<<

стр. 10
(всего 13)

СОДЕРЖАНИЕ

>>


Ей не было еще пятнадцати, когда она, нежная, рано созревшая и
безмерно честолюбивая немецкая принцесса, прибыла в Россию, чтобы
стать женой Петра III. Принц Петр приходился внуком Петру Великому.
Матерью его была великая княгиня Анна Петровна, старшая дочь Петра
Великого, вышедшая замуж за Карла-Фридриха, герцога
Гольштейн-Гогторпа. Когда в феврале 1744 года Екатерина приехала в
Россию - в ту пору будущая императрица была принцессой Софьей
Фредерикой Августой Анхальт-Цербстской и невестой Петра III, - в ней
правила его тетка, прекрасная Елизавета, вторая дочь Петра Великого.
За три года до этого Елизавета при содействии гвардейцев путем
бескровного дворцового переворота завладела троном - с тех пор, как в
1725 году умер ее отец, не раз разгоралась борьба за власть. В юности
Елизавета была помолвлена с князем Карлом Августом из
Гольштейн-Готторпа, однако свадьбу сыграть не удалось: в Петербурге
князь умер от оспы. Елизавета осталась незамужней, но всю свою жизнь
испытывала родственные чувства к членам Гольштейнского дома. И когда
она принялась искать невесту для своего племянника и наследника,'
великого князя Петра, то вспомнила именно об этом семействе. Сестра ее
бывшего жениха, Иоанна, вышла замуж за князя Христиана Августа
Анхальт-Цербстского. И именно ее Дочь, принцессу Софью, Елизавета
выбрала невестой для великого князя.

Хилый, невежественный, душевно неразвитый Петр (коему исполнилось уже
шестнадцать лет) был вовсе не парой Софье. Она заметила это уже при
первой встрече. Однако ддя молодой честолюбивой принцессы это
замужество оставалось единственной возможностью порвать со скучной,
косной жизнью при дворе одного из

405

хотных немецких княжеств. "Сердце нс предвещало мне большого счастья,
- писала в своих "Записках" Екатерина (такое имя она приняла после
обряда присоединения к православию), - одно честолюбие меня
поддерживало; в глубине души у меня было что-то, что не позволяло мне
сомневаться ни минуты в том, что рано или поздно мне самой по себе
удастся стать самодержавной Русской императрицей".

Екатерина с головой окунулась в придворную жизнь, и-в то время, как в
стране нарастал крепостной : ет, усиливались нищета и страдания
русского народа - она демонстрировала и без того привыкшим к расточит
-льной жизни российским дворянам, что значит настою :цее мотовство^

Разумеется, началось это не с первого дня, а позднее, после того, как
она выполнила свою задачу или, точнее, то, что считала ее задачей
Елизавета: родила наследника престола. В этом вопросе Елизавета
проявляла необычайное нетерпение. Всему виной был Иван VI,
"мальчик-император", сын низложенной ЕлизаветойАнныЛеопольдовны,
которая была все еще жива и, значит, могла притязать на власть.
Допустим, если что-либо случится с великим князем Петром. А он был
человеком болезненным. И потому Елизавета так спешила.

21 августа 1745 года с редкостной пышностью была отпразднована свадьба
Петра и Екатерины. Вечером, когда начался придворный бал, императрица
позволила молодым задержаться на нем лишь на час. Потом жениха и
невесту повели в отведенные им покои. Мадам Крузе, старшая камеристка
Екатерины, которой, так сказать, надлежало проверить совершение
таинства брака, не смогла сообщить Елизавете ничего утешительного для
нее. Судя по "Запискам" Екатерины, ни она, ни ] Г"тр не знали, что же
им, собственно говоря, следовало

"К концу жизни Елизаветы... она задолжала свыше псяумидлиона"
(Ключевский В. О. Соч.: В 9 т. Т. 5. М.: Мысль, 1989. С. 17).

406

делать. И очевидно, так продолжалось еще долго. Екатерина пишет, что
Петр целыми днями устраивал военные учения со своими слугами или
дрессировал собак, а по ночам больше всего любил играть в куклы.

Мадам Крузе, писала Екатерина, доставляла великому князю "игрушки,
куклы и другие детские забавы, которые он любил до страсти: днем их
прятали в мою кровать и под нее. Великий князь ложился первый после
ужина, и как только мы были в постели, Крузе запирала дверь на ключ, и
тогда великий князь играл до часу или двух ночи; волей-неволей я
должна была принимать участие в этом прекрасном развлечении так же,
как и Крузе. Часто я над этим смеялась, но еще чаще это меня изводило
и беспокоило, так как вся кровать была покрыта и полна куклами и
игрушками, иногда очень тяжелыми".

Хотя Екатерина была женой наследника престола, долгое время она жила
как в клетке. Ее камеристки, например мадам Крузе и мадам Чоглокова,
да и вообще ее служанки напоминали скорее охрану, чем прислугу.

Долгое время ей было запрещено писать письма или как-либо иначе
извещать о своем самочувствии. В своих "Записках" Екатерина
рассказывает, как однажды ее гость, кавалер Сакромозо, передал ей
весточку от ее матери. "Он был нам представлен; целуя мою руку,
Сакромозо сунул мне в руку очень маленькую записку и сказал очень
тихо: "это от вашей матери". Я почти что остолбенела от страху перед
тем, что он только что сделал. Я замирала от боязни, как бы кто-нибудь
этого не заметил... Однако я взяла записку и сунула ее в перчатку;
никто этого не заметил. Вернувшись к себе в комнату, в этой свернутой
записке, в которой он говорил мне, что ждет ответа через одного
итальянского музыканта, приходившего на концерты великого князя, я,
действительно, нашла записку от матери, которая, будучи встревожена
моим невольным молчанием, спрашивала меня об его причине и хотела
знать, в каком положении я нахожусь. Я ответила матери и уведомила се
о том, что она хотела знать; я сказала ей, что мне было запрещено
писать ей и кому бы то ни было, под

407

предлогом, что русской великой княгине не подобает писать никаких
других писем, кроме тех, которые составлялись в коллегии иностранных
дел... Я свернула свою записку... и выждала с тревогой и нетерпением
минуту, чтобы от нее отделаться. На первом концерте, который был у
великого князя, я обошла оркестр и стала за стулом виолончелиста
д'0лолио, того человека, на которого мне указали. Когда он увидел, что
я остановилась за его стулом, он сделал вид, что вынимает из кармана
свой носовой платок, и таким образом широко открыл карман; я сунула
туда, как ни в чем ни бывало, свою записку и отправилась в другую
сторону, и никто ни о чем не догадался..."

На протяжении всех этих лет, когда за каждым ее шагом следили, когда
то и дело приходилось переезжать из Петербурга в Москву и наоборот,
когда из залов, где проходили блестящие балы, нередко случалось
попадать в убогие, плохо отапливаемые комнаты, кишевшие крысами и
насекомыми (Екатерина, кстати, часто простужалась), и так на
протяжении всех этих лет несвободы она все более развивала умение
притворяться. Поначалу дело касалось пустяков, например, она стала
украдкой пользоваться мужским седлом для верховой езды. Екатерина
писала, с помощью какой хитрости ей удалось придумать такие седла, на
которых она могла сидеть так, как ей нравится: "Они были с английским
крючком, и можно было перекидывать ногу, чтобы сидеть по-мужски; кроме
того, крючок отвинчивался, и другое стремя опускалось и поднималось
как угодно и смотря по тому, что я находила нужным. Когда спрашивали у
берейтеров, как я езжу, они отвечали: "На дамском седле, согласно с
волей императрицы"; они не лгали; я перекидывала ногу только тогда,
когда была уверена, что меня не выдадут..."

Когда наконец императрица Елизавета все же узнала, что Екатерина часто
ездит верхом по-мужски, то посчитала, что из-за этого она остается
бесплодной, 0д1ахо когда императрица поделилась своим мнением с мглам
Чоглоковой, то получила, как пишет Екатерина, со Хгршенно
обескураживший ее ответ: "Что для того, 41 оы

иметь детей, тут нет вины, что дети не могут явиться без причины и что
хотя Их Императорские Высочества живут в браке с 1745 года, а между
тем причины не было. Тогда Ее Императорское Величество стала бранить
Чогдокову и сказала, что она взыщет с нее за то, что она не старается
усовестить на этот счет заинтересованные стороны..."

С тех пор мадам Чоглокова пыталась всеми возможными способами
выполнить пожелание Елизаветы. Она отыскала хорошенькую вдову одного
художника, которой надлежало просветить великого князя - очевидно, не
только теоретически. Так оно и случилось и, по-видимому, с некоторым
успехом; во всяком случае мадам Чоглокова утверждала, что империя во
многом обязана ей, уладившей деликатную незадачу. Однако вряд ли
скорую беременность Екатерины следует относить на счет успехов
предприимчивой мадам. Нет, к тому времени у Екатерины уже появился
первый ее любовник.

Им был камергер Сергей Сатггыков, 26 лет, блестящий придворный и
покоритель дамских сердец. В своих "Записках" Екатерина утверждает,
что мадам Чоглокова сама предложила ей связаться с Салтыковым или с
кем-либо еще. Она сказала ей: "Бывают иногда положения высшего
порядка, которые вынуждают делать исключения из правила. Я дала ей
высказать все, что она хотела, не прерывая, вовсе не ведая, куда она
клонит, несколько изумленная, и не зная, была ли это ловушка, которую
она мне ставит, или она говорит искренно. Пока я внутренне так
размышляла, она мне сказала: "Вы увидите, как я люблю свое отечество и
насколько я искренна; я не сомневаюсь, чтобы вы кому-нибудь не отдали
предпочтения: предоставляю вам выбрать между Сергеем Салтыковым и
Львом Нарышкиным. Если не ошибаюсь, то избранник ваш последний". На
это я воскликнула: "Нет, нет, отнюдь нет". Тогда она мне сказала: "Ну,
если это не он, так другой наверно".

И точно, это был Салтыков. Долгое время Екатерина была близка с ним,
и, кстати, Петр порой публично насмехался над этой близостью. В
декабре 1752 года у нее был выкидыш; через полгода - другой, после
чего

в течение двух недель жизнь ее находилась в см дельной опасности.
После этого Екатерина хворала еще шесть недель, все это время она не в
силах была встать с постели. Впрочем, потом она довольно быстро
оправилась и снова погрузилась в придворную жизнь, в балы маскарады,
мелкие интриги, снова сблизилась с Салтыковым. Наконец 20 сентября
1754 года она родила столь желанного для императрицы Елизаветы
престолонаследника. Его назвали Павлом; почти наверняка можно сказать
- в царские времена это, правда, всячески затушевывалось, - что отцом
его был не великий князь Петр, а Сергей Салтыков.

Но это было неважно. Для самой Екатерины - по крайней мере в тот
момент - это тоже было неважно. Главное, что появился наследник
престола. Сразу после родов ребенка отняли от матери. Своего сына
Екатерина впервые увидела лишь через сорок дней!

Эти недели и месяцы, последовавшие за рождением наследника, когда на
нее саму не обращали почти никакого внимания, стали для нее одним из
самых сильных потрясений. Но она справилась и с этим. Ей было тогда 26
лет, и она твердо решилась впредь держаться смелее и не играть уже,
как в предыдущие одиннадцать лет, скромную, подчиненную роль. Она
сознавала, что все зависело от нее одной, помощи ждать было неоткуда.
Пропасть, разделявшая ее и ее мужа, становилась все глубже. Отношения
с Салтыковым изменились, наступило охлаждение. Он все более и более
манкировал ею, а во время поездки в Стокгольм он, что особенно обидело
ее, позволил себе бестактно обмолвиться об их отношениях.

Но Екатерина уже не хотела жить без любви. И она завела себе нового
любовника, польского графа Станислава Понятовского, пребывавшего в
Петербурге в качестве секретаря британского посланника - позднее
Екатерина сделает его королем Польши. Весной 1757 года она снова
забеременела, и как-то Петр в кругу друзей заявил: "Бог знает, откуда
моя жена берет свою беременность, я не слишком-то знаю, мой ли это
ребенок и должен ли я его принять на свой счет".

Когда один из друзей Петра, Лев Нарышкин, передал эти слова Екатерине,
та сказала ему: "Вы все ветреники; потребуйте от него клятвы, что он
не спал со своей женой, и скажите, что если он даст эту клятву, то вы
сообщите об этом Александру Шувалову, как великому инквизитору
империи". Лев Нарышкин пошел действительно к Его Императорскому
Высочеству и потребовал у нею этой клятвы, на что получил в ответ:
"Убирайтесь к черту' и не говорите мне больше об этом".

Теперь Екатерина держалась все увереннее и смелее. Она обдумала, какой
же путь ей избрать в дальнейшем. Она решила завоевать расположение
общества, "наблюдая... в обществе мои интересы так, чтобы оно видело
во мне, при случае, спасителя государства".

Итак, она хотела стать спасительницей государства, спасительницей
России. Теперь этими соображениями определялись все ее поступки, в том
числе и выбор любовников. Понятовского, от которого она родила дочь,
сменил Григорий Орлов. Опираясь на него и его братьев, Екатерина
хотела привлечь на свою сторону гвардию. Она внимательно изучила
русскую историю и хорошо знала, что после смерти Петра Великого во
всех дворцовых переворотах тон задавала гвардия, где заводилами
являлись братья Орловы.

Когда Екатерина познакомилась с Григорием Орловым, здоровье
императрицы быстро слабело. Елизавета чахла, она перенесла уже
несколько апоплексических ударов. Но предстоящее царствование Петра
III внушало Екатерине тревогу. Теперь Петр относился к ней так
неприязненно, что она ожидала: ее отошлют назад в Германию. Тем не
менее она ничего не предпринимала в свою защиту. Она положилась на
Григория Орлова, от которого в ту пору как раз ждала ребенка. На
Рождество 1761 года скончалась императрица Елизавета, и новым
правителем был провозглашен Петр III. Прошло восемнадцать лет с тех
пор, как Екатерина прибыла в Россию.

Целых шесть недель гроб с телом покойной императрицы был выставлен для
торжественного прощания. Каждый день по многу часов подряд перед
гробом, ^ преклонив колени, стояла Екатерина - воплощенный

образ смиренного благоговения и святости, поэтому как сообщил своему
правительству французский посол она "все более и более завоевывала
сердца русских". А Петр становился с каждым днем все непопулярнее -
особенно среди гвардейских офицеров, с которыми он обращался как с
рекрутами. Одним из первых его политических шагов стало заключение
мира с Пруссией (мирный договор был ратифицирован 24 апреля 1762 года.
Этот пакт спас Фридриха Великого от крушения. Одновременно Петр
заключил союз с прусским монархом, чьим страстным поклонником он был.

Его политика находилась в разительном противоречии с внешней политикой
Елизаветы, но проистекало это не только из слепого преклонения перед
прусским королем, но и вследствие тесных связей со своей немецкой
родиной, Гольштейном. Петр искал во Фридрихе союзника для войны с
Данией: ему хотелось силой оружия утвердить свои притязания на
Шлезвиг. О России при этом он не думал, о России он никогда не думал.
Часто он признавался Екатерине, - так писала она в своих "Записках", -
что "он чувствует, что не рожден для России; что ни он не подходит
вовсе для русских, ни русские для него и что он убежден, что погибнет
в России". Россия угнетала его, она была слишком громадной для него;
его сердце осталось привязанным к его крохотному герцогству Гольштейн.
И ради маленького Гольштейна он решил ввергнуть великую Россию в войну
с Данией.

Фридрих настоятельно просил его одуматься, по крайней мере дождаться
своей коронации - этим он укрепит свое положение. Однако Петр отдал
приказ отправляться в поход; уже авангард русской армии вступил в
Шведскую Померанию, а в первые дни июля черед идти на войну ждал и
гвардейцев. И тут братья Орловы стали действовать. 28 июня гвардия
объявила Екатерину II "самодержицей" и присягнула ей. Петр был
арестован. Без всякого сопротивления он отказался от всех прав на
престол. Он просил Екатерину дозволить ему вернуться в Гольштейн. Она
не согласилась на его просьбу, да иначе и ^ыть

412

не могло, ведь тогда Петр представлял бы постоянную угрозу и для нее,
и для России. Даже будучи под арестом, он был опасен. Впрочем, длилось
это недолго. Вечером 6 июля из Ропши, где удерживали Петра, курьер
спешно доставил императрице письмо от Алексея Орлова. Автор был,
очевидно, очень напуган и писал государыне следующее: "Матушка!
Милостивая Императрица! Как мне сказать о случившемся? Не поверишь Ты
Твоему верному рабу, ну да скажу правду, как перед ликом Господним.
Матушка, умру, не пойму, как беда приключилась. Пропали мы, если Ты не
помилуешь. Матушка!.. Его больше нет. Но никто это не замышлял; как
можно помыслить поднять руку на императора. Но, Государыня, беда
приключилась. Поспорил он за столом с князем Федором, и не успели мы
разнять, а его уже и не стало. Сами не помним, что делали; и все мы
виновны, и всех наказывать надо, но, помилуй меня, брата ради! Мне моя
вина ведома - прости или прикажи немедля расстаться с жизнью. Мне свет
не мил. Мы Тебя разгневали, и наши души на вечную гибель осуждены".

Матушка Екатерина, милостивая императрица, хотя и ужаснулась - ведь
она никак не хотела начинать свое царствование с убийства, - но
простила. И скрыла убийство. Она заявила, что Петр умер "по воле
Господа" от прежестокой геморроидальной колики.

Десять лет спустя Петр III еще раз заставил о себе говорить:
авантюрист с берегов Дона, казак Емельян Пугачев, возглавил мощное
восстание казаков и крестьян, объявив себя царем Петром III, чудесным
образом спасшимся из темницы.

Восстание это стало самым серьезным внутриполитическим кризисом за все
время правления Екатерины. Лишь ценой огромных усилий все-таки удалось
разбить бунтовщиков. Пугачев был пленен и в январе 1775 года казнен в
Москве. Чтобы ничто не напоминало о нем, Деревню, где он родился,
велено было сровнять с земХ^й, а дома отстроить на другом месте,
сменив также Название поселения. Теперь это местечко было названо

413

в честь Григория Александровича Потемкина - так как он необычайно
отличился при усмирении восставших.

В это время Потемкин - уже десять месяцев он был фаворитом Екатерины -
постепенно забирал бразды правления в свои руки. Оставаться одним лишь
любовником государыни было ему мало, хотя и без того ему жилось
славно. Он занимал очень высокие посты, был членом Тайного совета,
вице-президентом Военной академии в ранге генерала. Он был возведен в
графское достоинство. Екатерина наградила его высшими российскими
знаками отличия и позаботилась даже о том, чтобы иностранные
правительства также отметили его. Так, из Пруссии он получил "Черного
орла", из Польши - "Белого орла" и "Святого Станислава", из Швеции -
"Святого Серафима" и из Дании - "Белого слона".

Итак, Потемкин был почтен самыми высокими наградами, хотя Франция и
отказалась удостоить его "орденом Святого Духа", а императрица
Мария-Терезия, которая не могла терпеть "эту бабу" Екатерину, не
захотела произвести Потемкина в "рыцари Золотого руна". Версаль и Вена
отделались вполне резонными объяснениями: подобных знаков
удостаиваются-де последователи Римской католической церкви.

Однако совсем иначе было с немецким княжеским титулом, который высоко
ценили в России. Екатерина просила Иосифа II даровать Потемкину этот
титул. Мария-Терезия вновь была против, но Иосиф стал возражать своей
матери и в конце концов-добился ее согласия: в марте 1776 года
Григорий Александрович Потемкин получил титул князя Священной Римской
империи. С тех пор он был "князем", "Светлейшим", "Его светлостью".

Ежемесячное жалованье его составляло по приказанию императрицы 12 000
рублей. При этом все его расходы покрывались за счет государственной
казны; время от времени Екатерина преподносила ему щедрые денежные
подарки. Одаривала она его и ценными в( щами, например шубами,
драгоценностями, сервизами. Заботилась она не только о нем самом, но и
о его

родственниках. Его мать переехала в Петербург, за ней последовали его
братья, племянницы и племянники. Все они получали чины и должности.

Чего еще не хватало ему? Он не получил орден Подвязки. КорольАнглии,
Георг III, отклонил просьбу и даже, более того, как сообщал из Лондона
в Петербург российский посланник, "не только отказал, но и счел сие
дело возмутительным...". А чего недоставало ему еще? Его биограф
Соловейчик уверен, что с конца 1774 года Потемкин перестал быть
любовником Екатерины и стал ее законным супругом. Его, человека,
истово верующего, уязвляла незаконность их отноше-' ний, и потому
"бывшая принцесса Софья Фредерика Августа Анхальт-Цербстская, ныне ее
величество императрица российская Екатерина II, вдова покойного
императорского величества царя Петра III по своей собственной доброй
воле вышла замуж за Григория Александровича Потемкина всего через
несколько месяцев после того, как он стал ее фаворитом".

Действительно ли состоялась свадьба, нельзя сказать наверняка.
Соловейчик убежден в этом. Так же считают еще два русских историка. Но
лишь на основании косвенных свидетельств. Доказательств нет. К
свидетельствам относятся многочисленные любовные письма, в которых
Екатерина именует Потемкина своим "супругом" или "мужем", а себя
называет "супругой". Наиболее значимо из этих писем следующее,
цитируемое Соловейчиком: "Мой господин и любимый супруг, сперва хочу
сказать о том, что меня больше всего волнует. Почему Ты печалишься?
Почему доверяешь больше Твоей больной фантазии, чем осязаемым фактам,
кои все лишь подтверждают слова Твоей жены? Разве два года назад не
связала она себя священными узами с Тобой? Разве с тех пор я
переменила отношение к Тебе? Может ли статься, что я Тебя разлюбила?
Доверься моим словам. Я люблю Тебя и связана с Тобой всеми возможными
узами..."

Очевидно, Потемкин усомнился в любви Екатерииы, и тогда она написала
ему это письмо. По-видимому, он постоянно сомневался в ее любви.

415

менному человеку трудно понять, почему он так был настроен. Ведь
Екатерина буквально осыпала его любовными письмами. Порой она писала
ему записки по нескольку раз в день, часто адресовала ему пространные
послания, в которых вновь и вновь признавалась в любви, хвалила его,
восторгалась им, придумывала для него самые необычные ласкательные
имена.

Долгое время она была совершенно без ума от него. "Нет ни клетки в
моем теле, коя не чувствует симпатии к Тебе", - писала она. И еще: "У
меня не хватает слов, чтобы сказать Тебе, как я Тебя люблю..." Или вот
наспех набросанная записка, относящаяся к самому началу их романа:
"Доброе утро, мой голубчик. Мой милый, мой сладенький, как мне охота
знать, хорошо ли Ты спал и любишь ли Ты меня так же сильно, как люблю
ТеСя я".

Мы не знаем, часто ли ей отвечал ее "голубчик", что он писал в ответ.
Сохранилось лишь несколько п^сем, написанных им, ибо Екатерина имела
обыкновение почти сразу же уничтожать их. Он же, наоборот, привык
складывать большинство записок и писем в карманы своего шлафрока и
постоянно носил их с собой. Шлафрок был его любимым родом одежды.
Часто Потемкин, накинув на голое тело один лишь халат, появлялся
поутру в комнатах императрицы, не обращая никакого внимания на
присутствующих там придворных, посетителей и министров. И императрица,
пишет Соловейчик, "которая, несмотря на свой образ жизни, была в
некотором отношении чопорным человеком и очень дорожила придворным
этикетом, смирилась с его лалатом".

Через полвека халат, или шлафрок, станет в Рсии символом мироощущения:
в романе Гончарова " чзломов" халат явится воплощением мертвящей,
убивающей всё скуки. Однако в век Просвещения верили в прогресс,
реформы, в деятельность, исполненную смысла. И даже монархи в то время
избегали праздности. Фридрих Великий, Мария-Терезия, Иосиф II и сама]
атерина трудились не покладая рук.

Если принять во внимание любовные письма <ператрицы, адресованные
Потемкину (их публикует

416

вейчик), если вспомнить о многочисленных ее письмах кВольтеру, Дидро,
Д'Аламберу, князю Линю-размах ее переписки впечатляет. Излюбленным
корреспондентом Екатерины был немецкий барон Мельхиор Гримм, галломан,
издатель шумного литературного журнала "Correspondance Literaire"
("Литературная корреспонденция"), снискавшего немалую популярность при
всех европейских дворах. Кроме того, Екатерина переписывалась с
Фридрихом Великим, Иосифом II, польским королем, многочисленными
государственными деятелями, с учеными, дипломатами, со своими
генералами и губернаторами. Вдобавок она сочиняла пьесы, писала
мемуары, составляла конспекты многочисленных книг и, прежде всего,
подготавливала множество реформ, занималась рядом научных предприятий
- и все это помимо своих основных государственных занятий. Чтобы
справиться с таким громадным объемом работы, требовались не только
огромное прилежание и жизненная энергия, присущие ей, но еще и
пунктуальная педантичность и строгая дисциплина. Ее рабочий день был
долог и тщательно спланирован. Каждое утро она вставала в шесть утра.
И когда небритый Потемкин, закутавшись в шлафрок, загладывал в ее
комнату, она успевала провести за работой уже несколько часов.

Он, человек русский, был куда менее педантичен. В нем уже таились
некоторые черты Обломова. Нередко целыми днями напролет он валялся в
халате на диване, грыз ногти и предавался мечтам, порой им овладевали
приступы беспричинного страха, и он страдал словно бесноватый.
Впрочем, когда хандра проходила, Потемкин выказывал не меньшую
энергию, чем Екатерина, И не менее ее жаждал власти. Из-за этого между
ними Все чаще возникали трения. В конце концов, они решили жить
порознь. Для него это был вопрос исключи^ьной важности: он не хотел
полностью зависеть от нее, ему нужна была самостоятельность.

Расставание произошло уже в 1776 году. На первый
^"ляд казалось, что милость императрицы отвернулась
^т Потемкина. Иностранные дипломаты наперебой из-
^"^и свои правительства об изменившейся ситуации,

^ ^""камера аномалий 417

враги Потемкина ликовали - у фаворита, вознесшегося наверх с быстротой
метеора, было много врагов. Но все они обманулись. Хотя Потемкин уехал
из столицы и поначалу проводил время в разъездах, власть его ничуть не
умалилась. Как и прежде, он влиял на все важнейшие решения,
принимаемые императрицей.

Он только не был теперь ее любовником. Зато он, и лишь он один,
определял, кому быть у нее в любовниках- и Екатерина соглашалась с
ним; среди пятнадцати фаворитов, появившихся у нее после Потемкина,
лишь одного, последнего (ей было тогда уже 60), она завела против его
воли. Потемкин все время подыскивал ей таких мужчин, которые были куда
менее честолюбивы, чем он сам, и потому он мог их не опасаться.

В остальном отношения между ним и Екатериной остались неизменными.
Когда он не ездил с проверками по губерниям, то пребывал в Петербурге,
только уже не во дворце императрицы, а в своем собственном доме,
подаренном ею. Занимался он прежде всего обустройством и укреплением
территорий, отвоеванных у турок. В 1783 году Екатерина аннексировала
Крым, через год Османская Порта признала власть России над Таманским
полуостровом и Кубанью, и теперь русские корабли могли
беспрепятственно плавать по Черному морю и проходить Дарданеллы. После
этого Потемкин, проявляя удивительную энергию, занялся умиротворен',
ием и колонизацией этих столь важных для России земель. Всего за
несколько лет здесь выросли города, возведенные им. К тому времени он
был президентом Военного совета, начальником конной гвардии,
фельдмаршалом. Эти должности явились знаком признания успешно
проведенной им военной реформы: он изменил принципы вооружения и
организации российской армии, а также всю ее структуру.

Затем, после того как Потемкин всего за несплько лет проделал огромную
работу по освоению HOISX земель, Екатерина испросила у него разрешения
пс ет.^ь новороссийские земли. Она не просто хотела посмотреть
результаты его трудов. Нет, поездка Екатерины ^ юг, - по замыслу
Потемкина, - должна была

418

MOI утрировать всему миру могущество российской императрицы и
одновременно доказать неввданный подъем, наступивший в России.

18 января 1787 года императрица выехала в Царское Село. Ехала она на
огромных санях, похожих скорее на небольшой дом, запряженных тридцатью
лошадьми. Вслед за ней мчались еще 150 саней. Ее сопровождали не
только придворные, но и иностранные дипломаты, и многочисленные гости.
Процессия двигалась быстро. Потемкин все организовал великолепно.
Повсюду на станциях их поджидали сотни отдохнувших лошадей; были
готовы мастерские, где кузнецы, шорники, плотники проворно починяли
все, что требовалось. Но в первую очередь Потемкин заботился о местах
отдыха путешественников: их поджидали многочисленные деревянные
дворцы, построенные по его приказу.

Сам Потемкин дожидался Екатерину в Киеве, древней столице Руси, куда
императорский поезд прибыл после трехнедельного путешествия. Там гости
собирались пересесть на корабли. Но Днепр замерз - зима выдалась очень
холодной, и лед сошел только в мае, - поэтому в Киеве пришлось
остановиться на несколько недель. Время коротали, устраивая различные
празднества и приемы, в которых, впрочем, сам Потемкин, радушный
хозяин, не участвовал: все свое время он проводил в старинном
монастыре.

В мае началось путешествие по Днепру. Потемкин распорядился построить
семь громадных, скопированных с римских, галер, оборудованных со всей
мыслимой роскошью. Князь де Линь, австрийский офицер, участвовавший в
поездке, назвал эти галеры и 73 следовавших за ними корабля "флотом
Клеопатры". Флот этот медленно скользил по реке под залпы фейерверков
в обрамлении триумфальных арок.

Под Каневом к путешественникам присоединился Станислав Понятовский,
бывший фаворит Екатерины, теперешний польский король. Ему тоже
надлежало восхититься могуществом России. Поэтому Потемкин и пригласил
его. Он же уговорил участвовать в путешествии и Иосифа II. Иосиф
примкнул к остальному

14"

ству в Кайдаке. В Екатеринославе Иосиф и Екатерина вместе приняли
участие в освящении того самого собора, который Потемкин был намерен
возвести по образцу собора св. Петра. Через несколько дней они были
уже в Херсоне, городе, также основанном Потемкиным, где были устроены
военные парады, оперные представления, был показан спуск на воду
кораблей.

Однако больше всего поразил путешественников Крым. Уже наступили
жаркие летние дни, все в-круг пышно цвело. Здесь, в древнем
Бахчисарае, еще недавно правил хан. Теперь в его сказочном дворце жили
Екатерина и Иосиф. Потом общество переехало в Инкерман, где по
приказанию Потемкина был возведен великолепный замок; гости могли
любоваться отсюда Черным морем и видеть четыре десятка только что
построенных военных кораблей. Завершалась поездка осмотром
Севастополя, это и стало ее кульминацией

Успехи Потемкина глубоко поразили не только Екатерину, но и Иосифа II.
Французский посланник, граф Сегюр, писал после посещения Севастополя:
"Кажется непостижимым, каким образом Потемкин, попав в этот только что
завоеванный край, на 800 мильудаленный от столицы, всего за два года
сумел добиться столь многого: возвести город, построить флот,
соорудить крепости и собрать такое множество людей. Это явилось
подлинным чудом деятельных усилий".

Потемкин достиг своей цели. Он показал европейцам, что Россия стала
великой державой. На обратном пути, желая подчеркнуть силу своей
страны и напомнить исторические корни нынешних успехов, Потемкин
привез участников вояжа в Полтаву, туда, где в 1709 году Петр Великий
наголову разбил армию короля шведского Карла XII, вторгшуюся в Россию.
По распоряжению 1 Потемкина 50 000 солдат на глазах Екатерины к ее
спутников разыграли еще раз это сражение. "Это к-.пиколепное зрелище,
- писал Сегюр, - достойно уличало поездку, которая была столь же
романтична, ско.гь и исторически знаменательна".

Потемкин, которого императрица наградила ти г.лзм "князя
Таврического", произвел впечатление не i ;.яко

на европейцев, но и на турок. Однако те усмотрели в происходящем
вызов, и уже в октябре 1787 года, всего через несколько месяцев после
поездки Екатерины, военные действия возобновились. Во время этой
русскотурецкой войны укрепления, возведенные Потемкиным, и
черноморский флот зарекомендовали себя с самой лучшей стороны.
Напрасно клеветники говорили, что корабли построены из гнилого дерева,
что они развалятся раньше, чем дело дойдет до сражения.

Однако люди скорее готовы были верить не очевидным успехам,
достигнутым Потемкиным, а сплетне о "потемкинских деревнях". Сообщение
о них впервые было опубликовано в Германии, а затем облетело весь
свет. Европейцы жадно обсасывали эту небылицу. И дело было не столько
в Потемкине, сколько в России: в "потемкинские деревни" верили, потому
что не хотели признавать тот факт, что Россия стала великой державой.
Сперва был оболган человек, а затем это клише нависло над всей
страной. Во многом из-за этой легевды Запад постоянно недооценивал
Россию. Первым, кто сполна заплатил за это, стал Наполеон. Старый граф
Сегюр, глубоко пораженный успехами Потемкина, увещевал своего
императора отказаться от войны с Россией - но безуспешно.

Через 129 лет, летом 1941 года, политики снова вспомнили давние
россказни о "потемкинских деревнях", только теперь их подновили. На
смену картонным селениям пришли советские танки, изготовленные,
естественно, из картона. Немецкие средства пропаганды вовсю говорили о
том, что русская армия в сентябре 1939 года была вооружена муляжами
танков - картонными машинами. Когда немецкие солдаты убедились, что
советский танк Т-34 отнюдь не декорация, не картон - было слишком
поздно.

Представление о "потемкинских деревнях", символизирующее извечную
привычку недооценивать Россию, укоренилось чересчур глубоко. После
второй миР^й войны оно вновь расцвело пышным, диковинным Светом. Когда
4 октября 1957 года Советский Союз ^^Р^ым сумел запустить
искусственный спутник на

421



лоземную орбиту, многие западные специалисты и обозреватели серьезно
усомнились в правдивости этого сообщения: вполне возможно, полагали
они, что "спутник" - чистейшей воды выдумка, гениальный
пропагандистский трюк, своего рода "потемкинский" спутник, а эти
сигналы поступают вовсе не из космоса, а откуда-то с территории
Советского Союза. Однако именно "Спутник-1" нанес смертельный удар по
этим роковым представлениям о "потемкинских деревнях". Отметим,
кстати, что ложь, пущенная в оборот немецким дипломатом, до сих пор
приносила нам одни лишь дивиденды.

А что же Потемкин, жертва той клеветы? Что случилось с ним? Война с
турками подорвала его здоровье, и он подхватил малярию в Крыму.
Екатерина снова осыпала его орденами и знаками отличия, но прежде
всего деньгами, которых, впрочем, у него никогда не оказывалось в
достатке, потому что он щедро раздавал их. Когда война закончилась,
Потемкин еще раз побывал в Петербурге, однако перед обратной дорогой
заболел: падал в обморок, задыхался. Внезапно решил, что надо
непременно побывать в Николаеве - он сам основал этот город, очень его
любил и считал, что тамошний морской воздух исцелит. 4 октября
Потемкин тронулся в путь. Прежде чем выехать, как ни трудно ему было,
написал еще одну весточку Екатерине: "Моя любимая, моя всемогущая
Императрица. У меня уже нет сил выдерживать мои страдания. Остается
одно лишь спасение: покинуть этот город, и я отдал приказ доставить
^еня в Николаев. Не знаю, что будет со мною". 5 октября 1791 года, на
второй день пути, Григорий Александрович Потемкин умер. Ему было 52
года.

Через пять лет, 6 ноября 1796 года, скончалась и Екатерина II, его
императрица и, возможно, жена. После нее на престол вступил ее сын,
Павел. О" ощущал себя сыном Петра III и хотел реабилитировать отца. В
день смерти матери Павел пришел к грс-бУ своего отца, упрятанному в
подвальный свод АлексанДро-Невской лавры, и возложил на гроб
российскую императорскую корону. Так он короновал своего покои'

422

ного отца, ведь 34 года назад того убили до коронации.
?1а следующий день Павел велел известить о кончине
Петра III и Екатерины, как будто его отец только что умер. Затем он
распорядился похоронить и отца, и мать в Петропавловском соборе. В
траурной процессии, направившейся туда, впереди везли гроб Петра.

И вот еще что выдумал Павел: во главе процессии он заставил идти графа
Алексея Орлова - тот вес корону убитого императора. Да, именно тот
самый Орлов, который некогда известил Екатерину об убийстве
низложенного правителя и умолял ее смилостивиться. Да, тот самый
Орлов, который, вероятно, и умертвил Петра III.

Вот таким странным образом новый император, Павел, восстановил порядок
и иерархию в своей семье. Пройдет всего несколько месяцев, и появится
тот самый пасквиль о "потемкинских деревнях", рассказ о них облетит
весь свет...

ШТУРМА БАСТНЛНп НЕ БЫЛО

Порой, если бы не легенды, сложенные вокруг того или иного события, о
нем, быть может, давно бы забыли. Так обстояло дело и с одним из самых
известных событий новейшей истории - "штурмом Бастилии" 14 июля 1789
года. С него началась Великая французская революция, которая завершила
эпоху деспотизма и возвестила людям Свободу, Равенство, Братство.
Каждый год в этот день, 14 июля, французы выходят на улицу, радуются,
танцуют, празднуют годовщину падения ненавистной "цитадели
деспотизма".

Представьте себе человека, решившего разузнать, почему же в день
своего национального праздника люди танцуют на улицах. Ему расскажут о
15 пушках БасТ11ЛИИ, непрерывно паливших по толпам парижан, о
^огочисленных жертвах. Он узнает из книг о том, что "°^^6ло около 100
человек, что раненых было тоже не ^"ьше сотни, что полтора десятка из
них скончались. " прочитает об ожесточенной перестрелке,

423

шейся много часов, о бреши, пробитой в стене, о людях, ворвавшихся
сквозь нее в ненавистную тюрьму, чтобы освободить узников, изнывавших
в казематах, о невинных жертвах тирании, "мучениках королевского
деспотизма", которых позже с триумфом провели по парижским улицам.
Естественно, он прочтет о героях, победителях или - впоследствии это
стало официальным титулом - "участниках штурма Бастилии". 863
парижанина были удостоены права носить этот титул, а кроме того,
каждого из них наградили почетной пенсией. Некоторым из них ее
выплачивали долгие годы, вплоть до глубокой старости. Так, в бюджете
Франции на 1874 год говорится о людях, получающих жалованье за "взятие
Бастилии".

Все это написано черным по белому. И однако в тот день, 14 июля 1789
года, все происходило совсем, подругому. На самом деле штурма Бастилии
не было. Вот что говорит один из самых знаменитых участников "штурма",
офицер Эли из полка "королевы": "Бастплию не брали приступом; она
капитулировала до того, как на нее напали..." Эли и уроженец Швейцарии
Юлен первыми вошли в крепость во время ее так называемого "взятия".
Унтер-офицер Гийо де Флевиль, один из защитников Бастилии, также
сообщает, "что Бастилию никогда не брали штурмом". И это - не
единственные свидетельства.

Впоследствии же об этом было сложено множество легенд - не только о
"штурме", но и о самой Бастилии. Она якобы была "зловещей темницей",
веками от упоминания о ней дрожали в страхе и ужасе жители Парижа -
такое нередко повторяют и поныне. Однако на самом деле к концу XVIII
века Бастилия почти уже утратила свое значение - даже как тюрьма.
Правительство долго раздумывало, не стоит ли вообще ее снести. Ведь
содержание ее стоило недешево. Надо было вп^ачизать жалованье не
только коменданту Бастилии начальнику внутреннего двора, майору и
адъютанту составлявшим офицерский корпус крепости (ECSI им полагалось
быть кавалерами ордена святого Люя.01'ка), но еще и врачу, хирургу,
брившему и подстригав .ему

424

заключенных, аптекарю, капеллану, духовнику, младшему капеллану,
четырем надзирателям, четырем поварам и повивальной бабке; все они
были служащими Бастилии. Сюда добавлялись еще и расходы по содержанию
отряда инвалидов с офицерами и унтер-офицерами.

По сравнению с количеством заключенных эти расходы были огромными.
Так, в 1782 году здесь содержали 10 узников; в мае 1788-го - 27, в
декабре 1788-го и феврале 1789-го - по 9 человек и, наконец, 14 июля
1789-го - семерых. Долгие годы большинство камер пустовало. Уже давно
были подготовлены детальные планы, составлены докладные записки, в
которых обсуждалось, каким образом лучше всего снести Бастилию. Одну
из этих записок разработал маркиз Делонэ, последний комендант
крепости, зверски убитый толпой 14 июля.

Поначалу Бастилия была вовсе не тюрьмой. Она являлась составной частью
укреплений, возведенных в XIV веке для защиты Парижа от англичан.
Фундамент ее был заложен в 1370 году, примерно в середине Столетней
войны. Сперва построили две башни, между собой они были соединены
стенами; стены связывали их и с другими, уже имевшимися укреплениями.
Позднее добавились еще две башни, а в 1383 году Карл IV велел
пристроить четыре новые башни. Теперь их было уже восемь, их соединяли
высокие стены, внутри же образовался просторный двор. Высота стен
крепости составляла примерно 23 метра.

В Столетней войне Бастилия сыграла важнейшую РОЛЬ. Владевший этой
крепостью владел Францией. В 1418 году ее захватили англичане; они
удерживали ее 18 лет. Впоследствии, при Людовике XI и Франциске 1, в
Бастилии устраивались пышные празднества.

Тюрьмой же крепость стала лишь в XVII веке, во времена кардинала
Ришелье. Содержали здесь знатных особ: Бастилия была своего рода
привилегированной тюрьмой, предназначалась она для представителей
высшего общества. Здесь заточали герцогов, князей, маршалов, членов
королевской семьи, высокопоставленных

425

офN ров. Никаких цепей или мрачных подземслий. Никаких камер.
Заключенные жили в комнатах и могли свободно передвигаться по всему
зданию. При них были слуги, они навещали друг друга; нередко их даже
выпускали в город. Лишь на ночь водворяли в комнаты.

Стать узником Бастилии никогда не считалось зазорным. Ведь сидели там
не закоренелые преступники, а люди знатные, вина которых зачастую
заключалась в "галантных прегрешениях". Среди них были те, кто не
платили долги, убили кого-либо на дуэли или неуважительно отозвались о
какой-либо из высших особ государства, допустили политические
проступки.

На содержание каждого узника правительство выделяло определенную
сумму, которая, разумеется, весьма зависела от чина и состояния
человека, от сословия, к которому он принадлежал. Так, принцу крови
полагалось 50 ливров в день. Маршалу Франции комендант выдавал 36
ливров, генерал-лейтенанту - 24 ливра, парламентскому советнику - 15,
знатному горожанину - 5 ливров. Позднее в Бастилию стали заточать и
людей незнатных, но представителям низших сословий приходилось
довольствоваться небольшой денежной суммой. Король ассигновывал им
лишь по 2,5 ливра в день.

Своим денежным содержанием арестанты могли распоряжаться довольно
свободно. Люди бережливые откладывали деньги. Случалось даже, что
узники просили продлить им срок заключения, дабы побольше накопить
денег. Подобные прошения удовлетворялись.

Если выяснялось, что кто-то был заточен в Ба( илию безо всякой вины,
ему возмещали ущерб, ипорою^нь щедро. Так, известно, что некоему
адвокату вып п<яи целых 3000 ливров, когда - на 18-й день после ц
лаобнаружилась его невиновность.

Вольтер, в молодости просидевший в Бастилии почти год (в 1717-1718
годах), также был вознагражден деньгами. Вина его заключалась в
следующем: писа.еля посчитали автором манифеста, в котором
содер.ка^ись резкие нападки на регента, но доказать авторство
8-:.льтера так и не удалось. Во время своего заточен ил

426

нающий философ (в Бастилии ему исполнилось 23 года) пользовался
довольно большой свободой. Он беспрепятственно мог работать над
эпической поэмой "Генриада" и трагедией "Эдип".

Перечень знаменитых узников Бастилии очень велик, мы упомянем здесь
лишь некоторых из них. Пожалуй, самым знаменитым был "человек в
железной маске". О нем сложено немало легенд, написано немало романов.
Ученых также неотступно занимала судьба неизвестного, доставленного в
Бастилию в 1689 году и умершего там в 1703-м. Не был ли он братом или
сыном Людовика XIV? В документах Бастилии о нем ничего не сказано,
поэтому оставалось строить самые разные догадки, кто мог скрываться
под таинственной маской. Установлено лишь, что маска, которую он носил
(что и поныне дает пищу для всевозможных домыслов), была не из железа,
а из бархата.

Другим знаменитым узником был маршал Бассомпьер, которого бросили в
Бастилию по приказанию кардинала Ришелье. Впрочем, слово "бросили"
почти всегда неточно передает случившееся. По обычаю, обвиняемому лицу
присылали на дом письменное уведомление с требованием явиться в
Бастилию. Бассомпьер, попавший туда по политическим причинам,
оставался в тюрьме вплоть до смерти самого Ришелье (1642). За годы
своего ареста этот изящный придворный и дипломат написал очень
любопытные мемуары.

Не раз водворяли в Бастилию и герцога Ришелье, внучатого племянника
кардинала и первого министра Людовика XIV. Впервые герцог был
арестован 20 лет от роду; виной всему было одно галантное приключение
с герцогиней Бургундской. Как явствует из педантично составленных
протоколов Бастилии, его взяли с поличным; на нем не было даже
сорочки. Через пять лет, в 1716 году, герцог Ришелье, впоследствии
ставший удачливым полководцем и влиятельным придворным, был Арестован
во второй раз. Теперь из-за того, что был лишком болтлив, чересчур
откровенно рассказывал подробности оргии, устроенной у мадам де
Матиньон, Фафини де Гласе; участники ее вели себя так бесстыдно,

427

что графиня в конце концов пошла по рукам не только своих гостей, но и
их лакеев. Узнав об этом, супруг графини вызвал герцога на дуэль и
погиб во время поединка. Герцог угодил в тюрьму.

Весьма разорительным для казны явилось содержание в Бастилии кардинала
Роана, епископа Страсбурга (он стал одним из самых дорогих узников в
ее истории). Его арестовали за несколько лет до начала революции; он
был замешан в так называемой "истории с ожерельем"'.

Обвиняемого содержали в одной из роскошных камер, издавна
предназначавшихся для важных особ. Король Людовик XVI распорядился
сделать его пребывание там как можно более приятным. Каждый день
комендант Бастилии выдавал церковному сановнику 120 ливров.

Вместе с кардиналом Ровном в Бастилию был заключен и один из самых
знаменитых людей XVIII столетия, Алессандро, граф Калиостро,
пресловутый авантюрист, чья судьба легла в основу таких известных
литературных произведений, как "Духовидец" Шиллера (1789) и "Великий
Кофта" Гете (1791). Калиостро был заклинателем духов, магнетизером,
алхимиком; он жил магией и махинациями, а порой не гнушался и "сдавать
напрокат" свою жену. Он извлекал золото и изобретал эликсиры красоты.
Облачившись в униформу прусского офицера, продавал лотерейные таблицы.
В Англии вступил в ложу вольных каменщиков, где вскорости стал очень
влиятельной персоной. В Лионе основал "Ложу победительной мудрости".
Он говорил, что родился в Египте, что случилось это три сотни лет
назад и что его молодой жене исполнилось уже 70 лет.

Многие верили ему во всем. В том числе и кардинал Роан, он привез
Калиостро в Париж, стал его покровителем, ввел в придворные круги.
Теперь же из-за истории с ожерельем подозрение пало и на Калиостро. i
рпф находился в Бастилии до тех пор, пока по завери-енни

' См. статью "Роковое ожерелье" (разд. "Обманы, м
ничества, мистификации") в этой книге.

428

суда его не оправдали. Тем временем выяснилось его прошлое. Тут-то
весь свет узнал, что графу Калиостро вовсе не триста лет, что титул
графа и имя Калиостро он носил незаконно. На самом деле звали его
Джузеппе Бальзамо; родом он был из бедной палермской семьи.

Стоит перечитать записи Гете, включенные в его "Итальянское
путешествие" и датированные "13и 14 апреля 1787 года, Палермо", чтобы
понять, как же живо люди в ту пору интересовались этими сенсационными
разоблачениями. Гете описывает, как в Палермо его известили о
подлинной родине Калиостро и как он посетил жившую там семью: мать
Калиостро, его сестру, племянника и других родных. Прошло пять лет, и
Гете опубликовал статью "Жозеф Бальзамо по прозвищу Калиостро,
родословная. Известия о его семье, все еще проживающей в Палермо".

Незадолго до Калиостро и кардинала Роана в Бастилию попал и маркиз де
Сад. Скандально известный писатель (слова "садизм" и "садист" -
производные от его имени) часто сиживал в тюрьмах - всего он провел за
решеткой 27 лет. Сначала его ограждали от общества за сексуальные
преступления, потом стали наказывать за его шокирующие сочинения.
Кстати, маркиз вполне мог оказаться среди тех, кого освободили 14
июля. В том году он сидел в Бастилии, и лишь после ряда проступков - в
июне он с кулаками набросился на часового; в начале июля, схватив
переговорную трубу, обрушил на коменданта Делонэ поток площадной брани
(происходящее собрало у стен Бастилии толпу зевак) - 4 июля 1789 года
маркиза решили перевести в дом для умалишенных. Вот поэтому Саду и не
удалось пройти в триумфальном шествии, устроенном вечером 14 июля 1789
года рядом с освобожденными "жертвами деспотизма", рядом с героями
"взятия Бастилии".

Впрочем, героев Бастилии это не опечалило. Им
^^Ще не было дела до узников. Поначалу их даже не
интересовала сама Бастилия. Подлинную подоплеку со-
^Щя быстро позабыли. Прежде всего будущих побе-
дителей интересовало оружие, а оно хранилось также и
^ крепости.

429

Вооружаться парижане начали еще 12 июля. Люди нервничали. Они
чувствовали, что их предали. Король, твердила молва, стягивает к
Парижу войска. Неужели королевские войска нападут на народ?" I i июля
Людовик XVI уволил своего министра финансов Неккера, человека,
пытавшегося дать французам конституцию по английскому образцу.

Жак Неккер, сын немца, родился в Женеве. В предыдущую зиму разразился
голод, но Неккер обеспечил людей хлебом. Вообще зима 1788/89 года была
самой холодной за последние 80 лет - вдобавок летом, накануне ее,
случился неурожай. Тысячи людей стекались в Париж, надеясь добыть там
хлеб. Тогда Неккер одолжил правительству два миллиона ливров из
собственных средств, на них надлежало купить пшеницу. Хотя он не
пожертвовал эту сумму, а ссудил (под пять процентов), он все равно
рисковал. Пытаясь помочь народу, он отказался от своего жалованья в
220 000 ливров. Итак, народ любил Жака Неккера.

Но народ слишком многого ждал от него, и это сыграло роковую роль.
Этот разбогатевший на спекуляциях, самонадеянный, честолюбивый банкир
своей рискованной политикой займов серьезно подорвал доверие к короне.
Франция уже давно могла стать неплатежеспособным государством, и
Неккер немало тому способствовал; при нем опасность государственного
банкротства существенно возросла. Долг Франции достиг уже миллиардной
отметки. Впрочем, и предшественники Неккера - генеральные контролеры
(министры) финансов Тюрго и Калонн - не справлялись с ситуацией.
Разумеется, виноваты были не столько министры, сколько король, ведь он
так и не отважился одобрять предложенные ими реформы. Так, после
назначения Тюрго Вольтер восторженно предрекал француза\ блаженные
времена, и министр действительно предложил налоговую реформу: он решил
ввести единый поземельный налог, невзирая на привилегию дворян и лиц
духовного звания, до сих пор освобожденных от налогов. Из трех
сословий - духовенства, дворянства и буржуазии - налоги приходилось
платить лишь предел

430

лям третьего сословия, то есть купцам и торговцам, крестьянам,
ремесленникам. Зато дворяне, владевшие огромными имениями и
имуществом, приносившими немалую ренту, были избавлены от налогов.

Тюрго подумывал и о других реформах; он хотел, например, отменить
барщину. Его идеи живо обсуждались в стране. В конце концов Тюрго
нажил себе множество врагов, которые и добились его падения. Это
случилось в 1776 году, и Вольтер, получив известие об отставке Тюрго,
написал: "Франция была бы счастлива. Что теперь с нами станется? Я
раздавлен, я в отчаянии".

Реакции Вольтера не стоит удивляться. Он, вождь Просвещения, равно как
и другие французские литераторы, мечтал о "la belle revolution"
(прекрасной революции); им хотелось не крушения государства, а
революции в умах правителей. "Революция сверху" не удалась, хотя у
Французского королевства, быть может, был шанс ее совершить.

В последующие годы финансовое положение страны ухудшалось и наконец
стало безвыходным. В 1786 году генеральный контролер финансов Каллон
предложил радикально изменить систему управления государством, но
король сместил и его. Между тем Каллон собирался учредить финансовый
совет, высший контрольный орган, призванный следить за соблюдением
бюджета. Но это затрагивало абсолютную власть короля. Абсолютистская
форма правления теперь наталкивалась на все более резкую критику,
коренившуюся в идеях философии Просвещения и в событиях,
разворачивавшихся на севере Америки, где английские колонии в 1776
году отделились от своей метрополии и после семилетней войны завоевали
суверенитет.

Именно в Америке во время Войны за независимость, а не в Европе в годы
французской революции, как нередко ошибочно пишут, родился принцип
свободы и равенства всех людей; там же, в Америке, он впервые был
закреплен в конституции. Государственная система, созданная
французской революцией, явилась лишь отражением результатов
американской Войны за независимость. Так впервые Соединенные Штаты

431

верной Америки решающим образом повлияли на судьбы Европы.

За несколько лет до начала революции генерал Жозеф Лафайет, участник
Войны за независимость американских штатов, заявил, что новый порядок
взимания налогов следует обсудить с представителями нации. Не только
среди буржуазии, но и в среде духовенства и в низших слоях дворянства
все чаще считали, что надо посоветоваться с народом. Клерикалы указали
на последнее средство, способное избавить страну от неминуемой беды:
это - Генеральные штаты, собрание представителей трех сословий, только
оно вправе одобрить налоги. В конце концов и правительство решилось
созвать Генеральные штаты. 8 августа 1788 года король объявил, что
депутаты соберутся 1 мая следующего, 1789 года.

"Так абсолютная монархия капитулировала перед привилегированными
силами старого государства, - пишет Рихард Нюрнберге?. - Правительство
продемон стрировало всю свою беспомощность и отсутствие четко1
программы, заявив, что намерено дождаться созыва Генеральных штатов
королевства, прежде чем начинать необходимые реформы".

Депутатов сословий не созывали уже 175 лет. Поэтому прежде всего
следовало уяснить ряд вопросов. Касались они выборов депутатов, их
состава, формы голосования. Решено было удвоить количество депутатов
от третьего сословия; поэтому у них оказалось столько же голосов,
сколько у дворянства и духовенства, вместе взятых. На "двойном
представительстве" этого сословия настоял Неккер. Ему хотелось сделать
буржуазию союзником короля. Однако действовал он слишком нерешительно,
и задуманное не удалось. Когда Генеральные штаты собрались и Неккер
выступил перед ними с речью, обрисовывая финансовые трудности, выя<
нилось, что никакой четко очерченной программы у него не было. Кроме
того, по-прежнему было непоняно, чем будут заниматься Генеральные
штаты и как пр аодить их заседания: совместно или каждое сословие
отдельно.

432

Поскольку правительство не сумело проявить инициативу (после
выступления Неккера король закрыл заседание, поэтому даже обсудить
бедственное положение дел не удалось), то ее захватило третье
сословие. 17 июня 1789 года его депутаты провозгласили себя
Национальным собранием, то есть единственным представителем нации. Это
было началом революции. Граф Мирабо, избранный депутатом от третьего
сословия, пытался предотвратить этот опасный шаг, ставивший собрание
превыше монархии, но все было напрасно.

Правительство тоже было бессильно; два других сословия (их депутатов
призвали войти в Национальное собрание) никак не воспротивились
решению третьего сословия. Но вот 20 июня (события происходили в
Версале) депутаты Национального собрания обнаружили, что зал заседаний
заперт. Тогда они перешли в соседний Зал для игры в мяч и произнесли
знаменитую клятву: не расходиться, пока у Франции не появится
конституция. Большая часть духовенства и часть дворян примкнули к ним.
Наконец король решил, что другого выхода у него не остается и
Национальное собрание надо признать. 27 июня он обратился к остальным
депутатам от духовенства и дворянства и рекомендовал им поддержать
Национальное собрание.

Так Людовик XVI отказался от абсолютной власти. Путь к конституционной
монархии был открыт. И тут король допустил решающую ошибку: он не стал
участвовать в совещаниях - он удалился, отправился на охоту, всеми
поступками выказывая, что происходящее неинтересно ему. Тем временем в
окрестности Парижа и Версаля по приказу монарха стягивались войска;
горожане стали подозревать, что король готовит государственный
переворот. Подозрения усилились, когда II июля Людовик уволил Неккера
в отставку, обвинив его в том, что события приняли столь неприятный
оборот; Дело его передали в руки реакционеров, противников перемен.

Лафайет - впоследствии по его предложению была принята "Декларация
прав человека и гражданина" - и "которые другие депутаты решили
восстановить в

ности Неккера; в их глазах он был гарантом конституции. Они стали
формировать народные батальоны, набирали в них солдат, так рождалась
гражданская милиция. На следующий день, 13 июля, чтобы вооружить
добровольцев, захватили Дом инвалидов, где хранились 28 000 винтовок и
несколько пушек. Тем временем Национальное собрание решило направить
депутацию к Неккеру с выражением своего сожаления по поводу его
отставки.

Между тем Неккер, повинуясь приказу короля, покинул Париж еще вечером
II июля, покинул тайком, чтобы никто ничего не заметил. В воскресенье,
12 июля, он встретился в Брюсселе со своей женой. Туда же прибыли его
дочь (позднее она прославится под именем мадам де Сталь) и ее муж,
барон де Сталь-Гольштейн, посланник шведского короля в Париже. Оттуда
Неккер и барон де Сталь сломя голову помчались в Базель; туда же
направились мадам Неккер и ее дочь.

В пути они не догадывались о событиях, происходивших в Париже, коим
было суждено еще раз изменить их жизнь. В то время мадам Неккер
заботило совсем другое: она обдумывала некий удивительный план (вскоре
она запишет все его детали); ее интересовало, нельзя ли и после смерти
как-либо сохранить свое тело, чтобы не разлучаться с мужем. Уже лет
десять она раздумывала над этим, расспрашивало ученых, пытаясь узнать,
как лучше всего забальзамировать себя. И вот теперь, по дороге в
Швейцарию, в дни, последовавшие за первой отставкой мужа, она
окончательно завершила план - позднее все было выполнено так, как она
хотела: в швейцарском имении Неккеров был построен мавзолей с огромным
каменным бассейном, в котором поместились бы он и она - и бассейн был
заполнен спиртом, защищающим тела от тления. Госпожа Неккер (.'ыла
уверена, что умрет первой, и потому наказала ^"жу почаще ее навещать.
А после смерти супруга мавзолей следовало замуровать навсегда.

Итак, пока мадам Неккер размышляла о своей грядущей кончине, парижане
взялись за дело. Сперва они устроили шествие, по улицам города
пронесли бюст

434

Неккера: пусть хотя бы символически он взирает на народ, требующий его
возвращения, на народ, берущийся за оружие. Вечером 13 июля все
принятые в Париже решения были переданы в "Избирательный комитет".
Президентом его стал бургомистр столицы де флессель, но прав у него
теперь оказалось меньше, чем прежде, когда он был градоначальником.

Утром 14 июля Избирательный комитет направил в Бастилию депутацию, так
как обнаружилось, что в ночь на 13 июля в крепость из соседнего с ней
цейхгауза был переправлен весь запас пороха и патронов.

Незадолго до этого гарнизон Бастилии, состоявший из 82 инвалидов,
пополнили 32 швейцарца. Еще раньше комендант занялся ремонтом
подъемных мостов и приказал переоборудовать некоторые бойницы для
стрельбы из артиллерийских орудий.

Значит, в крепости подумывали о сражении? Едва ли. По крайней мере, в
то время к нему не готовились. Иначе бы гарнизон Бастилии снабдили
провиантом. Пока же всего продовольствия было два мешка муки да
немного риса. В крепости даже не запаслись водой. Вода поступала
снаружи, и ее легко можно было перекрыть.

Конечно, все эти подробности выяснились задним числом; в тот момент
парижане ничего не знали об этом. Люди вправе были не доверять
коменданту. Когда парижане стали вооружаться, комендант крепости
Делонэ, как сообщает один из современников, тоже приказал своим
подчиненным "взяться за оружие". Такая команда была отдана в ночь на
13 июля. Ворота закрыли, и солдаты укрылись внутри Бастилии, хотя их
квартиры располагались перед самой крепостью. На башни и стены были
высланы двенадцать часовых, у ворот стояли невооруженные часовые.

Таким положение оставалось весь день 13 июля. В ночь на 14-е по
сторожевым башням несколько раз стреляли. Утром 14-го около десяти
часов к решетке Бастилии подошла упомянутая выше депутация, посланная
Избирательным комитетом. Члены ее хотели Разузнать, как поведут себя в
создавшейся обстановке

435

комендант и его отряд, а также намеревались приказать Делонэ отвести
пушки с их позиций и выдать оружие народу.

Депутация, которую возглавлял Тюрио де ла Росье, первый выборщик
округа Сен-Луи де ла Культюр, увидела прежде всего, что ее опередила
другая группа людей. Три человека, назвавших себя городскими
депутатами (следом за ними появилась и толпа горожан), уже сидели и
завтракали с комендантом. Маркиз Дгонэ, который слыл одним из самых
кротких людей Франции, не мешкая принял их. Он даже сам предложил
отослать в толпу в виде заложников четырех своих унтер-офицеров, пока
депутация останется в крепости. Кто послал этих людей, чего они
добивались, впоследствии так и не удалось узнать.

Собеседники еще не успели покончить с завтраком, когда появились люди,
уполномоченные Избирательным комитетом. Подъемный мост был опущен, и
вы-; борщик де ла Росье вошел в Бастилию. Ему пришлось^ какое-то время
подождать, пока первая группа посетит телей не ушла. После этого
комендант уделил врем^ выборщику. 1

"Я пришел, - сказал де ла Росье, - чтобы от имени нации и отечества
заявить вам, что пушки, установленные на башнях Бастилии, причиняют
беспокойство и' сеют тревогу среди парижан. Я прошу вас снять пушки и
надеюсь, что вы согласитесь со всем, сказанным мной".

"Это не в моей власти, - ответил ему комендант. - Эти пушки всегда
стояли на башнях; снять их я могу не иначе как по приказанию короля.
Однако поскольку я был уже извещен о тревоге, вызываемой ими у
парижан, но снять орудия с лафетов не имел дозволения, то приказал
откатить их назад и вывести из бойниц".

Стало быть, комендант Делонэ все это уже проделал. Он был готов даже к
большему. Он велел офицерам и солдатам поклясться, что они не будут
стрелять, пока на них никто не нападет. Затем де ла Росье попроил
разрешения подняться на башни, чтобы самому все

436

осмотреть и доложить уполномочившему его Избирательному комитету. Ему
было позволено и это.

Тем временем люди, ожидавшие возле крепости, стали терять терпение.
Возможно, они опасались, что их депутата арестуют в Бастилии;
возможно, им было просто скучно оттого, что ничего не происходило. Они
начали громко звать депутата. Некоторые стали поговаривать о нападении
на дом, в котором жил комендант. Тюрио де ла Росье и комендант из окна
помахали руками собравшимся, и это было встречено шумными
рукоплесканиями. Де ла Росье крикнул в толпу, что гарнизон обещал не
стрелять, если на крепость не будут нападать. Через несколько минут он
покинул Бастилию и возвратился в ратушу.

Пока Избирательный комитет, выслушивая рассказ своего посланца,
убеждался в мирных намерениях коменданта, пока уведомлял об этом
людей, ожидавших снаружи, на площади перед ратушей, другой толпе,
которая собралась возле Бастилии, стало слишком скучно. Раздались
призывы к оружию, послышались крики: "Мы хотим занять Бастилию! Долой
гарнизон!" Толпа угрожала; люди в ней были вооружены ружьями, саблями,
шпагами, топорами, жердями.

"Мы как можно деликатнее просили этих людей удалиться, - рассказывал
позднее один из инвалидов, - и старались внушить им опасность, которой
они подвергаются". Комендант Делонэ был даже готов пропустить новую
делегацию граждан во внешний двор, разделявший Бастилию и дом, где жил
он сам; там он передаст пришедшим лишнее оружие и амуницию. Непонятно,
то ли сам Делонэ велел опустить подъемный мост, то ли - как утверждают
потом большинство очевидцев - люди, все больше терявшие терпение,
сумели, взобравшись на крышу кордегардии, разбить цепи, которые
удерживали малый и большой подъемные мосты с фасадной стороны
Бастилии. Во всяком случае мосты опустились (потом их снова подняли).
Все устремились вперед, В солдат начали стрелять.

Гарнизон ответил ружейными залпами. Нападавших Удалось оттеснить.
Несколько человек было ранено.

437

Вероятно, были и убитые. Ответные выстрелы солдат крепости объявили
вероломным нарушением клятвы, Большая часть осаждавших устремилась к
ратуше, огла. шая улицы криками и обвиняя солдат в предательстве. Они
требовали оружия и призывали к штурму Бастилии.

Члены Избирательного комитета размышляли, как взять крепость
приступом. Но бургомистр Флессель отклонил эти планы, посчитав их
безрассудными, и предложил присутствующим послать в Бастилию еще одну
депутацию: убедить коменданта впустить в крепость какое-то количество
людей. "Тогда Делонэ не посмеет отговориться, ссылаясь на присягу
королю, - пояснил Флессель, - и мы будем уверены, что из крепости нам
не причинят вреда".

Предложение было принято; послали новую депутацию с письмом
коменданту, в котором Избирате.юный комитет даже не требовал сдачи
крепости, а лиш спрашивал, не будет ли он, Делонэ, "так добр" и не
примет ли у себя в крепости части парижской милиции, которые бы
"охраняли Бастилию" вместе с гарнизоном.

Когда депутация была уже в пути, члены Избирательного комитета
вспомнили, что не снабдили се никакими опознавательными знаками. Так
оно и вышло, делегатам не удалось обратить на себя внимание солдат,
защищавших крепость. Тогда в путь отправилась еще одна депутация; у ее
членов было с собой белое знамя; их сопровождали барабанщик и
несколько солдат. Со стен крепости заметили делегатов, и комендант
Делонэ попросил парламентеров подойти поближе. Защитники Бастилии,
показывая, что готовы к переговорам, опустили ружья дулами вниз. Они
заверяли, что не будут стрелять, настраиваясь на переговоры, вывесили
"доль верхней площадки Бастилии белое полотнище. Гарнизон,
по-видимому, был обрадован тем, что дело можно закончить миром.

Однако депутаты отважились добраться ли^ь до внешнего двора. Там они
простояли четверть часа. По свидетельству инвалидов, солдаты крепости
краали пришедшим, что готовы передать им Бастилкю, если они
действительно городские депутаты. Но те внезапно

438

удалились. Тогда комендант Делонэ решил, что имел дело вовсе не с
официальными представителями.

Депутаты же говорили потом, что не могли вести переговоры, так как из
крепости в них стреляли, что осажденные все это время вообще не
прекращали огонь. Но парламентеры лгали. Выстрелы раздалисьлишь после
того, как депутаты удалились. Между тем большинство людей, проникших
во внешний двор .вместе с депутатами, там и остались. Внезапно они
бросились ко второму мосту, защитники крепости напрасно увещевали их.
Тогда комендант отдал приказ стрелять. Раздался задп - опять же только
из ружей. Нападающие вновь отступили. Но отступили не все.

Собственно говоря, эти события разыгрывались еще за пределами
Бастилии. Здесь располагались казармы инвалидов, дом коменданта,
кордегардия, кухни, конюшни и каретные сараи. Эти здания были тотчас
захвачены и разорены. Принесли солому и подожгли дом коменданта,
кордегардию и кухни. Никакой логики в этих поступках не было, огонь
мешал самим осаждавшим. В этот момент со стороны гарнизона выстрелили
из пушки, заряженной картечью. В тот день, 14 июля, это был всего
один-единственный пушечный выстрел из Бастилии.

Но по самой крепости стреляли из пушек. В конце концов угрозы из
толпы, которые слышали члены Избирательного комитета, возымели
действие. Угрозы становились все настойчивее. Бургомистра и выборщиков
обвиняли в сговоре с комендантом Бастилии, кричали, что их самих нужно
выдать на расправу, и тогда пусть их накажет народ. И верно, уже
принесли солому, уже собирались поджечь и ратушу, и Избирательный
комитет. "В эти минуты бургомистр и члены Избирательного комитета,
несомненно, подвергались большей опасности, нежели комендант Бастилии
и его солдаты, - позднее писал Луис-Гийом Литра, член Избирательного
комитета и очевидец событий. - По крайней мере я Убежден, что в тот
день лишь чудо защитило ратушу от "гня, а нас, находившихся в ней,
охранило от резни". В этот критический момент выручил один из

439

жан - он взял командование на себя. Пока члены комитета снарядили двух
посыльных в Версаль, спеша уведомить о происходящем депутатов
Национального собрания и требуя оружие, в это время, как рассказывает
Литра, "никому не известный человек возглавил две роты французской
гвардии, которые еще с утра выстроились на площади перед ратушей". Это
был швейцарец Юлен тридцати одного года, управляющий прачечной в
Ла-Бриш близ Сен-Дени. С Неккером он был знаком лично, был его
восторженным почитателем. В Париж Юлен прибыл по коммерческим делам,
но вал революции захлестнул его и вынес наверх. Впоследствии он стал
полковником, в 1806 году во время наполеоновских войн был комендантом
Берлина.

Но пока для Юлена все только начиналось. На площади перед ратушей
стояли две гвардейские роты, и он обратился к ним с зажигательной
речью, показывая на раненых, которых принесли от Бастилии к ратуше:
"Посмотрите на этих несчастных, что воздевают к вам руки! Неужели вы
допустите, чтобы перед Бастилией убивали наших безоружных отцов, жен,
детей? Неужели вы допустите это, вы, вы, у которых есть оружие, чтобы
их защитить? Солдаты французской гвардии, жителей Парижа убивают, и вы
не хотите направиться к Бастилии?" Так продолжалось до тех пор, пока
гвардейцы не примкнули к парижанам. 150 гренадеров и фюзилеров под
командованием Юлена, прихватив с собой четыре или пять пушек, стоявших
на Гревской гоощади перед ратушей, направились к Бастилии. По дороге к
ним присоединялись группы вооруженных горож-н.

Стрелки расположились возле Бастилии. За' 'л открыли огонь.
Непосредственного урона крепоси выстрелы не принесли, но комендант
Делонэ запер] 'и .ал. Как рассказывали потом инвалиды, он хотел да>
юджечь порох, хранившийся в Бастилии, и взорвать крепость. Делонэ
начал обсуждать свой замысел с гарнизоном, но солдаты предпочли
капитулировать. Комендант уступил им и распорядился сдаться и вывесить
белый флаг. Но это означало лишь готовность к переговорам, а не
капитуляцию. Впрочем, и за последней дело не

440

стало. Солдаты объявили, что готовы сложить оружие и передать крепость
при условии, что им будет обеспечен надежный конвой.

Осаждавшие, то есть два их предводителя, офицер Эли и Юлен, дали свои
обещания. После этого защитники Бастилии капитулировали и опустили
разводной мост. Юлен и Эли первыми вошли в крепость. Дело клонилось
уже к вечеру, было примерно без четверти пять. Гарнизон собрался во
дворе, ружья были сложены вдоль стены. Эли и Юлен приветствовали
коменданта и офицеров; они обнялись.

Они давали слово в полной уверенности, что сдержат его, но переоценили
свое влияние на толпу. А она, разъяренная, вслед за ними по мосту
ворвалась в крепость. Юлен попытался защитить коменданта, предложив
ему покинуть крепость и под защитой нескольких гвардейцев направиться
в ратушу. По пути туда на них снова напали. Юлена сбили с ног,
коменданта схватили и тут же, на месте, убили. Маркизу Делонэ отсекли
голову мясницким ножом.

Толпа жаждала перебить весь гарнизон. Этому помешали лишь Эли и
гвардейцы, умолявшие пощадить своих солдат. Однако некоторых из них
все же убили. Погибли майор Бастилии, адъютант, два лейтенанта и три
инвалида.

Несколько часов в Бастилии бушевала чернь. Все было разгромлено. Толпа
отыскала архив, который с огромным тщанием собирали многие годы.
Бумаги и книги выхватывали и бросали в канаву. Об узниках, "скорбных
жертвах деспотизма", вспомнили гораздо позже. Наконец, когда их решили
освободить, не нашлось ключей. Потом все-таки отыскали тюремщиков,
отняли ключи и с триумфом принесли к ратуше. И вот вывели "жертвы".
Однако по большому счету гордиться тут было нечем. Узников было всего
семь, и каких: один из них оказался закоренелым уголовным
преступником, двое - душевнобольными, четверо других под^^^°али
векселя (они содержались в камере предва^^ьного заключения).
Освобожденных с триумфом

441

провели по улицам города, а впереди несли голову маркиза Делонэ,
насаженную на пику.

Таким был так называемый штурм Бастилии. Вечером этого бурного дня, 14
июля 1789 года, Людовик XVI записал в своем дневнике - крохотной
тетради, переплетенной серой бечевкой, - лишь одно-единственное слово:
"Ничего". И все же он преуменьшил случившееся. Этот деньстал началом
его собственного конца. Под впечатлением событий 14 июля Людовик XVI
попросил вернуться в Париж своего бывшего министра финансов,
уволенного всего за три дня до этого и высланного из страны.

Семья Неккеров еще не добралась до своего швейцарского имения - замка
Коппе (с покупкой его Неккер приобрел титул барона), когда курьер из
Версаля доставил известие о событиях в Париже и сообщил, что король
просит барона Неккера (теперь уже в третий раз) вернуться в состав
кабинета министров. Неккер возврат тился - с женой, дочерью и зятем.

"Каким удивительным все-таки было это путешествие, - писала позднее
мадам де Сталь. - Я думаю, никому, кроме монархов, не доводилось
переживать что-либо подобное... Восторженное ликование сопутствовало
каждому его (Неккера. - Авт.) шагу; женщины, работавшие в поле, падали
на колени при виде проезжавшей мимо кареты; в городках и селениях,
которые мы миновали, тамошние знаменитости выходили нам навстречу и,
заменяя ямщиков, уводили наших лошадей; горожане, выпрягая лошадей,
сами впрягались в карету..." Кульминацией стал Париж. На улицах и
крышах домов расположились тысячи людей; все ликовали.

Когда Неккер возвратился в Париж, уже начали сносить Бастилию. От
"бастиона деспотизма" не должно было остаться камня на камне. Однако
крепость сносил вовсе не "парижский народ", на плечи которого потомки
часто сваливают этот обременительный труд. Этим занялся строительный
подрядчик Поллуа; под его началом работали 500 человек, получавших за
свой труд по 45 су в день. Имелся у них и побочный заработок. Ведь уже

442

сколько недель Бастилия была излюбленным местом прогулки парижан. За
пару су многие охотно покупали "кусочек страшного тюремного свода, на
который веками оседало дыхание невинных жертв". Весь Париж жаждал
увидеть брешь, через которую ворвались в крепость победители. Зеваки
ощупывали пушки, "беспрерывно палившие в народ"; с содроганием
останавливались перед "орудием пытки", которое на самом деле было
всего лишь конфискованной старинной печатной машиной; в ужасе
застывали, уставившись на человеческие скелеты, найденные во дворе
Бастилии. Скелеты считали "останками мучеников свободы", что воочию
доказывало "жестокость деспотической власти". Граф Мирабо, выступая в
Национальном собрании, сказал: "Министрам недостало прозорливости, они
забыли доесть кости!"

За эти недели и месяцы родилась легенда о "штурме Бастилии" и о
"цитадели деспотизма". Немало тому способствовал Анри Масер де Латюд,
один из бывших узников крепости. Он провел в Бастилии 35 лет и теперь
осознавал открывавшиеся перед ним возможности. Когда крепость начали
сносить, он водил по ее развалинам любопытствующих зевак, позже
написал книгу о времени, проведенном в тюрьме.

В 1749 году Латюд инсценировал покушение на мадам де Помпадур. Он
отослал ей своего рода "адскую машину", но прежде чем его конструкция
прибыла в Версаль, поехал туда сам, дабы предупредить Помпадур. Там он
рассказал, что "видел, как двое мужчин отправили подозрительный
пакет". Вот так он добивался славы, связей, наград. Но ничего не вышло
- его изобличили и бросили в Бастилию.

За это Латюда конечно же не осудили бы на 35 лет, но он повел себя в
Бастилии так экстравагантно, что его сочли душевнобольным. Трижды он
бежал. Во второй побег воспользовался веревочной лестницей, скрученной
из рубашек. Эти рубашки по его желанию передало ему тюремное
начальство. 06 этом сообщают сохранившиеся документы. Начальство
заказало для него 13 Дюжин рубашек - каждую за 20 ливров! Разумеется,

443

Латюд умолчал об этом в своих мемуарах "Мой побег из Бастилии".

Может быть, сегодня еще и верили бы Латюду, поведавшему немало
страшных небылиц, если бы архив Бастилии не удалось спасти. Сразу
после взятия крепости Избирательный комитет поручил нескольким
гражданам сберечь то, что осталось от архива. "Давайте сохраним
документы! - воскликнул один из выборщиков. - Говорят, что архивы
Бастилии грабят. Нужно поскорее спасти остатки бумаг, свидетелей
позорнейшего деспотизма. Пусть они внушают нашим внукам отвращение
перед прошлым!"

Вот так была спасена, а потом опубликована большая часть документов.
Публикацию продолжали даже тогда, когда стало ясно, что именно бумаги,
добытые в Бастилии, освобождали прежний режим от многих обвинений!
Когда через 138 лет после "взятия Бастилии" заявили, что "историки
недавно наконец окончательно разрушили легенду о таинственной цитадели
французских королей, многочисленные ученые, прилагая неимоверные
усилия, выявили рад документов, касающихся Бастилии, и тщательно
сопоставили их, чтобы впоследствии, соблюдая необходимую
осмотрительность, опубликовать их", тогда зародилась новая легенда,
столь популярная, расхожая легенда об успехах современных
исследователей. На самом деле все основные документы, касающиеся
Бастилии, стали известны еще в 1789 году.

Итак, комиссия, назначенная городскими властями, тотчас начала
публиковать документы архива Бастилии. Это ценное собрание документов
и свидетельств очевидцев взятия крепости появилось на свет еще ". 1789
году и имело следующее название: "Разоблаченная bic- тилия, или
Собрание запретных донесений по истории оной". Двумя основными темами
книги были "разоблачение деспотизма" и "правдивое описание штурма
Бастилии". В предисловии к первому изданию говорилось о "невинных
жертвах резни"; Бастилия именовалась одной из "самых чудовищных голов
гидры деспотизма", а сами издатели обещали привести "коллекцию доводов
и

444

примеров сих свирепых деяний, в коих нескончаемо был повинен деспотизм
правителей".

Обещание не было выполнено. Официальные акты и мемуарные записи,
представленные издателями, свидетельствовали о прямо противоположном:
с заключенными в Бастилии обращались вполне сносно. Но самое
поразительное было в том, что издатели даже и после этого не
отступились от своего первоначального замысла. Их интересовала правда!
И они прямо изобличали, как лживые, воспоминания некоторых бывших
арестантов, вылившиеся в нагромождение ужасов. Хотя издатели и
пребывали на службе у новых властей, они сами первыми развеяли легенду
о трупах узников, закопанных во дворе Бастилии, о заключенных,
умиравших от голода или погибавших под пытками. С научной
педантичностью исследователи изучали скелеты, найденные там.
Выявилось, что речь шла о заключенных-протестантах, умерших в Бастилии
и похороненных во дворе крепости, поскольку в погребении на городских
католических кладбищах им было отказано.

В собрании документов, уже во втором его издании, была опровергнута и
легенда о штурме Бастилии. В предисловии говорилось: "Предложив новое
издание, мы самым достойным образом вознамерились подтвердить
подлинность всех фактов, относящихся к взятию Бастилии. Чтобы
добраться до истины, мы не проводили никаких новых исследований. Мы
лишь изучили и обсудили все самым тщательным образом. Гарнизон замка,
инвалиды, тюремщики, заключенные, осаждавшие, осаждаемые, опрошены
были все..." И после всей проделанной работы издатели пришли к выводу:
"Бастилию не взяли штурмом; ее ворота открыл сам гарнизон. Эти факты
истинны и не могут быть подвергнуты сомнению".

Мы уже подчеркивали, что гарнизон крепости выстрелил из орудия лишь
один-единственный раз - картечью, а рассказ о 15 пушках, паливших
беспрерывно, ПРОСТО недостоверен. Что же касается нескольких соседчих
домов, разрушенных пушечными ядрами, то виной ^МУ, как поясняли
издатели, было следующее: "Пушечные ядра, посылаемые осаждавшими, не
всегда

445

попадали в Бастилию, порой они миновали ее и улетали очень далеко". Но
парижане - и не только они - попрежнему верили в 15 пушек, ужасную
темницу, жестокое обращение с заключенными, штурм и пробитую брешь.

<<

стр. 10
(всего 13)

СОДЕРЖАНИЕ

>>