<<

стр. 3
(всего 3)

СОДЕРЖАНИЕ

наперекор яростным требованиям организма, вопреки боли и невыносимым мучениям «ломки» для того,
чтобы заново получать «кайф». Он заранее знает, что рано или поздно ему снова придется пройти через
семь кругов ада, но его это совсем не отпугивает.
Но почему? Если они могут избавиться от своей зависимости, то зачем снова привыкать к
наркотику? Что же такое этот «кайф», чем он так привлекателен, что даже просто воспоминания о нем
вынуждают сотни тысяч людей отказываться от наркотика, снова привыкать, играть со смертью, воровать,
заниматься проституцией, бросать дом и семью и все, что им было дорого?
По моему мнению, эту роковую тягу к «кайфу» так и не поняли до конца. Ее постоянно путают с
физической зависимостью от наркотика, вызванной химическим дисбалансом в организме, которая
вынуждает не только продолжать употребление, но и увеличивать дозы. Но как только человек отказался от
приема героина и последние следы его были выведены организмом, химический баланс восстановлен и
физическая зависимость исчезла. Остались лишь воспоминания, навсегда запечатлевшие былые ощущения
от наркотика.
Двадцатичетырехлетний наркоман пытается объяснить это. Вот его слова:
«Дольше всего по своей воле я продержался без наркотиков тогда, когда умер от передозировки
мой старший брат. Тогда мне больше не хотелось продолжать. Думаю, меня хватило где-то на две-три
недели. Тогда мне казалось, что из-за брата я действительно завязал. Но однажды я не удержался из-за
второго своего брата. Я увидел его на углу улицы. На нем лица не было. Ему было явно совсем худо. У
меня-то все было замечательно, я был весь разодетый и довольный жизнью. А ему было плохо. Тогда я
спросил его: «Чего бы тебе хотелось больше всего? Какое твое самое заветное желание?» И он ответил:
«Две дозы». Тогда я дал ему шесть долларов. Я знал, куда он сейчас пойдет и что будет делать, и какие
ощущения испытает.
Должно быть, я уже прочно запал на «кайф».
Я посмотрел на брата. Он знал, о чем я думаю, и пожал плечами, как бы говоря мне: «А мне все
равно». Тогда я сказал парнишке: «Слушай, вот еще шесть долларов. Возьми еще две». Потом мы закрылись
в ванной в одном отеле. Сначала ввели дозу брату, потому что он был болен. Он уже ловил «кайф», тогда я
набрал в шприц себе. И вот я сидел с этой дрянью в руке и все думал об умершем старшем брате. Мне не
хотелось колоться из-за того, что произошло с ним. Тогда я мысленно сказал ему: «Надеюсь, ты все
поймешь. Ты же знаешь, что это такое».
Он думал, что старший брат простит его за то, что даже его смерть не поборола тяги к «кайфу».
Старший брат и сам испытывал его и должен понимать, что все, что остается, — это вернуться к игле.
Память об удивительном ощущении уже засела в его уме, как он сам выразился: прочно запал на «кайф». Но
почему так происходит? В его словах звучат лишь смутные намеки. Какая часть человеческого разума
решает пожертвовать ради наркотика всем, чем только возможно?
Другой наркоман объясняет это так. Он говорит, что людям для счастья нужно множество разных
вещей: любовь, деньги, власть, жена, дети, внешность, статус, одежда, красивый дом, да и мало ли что, а
наркоману нужно одно, все его потребности можно удовлетворить одним махом — наркотиком.
Это чувство «кайфа» обычно считают чем-то причудливым и странным, не имеющим ничего
общего с ощущениями в нормальной жизни и никак не соотносящимся с человеческой личностью. Про
наркоманов лишь говорят, что они жалкие, слабые, незрелые, безответственные. Однако это не объясняет,
почему же наркотик привлекателен настолько, что может перевесить все другие блага цивилизации, к
которым жалкая личность могла бы иметь некоторую слабость. Жизнь героинового наркомана, мягко
говоря, не из легких, поэтому было бы неправильно сбрасывать его со счетов как слабовольного недотепу.
Остается только четко понять разницу между временно «чистым» человеком, склонным снова сесть на иглу,
и тем, кто никогда не пробовал наркотиков.
Одна девушка-наркоманка, когда ее спросили, смотрела ли она на проходящих по улице
нормальных девушек, перебила: «Завидовала ли я им? Да. Каждый день. Потому что они не знают того, что
знаю я. Я бы не смогла быть такой же нормальной, как они. Однажды я пыталась, но когда я опять
укололась, то один укол перечеркнул все мои старания, потому что только в тот момент я все понимала, я
знала». Но и она не смогла ясно выразиться и описать, а лишь намекнула на это важнейшее чувство. «Я
знала, что значит быть на вершине счастья. Я знала, что чувствуешь, накачавшись наркотиками. Не в
первый раз я заставила себя отказаться от привычки, а это была самая вредная из тех, с какими мне
приходилось бороться. И я отказалась от нее, черт побери, только по собственной воле. Но все равно
вернулась к наркотикам».
После того, что пережила эта девушка, ее нельзя назвать слабовольной, а пережила она немало:
отказ от наркотика даже без перехода на более мягкий, типа метадона; при этом она не находилась в тюрьме
или больнице, где наркотики просто недоступны и, следовательно, не создают соблазн начать снова. Но
чего она не смогла сделать — это забыть о том, что она узнала, забыть о том, чего не знает обычная
девушка, забыть о том... что такое «кайф».
Мне кажется, было бы наивным полагать, что те, кто не знает, что открывается наркоману, повели
бы себя иначе, чем он, если бы узнали о чувстве «кайфа». Существует множество случаев возникновения
точно такой же зависимости у «нормального» человека, которому в больнице был прописан морфий в
качестве обезболивания в случаях тяжелых заболеваний. Человек становился морфинистом, совершал
преступления, чтобы как-то поддержать свою привычку без помощи медицины. Семья и дом не имеют
достаточной силы и ценности, чтобы противостоять этому необъяснимому влечению к наркотикам. Дальше
все идет по накатанной колее.
Психиатры, долгое время изучающие жизнь наркоманов, говорят, что у большинства из них
наблюдается обостренный нарциссизм и что их увлечение героином — это внешнее проявление более
глубоко сидящей озабоченности собственной персоной. Их детские желания также принимают и иные
формы. Наркоманы демонстрируют присущие взрослому человеку невероятную хитрость и выдержку при
добыче героина, но как только наркотик у них в руках, этих их качеств как не бывало. Они очень
неосмотрительны и уязвимы для полиции — их притоны у всех на виду, они неоправданно рискуют своей
жизнью и свободой, но неизменно списывают свой арест на то, что их кто-то заложил, или на другие
обстоятельства.
Замечено, что основной эмоциональной чертой наркомана является огромное нежелание брать на
себя ответственность за свою жизнь. По рассказам одного психиатра, когда его пациентка-наркоманка
увидела другого пациента, подключенного к аппарату искусственного дыхания, она пришла в негодование и
потребовала себе такой же аппарат.
Похоже, что то чувство, которое дает героин, очень сходно с ощущениями, которые испытывает
ребенок на руках у матери. Долгие и бесцельные поиски чего-то необъяснимого и беспредметного
заканчиваются, как только героиновый наркоман вводит свою дозу и испытывает искомое ощущение.
Теперь он знает, как достичь этого чувства, и другие способы его достижения, которыми пользуются все
остальные, наркомана уже не привлекают. Наверное, именно это и значили слова девушки-наркоманки:
«...когда я опять укололась, то один укол перечеркнул все мои старания, потому что только в тот момент я
все понимала, я знала». Она говорит о своих «стараниях» найти другие способы достижения этого чувства в
обход наркотиков. На самом деле «другие способы» — это блуждание в потемках, на ощупь; длинный путь,
ведущий в тупик, но мы кладем жизнь, чтобы пройти этот путь и ничего не найти в конце. «Чистый»
человек не осознает непосредственной цели его поисков и поэтому более или менее спокойно блуждает в
лабиринте своих иллюзий, думая, что идет в правильном направлении. Попутно он находит маленькие
радости жизни и частично ими удовлетворяется. Но наркоман знает, где искать, где можно заполучить все
сразу, так же как и ребенок получает все желаемое на руках своей матери; и наркоман не может удержаться
и возвращается к своему кайфу, измученный чувством вины, затравленный, изможденный и больной,
возвращается к тому, что на самом деле по праву принадлежит ему от рождения. Никакие опасности,
наполняющие жизнь наркомана, и даже смерть не могут отвратить его от удовлетворения своей жизненной
потребности. Личность наркомана, сконцентрированная на героине, отбрасывает последние остатки
зрелости, которые ей удалось достигнуть, и остается на уровне ребенка, где его континуум был прерван.
Большинство наркоманов, если им удалось выжить, рано или поздно прекращают употреблять
наркотики, предположительно из-за того, что под воздействием героина им удалось восполнить недостаток
опыта «ручного периода» и они наконец эмоционально готовы к получению опыта другого родя, совсем как
ребенок екуана готов к тому же в возрасте одного года. Трудно как-то иначе объяснить такой резкий разрыв
с наркотиками, но факт остается фактом: среди старших поколений наркоманов практически нет, и совсем
не потому, что все они умерли.
Бесполезно даже пытаться угадать, какую часть упущенного опыта «ручного периода», который
длится от шести до восьми месяцев, нужно воспроизвести, чтобы пациент мог свободно перейти на
следующий эмоциональный уровень. Возможно, исследования покажут, что лечение, описанное в
послесловии, может и заменить употребление наркотиков. Если да, то наркоман лишь кажется больным, так
как болезнь, наблюдающаяся у всех, у него просто всплыла на поверхность; для борьбы со своим недугом
он избрал смертельно опасный наркотик, заменяющий опыт на руках у матери. Они могут больше нас
нуждаться в лечении, но, возможно, когда-нибудь мы поймем, что это единственное отличие между ними и
большинством из нас.
Однажды я увидела воскресную вечернюю телевизионную программу, где шли ожесточенные
дебаты о нравственности. В них участвовали священники, гуманисты-атеисты и молодой человек
хипповатого вида, который выступал за легализацию гашиша как первого средства в оздоровлении
общества. Там выступала монашка и пара писателей, у которых также были собственные взгляды на
правильное поведение человека. Мне показалось, что, несмотря на разногласия и тот пыл, с которым они
отстаивали свои мнения, в позициях всех участников было больше сходств, чем различий. Все они были
сторонниками той или иной жесткой линии. Все они были по-своему идеалистами. Одни стояли за
ужесточение дисциплины и введение всяческих ограничений, другие — за большую свободу, но все они
хотели улучшения условий для человека. Они все были ищущими, живущими по принципу «если бы
только...», различались лишь те варианты, которые могут следовать после их «если бы...».
Мне кажется, что то, что мы называем «нравственностью», есть чувство континуума в различных
его проявлениях. Мы все хотим, чтобы устройство общества отвечало потребностям человека-животного,
при этом не слишком ограничивая нашу свободу и оставляя за нами право выбора поведения в пределах,
гарантирующих благополучное существование. Эти люди, принадлежащие к «прогрессивному» обществу,
далеко ушедшему от континуума, пытались найти путь к устойчивому счастливому состоянию человека, к
состоянию, достигаемому обществами континуума путем долгой социальной эволюции.
Существуют два основных фактора, формирующих наше ощущение дискомфорта и
неадекватности. Один из них — это чувство континуума, которое действует как мерило, определяющее
соответствие (или несоответствие) происходящего ожиданиям индивида; другой — еще более древний,
лежащий в глубине подсознания.
В любой мифологии есть положение, что когда-то люди были безмятежны и спокойны, затем
утратили это чувство, но когда-нибудь могут обрести его вновь.
Тот факт, что все человечество утеряло беззаботность и спокойствие, нельзя списывать лишь на
потерю человеком своего места в континууме в раннем детстве и недостатком соответствующего
обращения и окружения. Даже у расслабленных и веселых екуана, получивших сполна ожидаемый опыт,
существуют мифы о грехопадении человека и утверждение, что с тех пор люди так и живут вне состояния
благодати. Но их мифология все же оставляет человеку надежду вернуть потерянный рай при помощи
ритуалов, традиций и жизни после смерти. Описание подробностей обретения рая выходит за рамки темы
этой книги. Здесь важно отметить общую для мифологических систем различных культур структуру.
Похоже, просто родиться человеком уже достаточно, чтобы у него присутствовали внутренние желания и
стремления, для толкования которых и необходимы мифологические объяснения и обещания.
Может показаться, что за сотни миллионов лет, прошедшие до того, как наши предки развили у
себя интеллект, способный размышлять на тревожные темы смерти и смысла жизни, человек действительно
жил в абсолютной безмятежности, жил лишь только настоящим. Как и любое другое животное, он мог
наслаждаться способностью не волноваться и не переживать. Конечно, и зверям приходится терпеть
различные лишения, голод, раны, страхи, но то, что постигло человека — потеря состояния безмятежности,
— везде трактуется как сделанный им неправильный выбор. Однако, как мне кажется, выбор, даже
неправильный, может сделать существо с разумом, достаточно развитым для того, чтобы принимать
решения о выборе. Потеря спокойствия становится возможной лишь с достаточным развитием способности
делать выбор. Человек обрел возможность выбирать, но потерял радость невинности (то есть
невозможность сделать неправильный выбор). Потеря невинности заключается не в том, что человек сделал
неправильный выбор, а вообще в способности выбирать. Нетрудно представить, что эти сотни миллионов
лет невинности, в которой существовали наши предки, наложили такой отпечаток на наши долгосрочные
ожидания, что нам все кажется, что безмятежность, спутница невинности, может быть каким-то образом
обретена нами вновь. Мы наслаждались безмятежностью в утробе матери и потеряли ее в детстве, когда
научились думать. Это ощущение, кажется, где-то совсем близко, его можно вот-вот вспомнить, обрести
вновь, но оно снова ускользает и пропадает в суете мыслей, А в моменты просветления или сексуального
экстаза нам чудится, что мы уже в нем, мы вспомнили... но экстаз прошел, всплывают осознание прошлого
и будущего, воспоминания и утверждения, которые рушат хрупкое чувство настоящего, простое и
прекрасное ощущение «я есть».
В погоне за этим незамутненным ощущением собственного бытия, «таковости» всего
окружающего, восприятием мира без необходимости выбора и сравнений таким, какой он есть, человек
придумал ритуалы и системы, с помощью которых можно остановить процесс мышления. Он изобрел
способы, как обуздать непрерывный галоп мыслей, погрузиться в мир и просто быть. Человек стал
тренировать свое сознание с помощью сосредоточения на ощущении пустоты, каком-либо предмете или
слове, молитве или упражнении. Он, причиняя себе физическую боль и неудобства, пытается отвлечь ум от
постоянной работы, отбросить предрассудки и вернуться в настоящее.
Обычно этот процесс «недумания» называют медитацией. Медитация является основным методом
многих духовных школ, которые пытаются повысить уровень спокойствия. Часто в медитациях используют
повторение мантры — определенного слова или предложения, которая вытесняет ассоциативное мышление
— продукт разума. Когда поток мыслей замедляется и вовсе останавливается, физическое состояние
человека меняется и в некотором роде напоминает состояние младенца. Дыхание становится
поверхностным, и, по данным недавних исследований, мозг начинает излучать особые волны, не
свойственные взрослому ни в состоянии сна, ни во время бодрствования.
Те, кто регулярно занимается медитацией, отмечают очевидное повышение уровня безмятежности,
иногда называемой духовностью, которая благотворно влияет на другие стороны их жизни, даже те, в
которых человек не делает усилий сдержать поток мыслей. Как и в случае с людьми цивилизации,
обделенными опытом «ручного периода», занимающиеся медитацией пытаются восполнить недостаток
опыта путем воспроизведения в себе недополученных ощущений ребенка на руках у матери, ощущений,
которых также возможно достичь, принимая наркотики. Наиболее обделенные люди западных культур
потратят немало времени, чтобы выбрать медитацию для достижения состояния «правильности» годовалого
ребенка, живущего по законам континуума. Этим людям понадобится несравнимо больше времени для
восстановления своей безмятежности, чем представителям других культур, где дети гораздо дольше
находятся на руках у матерей.
Представители азиатских культур в основном меньше страдают от недостатка правильного
младенческого опыта, чем европейцы, и обладают значительно большим внутренним спокойствием. Если
они последуют одной из своих школ духовного развития, будь то дзен, йога, медитация или что-то еще, то
намного быстрее начнут добиваться успехов в восстановлении полного душевного спокойствия,
потерянного из-за утраты человеком своей животной невинности. Наиболее насущные детские потребности
должны быть удовлетворены в первую очередь, но время и упорство действительно позволяют им достигать
все более мирных состояний, вплоть до простого, невозмутимого состояния, которое делает их
невосприимчивыми к заботам, продолжающим волновать остальных людей. Мудрецы, святые, или гуру, —
это мужчины и женщины, освободившиеся от власти своего мыслительного процесса; они не наделяют
окружающие их предметы и события относительной важностью, которой наделяем их мы.
В то время, когда я с ними познакомилась, многие индейцы санема, даже больше, чем соседние
екуана, были активно вовлечены в культивирование большего спокойствия, или духовности. Их метод
включает использование время от времени галлюциногенов, но в основном заключается в пении. Пение
начинается с повторения одной короткой музыкальной фразы из трех-четырех слогов и продолжается безо
всякого напряжения, как мантра, до тех пор, пока не начинает изменяться и усложняться (добавляются
новые ноты и слоги) безо всякого сознательного усилия со стороны певца. Опытные певцы, как и люди,
продвинувшиеся в медитации, каждый раз быстро находят путь к расслаблению, и переход от мышления к
созерцанию происходит легко. Новички же должны быть настороже, чтобы не прилагать усилия и не
допускать вмешательства интеллекта, и возвращаются к исходной фразе каждый раз, когда ум вносит
какую-то мысль, нарушающую полностью свободные изменения в пении.
Так как санема, подобно екуана, не обделены ожидаемым ими обращением в младенчестве, они
изначально уже стоят значительно дальше нас на пути к спокойствию. Обладая зрелой личностью, крепко
укоренившейся в чувстве собственной правоты, санема, часто достигающий продолжительного состояния
безмерного блаженства младенца, может развить свободу от остаточных действий интеллекта намного
быстрее и эффективнее, чем мы.
Доля индейцев санема, достигнувших поистине удивительных состояний радости и гармонии с
миром, просто поразительна и намного превышает все, что можно найти в цивилизованном обществе, на
Востоке или на Западе. В каждом клане есть несколько человек, живущих так же легко и счастливо, как
самые продвинутые гуру. Я была знакома с семьями, в которых почти каждый взрослый обладал этими
качествами, столь редкими в условиях цивилизации.
Я быстро научилась достаточно точно определять, кто из группы санема был шаманом, по особому
выражению их лиц. Именно такие просветленные люди обычно становятся шаманами.
Связь между безмятежным состоянием продвинутого певца и силами, которыми он может обладать
как шаман, сложна и таинственна. То немногое, что я об этом знаю, не имеет отношения к нашему вопросу.
Имеет отношение степень благополучия, которой они достигают, и почему они ее достигают.
Ритуал — это еще одна форма освобождения от бремени принятия решений. Речь и действия
выполняются с использованием ума и тела в заранее заданной последовательности. Нервная система занята
действием и восприятием, но при этом не нужно думать и делать выбор. Человек находится в положении
младенца или другого вида животных. Во время ритуала, особенно если человек исполняет активную роль,
например, танцует или поет, организм управляется силами намного более древними, чем интеллект.
Интеллект бездействует; он прекращает свой бесконечный галоп от ассоциации к ассоциации, от догадки к
догадке, от решения к решению. Покой освежает не только разум, но и всю нервную систему. Он добавляет
еще крупицу спокойствия в противовес беспокойству, возникающему вместе с мыслью.
Повторение с давних пор широко использовалось с той же целью. Будь то мерный бой барабана,
монотонное пение слога, одурманивающие, выключающие разум ритмы дискотеки (особенно если
танцуешь до упада) или пятьдесят раз произнесенная «Отче наш», человек становится «чище».
Возбуждение отступает, и воцаряется спокойствие. Сидящему внутри нас томящемуся младенцу на время
становится легче, восполняется очередная крупица пропущенного опыта. Для тех же, в ком осталась только
ностальгия по животной невинности, наступает успокоение и в этом. Все, кто на время передает власть из
рук интеллекта в руки существования, незамутненного мыслью, делают шаг в направлении большего
благополучия.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
ОБЩЕСТВО
По мере взросления нам становится все легче приспосабливаться к самым разным обстоятельствам,
но тем не менее всегда есть границы оптимальных для нас условий. Удовлетворение потребностей младенца
во многом зависит от поведения его опекуна; взрослеющий же индивид для удовлетворения своих
врожденных ожиданий все больше нуждается в поддержке общества и культуры. Человек может выжить в
условиях, не соответствующих его континууму, но при этом он теряет чувство радости и способность к
самореализации как полноценного человеческого существа.
Бывает так, что человеку жизнь становится не мила, так как силы континуума, неуклонно
стремящиеся к восстановлению баланса, нейтрализации вреда и заполнению этапов развития, среди своих
инструментов используют волнение, боль и множество других способов, сигнализирующих человеку о
внутреннем неблагополучии. В результате возникает состояние несчастья во всех его проявлениях. В
условиях цивилизации обычным результатом работы этого механизма становится постоянное страдание.
Часто застарелые неудовлетворенные потребности давят изнутри, в то время как обстоятельства жизни
давят извне, а мы не готовы или недостаточно зрелы, чтобы справиться с ними. Мы ведем образ жизни, к
которому нас не подготовила эволюция, при этом справиться с этими неестественными условиями
становится чрезвычайно сложно, ибо наши способности ущербны из-за перенесенных лишений в
младенчестве и детстве.
Повышение уровня жизни обычно не влечет за собой рост благополучия или качества жизни.
Правда, это не относится к беднейшим слоям общества, где голод и холод все еще присутствуют как
факторы, ведущие к потере благополучия. Чаще же причины несчастья менее очевидны.
Пожалуй, наиболее частой причиной утраты благополучия и возникновения неприятных чувств
является появление сомнений в своей способности справиться с жизненными проблемами. Глубоко
укоренившееся чувство недостатка чего-то важного, делающего реальность правильной, подрывает
внутреннюю основу человека, и тот легче становится жертвой беспокойства по поводу превратностей
повседневной жизни. Но наши ожидания включают в себя и ожидание подходящей культурной среды, в
которой мы можем развить свои способности; и там, где условия жизни не соответствуют параметрам этих
ожиданий, происходит снижение благополучия.
Совершенно бесполезно пытаться вообразить себе, как выглядело бы наше общество, если бы оно
отвечало требованиям континуума. Более того, даже если и произошли бы какие-то изменения в этом
направлении, от них было бы мало толку. Пока мы сами не станем такими, какими должны быть люди в
новом, идеальном с точки зрения следования континууму, обществе, любые внешние изменения будут
бесполезными, обреченными на немедленное искажение и неизбежное разрушение. Между тем необходимо
определить, какими качествами в том или ином виде обязательно должна обладать идеальная культура,
отвечающая требованиям континуума ее членов. Во-первых, ей необходим язык, при помощи которого
человек может реализовать свой потенциал в словесном общении. Ребенку нужно слышать, как
разговаривают между собой взрослые, а также общаться со сверстниками на уровне, соответствующем его
интересам и развитию. Также важно, чтобы в его окружении были дети постарше, задающие младшему
направление, в котором ему нужно развиваться. Это поможет малышу ознакомиться с содержанием
будущего круга интересов, которые он постепенно сделает своими.
Точно так же занятия ребенка предполагают наличие общения и примера. Если общество не может
обеспечить эти два элемента, его члены будут действовать менее эффективно и их благополучие снизится.
Наглядным подтверждением неблагополучия нашего общества служит проблема отцов и детей.
Если младшее поколение не хочет гордиться тем, что становится похожим на старшее, значит, общество
потеряло свой континуум, стабильность, и скорее всего не имеет культуры в полном смысле этого слова,
ибо господствующее в нем мировоззрение изменяется от одного неудовлетворительного набора ценностей к
другому. Если молодежь чувствует, что старшие смешны, не правы или скучны, то первые теряют пример
для подражания и направление для развития. Молодое поколение будет чувствовать себя потерянным,
униженным, обманутым и озлобленным. Старшие будут испытывать те же чувства из-за нарушения
непрерывности в культуре и будут страдать из-за своей бесполезности среди молодежи.
Членам возникшего эволюционным путем стабильного, гордого и счастливого общества не нужны
постоянные обещания «светлого будущего» (а без ожидания «лучших времен» наша жизнь показалась бы
нам просто невыносимой). Их сопротивление переменам обеспечивает сохранность традиций и
предотвращает инновацию. Наша же ненасытность, вытекающая из массового лишения правильного опыта
в младенчестве и из отторжения, пересиливает естественное сопротивление человека переменам и
заставляет его постоянно надеяться «на лучшее», невзирая на то количество благ, которыми он уже
обладает.
Нам нужен неизменный образ жизни, требующий сотрудничества членов общества в рамках, не
выходящих за пределы их естественных склонностей. Работа должна быть такого рода, чтобы человек,
ранние потребности которого были удовлетворены, мог бы получать от нее удовольствие и, следовательно,
мог бы беспрепятственно реализовывать свои способности и желание вести себя социально. Семьи должны
находиться в тесном контакте друг с другом, и каждый человек на протяжении всей рабочей жизни должен
иметь возможность быть в коллективе и сотрудничать с другими членами общества. Женщина, проводящая
все время одна с детьми, лишена социальной стимуляции и нуждается в эмоциональной и интеллектуальной
поддержке, которую дети обеспечить не могут. Результаты плачевны для всех: для матери, ребенка, семьи и
общества.
Наши домохозяйки вместо того, чтобы жаловаться на свою скучную тяжелую жизнь, могли бы
договориться работать по дому в компании рядом живущих подруг, например, сначала в доме одной из них,
а потом в доме другой. То, что сегодня называют игровыми группами, имеет в себе все составляющие,
необходимые успешной рабочей группе, в которой матери, а также и другие люди могли бы заниматься
полезной и интересной работой, в то время как их дети изобретают собственные игры или участвуют в
работе взрослых. В этом случае детям не нужно уделять внимание сверх того, что совершенно необходимо,
чтобы позволить им участвовать в работе взрослых. Если дети находятся на периферии, а не в центре забот
взрослого, они с легкостью найдут себе интересное занятие, развиваясь таким образом в своем темпе без
всякого давления извне. Это происходит при условии, что в пределах досягаемости детей имеется
достаточно предметов и места, чтобы оттачивать свои способности и открывать новые. Какой бы ни была
основная деятельность группы: вязание, изготовление какого-либо изделия, рисование, лепка, ремонт или
что-то еще, — это должно делаться в основном взрослыми и для взрослых. Детям же позволительно
участвовать в общей работе при условии, что они не создают излишних помех работе взрослых. Таким
образом, каждый будет вести себя естественно и легко. Родителям не придется прилагать усилия к тому,
чтобы низводить себя до уровня ребенка. Детям не придется выполнять указания взрослых и выслушивать
их нотации, подавляющие инициативу и не позволяющие ребенку развиваться постепенно и бесконфликтно,
следуя собственным инстинктам.
Дети для того, чтобы постоянно иметь перед глазами пример взрослых, должны иметь возможность
ходить с родителями, куда бы они ни направлялись. В нашем обществе это почти невозможно. В таком
случае школьные учителя, вместо того чтобы «поучать», могли бы более полно использовать склонность
детей к подражанию и тренировке способностей по собственной инициативе.
В обществе, соответствующем континууму, разные поколения должны жить под одной крышей к
обоюдной пользе. Дедушки и бабушки в меру своих сил помогали бы молодым, а люди в расцвете своих
трудовых способностей обслуживали бы стариков и детей. Но, опять же, разные поколения уживались бы
вместе легко и гармонично лишь в случае, если каждый член семьи представлял бы собой зрелую,
полноценную личность. В противном случае, как то неизбежно случается в нашем обществе, все члены
семьи за счет друг друга станут стремиться удовлетворить остаток детских потребностей во внимании и
заботе.
В идеальном обществе лидеры возникают естественным образом, примерно так же, как это
происходит среди детей, и ограничиваются проявлением инициативы только там, где индивидуальные
усилия неэффективны. Именно последователи выбирают себе лидера и могут свободно менять его по
своему усмотрению. В культуре континуума, схожей с культурой екуана, деятельность лидера минимальна,
и каждый индивид при желании имеет право не следовать решениям лидера. Но пройдет немало времени,
прежде чем мы сможем успешно жить в условиях, столь близких анархии. Тем не менее полезно иметь в
виду такую идеальную структуру общества как направление, в котором нам стоит развиваться, при условии,
что наши культурные и демографические трудности нам это позволят.
Количество людей, живущих и работающих вместе, варьировалось бы от нескольких семей до
нескольких сот человек, так, чтобы каждый был заинтересован в поддержании хороших отношений с
остальными. Осознание необходимости длительного и тесного контакта с одними и теми же людьми —
сильный стимул к тому, чтобы относиться к ним честно и уважительно. Это можно проследить и в нашем
обществе, где соседи в сельских общинах или маленьких деревнях оказываются живущими вместе как
маленькое общество. Человек никак не может жить среди тысяч или миллионов других людей. Он может
поддерживать отношения только с ограниченным числом людей. Поэтому в больших городах, несмотря на
огромное население, каждый человек имеет более-менее соответствующий размерам племени круг
знакомых по работе и в обществе. При этом огромное число людей вокруг создает у человека впечатление,
что существуют бесконечные возможности установления новых отношений, если старые вдруг испортятся.
У екуана я научилась куда более утонченным способам общения с людьми, чем те, что я узнала в
цивилизованном обществе, Их способ приветствия гостей показался мне необыкновенно здравым.
Впервые я наблюдала его, когда пришла в деревню екуана с двумя другими индейцами из далекого
поселения. Тогда от меня не ожидали знания правильного поведения, поэтому один старик, живший в
молодости среди венесуэльцев и немного говоривший по-испански, вышел и поприветствовал меня
обычным венесуэльским похлопыванием по плечу и после короткого разговора показал мне, где повесить
гамак.
С моими попутчиками обошлись совсем не так. В полном молчании они сели неподалеку под
большой круглой крышей. Жители деревни ходили мимо навеса по своим обычным делам, но никто даже
краем глаза не взглянул на гостей. Около полутора часов двое мужчин сидели неподвижно и молча, затем
подошла женщина, не проронив ни слова, положила перед ними на землю пищу и удалилась. Мужчины
принялись за еду не сразу, лишь через некоторое время они молча поели. Затем женщина пришла снова и
забрала чашки. Прошло еще некоторое время.
Наконец один индеец подошел к гостям непринужденной походкой и встал, опершись на столб,
поддерживающий крышу. Немного повременив, он мягко сказал несколько слов. Прошло около двух минут,
прежде чем старший гость так же коротко ответил. И снова молчание. Когда они заговорили вновь,
казалось, что их слова чудесным образом возникали из царящей тишины и исчезали. Никто не мешал
спокойствию и достоинству путников. Беседа оживилась, и к навесу стали подходить новые люди. Какое-то
время они слушали молча, а потом включались в разговор. Казалось, все они ощущали спокойствие двух
гостей и заботились о его сохранении. Никто не перебивал друг друга; ни в одном голосе не звучало
эмоционального напряжения. Беседующие оставались спокойными и уравновешенными.
Вскоре десяток мужчин дружно заливались смехом над рассказанными историями.
На закате у навеса уже собрались все мужчины деревни, а женщины принесли еду. Люди делились
новостями и много смеялись. И жители деревни, и гости полностью адаптировались к обстановке безо
всякой необходимости выказывать ложную радость или нервничать. Молчание не означало нежелание
общаться, но лишь дало каждому путнику время полностью успокоиться и увериться в том, что у
окружающих также царили мир и спокойствие.
Когда мужчины этой деревни отправлялись в дальние походы меняться товарами с другими
индейцами, по их возвращении семьи и соплеменники встречали их точно так же: их на некоторое время
оставляли в тишине для того, чтобы те вновь почувствовали ритм жизни в деревне; затем к ним спокойно
подходили родственники и друзья без всякого давления или выражения бурных чувств.
Обычно все иностранцы или представители других рас и народов (и тем более примитивных
народов) воспринимаются на одно лицо. Конечно же, это не так. Следование местным обычаям делает
поведение членов общества схожим, но различия между индивидами в идеальном обществе — это не
патологическое отклонение от нормы, а свободное выражение врожденных черт характера. В идеальном
обществе не нужно бояться таких различий или пытаться их подавить.
Напротив, в цивилизованных обществах, в зависимости от степени отклонения от континуума,
различия между людьми — во многом проявления всевозможных искажений личности, вызванных разного
рода лишениями детского опыта, которые они испытали. Таким образом, различия между людьми часто
носят антисоциальный характер, и общество становится склонным бояться их, а заодно и всех других
проявлений отличия отдельных членов общества от принятых стандартов. В целом чем дальше культура
ушла от континуума, тем больше будет давление на индивида, с тем чтобы заставить его во внешних
проявлениях быть «как все» в обществе и в семье.
Однажды я с удивлением наблюдала, как одному екуана взбрело в голову вскарабкаться на
вершину холма, у подножия которого находилась его деревня, и там битый час долбить в барабан и орать
изо всех сил, пока он не удовлетворил эту свою потребность. Он чувствовал, что действует по личным
мотивам, и сделал это безо всяких видимых опасений того, что о нем могут подумать соседи, хотя его
поведение было необычным. Меня этот случай просто сразил наповал, так как я всегда придерживалась
неписаного правила моего общества, в соответствии с которым «нормальные» люди подавляют в себе свои
странные или «безумные» импульсы, с тем чтобы не вызывать к себе страх или недоверие.
Естественным следствием этого правила в нашей культуре является то, что самые известные и
уважаемые члены нашего общества — кинозвезды, звезды эстрады, люди типа Уинстона Черчилля,
Альберта Эйнштейна или Ганди — имеют привилегию одеваться и вести себя нетрадиционно, вызывающе и
экстравагантно. Вряд ли они могли позволить себе такое поведение до того, как стали популярными, а
значит, вне подозрения. Даже серьезные отклонения от нормы американской актрисы Джуди Гарланд
шокировали публику гораздо меньше, чем если бы такими отклонениями страдал сосед по лестничной
площадке. Она была признанной миллионами знаменитостью, поэтому можно было без страха принимать
все, что она делает. Человеку не приходилось рассуждать и как-то расценивать ее поведение. Он просто
принимал его, так же как и миллионы других людей.
В нашем обществе очевиден тот факт, что наименее надежные среди нас наиболее подозрительны
по отношению к другим. Для общества, предполагающего, что его члены должны быть надежными, такое
положение вещей расценивалось бы как массовый психоз. Но для общества, в котором заведено так, что все
пытаются провести друг друга при каждом удобном случае, подозревая в аналогичном поведении другого,
это может быть приемлемым поведением. Тогда каждый полагается на ненадежность членов своего
общества и постоянно ищет возможности обойти их в этой игре. Это является образом жизни во многих
странах, немного, правда, непривычным для простака-чужеземца из страны, где честность является важной
частью приемлемого обществом поведения.
Отношение екуана к торгу, как и их способ встречи путешественников, казалось, было основано на
стремлении не создавать напряжения. Мне представилась редкая возможность оценить по достоинству
благородство этих людей, когда мне пришлось совершить обмен с Анчу, вождем екуана. Это произошло
тогда, когда он пытался обучить меня принятому у индейцев поведению, вместо того чтобы обращаться со
мной как с животным, которому не следует оказывать уважения, подобающего настоящему человеку
(екуана), и ожидать от него поведения, свойственного настоящему человеку. Все преподнесенные им уроки
были не словесными инструкциями или объяснениями, а ситуациями, направленными на то, чтобы вызвать
или, скорее, восстановить во мне врожденную способность вести себя естественно и уместно в соответствии
с обстоятельствами. Можно сказать, что он пытался освободить мое чувство континуума от бесчисленных
предрассудков, наложенных нашей культурой.
Это был описанный выше случай, когда Анчу спросил, что бы я хотела в обмен на венесуэльское
стеклянное украшение. Я не задумываясь ответила, что сахарного тростника, так как наша команда
потеряла весь запас сахара, когда каноэ перевернулось на стремнине, и моя тоска по чему-нибудь сладкому
стала превращаться в навязчивую идею. На следующий день мы пошли на поле сахарного тростника с его
женой (у екуана только женщины срезают тростник), с тем чтобы завершить сделку.
Я и Анчу присели на бревно у края поля, а женщина пошла на плантацию и вернулась с четырьмя
стеблями. Она бросила их на землю, и Анчу спросил, хочу ли я еще.
О чем разговор! Конечно, я хотела еще; я хотела как можно больше тростника и поэтому сказала
«да».
Жена Анчу ушла и вернулась еще с двумя стеблями. Она положила их к первым четырем.
«Еще?» — спросил меня Анчу. Я снова сказала: «Да, еще!» Но тогда я стала потихоньку понимать,
что происходит. Оказывается, мы не торговались, исходя лишь из своих корыстных интересов, как я
предполагала. Анчу по-товарищески и с доверием просил меня определить, какой обмен был бы
справедливым, и готов был безоговорочно принять мою оценку. Когда я поняла свою ошибку, мне стало
очень неудобно, и я крикнула вслед его жене, которая снова уходила в поле со своим мачете: «Тоини!» —
«Только один!» Таким образом, сделка завершилась на семи стеблях. Наш торг не предполагал никакого
противостояния участников и произошел без всякого напряжения и усилий с нашей стороны (после того как
я поняла, в чем дело).
Не думаю, чтобы наш способ ведения торга когда-нибудь мог бы стать таким же
«цивилизованным», как у екуана. Я привела этот случай для примера, демонстрирующего то, как поведение,
предписанное обычаями, может стать приемлемым, если в обществе от его членов ожидаются социальные
(а не антисоциальные) побуждения.
Социально мотивированные индивиды будут следовать заведенному в обществе порядку даже
тогда, когда общепринятые обычаи менее приятны и привлекательны. Например, у индейцев санема, чья
культура разительно отличается от культуры екуана, считается в порядке вещей напасть на деревню другого
санемского клана, украсть побольше молодых женщин и убить как можно больше мужчин.
Сейчас уже трудно сказать, когда и почему в культуре санема возникли такие традиции или почему
у индейцев хиваро, на другом конце Южной Америки, считается, что вне зависимости от причины каждая
смерть требует мщения. Здесь полезно отметить, что в любом случае общество социально мотивированных
людей будет жить по законам своей культуры. Вряд ли в людях, чьи ожидания континуума были
удовлетворены, будут возникать антисоциальные, другими словами преступные, мотивы. Точно так же
убийца в темном переулке совершает преступление, а солдат, убивающий врага, нет. В оценке социальности
мотивов нарушителя важное значение имеет именно мотивация поступка, а не действие само по себе.
Всем нам, конечно, хотелось бы, чтобы культура, определяющая поведение членов нашего
общества, была гуманной. Но «гуманность» обязательно предполагает уважение человеческого континуума.
Культура, требующая от людей вести жизнь, к которой их не подготовила эволюция, которая не
удовлетворяет их врожденных ожиданий и, следовательно, предъявляет непомерно высокие требования к их
способности к адаптации, обязательно причиняет ущерб их личности.
Лишение человека минимального разнообразия эмоциональных стимулов — тяжелое испытание
для его континуума. Возникающая в результате потеря благополучия называется скукой. Этим неприятным
чувством континуум дает понять, что человеку нужна смена занятия. В цивилизованном обществе мы
почему-то не считаем, что имеем «право» жить без скуки, и поэтому годами выполняем однообразную
работу на заводах и в конторах или занимаемся в одиночестве неинтересными и всегда одними и теми же
делами по дому.
С другой стороны, екуана, обладающие мгновенным острым чутьем границ своего континуума и
способностью к адаптации без потери благополучия, немедленно выполняют внутреннее требование
прекратить то, что они делают, если появляется опасность возникновения скуки.
Они нашли способы избежать скуки, когда необходимо сделать что-то, предполагающее
монотонную работу. Например, женщины, которым нужна терка для маниоки — доска с вбитыми в нее
ровными рядами острыми кусочками металла, вместо того чтобы однообразно забивать ряд за рядом,
сначала создают фигуры в виде ромбов, а затем заполняют все свободные места внутри ромбов. В
результате рисунок с ромбом исчезает, но цель, для которой он был сделан — развлечь ремесленника, —
выполнена.
Другой пример — сооружение крыш из пальмовых листьев. Для этого каждый пальмовый лист
привязывают к балке лианой. Мужчины сидят на лесах с кипами листьев и медленно, но верно крепят их
один за другим. У них есть несколько способов избежать скуки и при этом закончить большую крышу.
Например, они приглашают всех людей из своей деревни и близлежащих деревень прийти и помочь быстро
сделать крышу. К моменту их прихода женщины уже приготовили достаточно ферментированной маниоки,
чтобы все работники были более-менее навеселе в течение нескольких дней, пока будут крыть крышу.
Таким образом, осознанность людей уменьшается, а вместе с ней — способность впадать в скуку. Для
создания праздничной атмосферы работники носят украшения из бисера и перьев, а также раскрашивают
себя; и кто-нибудь почти постоянно ходит вокруг дома и стучит в барабан. За работой мужчины и мальчики
болтают и шутят и прерывают работу в любой момент, когда, по их ощущениям, нужно спуститься и
поделать для разнообразия что-нибудь еще. Иногда много мужчин работают одновременно, а иногда
настроение есть не у всех, а только у нескольких. При этом все совершенно довольны: гостей кормит семья,
владеющая будущим домом. Несколько дней члены этой семьи исправно ходили на охоту, чтобы запасти
мясо для работников.
Интересно отметить, что в дни гуляний, когда все ходят немного навеселе, и на вечеринках, где все
также пьют, а мужчины напиваются очень сильно, нет и следа агрессивности.
Екуана не чувствуют никакой потребности осуждать друг друга и легко принимают
индивидуальные различия. Это, возможно, также является следствием полноценности их личностей. В
нашем же обществе чем более разочарованы и отчуждены люди, тем больше они испытывают потребность
судить других и разделять их на адекватных или нет, будь то в отношении отдельного человека или в
отношении групп людей, при религиозных, политических, национальных, расовых, межполовых и даже
межвозрастных конфликтах.
Ненависть к себе, возникающая из недополученного в младенчестве чувства собственной
правильности, является основой для необъяснимой ненависти к окружающим.
Интересно отметить, что хотя екуана относятся к санема как к низшим существам с варварскими
обычаями, а санема недолюбливают екуана за такое надменное к ним отношение, ни одно из племен не
имеет ни малейшего желания вмешиваться в образ жизни своего соседа. Они часто ходят друг к другу в
гости и ведут торговлю, а за спиной отпускают шутки, но между собой они никогда не враждовали.
Огромную роль в нашей трагедии сыграло то, что мы потеряли чувство «прав» человеческого вида.
Мы покорно сносим не только скуку, но и множество других покушений на наш и так исковерканный после
страданий в младенчестве и детстве континуум. Например, мы говорим: «Жестоко держать такое большое
животное в городской квартире», — при этом имея в виду собаку, и никогда — человека, который еще
больше по размеру и более чувствителен к окружающей его обстановке. Мы позволяем себе жить в
нескончаемом шуме машин, транспорта и магнитофонов других людей и ожидаем, что незнакомые люди
будут относиться к нам грубо и бесцеремонно. Мы ожидаем от своих детей презрительного к себе
отношения и знаем, что мы, в свою очередь, будем презирать своих родителей. Нас устраивает жизнь,
постоянно сопровождаемая гложущей сердце неуверенностью не только в своих профессиональных и
социальных способностях, но часто и в отношениях с семьей. Мы принимаем как должное тяжелую жизнь и
чувствуем, что нам просто повезло, если испытываем хотя бы мгновения счастья. Мы не считаем счастье
своим правом от рождения и думаем, что счастье — это покой и довольство. Настоящая радость, в которой
екуана проводят большую часть своей жизни, встречается среди нас все реже.
Если бы мы смогли вести образ жизни, к которому нас подготовила эволюция, то множество наших
сегодняшних побуждений незамедлительно претерпели бы изменения. Например, нам бы стало сложно
понять, почему дети считаются непременно счастливее взрослых или почему молодые обязательно
счастливее стариков. Сегодня нам так кажется потому, что мы постоянно стремимся к цели, достижение
которой, как мы надеемся, вернет нам утраченное чувство правильности нашей жизни. Но вот цель
достигнута, а нам по-прежнему не хватает чего-то неопределенного, скрытого от нас с младенчества.
Постепенно мы теряем веру в то, что реализация последующих целей облегчит нашу неутолимую тоску. Мы
также учим себя мириться с «реальностью», чтобы хоть как-то смягчить боль от постоянных разочарований.
На определенном этапе в среднем возрасте мы уже говорим себе, что, наверное, по какой-то причине
упустили возможность полного благополучия и теперь придется постоянно мириться с неудобствами и
неприятностями жизни. Вряд ли такая жизнь может быть радостной.
Образ жизни, соответствующий эволюции человека, в корне отличается от нашего. Потребности
младенчества сменяются рядом потребностей детства, и на смену одной удовлетворенной потребности
приходит следующая. По мере взросления тяга к играм постепенно исчезает, в то время как желание
работать становится все сильнее; реализованное желание найти привлекательного партнера сменяется
желанием работать на семью и рожать детей. По отношению к детям развиваются материнские и отеческие
чувства. Потребность в общении с подобными себе людьми реализуется с раннего детства до самой смерти.
По мере того как потребность взрослых трудоспособного возраста в продуктивной и творческой работе
удовлетворяется, а физические силы начинают постепенно убывать, приходят стремление общаться с
близкими людьми, желание мира и стабильности, ощущение умиротворения и успокоения, и в конце
концов, когда последние желания жизни удовлетворены, на смену им уже не приходят новые, кроме
желания отдохнуть, забыться, умереть.
На каждом этапе жизни, прочно основанном на реализации предыдущего, импульс желания
встречает полное удовлетворение. Поэтому молодость не имеет перед старостью никаких реальных
преимуществ. У каждой поры есть свои радости. Это относится к любому возрасту до самого преклонного и
включая смерть. Со временем человек отказывается от присущих ему ранее желаний, которые уже
полностью удовлетворены, и наслаждается удовольствиями, присущими именно его возрасту. У него не
остается причины завидовать молодым или желать быть моложе или старше.
Боль и болезни, смерть близких людей, лишения и разочарования, конечно, выводят из обычного
счастливого состояния, но они не изменяют того, что счастье является нормой, и не влияют на способность
континуума восстанавливать равновесие и залечивать раны после любого несчастья.
Вывод заключается в том, что если на протяжении всей жизни полагаться на чувство континуума,
оно лучше позаботится о наших интересах, чем какая бы то ни было система, основанная на интеллекте.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
КАК ЗАСТАВИТЬ ПРИНЦИП ПРЕЕМСТВЕННОСТИ СНОВА РАБОТАТЬ
Когда ребенок находится в постоянном физическом контакте с матерью, его энергетическое поле
сливается с ее полем, и во время работы она снимает избыток энергии обоих полей. Ребенок остается
расслабленным; в нем не накапливается напряжение, ибо избыток энергии перетекает к матери. Поведение
детей екуана на руках у взрослых совсем не похоже на поведение наших детей, которые большую часть
времени проводят вне контакта с другими людьми. Дети екуана податливы и легки в обращении; их можно
нести в любом удобном положении. Наши же младенцы, напротив, яростно бьют ногами, машут руками и
выгибают спины. Они извиваются и дергаются изо всех сил в кроватках и колясках, и когда пытаешься
взять ребенка на руки, удержать его становится довольно трудно. Дети пытаются избавиться от напряжения,
накопившегося из-за того, что они получают больше энергии, чем могут легко удержать в себе и
использовать. Часто дети возбуждаются от чьего-либо внимания и выражают свое удовольствие
оглушительным криком и резкими движениями тела. Такая сильная мышечная реакция позволяет ребенку
потратить часть скопившейся энергии.
Пассивный ребенок, уютно чувствующий себя в континууме и довольный реализацией своих
ожиданий постоянного физического контакта, почти не участвует в разрядке энергии, предоставляя это
держащему его взрослому или ребенку. Но такое положение вещей радикально меняется, как только
закончился «ручной период» и ребенок начал ползать. Энергетический обмен теперь происходит за счет
действий самого ребенка, по крайней мере в дневное время, проводимое без матери. Он становится
необыкновенно активным. Малыш довольно быстро осваивает ползание и начинает перемещаться с
большой скоростью, а затем — когда научится бегать на четвереньках — еще быстрее. Если ему не создают
препятствий, он постоянно энергично ползает по всему имеющемуся пространству, расходуя избыток своей
энергии и исследуя мир, в котором ему предстоит жить.
Когда ребенок начинает ходить, бегать и играть, он движется в темпе, кажущемся взрослому просто
сумасшедшим. Взрослый, пытаясь угнаться за ним, вскоре выдыхается. Ровесники и дети постарше — более
подходящая компания для ребенка. Он стремится им подражать, и это ему удается все лучше и лучше.
Никто, кроме него самого, не сдерживает эту бешеную деятельность. Устав, малыш идет отдохнуть к
матери, а ребенок постарше—к себе в гамак.
Но ребенок не может разрядить достаточное количество энергии, чтобы чувствовать себя
комфортно, если по какой-то причине, как это часто бывает в цивилизованном обществе, свобода его
действий ограничена либо недостаточным временем, проводимым на улице, либо недостатком места в доме,
либо заключением в манеже, ходунках, кроватке или на стуле.
В раннем детстве для сброса избытка энергии ребенок машет и бьет руками и ногами и напрягает
тело. Но со временем он, возможно, обнаружит, что большая часть лишней энергии скапливается в его
гениталиях, и, возбуждая их еще больше, он может направлять в них излишки энергии своего тела. При
этом давление в гениталиях возрастает настолько, что в какой-то момент происходит сброс энергии. Таким
образом мастурбация становится способом выпуска избытка энергии, не использованной ребенком в
повседневной деятельности.
У взрослых избыток энергии таким же образом аккумулируется во время сексуальных игр и
разряжается оргазмом. Половой акт выполняет две обособленные функции: одна — это размножение, а
другая — поддержание приемлемого уровня энергии.
У людей, обделенных правильным опытом детства и теперь живущих в постоянном конфликте
между различными аспектами своей личности, оргазм часто высвобождает лишь малую часть энергии,
зажатой в мышцах. Это неполное высвобождение излишней энергии приводит к более или менее
хроническому состоянию неудовлетворенности, выражающейся в плохом настроении, повышенном
интересе к сексу, неразборчивости в связях, неспособности сосредоточиться, нервозности.
Более того, такой человек не может отделить потребность в сексе от оставшейся с младенчества
потребности в несексуальном физическом контакте. Последняя не признается нашим обществом, и любые
попытки контакта воспринимаются как сексуальные. Таким образом, табу на секс также относится и ко всем
приятным несексуальным формам физической близости.
Даже дети и взрослые екуана, сполна получившие необходимый им опыт близости к матери в
младенчестве, с большим удовольствием касаются друг друга, сидя рядом, отдыхая в одном гамаке или
расчесывая друг другу волосы.
Нам же просто необходимо сломать это табу и осознать потребность человека в успокаивающем
физическом контакте. Наши неудовлетворенные в младенчестве ожидания делают потребность в
физическом контакте неизмеримо более настоятельной, чем это обычно свойственно детям и взрослым, не
обделенным младенческим опытом. Но даже мы при желании можем полностью удовлетворить эту
потребность.
Под широкое понятие секса безо всякого разбора относят и желание, чтобы тебя обняли, желание
быть защищенным другим человеком, быть обласканным и чувствовать себя любимым не потому, что ты
принес домой зарплату или испек пирог, а просто потому, что ты есть. Умиротворяющая обстановка,
создаваемая детским лепетом и использованием детских имен («Люсипусик», «Ты моя девочка») между
партнерами, помогает им восполнить недополученный из-за небрежности родителей опыт. Широкое
распространение детского лепета само по себе уже является достаточным доказательством существования
такой потребности.
Часто желание секса и желание ласкового обращения вытекают одно из другого. Удовлетворение
наиболее острой потребности у взрослых может привести к возникновению другой. После особенно
тяжелого и напряженного дня на работе муж хочет, чтобы жена обняла его и приласкала; но когда эта
потребность удовлетворена, он обнаруживает, что теперь ему хочется секса. Однако в нашем обществе он
может чувствовать себя обязанным заняться с ней сексом, ибо он не осознает различия между этими двумя
потребностями.
Поэтому любовь между взрослыми, лишенными опыта на руках у матери, неизбежно будет смесью
этих двух потребностей, различной в зависимости от природы пропущенного опыта. Мы должны научиться
принимать во внимание особые потребности у себя и у партнера и пытаться как можно лучше их
удовлетворить, иначе «хорошей» семьи не получится.
Но важно разграничить понятия потребности в сексе и в материнской ласке. Мне кажется, что при
четком осознании этого различия и с некоторой практикой партнеры смогут обмениваться куда большим
количеством ласк без сложностей полового акта. Бескрайняя неизбывная тоска по физической близости
была бы в значительной степени удовлетворена, если бы наше общество признало, что совершенно
нормально держаться за руку с приятелем любого пола, сидеть не просто рядом, а касаясь собеседника,
сидеть на коленях, поглаживать по голове, когда этого хочется, целовать более свободно и открыто и в
общем не скрывать импульсы расположения, если они приятны для другого человека.
Некоторые шаги, поощряющие телесный контакт, были сделаны на так называемых групповых
встречах. Похоже, они пропагандируют касание друг друга и физический контакт, не совсем понимая его
значение. Одна из групп устроила эксперимент (описанный в журнальной статье), приведший к
чрезвычайному успеху. Он называется «бутерброд из людей» и заключается в том, что человека ставят
между двумя другими, как если бы двое танцевали щека к щеке, а третий прижался грудью к спине одного
из них. Руки человека посередине поднимают в стороны, а двое других держат их, положив свои ладони на
его ладони и тыльные стороны ладоней. Таким образом, человек посередине оказывается в телесном
контакте, который не может обеспечить один взрослый, разве что если один — лилипут, а другой —
великан. По словам автора статьи, человек посередине чувствует себя необыкновенно спокойно и
умиротворенно.
Если осознать природу потребностей человека и причины их возникновения в свете позиций
континуума, можно добиться более глубокого понимания нашего собственного поведения и поведения
других. Тогда мы бы перестали винить родителей и общество в том, что нас испортили, и поняли бы, что
все мы всего лишь жертвы. Архиепископы и хиппи, романисты, школьные учителя и трудные подростки —
все пытаются найти путь к чувству правильности. То же относится к кинозвездам, политикам,
преступникам, художникам, гомосексуалистам, бизнесменам и защитникам прав женщин. Будучи просто
животными, мы стремимся к удовлетворению наших ожиданий, какого бы неразумного поведения ни
требовало сочетание недополученного нами опыта.
Но простое понимание сути проблемы и осознание того, что все мы — жертвы жертв, нас не
излечат. В лучшем случае это может помочь нам сделать шаг в правильном направлении, вместо того чтобы
удаляться все дальше от состояния счастья.
Вместе с тем необходимо целенаправленное следование принципу непрерывности. Есть основания
полагать, что пропущенный опыт может быть восполнен детьми и взрослыми любого возраста. Одна из
причин, позволяющих на это надеяться, — ясное свидетельство того, что потребность остается
потребностью, даже когда лишенный правильного опыта ребенок вырастает и уже живет взрослой жизнью.
Мы все продолжаем искать удовлетворения наших детских требований. Но, не осознавая цели своих
поисков, достигаем весьма скромных результатов.
Есть и другая веская причина верить в то, что лишения «ручного периода» можно лечить и,
возможно, вылечить у детей и взрослых. Доктора Доман и Делакато в своей филадельфийской клинике
доказали, что две последовательные фазы — ползание и бег на четвереньках — могут быть воспроизведены
старшими детьми и взрослыми, лишенными этого опыта; в результате они могут развить способности,
зависящие от приобретения этого опыта.
Они обнаружили, что люди, которым манежами или другими приспособлениями не дали
реализовать потребность ползать и бегать на четвереньках, позднее не полностью развивают свои речевые
способности. В некоторых случаях возникает заикание, которое излечивается путем возвращения взрослых
к ползанию и бегу на четвереньках по часу в день на протяжении нескольких месяцев. Кроме того, доктора
использовали специальные тренировки, чтобы добиться нормального функционирования мозга с
доминантой одного из полушарий. Например, людям, у которых была доминирующей правая рука, но при
этом доминировала левая нога, помогли стать полностью левшой или правшой.
Доман и Делакато изначально работали с детьми с повреждениями головного мозга, но в
дальнейшем обнаружили, что им удалось улучшить речевые навыки и у «нормальных» студентов академии
Честнат Хил, где Делано был заместителем ректора. Он разделил группу юношей пополам, и все они сдали
общепринятый тест на речевые способности. Затем одной половине группы предложили пройти
шестинедельный курс интенсивного ползания, бега на четвереньках и тренировки полушарий мозга. Вторая
половина продолжала ходить в школу, как обычно. После этого обе половины были вновь протестированы.
У тех, кто не ползал, показатель вырос в среднем на 6,8 пункта, в то время как группа, подвергшаяся
эксперименту, набрала в среднем 65,8 пункта. Ползание и тренировка полушарий мозга стали
обязательными для всех студентов младших курсов академии Честнат Хил, а также для членов сборной
команды по футболу.
Заполнение потребности мальчиков в опыте ползания и бега на четвереньках дало такие результаты
потому, что, по-видимому, практически все они были лишены полноценного опыта в детстве. Тот факт, что
они получили этот опыт вне его естественного хронологического порядка, и при этом он по-прежнему был
эффективен, вселяет в нас надежду на лучшее. Это еще раз подтверждает, что детские потребности
сохраняются неопределенное время в ожидании своего удовлетворения и, таким образом, могут быть
удовлетворены в любом возрасте.
Следствием этого наблюдения является то, что более ранний и важный с точки зрения
формирования личности опыт, пропущенный во время «ручного периода», может быть восполнен позднее,
если мы найдем подходящий для этого метод. Убедить детей и взрослых бегать на четвереньках довольно
просто (если им это действительно нужно), но вернуть подросшего ребенка или полностью
сформировавшегося взрослого к опыту «ручного периода» уже проблематично.
Маленьким детям, не получившим опыт в младенчестве, может быть чрезвычайно полезно просто
сидеть на коленях у родителей (или у кого-нибудь еще) при любом удобном случае и спать с ними в одной
постели. Наверное, довольно скоро они получат все, что им требуется, и захотят спать в отдельной кровати,
точно так же, как если бы они спали в постели с родителями с самого рождения.
Учитывая наши сегодняшние традиции, предложение спать в одной постели с детьми может
показаться родителям крайне радикальным. То же самое относится к предложению носить ребенка с собой
или держать его на руках целый день, независимо от того, спит он или нет. Но в свете миллионов лет
континуума краткая история современного человека, отбившегося от давным-давно сформировавшихся
норм человеческого и до-человеческого поведения, действительно выглядит радикальной.
Некоторые мамы и папы опасаются того, что они могут задавить спящего с ними младенца или он
может задохнуться под простынями и одеялами. Но ведь спящий человек не мертв и не в коме, если только
он не в стельку пьян, не накачан наркотиками или не болен. Даже во сне все мы постоянно осознаем
происходящее.
Я помню несколько первых ночей, когда я взяла к себе в постель килограммового детеныша
обезьянки. В первую ночь я постоянно просыпалась из страха раздавить ее. Вторая ночь была не многим
лучше, но через несколько дней я обнаружила, что даже во сне чувствую, где она лежит, и отдаю себе в
этом отчет, как и многие другие взрослые животные, спящие со своими малышами. Вероятность того, что
ребенок задохнется под одеялами родителей, кажется мне если не нулевой, то значительно меньшей (если
принять во внимание осознание родителями его положения), чем в одиночестве под своими одеялами в
отдельной комнате.
Также родителей заботит то, что младенец увидит родителей, занимающихся любовью. У екуана же
присутствие ребенка принимается как само собой разумеющееся, и, должно быть, так оно и было сотни
тысяч лет до нас.
Вполне вероятно, что, не присутствуя при сексе родителей, ребенок теряет с ними важную
психобиологическую связь, которую он стремится обрести вновь. Это стремление позже превращается в
комплекс Эдипа или Электры — подавленное чувство вины из-за желания секса с родителем
противоположного пола, в то время как ребенку была нужна всего лишь пассивная роль наблюдателя.
Теперь сексуально зрелый человек истолковывает это желание как желание активного участия в сексе
родителей; он не может вспомнить о том, как он наблюдал за родителями, занимающимися любовью (ибо
был полностью лишен этого опыта), и даже не может вообразить такую сцену. Возможно, научные
исследования способны показать, что мы можем легко предотвратить возникновение этой неприятной,
отчуждающей от общества вины.
Очень широко распространено убеждение, что, обращая на ребенка слишком много внимания, мы
мешаем развитию независимости и что, постоянно таская его на руках, мы ослабляем его будущую
уверенность в себе. Мы уже обсудили, что независимость сама по себе возникает из полноценного опыта
«ручного периода», когда ребенок постоянно находится рядом с родителем, не обращающим на него
чрезмерного внимания. Он просто наблюдает окружающий мир и жизнь своего родителя, находясь в полной
безопасности на руках. Когда малыш покидает руки матери и начинает ползать, бегать на четвереньках и
ходить, никто даже не пытается вмешаться и «защитить от опасностей». Здесь роль матери заключается в
том, чтобы быть готовой приласкать и утешить ребенка, когда он приходит к ней или зовет ее. И уже не ее
дело руководить занятиями или защищать от опасностей, с которыми он и сам может справиться, если ему
предоставить такую возможность. Пожалуй, это самое сложное место в переходе на путь континуума.
Матери придется, насколько возможно, поверить в способность ребенка заботиться о своей безопасности.
Не каждая мать сможет позволить ребенку свободно забавляться острыми ножами и огнем или играть рядом
с речками и прудами, хотя екуана, даже не задумываясь, это позволяют: они знают об огромных
способностях детей к самосохранению. Но чем меньше ответственности за безопасность ребенка будет
брать на себя мать в нашем обществе, тем быстрее и полноценнее ребенок станет независимым. Он и сам
поймет, когда ему нужна помощь или поддержка. Именно ребенок должен стать инициатором общения.
Конечно, речь идет не о том, чтобы лишить малыша возможности прибегнуть к помощи матери, но она
должна предложить минимум указаний и вмешательства.
Чересчур опекаемым, зависимым ребенок становится тогда, когда его инициативу постоянно
перехватывает не в меру заботливая мать, а не когда малыша держали на руках в первые месяцы его жизни,
что ему было особенно важно.
Конечно, совсем не просто применить уроки о континууме, полученные от екуана, с тем, чтобы
изменить положение в нашем, столь отличном от их, обществе. Мне кажется, что решение оставаться как
можно ближе континууму — уже само по себе важный шаг вперед. Найти средства реализации этого
решения, если оно принято, достаточно просто, руководствуясь лишь здравым смыслом.
Как только мать осознает, что постоянное ношение ребенка в первые шесть — восемь месяцев
обеспечит его независимость и заложит основания для его становления как общительного,
нетребовательного и полезного человека на те пятнадцать или двадцать лет, что он будет жить с ней, даже
если она исходит из своих личных интересов, она не будет склонна уклоняться от «обузы» его ношения,
когда она работает по дому или ходит за покупками.
Я нисколько не сомневаюсь, что подавляющее большинство матерей по-настоящему любят своих
детей и лишают их опыта, столь важного для их счастья, только потому, что они не понимают последствий
своих действий. Если бы они представили отчаяние ребенка, оставленного плакать в кроватке, его
неизбывную тоску по матери, последствия этих страданий и влияние недополученного опыта на развитие
его личности и способности вести благополучную жизнь, без сомнения, они пошли бы на все, лишь бы не
оставлять его одного ни на минуту.
Кроме того, я уверена, что как только мать начинает следовать континууму ребенка (а значит, и
своему континууму матери), ее инстинкты, заглушённые культурой, заработают в полную силу и позволят
распознать свои природные стремления. Она просто не захочет выпускать ребенка из рук. Когда он начнет
плакать, этот сигнал о помощи напрямую достигнет ее сердца и не будет искажен измышлениями
специалистов по уходу за ребенком. Если с самого начала встать на правильный путь, древний инстинкт
вскоре проснется в ней и станет определять все ее действия, ибо континуум — мощная сила, которая
постоянно стремится к главенствующей роли в поведении человека. Чувство правоты, испытываемое
матерью, которая ведет себя в согласии с природой, сыграет куда большую роль в закреплении в ней
принципа непрерывности, чем вся теория, изложенная в этой книге. (С тех пор как я написала эти строки,
это действительно произошло со многими европейскими матерями. Хотя некоторые из них думали, что ни
за что не станут поддерживать постоянный контакт с ребенком двадцать четыре часа в сутки, они
обнаружили, что чем больше носили своих малышей, тем больше им хотелось это делать. Инстинкты
действительно стали руководить их поведением.)
Различия между образом жизни в нашем обществе и обществе екуана не имеют отношения к
рассматриваемым здесь основам природы человека.
Многим матерям вряд ли разрешат приносить детей на работу. Но чаще всего человек сам выбирает
работу, и матери могли бы, если бы осознали настоятельную необходимость быть с ребенком в первый год
его жизни, оставить работу, чтобы предотвратить страдания, которые испортят всю его жизнь, а также
надолго лягут тяжелой ношей и на нее.
С другой стороны, многие матери просто вынуждены работать. Но при этом они не оставляют
детей дома одних; они нанимают няню или оставляют их с бабушкой либо еще каким-то способом
обеспечивают ребенку контакт со взрослым. Опекуну ребенка могут быть даны инструкции носить его на
себе. Нянечек, которых нанимают на один вечер, можно попросить сидеть с ребенком, а не с телевизором.
Если уж без телевизора им совсем скучно, то ребенка можно держать на коленях, сидя в кресле. Шум и свет
не помешают младенцу и не причинят ему вреда, но одиночество будет для него невыносимым.
Держать ребенка во время работы по дому — это дело привычки. Очень помогает перевязь,
которую надевают через одно плечо и которая поддерживает ребенка на противоположном бедре. Вытирать
пыль или пылесосить можно в основном одной рукой. Стелить постель несколько сложнее, но
изобретательная мать приспособится делать и это. При приготовлении пиши нужно обязательно
загораживать ребенка своим телом от раскаленной плиты. Проблема походов в магазин также решается
просто: нужно приобрести большую удобную сумку и покупать только то, что можно унести на себе за
один раз. Было бы неплохо, раз уж всем так нравятся коляски, класть покупки в них, а ребенка нести на
руках. Существуют также рюкзаки для детей с лямками через каждое плечо, позволяющие оставлять руки
свободными. Такие рюкзаки продаются во многих универмагах.
Было бы замечательно, если бы мы научились воспринимать уход за ребенком не как тяжелую
работу, а как побочную основной, не требующую никаких усилий деятельность. Работать, ходить по
магазинам, готовить пищу, убирать дом, гулять, беседовать с друзьями — вот чем нужно заниматься, чему
нужно уделять время, что нужно считать занятиями. Ребенка (вместе с другими детьми) просто берут с
собой как само собой разумеющееся; не нужно специально уделять ему время, кроме нескольких минут,
требующихся для смены пеленок. Купать его можно, когда купаешься сам. Не обязательно отрываться от
своих занятий и во время кормления грудью. Все дело только в изменении наших взглядов с зацикленных
на ребенке на более подходящие для сильного разумного существа, кто по своей природе может получать
удовольствие от работы и общения с другими взрослыми.
Современный образ жизни создает бесчисленные препятствия для нормального функционирования
человеческого континуума. У нас есть не только противоречащие континууму обычаи, такие как разлучение
ребенка и матери после родов в больнице, использование колясок, кроваток и манежей, но и всеобщее
убеждение, что молодая мама не должна брать ребенка с собой на работу или в гости. Кроме того, наши
квартиры и дома изолированы друг от друга, в результате мамы лишены компании взрослых и умирают от
скуки, а дети нигде не могут свободно общаться со своими сверстниками и старшими детьми, кроме как на
малочисленных игровых площадках или в школе. Даже так они обычно практически полностью ограничены
общением с детьми своего возраста. А воспитатели чаще всего объясняют детям правила различных игр
лишь на словах, вместо того чтобы показать это на своем примере, которому бы дети с радостью
последовали.
Конечно, существуют парки отдыха, где могут встречаться мамы и дети и где нет барьеров для
общения людей разных возрастных групп. Но даже там при отсутствии видимых препятствий будут
существовать трудности общения и для мамы, и для малыша, проистекающие из особенностей воспитания
мамы, ее представлений о жизни и воспитании детей, страха выделиться из общей толпы, ведь сам
континуум заставляет нас подстраиваться под обычаи, заведенные в обществе.
В нашем обществе ребенок не может сходить на работу к отцу, если только его отец не фермер,
поэтому малышу придется искать другой пример для подражания.
Люди, которые по роду своей деятельности служат примером поведения и демонстрируют
ценности общества (воспитатели, учителя и т.д.), и станут теми, кому смогут подражать наши дети. Если
эти воспитатели будут просто присутствовать при занятиях детей и готовы будут помочь, если дети их сами
попросят, то дети, будучи по своей природе склонными к подражанию и общительными существами, смогут
использовать собственный естественный и эффективный способ самообразования, изучая поведение других
людей, окружающие предметы и события, подражая, наблюдая и практикуясь на них. Более действенного
способа воспитания быть не может.
Общепринятое убеждение в том, что дети являются собственностью родителей, — еще одно
препятствие континууму в нашем образе жизни. Считается, что взрослые имеют право обращаться с детьми,
как им заблагорассудится, разве что не избивать и не лишать жизни. Нет такого закона, который бы
запрещал оставлять безудержно и безысходно плачущего ребенка в одиночестве или пытать его тоской по
матери. Ребенок также способен к физическому и духовному страданию, однако это не дает ему никаких
законных прав в отличие от взрослых членов общества. Тот факт, что ужасные страдания в младенчестве
также лишают человека возможности радоваться на протяжении всей своей жизни и, следовательно,
причиняют пожизненное увечье, никак не помогает ему с юридической точки зрения.
Дети не могут составить жалобу и подать иск в суд. Они не могут пойти в органы власти и
протестовать. Они даже не могут соотнести свои страшные страдания с причиной этих страданий и
радуются, когда их мать, наконец, приходит домой.
В нашем обществе права возникают не из-за того, что кто-то пострадал, но из-за того, что кто-то
пожаловался по этому поводу. Самые примитивные права даны животным, да и то в немногих странах.
Точно так же коренные народы, не имеющие посредника, через которого можно заявить о своих правах,
лишены тех прав, которыми наделяют друг друга их завоеватели.
Общество оставило обращение с ребенком на усмотрение матери. Но это не значит, что любая мать
может пренебрегать ребенком: бить его, когда он плачет; кормить его не когда он голоден, а когда ей
захочется; оставлять его в одиночестве часами, днями, месяцами, когда все его существо жаждет активной
жизни.
Общества защиты детей от жестокого обращения имеют дело только с самыми крайними случаями.
Нашему обществу необходимо понять, что общепринятое «нормальное» отношение к детям на самом деле
просто преступление.
Даже в нашей культуре, развившейся без учета истинных потребностей человека, с пониманием
континуума у нас есть шанс изменить свое поведение и исправить ошибки в повседневных мелочах.
Не обязательно ждать изменений в обществе, можно уже сейчас начать вести себя правильно по
отношению к нашим детям, заложив тем самым надежную личностную основу, позволяющую им
справиться с любыми жизненными ситуациями. Лишая ребенка необходимого ему опыта, мы обрекаем его
на раздвоение личности: одна половина живет во внешнем мире, а другая занята улаживанием внутренних
конфликтов. Вместо этого мы можем помочь ребенку вырасти целостным человеком, всегда готовым к
решению проблем внешнего мира.
Когда мы полностью осознаем последствия нашего обращения с младенцами, детьми, друг с другом
и с собой, научимся уважать истинную природу нашего вида, мы неизбежно откроем в себе огромный
потенциал быть счастливыми.
ПОСЛЕСЛОВИЕ
НЕКОТОРЫЕ МЫСЛИ ДЛЯ НОВОГО ИЗДАНИЯ


О родителях
За три месяца до публикации этой книги в 1975 году один мой приятель попросил дать рукопись
молодой паре, ожидавшей первого ребенка. Они прочли ее взахлеб от начала до конца. Впервые я
встретилась с ними, когда Милисент, мама маленького Сета, которому исполнилось уже три месяца, зашла с
ним ко мне на обед. Милисент сказала, что мои идеи показались ей и ее мужу Марку очень
привлекательными, тем более что многое, сказанное мной, находило отклик в их собственных чувствах. Она
очень хотела, чтобы и другие родители прочитали эту книгу, но, по ее мнению, далеко не всем покажется
заманчивой идея постоянно носить ребенка на себе в течение нескольких месяцев.
— Мне было понятно, что вы имеете в виду, — говорила она, — но я не собиралась днем и ночью
таскать на себе тяжелого ребенка (ведь это все равно что постоянно держать на руках сумку с семью
килограммами картошки). По-моему, мало кому это придется по душе. Я слышала вас по радио. Вы
предлагали родителям «положить покупки в коляску, а ребенка взять на руки». По-моему, лучше
преподнести эту идею именно так. Это предложение наверняка понравится большинству родителей, а когда
они вернутся из магазина, то продолжат носить ребенка и дома. У меня так и получилось: я никогда не
выпускала Сета из рук просто потому, что мне не хотелось.
— В этом-то все и дело, — ответила я. — Вся затея имеет смысл, только когда вы держите ребенка
на руках и чувствуете, что это правильно, а не когда кто-то просто сказал, что вы обязаны это делать. И
потом, вас бы не привела в восторг мысль быть постоянно привязанной к какому-то ребенку; но после его
рождения все меняется, встретившись в первый раз, вы полюбили его и уже готовы носить его постоянно.
— Чтобы не оставлять Сета одного, пока я купаюсь, я стала брать его с собой ванну, и теперь мы
купаемся вместе, — продолжала она. — Если Марк приходит домой и застает нас за купанием, он не может
устоять перед соблазном запрыгнуть к нам в ванну. И спать рядом с Сетом ему нравится не меньше, чем
мне.
Я с подругой занимаюсь печатным бизнесом, и, к счастью, мне даже не пришлось уходить с работы.
Я работаю стоя и привыкла, что ребенок висит на перевязи у меня на спине или на бедре. Если он хочет
есть, то я вешаю его спереди. Ему не приходится плакать, чтобы позвать меня; он просто громко сопит и
тянется к груди. То же самое и ночью: лишь только Сет начинает ворочаться, мне понятно, что он
проголодался. Я даю ему грудь и продолжаю спать дальше.
Я приноровилась делать практически всю работу по дому и в саду, не разлучаясь с Сетом. Я кладу
его лишь когда стелю постель, перекатывая его туда-сюда среди простыней и одеял, но ему это только
нравится. Мы расстаемся с Сетом, когда я катаюсь на лошади; тогда его держит моя подруга. Но после
катания я всегда с удовольствием беру сына обратно. По моим ощущениям, держать ребенка постоянно при
себе совершенно естественно и правильно.
Все время, пока мы общались, Сет был спокоен и тих и, как и дети екуана, о которых я рассказала в
этой книге, не причинял маме никакого беспокойства.
В Европе или Америке присутствие детей в офисах, магазинах, ателье или даже на званых обедах
не приветствуется по вполне понятным причинам. Обычно они орут и бьют ногами, напрягаются и машут
руками, поэтому, чтобы их утихомирить, нужно немало сил и терпения. Они просто переполнены энергией,
которая не может расходоваться из-за редкого контакта с энергетическим полем взрослого, которое
разряжается естественным образом. Когда разбушевавшегося ребенка берут на руки, его тело все еще
напряжено. Пытаясь избавиться от этого неприятного напряжения, он размахивает руками и ногами, давая
понять держащему его взрослому, что его надо покачать на колене или подбросить в воздух. Милисент
удивлялась разнице между тонусом тела Сета и других детей. Ее сын был «мягок» и расслаблен, другие же
дети были тверды и несгибаемы, словно палки.
Нам необходимо осознать, что, если мы будем обращаться с детьми так, как это делали наши
предки сотни и тысячи лет, наши малыши обязательно будут спокойными, мягкими и нетребовательными.
Только тогда работающие матери, не желающие скучать в постоянной изоляции от других взрослых, смогут
не разрываться на части. Детей можно брать с собой на работу, туда, где они и должны быть, — со своими
матерями. А матери, не привязанные к постоянному уходу за ребенком, могут заниматься своей работой в
компании взрослых и делать то, что достойно зрелых разумных существ. Между тем работодатели вряд ли
будут рады присутствию малышей на работе до тех пор, пока представление о детях не улучшится.
Журнал «Мс» долго и упорно боролся с компаниями за то, чтобы женщинам разрешили приносить
маленьких детей с собой в офис. Но работодатели не станут так сопротивляться, если малыши будут вести
себя лучше, а для этого достаточно, чтобы во время рабочего дня дети оставались в физическом контакте со
взрослым, а не лежали в заточении колясок или корзин на соседних офисных столах.
Не все родители смогли применить принцип непрерывности так же легко и своевременно, как
Милисент и Марк, которые вырастили уже несколько детей так же, как и Сета. По словам одной мамы,
Антеи, после прочтения книги она сразу поняла, что ей нужно было прислушиваться к своим собственным
инстинктам, а не к советам «экспертов» в области ухода за ребенком. Теперь ее сыну Тревору, с которым
она обращалась «совсем неправильно», было уже четыре года. Она ждала второго и с самого рождения
собиралась вырастить этого ребенка в соответствии с принципом непрерывности, но что ей было делать с
Тревором?
Носить четырехлетнего ребенка на руках, с тем, чтобы восполнить недополученный им опыт
«ручного периода», довольно тяжело. Кроме того, ему обязательно надо играть, исследовать мир и учиться,
как то подобает детям его возраста. Поэтому я посоветовала Антее и ее мужу Брайану брать Тревора на
ночь к себе в кровать, а днем оставить все примерно так, как есть, но при этом поощрять ребенка сидеть у
них на коленях, а также по возможности наладить с ним физический контакт. Я попросила их записывать
все, что происходило за день. Это было вскоре после выхода книги в свет, и мне казалось, что их опыт
может быть полезен и другим читателям.
Антея добросовестно вела дневник. Первые несколько ночей никто толком не мог заснуть. Тревор
хныкал и ворочался, при этом попадая родителям пяткой по носу или локтем в глаз. Он будил родителей
среди ночи и требовал стакан воды. А однажды лег поперек кровати, и родителям пришлось ютиться на
самом краю. По утрам Брайан уходил на работу невыспавшимся и раздраженным. Но они не отступали, в
отличие от родителей, которые после первых трех-четырех ночей махнули на все рукой и жаловались мне,
что ничего не получилось.
Через три месяца проблемы отпали сами собой: все трое крепко спали ночь напролет. У них
значительно улучшились отношения не только с сыном, но и друг с другом. А дневник заканчивался
словами: «Тревор перестал драться в детском саду!»
Еще через несколько месяцев Тревор по собственному желанию перебрался в отдельную кровать.
Он наконец-то получил свой младенческий опыт. Его малышка-сестренка тоже спала в родительской
постели, и даже когда Тревор перешел спать в свою кровать, он знал, что при желании его с радостью
примут назад в любой момент.
Почему не стоит винить себя в том, что вы,
как и все представители европейской цивилизации,
неправильно обращались со своим ребенком?
Рэчел, мать двух подростков, написала вот что: «Мне кажется, ваша книга — самая жестокая из
всех, которые я когда-нибудь читала. Я не говорю, что вам не следовало ее писать, и не жалею, что
прочитала ее. Книга задела за живое и произвела на меня неизгладимое впечатление. Мне не хочется
признаваться себе в том, что вы, похоже, правы, и я изо всех сил пытаюсь об этом не думать... (Никогда не
смогу простить вам описание того, через что проходят дети. Да простит вас Господь!) ...На самом деле мне
даже удивительно, что никто из читателей не вымазал вас дегтем и не обвалял в перьях... Любая мать, что
прочла вашу книгу, уже никогда не сможет жить в ладах со своей совестью. Знаете, раньше я жила более-
менее спокойно, думая, что все беды, через которые проходим мы и наши дети, — это нормальные,
неизбежные и «естественные», как сказали бы в утешение другие матери, детские психологи и книги. Но
теперь вы говорите, что, оказывается, все могло бы быть совсем не так. Если честно, после того как я
прочла книгу, я была так подавлена, что готова была застрелиться».
К счастью, она не пустила себе пулю в лоб, и с тех пор мы подружились. Она стала рьяным
сторонником и агитатором за принцип непрерывности, и я имела возможность восхититься ее честностью и
красноречием. Но испытанные ею чувства - подавленность, вина, сожаление - очень часто возникали у
читателей, имеющих детей.
Конечно, даже страшно подумать, что мы сделали из лучших побуждений с самыми дорогими нам
людьми. Но ведь наши любящие родители столь же невежественно и невинно сделали это с нами, а их
родители — с ними. Большинство родителей из цивилизованных стран мира калечат психику доверчивых
младенцев. Это уже стало обычаем (я не стану здесь распространяться о том, почему так произошло).
Поэтому можем ли мы брать на себя вину или думать, что нас ужасно обманули, когда все окружающие
поступали и поступают именно так? Но, с другой стороны, если из страха чувства вины мы отказываемся
признавать жестокость обращения с детьми и друг с другом, то как же мы можем стать лучше?
Возьмем, к примеру, Нэнси, красивую седоволосую женщину, прослушавшую одну из лекций,
которые я читала в Лондоне. Она сказала, что с тех пор как она и ее дочь тридцати пяти лет прочитали
книгу, новое понимание отношений между ними сблизило их, как никогда. Другая мать, Розалинда,
рассказала мне, как на несколько дней после прочтения книги она впала в депрессию и плакала не
переставая. Муж отнесся к ней с пониманием и терпеливо взял на себя заботу о двух маленьких дочерях,
пока Розалинда страдала, пытаясь адаптироваться к новому взгляду на мир. «В определенный момент, —
сказала она мне, — я поняла, что единственный выход для меня — снова прочесть книгу, на этот раз для
того, чтобы собраться с силами».
О нашем странном неумении видеть
Один знакомый позвонил мне однажды в очень возбужденном состоянии и рассказал о том, что
увидел в автобусе. Он сидел за женщиной-индианкой с маленьким ребенком. Они общались друг с другом
просто и уважительно, что так редко для Великобритании. «Это было так красиво, — сказал он. — Я только
что закончил читать твою книгу и вот встретил живой пример. Мне и раньше приходилось общаться со
многими похожими людьми, но почему-то я не видел таких очевидных вещей. Мы могли бы многому у них
научиться, если бы поняли, как им удается быть такими... и почему это не получается у нас».
Мы потеряли способность видеть и понимать. В Англии даже есть организация под названием
Национальная Ассоциация Родителей Бессонных Детей. По всей видимости, она работает по принципу
Общества Анонимных Алкоголиков, где на общих встречах несчастные родители орущих детей
сочувственно утешают и подбадривают таких же страдальцев: «они когда-нибудь вырастут»; «спите с
вашим супругом по очереди, тогда каждому из вас удастся поспать, пока другой успокаивает ребенка», или
«ребенка можно оставить плакать одного, если вы уверены, что с ним все в порядке; это ему не повредит».
Лучшее, что они могут предложить, это: «если уж совсем ничего не помогает, то нет ничего страшного в
том, чтобы ребенок поспал вместе с вами в одной постели». Никому даже не приходит в голову, что все
ночные войны могли бы прекратиться, если бы родители поверили детям, которые единогласно и
совершенно ясно дают нам понять, где их место.
О зацикленности на ребенке и об уступчивых родителях
Родителю, посвящающему все свое время уходу за ребенком, вскоре станет скучно; к тому же он
будет скучен для окружающих и, вполне возможно, станет обращаться с ребенком не самым лучшим
образом. Ребенок ожидает, что он с рождения станет участником жизни занятого человека, будет в
постоянном физическом контакте с ним и станет свидетелем ситуаций, с которыми ему придется
сталкиваться во взрослой жизни. Ребенок на руках у матери пассивен. Он наблюдает. Ему доставляют
удовольствие проявления внимания по отношению к нему — поцелуи, щекотка, подбрасывания в воздух и
т. д. Но его основное занятие — это изучение событий окружающего мира. Эта информация помогает
ребенку понять, что делают представители общества, в котором он живет, и, таким образом, готовит его к
более ответственной жизни среди людей. Смотреть вопросительно на ребенка, который вопросительно
смотрит на вас, — значит мешать реализации этого мощного импульса и тем самым вызывать в ребенке
глубокое разочарование и не давать его разуму правильно развиваться. Ребенок ожидает увидеть сильную,
занятую, доминирующую личность, по отношению к которой он может быть второстепенным, а взамен
получает эмоционально слабого, раболепного человечишку, заискивающего перед ним и старающегося
выудить из него благосклонность или одобрение. Ребенок станет подавать все более ясные знаки,
означающие не недостаток внимания со стороны взрослых, а требование подходящего типа опыта.
Разочарование ребенка во многом связано с тем, что подаваемые им сигналы (показывающие, что что-то не
так) не приводят к изменению поведения взрослых.
Хулиганское поведение некоторых самых отчаянных и «непослушных» детей — на самом деле
лишь мольба о том, чтобы им показали, как правильно себя вести. Постоянное потакание детям лишает их
примеров из жизни взрослых, где они могут найти свое место согласно естественной иерархии взрослых и
малышей и где их желательные действия принимаются, а нежелательные действия отвергаются, но они
сами всегда принимаются такими, как есть.
Детям нужно почувствовать, что их принимают как благонамеренных и по своей природе
дружелюбных людей, старающихся делать то, что верно, и полагающихся на предсказуемую реакцию
старших в качестве критерия правильного и неправильного. Ребенок ищет информацию о том, что заведено,
а что нет. Так, если он разбил тарелку, ему необходимо увидеть некоторую злость или грусть по поводу
уничтожения полезной вещи, но не прекращение уважительного к нему отношения. Ведь ребенок расстроен
из-за своей неосторожности не меньше вас и сам уже решил быть более аккуратным.
Если родители позволяют ребенку все подряд и не делают различий между желательными и
нежелательными действиями, ребенок часто ведет себя непослушно и даже хулигански. Тем самым он
заставляет родителей играть правильную, подобающую им роль. И вот когда у родителей больше не
остается никакого терпения, они взрываются и обрушивают на ребенка всю скопившуюся в них злобу. Они
кричат: «С меня довольно!» — и ставят его в угол. Ребенок понимает это так: все его предыдущее
поведение на самом деле было плохим, и родители его только терпели; они скрывали свои истинные
чувства, и теперь неисправимое нахальство ребенка, наконец, положило конец их притворству. Во многих
семьях играют именно по таким правилам: дети понимают, что родители «спускают им с рук* частые
нежелательные поступки. Но в один прекрасный момент наступает расплата, когда родители высказывают
все, что они думают, по поводу испорченности своих детей.
В некоторых исключительных случаях (особенно в семьях, где первый ребенок появился
достаточно поздно) родители так сильно любят свое чадо, что никогда никоим образом не дают ему понять,
что следует делать, а чего нет. В таких случаях дети буквально начинают беситься. Они восстают при
каждом новом вопросе «Хочешь это?». «Что ты хочешь есть?.. делать?.. надеть?.. Что ты хочешь, чтобы
мама сделала?» И так далее.
Я знала очаровательную девочку двух с половиной лет, с которой обращались именно так. Она
никогда не улыбалась. Если родители заискивающе предлагали ей то, что могло бы ей понравиться, она
недовольно косилась и упрямо повторяла: «Нет!» Ее отказы делали родителей еще более
подобострастными, и казалось, этому не будет конца. Малышке был нужен наглядный родительский
пример, из которого она могла бы чему-нибудь научиться. Но это было невозможно, ведь родители всегда
ожидали инструкций от нее. Они были готовы исполнить любые желания дочери, но не могли понять
потребности ребенка видеть родителей, ведущих свою взрослую жизнь.
Дети тратят немало усилий, пытаясь привлечь к себе внимание, но не потому, что они испытывают
в нем недостаток. Просто получаемый детьми опыт неприемлем, и они сигнализируют об этом взрослым.
Постепенно стремление, чтобы ребенка замечали, становится его самоцелью, невольной борьбой с другими
людьми. Таким образом, если внимание родителей вызывает в ребенке еще более бурную реакцию, значит,
оно явно ненадлежащего рода. Если рассуждать здраво, то вряд ли можно представить, что какой-либо вид
эволюционным путем дошел до того, что дети постоянно доводят своих родителей. Обратимся к примеру
миллионов семей в странах третьего мира, где родители не были обучены не доверять и не понимать своих
детей. Мы увидим семьи, живущие в мире и согласии, где каждый ребенок от четырех лет с радостью
вносит свою полезный вклад в общую работу.
Новые мысли о психотерапии
Мой подход к исправлению последствий недостатка правильного опыта в детстве постепенно
изменялся от попыток воспроизвести сами недополученные ощущения к работе с сознательными и
бессознательными импульсами, возникшими в психике вследствие недостатка этого опыта. В своей
психотерапевтической практике я обнаружила, что человек может изменить свои заниженные или
негативные ожидания от себя или от окружающего мира путем тщательного разбора этих ожиданий, причин
их возникновения и обоснования их ложности. Даже самое глубокое чувство ущербности имеет в основе
врожденное знание своей истинной ценности. Это знание отрицается и искажается опытом,
накладывающим ложные убеждения, которые в младенчестве и детстве человек не может поставить под
сомнение. У человека возникают не поддающиеся осознанию, безымянные, бесформенные страхи, и он
теряет свободу действий и свободу мысли во всем, что с ними связано. Эти страхи иногда настолько
ограничивают человека, что он может спокойно жить лишь в пределах сознательно суженного жизненного
пространства, напоминающего тесную тюремную камеру.
Если взрослый проследит свои страхи до самых истоков, то обнаружит, что в их основе лежат
события, которые могут пугать только ребенка. Тогда человеку больше не придется убегать от предметов и
обстоятельств, так долго наводивших на него ужас, и ранее парализованные части души, наконец,
возвратятся к нормальному функционированию. Человек сможет позволить себе быть тем, чем ему
запрещали быть: удачливым или неудачником; «добряком» или злым; любящим или принимающим любовь;
рискующим или избегающим риска. Он начнет жить непринужденно, обретет способность прислушиваться
к своим инстинктам и здраво рассуждать.
В конце 1970-х годов я помогала доктору Франку Лэйку, работавшему в своем центре в
Ноттингеме. Он уже тридцать лет занимался передовыми исследованиями в области психического
катарсиса при повторном переживании рождения и, прочтя мою книгу, захотел мне продемонстрировать,
что человеческие чувства подвергаются испытаниям не только в процессе и после рождения, но и во время
пребывания в утробе матери. Многие его пациенты (а впоследствии и некоторые из моих) заново
переживали во всех деталях опыт, предшествующий рождению, что убедило меня в правоте доктора Лэйка.
Кроме того, я испытала на себе исцеляющее воздействие переживания перинатального опыта еще до того,
как наблюдала других людей, принимавших позу беспомощного зародыша, имитировавших движения,
издававших звуки и выражавших чувства, присущие плоду.
Я до сих пор использую эту технику, когда у моих пациентов возникает необходимость узнать об
их рождении, первых днях и неделях жизни, а также опыте внутри матки. У меня создалось впечатление,
что как бы ни было сильно повторное переживание рождения, само по себе оно далеко не всегда приводит к
исцелению. Этот опыт ценен тем, что помогает индивиду составить целостную картину его жизни и
отбросить некоторые неверные представления о себе и об окружающем мире. Иногда переживание
прошлого опыта становится последним недостававшим звеном головоломки; человек совершает большой
шаг от понимания к осознанию и начинает вести себя в соответствии со своим новым мировоззрением.
Переворот во внутреннем мире человека происходит именно из-за осознания правды и, видимо, только из-
за этого, вне зависимости от того, как индивид пришел к этому осознанию: упорной самоисследовательской
работой с использованием индукции и иногда дедукции; переоценкой убеждений, усвоенных еще в детстве
и никогда не подвергавшихся сомнению (обычно имеющих отношение к понятиям «хорошего» и
«плохого»); переживанием «забытого» травмирующего события из собственной жизни или через
информацию, полученную от людей, которые помнят это событие. Наступающее после этого освобождение,
сопровождаемое значительными изменениями в самом человеке, обычно проявляются довольно быстро, в
считанные месяцы.
В свете принципа непрерывности человек, ищущий помощи, - по своей сути «правильное»
существо, чьи потребности, свойственные его виду, не были удовлетворены и чьи ожидания определенного
типа опыта, сформированные эволюционным путем, возможно, были встречены отторжением или
осуждением со стороны родителей, которые должны были уважать и удовлетворять эти ожидания.
Безответственные родители, к сожалению, заставляют ребенка чувствовать себя нелюбимым, недостойным
и недостаточно «хорошим». По своей природе ребенок не способен понять, что родители могут ошибаться,
следовательно, он начинает думать, что все дело в нем самом. Поэтому когда он может глубоко осознать,
что его слезы, угрюмость, неуверенность в себе, апатия или возмущение были правильной реакцией
человека на неправильное отношение, все его чувство неполноценности изменяется как по волшебству. По-
моему, анализ прошлого человека в этом свете уже имеет благотворное влияние: его заставляли чувствовать
себя никчемным, лишним или виноватым, но теперь он, наконец, получает возможность поставить такое
отношение к себе под сомнение и отбросить навязанные ему представления. Я рада, что многие
психотерапевты нашли принцип преемственности полезным для себя, своих учеников и пациентов.
И в самом деле, за десять лет, прошедших с первого издания этой книги, в самых разных областях
— акушерстве, педиатрии, общественных институтах, психологии — и среди широкой общественности,
ищущей достойной системы ценностей, сформировалось куда более благоприятное отношение к
изложенным в ней идеям. Мне было особенно приятно увидеть в журнале «Тайм» описание героя одного
фильма, содержащее такие слова: «Ее чувство ответственности перед обществом основывается на
безошибочных инстинктах, а не на сомнительной идеологии».
Надеюсь, что это новое издание, а также переводы на другие языки помогут «безошибочным
инстинктам» занять подобающее им место в нашей пока еще очень «сомнительной идеологии».
Лондон, 1985 г.
• Файл взят с сайта
• http://www.natahaus.ru/

• где есть ещё множество интересных и
редких книг.

• Данный файл представлен исключительно
в
• ознакомительных целях.

• Уважаемый читатель!
• Если вы скопируете данный файл,
• Вы должны незамедлительно удалить его
• сразу после ознакомления с содержанием.
• Копируя и сохраняя его Вы принимаете на
себя всю
• ответственность, согласно действующему
• международному законодательству .
• Все авторские права на данный файл
• сохраняются за правообладателем.
• Любое коммерческое и иное
использование
• кроме предварительного ознакомления
запрещено.

• Публикация данного документа не
преследует за
• собой никакой коммерческой выгоды. Но
такие документы
• способствуют быстрейшему
профессиональному и
• духовному росту читателей и являются
рекламой
• бумажных изданий таких документов.

• Все авторские права сохраняются за
правообладателем.
• Если Вы являетесь автором данного
документа и хотите
• дополнить его или изменить, уточнить
реквизиты автора
• или опубликовать другие документы,
пожалуйста,
• свяжитесь с нами по e-mail - мы будем
рады услышать ваши

пожелания.

<<

стр. 3
(всего 3)

СОДЕРЖАНИЕ