависть к себе, неуверенность — обычные явления в нашем обществе. Единственное
отличие — степень их запущенности, что зависит от того, когда и насколько недостаток различного опыта
повлиял на наши врожденные качества. По мере взросления человека поиск опыта «ручного периода»
принимает различные причудливые формы. Потеря жизненно важного ощущения благополучия и
правильности, которое как раз и приобретается во время «ручного периода», ведет к бесцельным поискам
подходящей ему замены. Ощущение счастья уже перестает быть нормальным состоянием человека и
вместо этого становится его целью. Целью, которую человек пытается достичь, предпринимая
всевозможные усилия, приносящие краткий, но иногда и более продолжительный результат.
Теперь, когда мы имеем перед собой пример образа жизни индейцев екуана, на первый взгляд
совершенно бессмысленные действия, совершаемые человеком цивилизации, приобретают смысл и
значение.
Самым распространенным проявлением недостатка «ручного» опыта стало, пожалуй, глубокое
чувство тревоги и неудобства здесь и сейчас. Человек чувствует смутное беспокойство, словно что-то
важное, но неуловимое, упущено и навсегда утеряно. Жажда обретения этого чего-то часто выражается в
том, что человек связывает свое благополучие с достижением какого-либо события или обладанием
предметом в обозримом будущем; другими словами: «Я буду доволен, если бы только...» Далее следует
желаемое событие или предмет, типа: новый костюм, новый автомобиль, продвижение по службе или
повышение зарплаты, другая работа, возможность съездить куда-нибудь в отпуск или переехать в желаемое
место насовсем, муж, жена или ребенок (если их еще нет) для приложения своих нежных чувств.
Когда желаемое достигнуто, это обозримое будущее, столь же недостижимое, как в свое время
мать, вскоре заполняется очередным «если бы только». Погоня за отдаленным желаемым становится новым
этапом в достижении утерянного благополучия — благополучия здесь и сейчас.
Жизненная энергия человека поддерживается надеждой достижения ряда целей в будущем. Высота
планки желаемых целей зависит от того, насколько мать обделила человека в младенческом возрасте
впечатлениями «ручного периода».
Но если человек не сможет поставить свою планку достаточно высоко, то это чревато трагедией.
Конечно, такое случается нечасто, так как люди обычно легко создают себе недостижимые цели. Но иногда
все поставленные цели достигаются необычайно легко и быстро, и здесь даже воображение оказывается
бессильным.
Не так давно известная белокурая кинозвезда (автор имеет в виду Мэрилин Монро. — Прим. пер.)
стала жертвой несоответствия между настоятельной потребностью в надежде на лучшее и тем немногим, на
что ей еще можно было надеяться. Она была одной из самых удачливых актрис в мире, самой обожаемой и
желанной женщиной для многих людей. Ее мужьями были мужчины, выделявшиеся физической красотой и
умственными способностями. По меркам ее воображения она получила все, что могла. В бесплодной погоне
за утерянным ощущением своей правильности она искала в мире то, что было бы желанным, но в то же
время оставалось недостижимым. Но ей это не удалось, и в результате она совершила самоубийство.
Не одна девушка или женщина, чьи мечты были сходны с целями кинозвезды, недоумевали: «Как
она могла, ведь, казалось, весь мир у ее ног?» Но после этого самоубийства идеалы Американской Мечты
(достигнуть счастья через богатство и успех. — Прим. пер.) остались непоколебимы, ведь в душе каждая
женщина была уверена, что если бы только... если бы только она была на месте Мэрилин и была бы осыпана
всеми мыслимыми благами жизни, она, которая уже чувствует, что счастье не за горами, она уж непременно
была бы счастлива.
Это не единственный пример самоубийства с подобными мотивами, но гораздо более типично
отчаянное поведение преуспевающих в жизни людей, чей инстинкт самосохранения мешает перейти черту
смерти. Их жизнь — пьянство, наркомания, разводы и тоска. Как ни странно, большинство баснословных
богачей стремятся стать еще богаче, люди, стоящие у власти, мечтают быть более всемогущими, таким
образом их томление и страстное стремление обретает форму и направление. Но те немногие, кто достиг
всего или почти всего, вынуждены жить с неутолимой тоской и жаждой. Они не могут понять их истоки:
желание младенца постоянно находиться на руках у матери. Любые желания и порывы теряют для них
смысл, хотя еще недавно они искренне верили, что все дело в деньгах, славе или успехе.
Брак в цивилизованном обществе превратился в брачный контракт, где одно из условий гласит: «...я
буду тебе матерью, если и ты станешь мне матерью». Постоянная детская потребность обоих партнеров в
материнском внимании звучит во фразе: «Я люблю тебя, я хочу тебя, я не могу без тебя». Первые два
заявления вполне нормальны для зрелого человека, но привычное «я без тебя не могу», хоть и принимается
в нашем обществе и даже носит романтический оттенок, подразумевает потребность побыть ребенком,
окруженным материнской заботой и теплом. Это находит самые разные проявления: от детского лепета
между партнерами («Ты любишь своего зайчика?») до молчаливого соглашения не обращать внимания (ну
разве что только поверхностно) на других. Зачастую здесь преобладает желание быть центром внимания (то
есть преобразованная потребность того внимания, которое необходимо младенцу, но никак не подростку
или взрослому), и партнеры могут достаточно легко договориться по очереди играть роль матери.
Любовные ухаживания — это предварительный тест того, насколько младенческие ожидания
партнеров будут удовлетворены. Для людей с «высокими запросами», тех, кто в своем младенчестве был
настолько обделен вниманием и впечатлениями, что уже не может принять другого со своими нуждами и
потребностями, для таких поиск постоянного партнера — это бесконечный и безрезультатный процесс. Их
предали еще в раннем детстве, оставив утопать в море глубокой и отчаянной тоски по чему-то
невыразимому. Страх очередного предательства настолько велик, что когда такой человек находит
потенциального партнера, то бежит в ужасе, дабы не подвергать испытанию партнера и лишний раз не
напоминать себе, что он не любим безоговорочно, просто так, как того требует его внутренний ребенок.
Множество мужчин и женщин стали жертвами такого поведения при ухаживании, выражающегося
в безотчетном и беспричинном страхе перед будущим семейным счастьем. Даже если страх поиска
подходящего партнера наконец преодолен, уже под венцом, когда приходит время сказать «да», невесты все
плачут от беспокойства и тревоги. Но многие так и продолжают менять партнеров, не уживаясь с
«обыкновенными» мужчинами или женщинами и стремясь найти «идеальные» отношения с человеком
более важным, чем они сами.
Сложности в поиске подходящего партнера усугубляются и особенностями нашей культуры,
например, любовными героями, созданными телевидением, романами, журналами и рекламой.
Идеализированные и приукрашенные персонажи, сотворенные кинематографом, создают у зрителя
иллюзию того, что это и есть те самые «правильные» и «ласковые, как мама» люди. Мы почему-то
проникаемся к ним детским доверием и наделяем актеров аурой совершенства и качествами их персонажей.
Они, актеры, конечно, не могут сделать ничего дурного, они выше всего обыденного, они божественны и
прекрасны. Вдобавок ко всему эти безукоризненные, хоть и выдуманные, персонажи устанавливают
пределы наших устремлений и мечтаний. Неудивительно, что по сравнению с этими полубогами обычные
люди не идут ни в какое сравнение.
Производители рекламы научились играть на чувствах обделенной материнским теплом публики.
Рекламные лозунги гласят: «Если ты приобретешь то-то, то снова почувствуешь счастье и довольство». А
вот реклама безалкогольного напитка: «Это то, что тебе нужно!» Его конкурент взывает к потребности
принадлежать: «Ты тоже принадлежишь к поколению "Пепси"», в сопровождении кадров со «счастливыми»
людьми из этого самого поколения. Другая компания провозглашает конец смутной тоске и жажде:
«Бриллиант — это навечно». Здесь работает такой механизм: владение предметом гарантированной
ценности придает и владельцу такую же вечную, незыблемую и абсолютную ценность. Получается, для
того, чтобы завоевать любовь, достаточно носить кольцо с бриллиантом, это волшебное кольцо, неизменно
привлекающее к владельцу (каким бы неказистым он ни был) все внимание. Престижные меха, автомобили,
место жительства и т. д. также заставляют общество принять владельца. Кроме того, эти вещи окружают
человека определенностью и безопасностью во враждебном мире — не правда ли, похоже на обнимающие
руки матери, дарящие тепло и спокойствие, которых нам так не хватает! Наша культура может продолжать
внушать нам, что иметь, а что нет, но мы по-настоящему хотим только одного — быть в ладах с самим
собой; часть нас постоянно где-то еще, хотя мы и пытаемся убедить себя, что «все хорошо», и продолжаем
изощряться, чтобы заставить себя поверить в это.
Хотя большинство из нас так и не испытало истинного чувства правильности в настоящем, то есть
здесь и сейчас, мы часто склонны приписывать это чувство прошлому или будущему. Мы говорим о
«золотом детстве», «старых добрых временах», чтобы убедить себя в том, что вообще-то эта правильность
не так уж от нас далека. Мы считаем, что детская невинность защищала нас от жестокой реальности, но
забываем, что в детстве чувствовали недоумение и замешательство от того, насколько противоречили слова
взрослых происходящему на самом деле, и уже тогда ощущали: здесь что-то не так. Но мы тешили себя
мыслью, что «когда мне исполнится, положим, шестнадцать лет, все будет как надо».
Мы, конечно, не подозревали, что в шестнадцать лет все подростки думают, что счастье где-то
впереди, а затем, дожив до седин и солидных лет, но так и не отыскав свое счастье, старики начинают
думать, что счастье позади и они уже «свое отжили».
Убеждение, что чувство удовлетворения и собственной правильности происходит из соперничества
и стремления к победам, — следствие того, что Фрейд назвал «соперничество детей в семье». Ему казалось,
что все мы вынуждены защищаться от зависти, ревности и ненависти своих братьев и сестер, которые также
претендуют на полное и неделимое внимание матери. Но Фрейд не имел возможности наблюдать за
необделенными людьми. И если бы ему выпал случай изучить жизнь индейцев екуана, он бы понял, что
идея соперничества и стремления к победам как самоцель им совершенно незнакома. А раз так, то такое
поведение не может быть неотъемлемой частью человеческой личности. Если ребенок получил весь
необходимый опыт, находясь на руках у матери, и оставляет свое место на ее руках по доброй воле, то он
совершенно спокойно воспримет приход в семью нового ребенка, который займет его место. В этом случае
нет никаких оснований для соперничества, так как никакие его желания и потребности не ущемляются.
Екуана также стремятся обладать теми или иными вещами либо людьми по самым разным
причинам, однако одержание верха над другим как самоцель никогда не служило мотивом. У них даже нет
состязательных игр, хотя игры, конечно, существуют. Например, мужчины занимаются борьбой, но
устраивают не чемпионаты, а просто серии поединков между парами борцов. Постоянная практика
стрельбы из лука направлена на оттачивание мастерства, а не на соперничество между мальчиками, так же
как и охота — не соревнование на лучшего охотника среди мужчин. Соперничество не нужно для их
нормального эмоционального здоровья, поэтому в культуре екуана конкуренции не существует. Нам же
тяжело представить нашу жизнь без конкуренции, так же тяжело, как представить себя счастливыми здесь и
сейчас.
То же относится и к погоне за новизной. Она настолько укоренилась в нашей культуре, что забила
собой природное сопротивление человека ко всяческим изменениям. Похоже, стремление к переменам
стало рутиной: люди меняют что-либо в своей жизни с такой частотой, что эта новизна уже превращается в
монотонную неизменность.
Совсем недавно в нашем обществе появилось убеждение, что все новейшее обязательно самое
лучшее. Реклама — основной способ внедрения в умы идеи стремления к новизне. Реклама не дает человеку
покоя или хотя бы передышки. Если верить рекламе, то ничто не может удовлетворять человека и
оставаться хорошим надолго. Так наше глубокое недовольство направляется в русло стремления ко всему
новейшему.
Первыми в списке стоят вещи, которые экономят труд человека. Привлекательность таких
трудосберегающих приспособлений удваивается, что можно объяснить двумя аспектами недостатка опыта
«ручного периода». Первый — приобрести что-то «правильное», помноженный на второй — получить
наибольший объем благополучия, затратив при этом наименьшие усилия. У человека континуума
возможность в младенческом возрасте получать все необходимое, при этом ничего не делая, естественно
сменяется возрастающим желанием делать что-нибудь самому, то есть работать. Если человек в раннем
детстве так и не испытал, что значит быть совершенно пассивным, то у него так и остается склонность к
нажиманию кнопок, сбережению своего труда. Это дает ему подтверждение того, что все делается само
собой и ничего не требуется взамен. Нажатие кнопки сродни подаче ребенком сигнала матери о какой-либо
возникшей у него потребности, но в отличие от матери кнопка уж точно сделает желаемое без всяких
оговорок. Тяга к труду, необычайно сильная у людей континуума, у нас сходит на нет; она не может
появиться на фоне полнейшего нежелания заботиться о себе самостоятельно. Труд становится для
большинства из нас горькой необходимостью. И тогда финтифлюшка, которая экономит пару несложных
движений, становится для нас символом утраченного комфорта. Между тем противоречие между взрослым
желанием как-то реализовать свои способности и детским желанием быть в бездействии часто находит свое
разрешение в досуге.
Человек, отсиживающий от звонка до звонка свой скучный рабочий день за экраном компьютера и
имеющий дело лишь с бумажками и умозаключениями, будет реализовывать свои внутренние ожидания в
чем-то типа гольфа. Не подозревая о том, что шарм гольфа в его абсолютной бесполезности, игрок в гольф
таскается по огромному полю на солнцепеке, прихватив тяжелый набор клюшек, и занимается тем, что
заставляет мяч попасть в дырку в земле. Он делает это очень неэффективно, при помощи кончика одной из
клюшек, а не просто взяв мяч и бросив его в дырку. Если бы игрока заставили проделать все это насильно,
то он бы подумал, что это, наверное, какое-то жестокое наказание. Но гольф называют досугом, который по
определению не преследует никаких целей, кроме поддержания мышечного тонуса играющего, последний
волен наслаждаться этой бесполезной игрой, так же как екуана — полезной работой.
Но в последнее время стремление к экономии труда несколько подпортило наслаждение игроков в
гольф бесполезностью происходящего. Ведь в высших слоях общества физический труд, куда отнесли
таскание за собой клюшек, считается непрестижным и неприятным, а затем к категории труда отнесли и
ходьбу между бросками мяча. Для сбережения усилий игроков появились маленькие электромобили,
которые перевозят и игроков, и их клюшки. Похоже, чтобы поупражняться после гольфа, игрокам придется
заняться теннисом.
Постоянная потребность в недополученном опыте «ручного периода» делает наше поведение
совсем уж причудливым. Иначе чем объяснить наши пристрастия к «американским горкам», аттракционам с
«мертвой петлей» и колесу обозрения, как не недостатком опыта, где мы находились бы в полной
безопасности, при этом постоянно меняя свою позу, тогда как вокруг нас то и дело возникали
непредвиденные угрозы. Представим себе какое-нибудь животное, которое бы вдруг пожелало, чтобы его
хорошенько протрясли и напугали, а затем выложило за это свои деньги. Поведение животного можно
разгадать, если найти потребность, которую такие действия могли бы удовлетворить. Миллионы лет
малыши на уютных руках матери наблюдали за опасностями окружающего мира, между тем как их матери
перебирались вброд через реки, бродили среди лесов, саванн и где бы там ни было. Что же осталось
современным малышам? Безмолвие и неподвижность кроваток или однообразное и щедро смягченное
подушками покачивание коляски; плюс иногда удается попрыгать у взрослого на коленках, а если совсем
повезет, то отец, который еще способен слышать голос своего континуума, подбросит малыша в воздух.
Секрет привлекательности аттракционов в их ремне безопасности, которым пристегиваешься,
садясь на сиденье в маленьком вагончике, а затем беззаботно взлетаешь по крутым горкам и несешься вниз
по отвесным склонам. Hа аттракционе человек получает удовольствие в тех обстоятельствах, которые в
реальной жизни вызвали бы у него панический страх. В «Пещере страха» привидения и скелеты
выскакивают из темноты, стараясь нас напугать, однако это вызывает лишь смех и радость. Неудивительно,
ведь мы в безопасности. Только за это ощущение мы готовы выкладывать свои деньги на билеты.
То же самое относится и к фильмам ужасов. Мы наблюдаем события сидя в удобном кресле
кинотеатра и совершенно уверены, что после фильма уйдем невредимыми. Если бы публика знала, что в
кинотеатр в любой момент может нагрянуть настоящая горилла, динозавр или вампир, то спрос на билеты
был бы существенно меньше.
Ребенок на руках у матери получает опыт, который готовит его к дальнейшему развитию,
позволяющему полагаться на собственные силы. Ежедневное наблюдение и пассивное участие ребенка,
находящегося на руках у занятой делом матери, в пугающих, опасных и интенсивных событиях s действиях
являются фундаментом будущей уверенности в себе. Также это важное условие развития ощущения
самости.
Катание на игрушечной или настоящей лошади, езда на автомобиле, настоящем или детском, или
на чем-либо еще, что способно везти человека, восполняет недостаток в этом опыте. Человек может легко
пристраститься к катанию, ведь как только он почувствовал удовольствие от того, что его везут, будь то
лошадь или автомашина, необходимость передвигаться на своих двоих вызывает у него разочарование и
тоску; но о человеческих пристрастиях разговор пойдет позже.
Внешние проявления обделенности в «ручном периоде» оказывают такое воздействие на нашу
жизнь и личность человека, что мы склонны рассматривать эти проявления как неотъемлемую часть
человеческой натуры. Возьмем, к примеру, «синдром Казановы». Мужчина с таким синдромом пытается
доказать себе, что он достоин любви. В своих амурных похождениях он ищет особый род любви, которую
недополучил от своей матери, любовь, которая убеждает ребенка, что он существует и достоин ее внимания
и заботы. «Казанова», собирая от своих многочисленных женщин доказательства собственной
привлекательности, действительно частично восполняет этот недостаток убежденности в том, что он
достоин любви. Каждый миг в объятиях каждой из женщин вносит свою лепту в восполнение упущенного
опыта, и в конце концов неутомимый Казанова «устает» от такого рода поиска чувства правильности и
становится способен к более продвинутому, более зрелому отношению к женщинам. В большинстве
Казанов это происходит достаточно рано, но в некоторых тяжелых случаях мужчины так и не могут
избавиться от иллюзии того, что каждое сексуальное обладание — это маленькая победа и что
совершенствование техники соблазнения — это путь к обретению чего-то, чего никак не хватает в жизни.
Жиголо и женщины, заглядывающиеся на богатых мужчин, считают, что смогут повысить свою
ценность и достоинство при помощи денег завоеванных ими женщин или мужчин. Так, они уверены, что
брак с богатым человеком также сделает их богатыми и, таким образом, безусловно принимаемыми
обществом. Почему-то эти люди, разделяя всеобщее убеждение, что «счастье не в деньгах, а в их
количестве», также считают, что деньги равноценны любви. Здесь нетрудно распознать влияние нашей
культуры, которая культивирует такие идеи. Но искоренение последних не решает проблемы. Чувство
неполноценности и обделенности любовью найдет другую зацепку и проявится в иных отклонениях в
поведении человека.
«Синдром неряхи» — еще одно распространенное проявление обделенности в раннем детстве.
Неряха, словно вечно где-то испачкавшийся ребенок с обслюнявленным подбородком, мечтает, чтобы его
любили и принимали просто так, за то, что он существует, и ни в какую не желает менять свое поведение,
чтобы смягчить неприятие окружающих. Он чавкает и причмокивает за столом, убеждая себя в том, что все
находящиеся рядом люди разделяют его наслаждение пищей; он навязывает свое присутствие, где только
возможно; бросает после себя окурки, грязь и мусор, оставляя другим доказательство своего существования,
таким образом, испытывая на прочность терпимость окружающих и утверждая, что он достоин безусловной
любви. Но люди отторгают неряху, и тогда он укоряет в своем несчастье Мать Вселенную: «Ну вот,
видишь? Все ненавидят меня, потому что ты не сподобишься вытереть мне подбородок!» И он влачит свое
неряшливое существование, неопрятный, немытый, нечесаный и постоянно наступающий другим на ноги.
Неряха надеется, что Мать Вселенная наверняка пожалеет его (а голос его континуума говорит, что мать
обязана сжалиться над ним) за все, что ему пришлось выстрадать, и наконец примет его в объятия
бесконечной любви. Он не устает ждать ее возвращения и ни за что не станет ухаживать за собой сам. Ведь
так он признает свою безнадежность.
Немногим отличается от неряхи и «мученик», который также страдает в укор окружающему, но он
делает основной упор на объем своих страданий, которые должны быть зачтены ему впоследствии.
Субъекты с горящими глазами стоически шли на сожжение, виселицу или на растерзание львам за самые
благородные идеи. Мученики надеялись, что, жертвуя собой, они откроют себе путь к заслуженной любви.
Хорошо, что готовые на смерть мученики не могут возвратиться и пожаловаться, что их обманули. Поэтому
иллюзия так и продолжает привлекать очередных несчастных, склонных к мученичеству. А причина
склонности к такому поведению — всего лишь в том, что мать бурно переживала каждый раз, когда ребенок
ушибался.
«Актер» часто ощущает потребность находиться на сцене перед большой аудиторией почитателей,
чтобы доказать, что он действительно центр внимания, хотя на самом деле его гложет необоримое
сомнение в этом; отсюда его неослабное желание находиться на публике. Болезненное позерство и
нарциссизм — еще более отчаянные претензии на внимание, которое безрезультатно стремился получить в
свое время ребенок от матери. Часто можно проследить связь между поведением матери и формированием
будущего «актера», если мать, стремясь компенсировать свою обделенность, пытается стать центром
внимания своего ребенка.
«Вечный студент», бесконечно сдающий экзамены на какой-нибудь диплом, пожизненный
обитатель всяческих школ и учебных заведений, облюбовал свою alma mater в качестве приемлемого
суррогата матери. Школа больше и стабильнее, чем он сам. Она довольно предсказуемо реагирует на
хорошее или плохое поведение. Она защищает от безликого жестокого мира, который чересчур опасен для
ранимой и неразвитой психики большого ребенка. Взрослое желание испытать себя и свои способности и,
таким образом, продолжить свое развитие, не может реализоваться в неуверенном в себе человеке, вне
зависимости от его возраста.
Совершенно отличается от «вечного студента», который находится в положении ребенка по
отношению к своей школе (или от бизнесмена, не отрывающегося десятилетиями от «юбки» своей
компании), «искатель приключений и завоеватель». Ему привили идею (возможно, это были родители), что
путь к своей правильности и признанию идет через осуществление чего-нибудь совершенно грандиозного и
уникального: например, восхождение на самую высокую гору или пересечение океана на плоту без весел и
со связанными руками. Такое свершение, по его мнению, затмит всех претендентов на внимание. Он уверен,
что всегда добьется аплодисментов, если дольше всех продержится на верхушке флагштока, или станет
первым европейцем, который ступил на какую-нибудь землю, или пройдет над водопадом по натянутой
веревке. Все эти деяния выглядят очень заманчиво, но, конечно, до тех пор, пока они не достигнуты, и
искатель приключений вдруг обнаруживает, что покорение очередной вершины ему ничего не дало. Тогда
он изобретает себе новый достойный его подвиг, который станет пропуском в правильность.
«Вечный скиталец» живет примерно теми же идеями. Для него всегда «хорошо там, где нас нет»,
ибо чудесное возвращение в объятия матери невозможно представить в обыденной обстановке здесь и
сейчас. Поэтому для него трава всегда зелена на противоположном берегу. И он уверен, что если бы только
оказался там... то он точно был бы счастлив.
В соответствии с природой человеческого континуума и миллионами лет опыта стремление
человека быть в центре пульсации жизни доказывает, что такой центр существует. По природному замыслу
недополучение опыта непременно должно заявить о себе в будущем; только в этом случае такое проявление
может послужить стимулом к восполнению упущенного опыта и дальнейшему развитию. Ни доводы
разума, ни личный опыт не могут затмить веру в то, что человек должен быть в центре жизни. Мы рвемся
вперед, к центру, как и задумано природой, как бы несвоевременно и глупо это ни казалось. Стиль жизни по
принципу «если бы только...» в том или ином виде свидетельствует о мощной движущей силе, действующей
среди цивилизованных людей.
К сожалению, существуют и такие, также обделенные в детстве, которые переносят свою боль и
недовольство на других. Самый очевидный пример невольного страдальца — это ребенок, которого бьют
родители, сами пострадавшие и обделенные в детстве.
Профессор С. Генри Кемп, председатель отделения педиатрии Колорадского медицинского центра,
изучая 1000 различных семей, обнаружил, что 20% женщин имели трудности в исполнении своих
материнских обязанностей. Он утверждает, что многие мамы не очень-то любят своих малышей6. Однако он
не совсем верно интерпретировал результаты исследования: по его мнению, если так много мам не могут
любить своих детей, значит, и материнская любовь как заложенный природой инстинкт, должно быть,
просто «миф». Основным итогом его исследования стало следующее утверждение: ошибочно ожидать от
каждой матери поведения мадонны, всепрощающей, дающей все необходимое и защищающей своего
младенца. А то, что Мастера Древности утверждали, что женщина должна вести себя именно так, по его
мнению, лишь их заблуждение и запудривание мозгов публике. Тем не менее результаты его исследования
говорят сами за себя. «Все факты указывают на то, что избиваемый в семье ребенок становится в свою
очередь родителем, избивающим собственных детей». Среди обстоятельств, вызвавших в родителях такую
жестокость, он отметил, что каким-то образом эти люди, будучи детьми, были совершенно лишены
материнского внимания и заботы, а также им не попадалось подходящего учителя, друга, любовника, мужа
или жены, которые могли бы в какой-то степени заменить мать.
Кемп утверждает, что родитель, лишенный материнского внимания в детстве, не способен любить и
заботиться о своем ребенке; напротив, он ждет, что это ребенок должен любить его; он ожидает от ребенка
гораздо больше того, на что он способен, а плач малыша воспринимается таким родителем как отторжение.
Профессор приводит слова вроде неглупой и образованной матери: «Он плакал, значит, не любил меня,
поэтому я его и била».
Трагедия множества женщин в заблуждении, что их потребность в любви должна быть наконец
удовлетворена ребенком, который и сам так жаждет любви и внимания. Это немаловажный фактор в
страданиях, испытываемых ребенком. Его не только лишают львиной доли необходимых любви и
внимания, но и заставляют бороться за них с более взрослым и сильным человеком. Что может быть более
ужасным, чем ребенок, своим плачем молящий мать о любви и заботе, и мать, бьющая свое дитя, потому
что оно якобы не любит и не обращает на нее внимания в ответ на ее страдания.
В этой игре нет победителей; здесь нет плохих и хороших, а есть лишь сплошь жертвы других

6
Кеmре С. Н. and Heifer R. (eds.). Helping the Battered Child and His Family, Oxford and New York, 1972.
жертв.
Обожженный ребенок — более завуалированное выражение обделенности в его родителях. Обычно
случаи ожогов у детей относят к разряду несчастных случаев, однако Хелен Л. Мартин, исследователь из
ожогового центра Лондонской детской больницы, утверждает обратное. На протяжении семи месяцев она
изучила более пятидесяти случаев ожогов и обнаружила, что большинство из них стали результатом
«эмоциональных проблем». За исключением пяти случаев, по ее мнению, все остальные произошли из-за
конфликтных ситуаций в семье: либо из-за напряжения у матери, либо из-за трений между ребенком и
другим членом семьи, либо из-за вражды между взрослыми. Поразительно, но только два случая ожогов
имели место, когда ребенок оставался один.
В отличие от тех, что бьют детей, родители, ставшие причиной ожогов у собственных чад, открыто
не осуществляют своего желания причинить ребенку боль. В таких родителях пришли во внутренний
конфликт их детский гнев и огорчение и родительское стремление к защите и обереганию ребенка. Мать
подсознательно использует оружие внутреннего ожидания, что ребенок может обжечься, и, возможно,
помогает ему осуществить это ожидание тем, что оставляет кастрюлю с кипящим супом в легкодоступном
для ребенка месте. Когда все произошло, несчастная мать может сохранить благонамеренное лицо и в то же
время обвинять себя в случившемся, таким образом примиряя внутреннего разъяренного родителя и
снедаемого ненавистью и жаждой разрушения ребенка, который также живет в ней.
К тому же около половины женщин в то время, когда произошел несчастный случай, также
ощущали недостаток «материнского» внимания и со стороны мужей, отношение к которым женщины
описывали как «отчужденное, равнодушное, враждебное». В контрольной группе семей (где несчастные
случаи не имели места. — Прим. пер.) одного возраста и со сходной историей жизни Хелен Мартин
обнаружила лишь трех женщин, которые имели похожие ощущения по отношению к своим мужьям.
Патологическую тягу к совершению преступлений можно объяснить нежеланием играть по
правилам взрослых и трудиться наравне с другими людьми. Заядлый вор, возможно, не способен вынести
то, что ему приходится работать за необходимые и желаемые предметы, тогда как ему хочется получить их
просто так, задаром, как от матери. Его мало волнует, что ему приходится рисковать чересчур многим,
чтобы получить что-либо «бесплатно»; для него важно, что в конечном итоге он заполучит от Матери
Вселенной желаемое, ничего не отдавая взамен.
Потребность в наказании, или, как может казаться вору, потребность во внимании к своей персоне,
нередко один из аспектов инфантильных взаимоотношений с обществом, у которого вор крадет ценимые в
нем вещи, знаки любви.
Эти явления далеко не в новинку для исследователей поведения в цивилизованных обществах, но
если рассматривать такие явления с точки зрения искаженного континуума, то они могут приобрести новое
значение.
Физическое заболевание, которое можно трактовать как попытку организма обрести равновесие
после или во время агрессивного на него нападения, имеет соответственно несколько функций. Одна из них,
как было описано ранее, это «нейтрализующее» действие, сравнимое с тем эффектом, которое имеет
наказание для облегчения невыносимого чувства вины.
В моменты особой потребности в эмоциональной поддержке континуум может вызвать у нас
физическое заболевание, подразумевающее, что другие возьмут на себя уход за больным, уход и заботу,
которую трудно получить здоровому взрослому. Этот уход могут осуществлять как члены семьи, друзья,
так и больница. Больница хоть и кажется чем-то безликим, на самом деле ставит пациента в положение
ребенка. Она может быть недоукомплектована персоналом или лечить по старинке, однако больница берет
на себя ответственность за кормление, а также принимает за него все решения, что так похоже на
отношение к нему в свое время равнодушной матери. Возможно, в больнице пациент не получит всего
необходимого, но это самый легкодоступный из возможных вариантов.
В Лоебском центре по уходу и реабилитации при Монтефьерской больнице, расположенной в Нью-
Йорке, было сделано несколько открытий, вполне объяснимых с точки зрения континуума. В 1966 году
центр заявил, что ему удалось снизить процент повторного приема на лечение на 80%, применяя метод
«полного принятия» и поощряя пациентов рассказывать о своих проблемах. Директор и соучредитель
центра медсестра Лидия Холл утверждала, что медицинский уход в центре был максимально приближен к
уходу матери за новорожденным ребенком. «Мы незамедлительно удовлетворяем потребности и требования
пациентов, какими бы пустячными они нам ни казались», — говорила она.
В словах помощника директора центра Женроз Альфано явно прослеживается утверждение, что
под воздействием стресса человек отбрасывается на младенческий эмоциональный уровень: «Многие люди
заболевают лишь из-за того, что не могут справиться с жизненными ситуациями. Но когда они учатся
выпутываться из своих проблем самостоятельно, им уже болеть незачем».
Конечно, перед тем как заболеть, большинство пациентов тем или иным способом пытались
самостоятельно справиться со своими трудностями, но когда становилось ясно, что это уже для них
слишком, им требовалась поддержка со стороны. Используя метод «материнской заботы», центр
обнаружил, что пациенты идут на поправку гораздо быстрее. По данным Лидии Холл, переломы бедренной
кости (часто встречающаяся травма) заживают в два раза быстрее, чем у пациентов в удовлетворительном
состоянии, которых лечат обычным способом. Обычно после инфаркта пациенты вылеживаются в постели
три недели, но, по словам кардиолога Иры Рубин, пациенты центра успешно встают на ноги уже после
второй недели.
«Если взять находящегося в социальной изоляции престарелого человека и окружить его
неравнодушными людьми, кому , бы он мог излить душу и рассказать о семейных неурядицах, то в
результате этот человек гораздо быстрее возвращает свой мышечный тонус», — говорит Ира Рубин.
В центре было проведено исследование, для этого наугад выбрали 250 пациентов, из них за период
в 12 месяцев лишь 3,6% были повторно приняты на лечение; если сравнивать с пациентами, получающими
медицинский уход на дому, то повторно лечившихся стало уже 18%. Эти данные служат свидетельством
того, что уход, сходный с материнским, лучше восполняют эмоциональные бреши, которые, собственно, и
привели человека в больницу. Удовлетворение недостатка в положительных эмоциях устраняет потребность
быть зависимым и придает силы для возвращения к своему нормальному ритму жизни.
Если провести исследование, то наверняка выяснится, что самым непосредственным проявлением
обделенности в опыте «ручного периода» является зависимость от наркотиков, таких как героин. Только
исследование может установить точную связь между обделенностью и тягой к алкоголю, табаку, азартным
играм, успокоительным и снотворным таблеткам или же к обгрызанию ногтей. Когда же такие связи будут
установлены научным путем, многие из них можно объяснить с позиции континуума.
Но для простоты рассмотрим только зависимость от героина. Героин вызывает быстрое
привыкание, организм требует все большую дозу, а также по мере употребления эффект постоянно
уменьшается. Так, все большие дозы наркотика производят все меньший желаемый эффект. По мере
привыкания наркоман уже употребляет героин не столько для того, чтобы испытать «кайф», сколько для
избежания симптомов «ломки». Пытаясь все же словить свой «кайф», наркоман может не рассчитать дозу.
И тогда передозировка. Смерть.
Но чаще наркоманы добровольно подвергают себя мучениям «ломки», чтобы «очиститься» и
освободить себя от необходимости постоянно увеличивать дозу героина. Они снова и снова освобождаются
от физической зависимости не только для того, чтобы успешно бороться с «ломкой», но и иметь
возможность снова ловить свой «кайф». Таким образом, в основном наркоман страдает от отказа от героина

<<

стр. 2
(всего 3)

СОДЕРЖАНИЕ

>>