<<

стр. 11
(всего 13)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

А что же Неккер, во многом из-за которого все это разыгралось? Он
быстро терял влияние и популярность. Через 13 месяцев он в последний
раз - и. теперь окончательно - был отставлен от должности и уехал в
свой швейцарский замок. В 1794 году умерла его жена; он самым
педантичным образом исполнил все ее указания. Через три месяца после
ее смерти мавзолей вместе с большим бассейном был окончательно готов;
до тех пор Неккер держал тело покойной у себя в доме. Спустя десять
лет он последовал за ней. А в 1817 году пришел черед и их дочери,
Жермены де Сталь, к тому времени ставшей прославленной писательницей
(особенно известна была ее трехтомная книга "О Германии", на страницах
которой де Сталь увековечила "страну мыслителей и поэтов", хотя и
подвергла ее беспристрастной критике).

Жермена де Сталь умерла 14 июля; в тот день, ровно
28 лет назад, по Парижу носили бюст ее отца. Через четыре дня после ее
смерти был вскрыт семейный мавзолей - там, в черном мраморном
бассейне, еще наполовину заполненном спиртом, укрытые красным
покрывалом лежали тела Неккера и его жены. Гроб дочери поставили в
ногах бассейна; мавзолей снова замуровали, и Неккеры обрели наконец
покой.

Произошли перемены в политике. Революция, а вслед за ней и Наполеон
стали теперь историей. Франция вновь обрела короля. Можно было бы,
пожалуй, даже сказать, что все стало по-прежнему - так много всего
было реставрировано.

Но исподволь революция продолжалась. Великая революция, о которой в
драме Георга Бюхнера "Смерть Дантона" сказано, что она не знает
святынь. Однако одну святыню она сохранила до наших дней: 14 июля,
день взятия Бастилии - событие, которого никогда не было. Каждый год в
этот день французы выходят на улицу, радуются, танцуют и вспоминают
героев, брешь, 15 пушек, непрерывно паливших в народ...

446

ТАННСТВЕННОЕ В ПРОНЗВЕПЕННЯХ п. С. ТУРГЕНЕВА

В начале 60-х годов прошлого века в творчестве великого русского
писателя Тургенева появилась тема таинственного. Впервые она
воплотилась в рассказе "Призраки", написанном в18б1-1863 годах. Затем
образ таинственного стал возникать в все чаще и чаще: "Собака" (1864),
"Странная история" (1869), "Стук... Стук... Стук!.." (1870), "Часы"
(1875), "Сон" (1876), "Рассказ отца Алексея" (1877), "Песнь
торжествующей любви" (1881), "После смерти" (1882) и некоторые другие
его произведения, в частности незавершенный рассказ "Силаев", который
создавался предположительно в конце 70-х годов. Все эти произведения
исследователи творчества писателя относят к "таинственным повестям"
Тургенева.

Их открывает рассказ "Призраки", названный в подзаголовке "Фантазией".
Зачем автору потребовалось такое уточнение? Не опасался ли он
непонимания, неприятия нового для него направления со стороны
читателей, друзей, собратьев по перу, критиков? Исследователи
литературного наследия Тургенева обратили внимание, что писатель,
"словно предвидя это непонимание, предохранял себя на всякий случай
разговорами о "пустячках", "безделках", "вздоре". А потом сердился и
переживал, когда эти "пустячки" так и признавались пустячками..." (И.
Виноградов).

"Таинственные повести" Тургенева были встречены современниками почти в
штыки. И. Виноградов в этой связи замечает: "Трезвый реалист, всегда
поражавший удивительной жизненной достоверностью своих картин, - и
вдруг мистические истории о призраках, о посмертной влюбленности, о
таинственных снах и свиданиях с умершими... Многих это сбивало с
толку". Особенно досталось писателю за рассказ "Собака" - о
разорившемся помещике, которому чудится, будто его преследует призрак
какой-то таинственной собаки. Один из ближайших друзей Тургенева, В.
П. Боткин,

447

познакомившись с "Собакой", написал ему: "Она плоха, говоря
откровенно, и, по мнению моему, печатать ее не следует. 'Довольно
одной неудачи в виде "Призраков". А некто П. И. Вейнберг поместил в
сатирическом журнале "Будильник" что-то вроде открытого письма
Тургеневу в стихах:

Я прочитал твою "Собаку", И с этих пор

В моем мозгу скребется что-то, Как твой Трезор.

Скребется днем, скребется ночью, Не отстает

И очень странные вопросы Мне задает:

"Что значит русский литератор? Зачем, зачем

По большей части он кончает Черт знает чем?"

Но вместо ожидаемого "конца" последовал ьоаый взлет творчества
писателя, не понятый не только его современниками, но и в более
поздние времена. 1 ' оявление "Призраков" советские литературоведы
связывают с внешними и внутренними причинами: "...когда происходило
обострение классовой борьбы, Тургенев приходил в угнетенное
состояние"; он "пережил в этот период тяжелый душевный кризис, может
быть самый острый из всех, что пришлось ему когда-либо испытать", -
писал в 1962 году И. Виноградов. Но поразительно, последнее не
отрицает и сам Тургенев. В письме В. П. Боткину от 26 января 1863 года
он пишет в СЕЧЗИ с "Призраками": "Это ряд каких-то душевных
dissolving- views (туманных картин. - Авт.), вызванных переходным и
действительно тяжелым и темным состоянием моего "Я". Насколько
писатель был искренен в оценке своего состояния перед другом, мнением
которого дорожил? Не "прибеднялся" ли на всякий случай? Положим,
"Призраки" написаны Тургеневым в

448

стоянии тяжелого душевного кризиса (правда, остается непонятным, как в
таком состоянии мог быть создан подобный шедевр), ну а все прочие
"таинственные повести"? Что, обострение классовой борьбы и вызванное
этой и другими причинами "тяжелое и смутное состояние" продолжались
еще два десятилетия, до 1882 года? Ведь нет же, а шедевры, в том числе
и "таинственные", продолжали выходить. Так в чем же дело?

Все очень просто. Тургенев никогда не изменял себе. Он как был, так и
остался реалистом, в том числе и в изображении таинственного. Дар
писателя, наблюдательность, интуиция, знание жизни своего народа
позволило Тургеневу отобразить таинственное с такой точностью в
деталях, какая не всегда доступна иному профессионалу. На это
обстоятельство, насколько известно, впервые обратила внимание М. Г.
Быкова. В книге "Легенда для взрослых" (МД 1990), в которой
рассказывается о проблеме потаенных животных, включая и снежного
человека, Майя Генриховна задается вопросом.: "Применял ли
когда-нибудь Тургенев знание о необычном в природе в своем
творчестве?" И отвечает на конкретном примере: "В рассказе "Бежин луг"
природа вплотную на мягких лапах подступает к ребячьему костру.
/.../Поражают детали, конкретные знания: "Леший не кричит, он
немой",-роняет Илюша, которому на вид не более двенадцати лет". А в
письме к Е. М. Феоктистову Тургенев в отношении "Бежина луга" заметил:
"Я вовсе не желал придать этому рассказу фантастический характер".
Такое мог сказать только реалист.

А ведь писатель имел и личный опыт встречи с таинственным, да такой,
какой пережить и врагу не пожелаешь! Об этой встрече рассказано в
названной книге М. Г. Быковой.

Как-то в Париже у Полины Виардо собравшиеся
^говорили о природе ужасного. Интересовались, поче-
му ужас всегда возникает при встречах с необъяснимым,
^чнственным. И тогда Иван Сергеевич рассказал о
Происшедшем с ним случае встречи с ужасным и

^ Кувсткамера аноммхй 440

ственным существом в лесах средней полосы России. Присутствовавший при
этом Мопассан по свежим следам записал рассказанное, отобразив
услышанное в малоизвестной новелле "Ужас". Вот она.

"Будучи еще молодым, Тургенев как-то охотился в русском лесу. Бродил
весь день и к вечеру вышел на берег тихой речки. Она струилась под
сенью деревьев. Вся заросшая травой, глубокая, холодная, чистая.
Охотника охватило непреодолимое желание окунуться. Раздевшись, он
бросился в воду. Высокого роста, сильный и крепкий, он хорошо плавал.
Спокойно отдался на волю течения, которое тихо его уносило. Травы и
корни задевали его тело, и легкое прикосновение стеблей было приятно.
Вдруг чья-то рука дотронулась до его плеча. Он быстро обернулся и...
увидел страшное существо, которое разглядывало его с жадным
любопытством. Оно было похоже не то на женщину, не то на обезьяну.
Широкое и морщинистое, гримасничающее и смеющееся лицо. Что-то
неописуемое - два каких-то мешка, очевидно, груди, болтались спереди;
длинные спутанные волосы, порыжевшие от солнца, обрамляли лицо и
развевались за спиной. Тургенев почувствовал дикий леденящий страх
перед сверхъестественным. Не раздумывая, не пытаясь понять, осмыслить,
что это такое, он изо всех сил поплыл к берегу. Но чудовище плыло еще
быстрее и с радостным визгом то и дело касалось его шеи, спины, ног.
Наконец, молодой человек, обезумевший от страха, добрался до берега и
со всех сил пустился бежать по лесу, бросив одежду и ружье. Страшное
существо последовало за ним: оно бежало так же быстро и по-прежнему
повизгивало. Обессиленный беглец - ноги у него подкашивали ль от ужаса
- уже готов был свалиться, когда прибежал вооруженный кнутом мальчик,
пасший стадо коз. Он стад хлестать отвратительного человекоподобного
зверя, который пустился наутек, крича от боли. Вскоре это существо,
похожее на самку гориллы, исчезло в згрослях". Конечно, это
исключительный случай в биографии

450

писателя - настолько необычный, что, отобрази он его в рассказе, даже
с подзаголовком "фантазия", быть бы ему обвиненным по меньшей мере в
надуманности. Осознавая всю неординарность случившегося, Тургенев лишь
раз, да и то в кругу близких людей, вспомнил о том ужасном и
таинственном происшествии. Большего ему не позволила внутренняя
цензура: он был реалистом, но то событие явно выходило за всякие
границы общеприемлемой реальности. А отдельные элементы таинственного
в его произведениях были не столь круты, и читающая публика вполне
могла воспринимать их как полет творческой фантазии. Видимо, писатель
и сам расценивал свои "таинственные" творения подобным же образом, но
присущие ему ощущение таинственных. сторон жизни и необыкновенно
развитая интуиция позволили как бы невольно и в какой-то мере
неосознанно отразить в "таинственных повестях" нечто большее - саму
фантастическую реальность, облеченную в изысканно художественную
форму.

Возьмем, например, рассказ "Призраки", как было уже упомянуто, первый
в ряду "таинственных" произведений Тургенева. В основе сюжета -
необычные ночные полеты героя рассказа, который стремительно
проносится над землей в объятиях призрака в образе женщины по имени
Эллис. "Я начинал привыкать к ощущению полета и даже находил в нем
приятность: меня поймет всякий, кому случалось летать во сне" - такими
словами описывает автор странные впечатления своего героя, который со
временем убеждается, что это вовсе не сон, а нечто большее: "Эге-ге! -
подумал я. - Летанье-то, значит, не подлежит сомнению".

...Со времени написания "Призраков" прошло около
столетия, прежде чем парапсихологи обратили внимание на рассказы людей
о порой испытываемых ими необычных переживаниях, известных под
названиями "выхода из тела", "внетелесного состояния", "астральной
проекции", "бродячего ясновидения" и некоторыми другими. Их
отличительная особенность проявляется в возможности видеть сцены или
события, недоступные

451

приятию в том месте, где находится физическое тело очевидца. У
последнего возникает ощущение, что его сознание временно покидает свою
телесную оболочку и способно путешествовать по городам и весям. При
этом он осознает, что это не сон, а нечто большее. Да и по возвращении
в свое обычное состояние у него не возникает ощущения, что все
случившееся было сном. Более того, в тех случаях, когда имелась
возможность проверки сцен или событий, засвидетельствованных "вышедшим
из тела" сознанием очевидца, их описание зачастую соответствовало
действительности. Тому есть и надежные подтверждения, полученные в
эксперименте с людьми, чья способность "выходить из тела" проявляется
по желанию. Обычно же "внетелесное состояние" возникает в случаях,
когда человек оказывается на краю смерти в результате болезни или
несчастного случая, иногда оно вызывается сильнейшим эмоциональным
стрессом, но чаще всего проявляется без какой-либо очевидной причины
во время сна. Феномен известен на протяжении всей человеческой
истории, и его проявления совпадают у представителей самых разных
стран и культур - в Египте, Тибете, Индии, Китае, в Америке и Европе.

У некоторых людей во время сна "выходы из тела" происходят
систематически. Например, англичанин Д. Уайтмен в книге "Таинственная
жизнь" (Лондон, 1960) поделился с читателями своим опытом свыше
шестисот "выходов из тела". Американский бизнесмен Р. Монро в книге
"Путешествия вне тела", опубликованной в США в 1977 году, обобщил
личный опыт таких "путешествий" - он "выходил из тела" более девятисот
раз! Его труд опубликован на русском языке издательством "Наука" в
1993 году.

Вот как, например, Монро описывает свой очередной "выход",
состоявшийся 10 ноября 1958 года г послеобеденное время, а также
результаты последуй, лей проверки увиденного: "Опять я всплыл вверх -
с намерением посетить Брэдшоу и его жену. Сообразив, что доктор
Брэдшоу болеет и лежит с простудой в постели,

452

я решил навестить его в спальне, которую, бывая в доме, я ни разу не
видел, и если потом мне удастся описать ее, это и послужит
доказательством моего визита. Опять последовал кувырок в воздухе,
ныряние в туннель, и на этот раз ощущение подъема в гору (доктор и
миссис Брэдшоу живут милях в пяти от моего офиса в Доме на холме). Я -
над деревьями, надо мной - чистое небо. На мгновение я увидел (в
небе?) округлую человеческую фигуру, кажется, в каком-то широком
одеянии и в шлеме на голове (осталось впечатление чего-то восточного),
сидящую, сложив руки на коленях и, возможно, со скрещенными ногами на
манер Будцы; ^^м она растворилась. Значения этого не знаю. Немного
спустя двигаться в гору стало трудно, появилось ощущение, что энергия
покидает меня и мне не одолеть этот путь.

При мысли об этом произошло нечто удивительное.
^" в точности такое чувство, будто кто-то взял меня
^ЗДонями под локти и поднял. Я почувствовал прилив

453

силы, влекущей меня вверх, и быстро понесся к вершине холма. Тут я
наткнулся на доктора и миссис Брэдшоу. Они находились на улице, и на
какое-то мгновение я оторопел, так как встретил их, еще не достигнув
дома. Это было мне непонятно: ведь доктор Брэдшоу должен лежать в
постели. Доктор Брэдшоу был в легком пальто, на голове шляпа, его жена
- в темном жакете, все остальное тоже темного цвета. Они шли навстречу
мне, и я остановился. Мне показалось, они в хорошем настроении. Они
прошли мимо, не заметив меня, по направлению к небольшой постройке,
похожей к а гараж. Брэд плелся сзади.

Я поплавал туда-сюда, махая рукой и безуспешно пытаясь привлечь их
внимание. Тут мне послышалось, что доктор Брэдшоу, не поворачивая
головы, говорит мне: "Я гляжу, тебе больше не нужна моя помощь".
Решив, что контакт получился, я нырнул обратно в землю (?) и,
оказавшись в своем офисе, вернулся ? тело и открыл глаза. Все вокруг
было без изменения. Вибрация еще не прекратилась, но я почувствовал, ч
'о для одного дня достаточно.

Важное добавление. Вечером этого дня мы по: пили доктору и миссис
Брэдшоу. Не сообщая, вче\ ^, я поинтересовался, тле они были между
четырьмя и пятью часами. (Жена, узнав о моем визите, катгорически
заявила, что такого не может быть - хотя бы потому, что доктор Брэдшоу
болен и лежит в постели.) Итак, я по телефону задал этот простой
вопрос миссис Брэдшоу. Она ответила, что примерно в четыре двадцать
пять они вышли из дома и пошли в гараж. Она собиралась на почту, а
доктор Брэдшоу, решив, что <-му не мешает подышать свежим воздухом,
оделся и отправься с ней. Точное время вычислить нетрудно: на почте
они были без двадцати пять - на машине от дома ехать туда минут
пятнадцать. Я вернулся из своего путешествия к ним примерно в четыре
двадцать семь. Я спросил, во что они были одеты. По словам миссис
Брэдшоу, на ней были черные спортивные брюки, красный свитер, а сверху
наброшен черный жакет для езды в

454

Доктор Брэдшоу был в летней шляпе и светлом пальто. При этом никто из
них меня не "видел" ни в прямом смысле, ни как-либо иначе, и они даже
не подозревали о моем присутствии. Доктор Брэдшоу не припомнит, чтобы
он что-либо говорил мне. Самое важное во всем этом: я ожидал застать
его в постели, но не застал.

Слишком много совпадений. Я не собирался никому ничего доказывать.
Только самому себе. Я убедился - поистине впервые, что это не просто
сдвиг, травма или галлюцинация, а нечто большее, выходящее за пределы
обычной науки, психологии и психиатрии вместе взятых. Удостовериться в
этом было необходимо в первую очередь мне самому. Случай простой, но
незабываемый".

А теперь сравним некоторые фрагменты "путешествий", описанные в книге
Монро и в "Призраках" Тургенева. Вот соответствующий отрывок из
рассказа "Призраки":

"Я взглянул вниз. Мы уже опять успели подняться на довольно
значительную вышину. Мы пролетали над известным мне уездным городом,
расположенным на скате широкого холма. Церкви высились среди темной
массы деревянных крыш, фруктовых садов; длинный мост чернел на изгибе
реки; все молчало, отягченное сном. Самые купола и кресты, казалось,
блестели безмолвным блеском; безмолвно торчали высокие шесты колодцев
возле круглых шапок ракит; белесоватое шоссе узкой стрелой безмолвно
впивалось в один конец города - и безмолвно выбегало из
противоположного конца на сумрачный простор однообразных полей.

- Что это загород? - спросил я.
' - ...сов.

^ - ...сов в...ой губернии?
^-Да.
^ - Далеко же от дому!

- Для нас отдаленности нет", - ответила герою Рассказа Эллис.

А вот фрагмент описания похожего видения из "путешествия" Монро,
состоявшегося вечером II марта 1961 года: "Начал медленно подниматься
над зданием... Движение ускорилось, и вот уже вокруг знакомое голубое
мелькание. Вдруг остановился и понял, что нахожусь высоко в небе, а
внизу подо мной - сельский пейзаж с разбросанными там и сям домами.
Местность выглядела знакомой, и мне показалось, что я вижу наш дом и
другие здания между рекой и дорогой. Спустился вниз к дому и через
минуту соединился со своим физическим телом. Сел, весь в целости, и с
облегчением огляделся вокруг. Теперь я на месте!"

А теперь вновь вернемся к Тургеневу. Герой "Призраков" просит Эллис
отнести его в Петербург, и она тут же выполняет его желание:
"Слуша-а-а-а-ай!" - раздался в ушах моих протяжный крик.
"Слуша-а-а-а-ай!" - словно с отчаянием отозвалось в отдалении.
"Слуша-аа-а-ай!" - замерло где-то на конце света. Я встрепенулся.
Высокий золотой шпиль бросился мне в глаза: я узнал Петропавловскую
крепость.

Северная, бледная ночь! Да и ночь ли это? Не бледный, не больной ли
это день? Я никогда не любил петербургских ночей; но на этот раз мне
даже страшно стало: облик Эллис исчезал совершенно, таял, как утренний
туман на июльском солнце, и я явно видел все свое тело, как оно грузно
и одиноко висело в уровень Александровской колонны. Так вот Петербург!
Да, это он, точно. Эти пустые, широкие, серые улицы; эти
серо-беловатые, желто-серые, серо-лиловые, оштукатуренные и
облупленные дома, с их впалыми окнами, яркими вывесками, железными
навесами над крыльцами и дрянными овощными лавчонками; эти фронтоны,
надписи, будки, колоды; золотая шапка Исаакия ненужная пестрая биржа;
гранитные стены крепоси и взломанная деревянная мостовая; эти барки с
сен м и дровами; этот запах пыли, капусты, рогожи и КОЕ Хшни, эти
окаменелые дворники в тулупах у ворот, лл скорченные мертвенным сном
извозчики на прода1

456

ных дрожках, - да, это она, наша Северная Пальмира. Все видно кругом;
все ясно, до жуткости четко и ясно, и все печально спит, странно
громоздясь и рисуясь в тускло-прозрачном воздухе. Румянец вечерней
зари - чахоточный румянец - не сошел еще и не сойдет до утра с белого,
беззвездного неба; он ложится полосами по шелковистой глади Невы, а
она чуть журчит и чуть колышется, торопя вперед свои холодные синие
воды. - Улетим, - взмолилась Эллис. И, не дожидаясь моего ответа, она
понесла меня через Неву, через Дворцовую площадь, к Литейной. Шаги и
голоса послышались внизу: по улице шла кучка молодых людей с испитыми
лицами и толковала о танцклассах. "Подпоручик Столпаков седьмой!" -
крикнул вдруг спросонку солдат, стоявший на часах у пирамидки ржавых
ядер, а несколько подальше, у раскрытого окна высокого дома, я увидел
девицу в измятом шелковом платье, без рукавчиков, с жемчужной сеткой
на волосах и с папироской во рту. Она благоговейно читала книгу: это
был том сочинений одного из новейших Ювеналов. - Улетим! - сказал я
Эллис. Минута, и уже мелькали под нами еловые лесишки и моховые
болота, окружающие Петербург. Мы направлялись прямо в югу: небо и
земля, все становилось понемногу темней и темней. Больная ночь,
больной день, больной город - все осталось назади".

Сравним этот фрагмент с описанием "путешествия" Монро, совершенного 30
октября 1960 года после полудня: "Примерно в три пятнадцать лег с
намерением посетить Э. У. в его домике, находящемся на расстоянии пяти
миль. С некоторыми затруднениями мне в конце концов удалось вызвать у
себя состояние вибрации. Отделившись от физического тела, остался в
комнате. Мысленно сконцентрировавшись на Э. У., медленно
(сравнительно) тронулся в путь. Вдруг оказался ^ад оживленной улицей,
перемещаясь над тротуаром на ^оте примерно двадцать пять футов (на
уровне верхнео края окон второго этажа). Узнал улицу (главная улица

457

городка), узнал и квартал, над которым пролетал. В течение нескольких
минут скользя над тротуаром, разглядел заправочную станцию на углу и
белого цвета машину со снятыми задними колесами, стоящую перед
раскрытыми решетчатыми дверями, перепачканными смазкой. Был расстроен
тем, что не попал к Э. У. Не видя ничего достойного интереса, решил
вернуться в физическое тело, что и проделал без каких-либо
затруднений. Вернувшись, сел и стал анализировать, почему не попал
туда, куда собирался. Следуя какому-то внутреннему побуждению, встал,
спустился в гараж, сел в машину и проехал пять миль до городка, где
жил Э. У. Решив извлечь хоть какую-то пользу из этой поездки и
проверить виденное сверху, поехал к тому самому углу Мэйнстрит, где
видел белую машину перед открытыми дверями. Она была на месте. Хоть и
мелочь, а все-таки какое-то подтверждение! Подняв голову вверх, туда,
где я плыл над тротуаром, замер от неожиданности: именно на том уровне
проходили электрические провода довольно высокого напряжения. Может,
электрическое поле притягивает Второе Тело? Не благодаря ли ему оно
обладает способностью перемещаться в пространстве? Вечером этого дня я
все же попал в дом к Э. У. Кажется, уже в первый раз я был не очень
далеко от цели: примерно в три двадцать пять он, как выяснилось позже,
шел по Мэйн-стрит, а я следовал за ним прямо у него над головой, не
подозревая об этом".

Конечно же, герою рассказа Тургенева, в отличие от Монро, не было
надобности проверять свои впечатления - законы жанра не позволяют. В
жизни, однако, это оказывается возможным, и проверка показывает, что
"путешественник" действительно странным образом "побывал" там же, где
оказалось его нечто, обычно не выходящее за пределы физического тела
"путешествующего".

Вместе с тем, сколь ни загадочны подобные перемещения в пространстве,
Тургенев в "Призраках" огясывает еще более удивительные странствия -
не тол^о в пространстве, но одновременно и во времени: Эллис

легко переносит героя рассказа в Римскую империю времен Цезаря и в
Россию периода восстания Степана Разина.

Чтобы проиллюстрировать сказанное, придется привести довольно-таки
значительный отрывок из "Призраков". Вот он.

XI

"На следующую ночь, когда я стал подходить к старому дубу, Эллис
понеслась мне навстречу, как к знакомому. Я не боялся ее
по-вчерашнему, я почти обрадовался ей; я даже не старался понять, что
со мной происходило: мне только хотелось полетать подальше, по
любопытным местам.

Рука Эллис опять обвилась вокруг меня - и мы опять помчались.

- Отправимся в Италию, - шепнул я ей на ухо.
- Куда хочешь, мой милый, - отвечала она торжественно и тихо - и тихо
и торжественно повернула ко мне свое лицо.
Онопоказалосьмненестольпрозрачным, как накануне; более женственное и
более важное, .оно напомнило мне то прекрасное создание, которое
мелькнуло передо мной на утренней заре перед разлукой.

- Нынешняя ночь - великая ночь, - продолжала Эллис. - Она наступает
редко - когда семь раз тринадцать... Туг я не дослушал несколько слов.
- Теперь можно видеть, что бывает закрыто в другое время.

- Эллис! - взмолился я, - да кто же ты? скажи мне наконец!

Она молча подняла свою длинную белую руку. На темном небе, там, куда
указывал ее палец, среди мелких звезд красноватой чертой сияла комета.

- Как мне понять тебя? - начал я. - Или ты - как эта комета носится
между планетами и солнцем - носишься между людьми... и чем?

Но рука Эллис внезапно надвинулась на мои глаза... Словно белый туман
из сырой долины обдал меня...

- В Италию! в Италию! - послышался ее шепот. - Эта ночь - великая
ночь!

459

Туман перед моими глазами рассеялся, и я увидал под собою бесконечную
равнину. Но уже по одному прикосновению теплого и мягкого воздуха к
моим щекам я мог понять, что я не в России; да и равнина та не
походила на наши русские равнины. Это было огромное тусклое
пространство, по-видимому не поросшее травой и пустое; там и сям, по
всему его протяжению, подобно небольшим обломкам зеркала, блистали
стоячие воды; вдали смутно виднелось неслышное, недвижное море.
Крупные звезды сияли в промежутках больших красивых облаков;
тысячеголосная, немолчная и все-таки негромкая трель поднималась
отовсюду - и чуден был этот пронзительный и дремотный гул, этот ночной
голос пустыни...

- Понтийские болота, - промолвила Эллис. - Слышишь лягушек? чувствуешь
запах серы?

- Понтийские болота... - повторил я, и ощущение величавой унылости
охватило меня. - Но зачем принесла ты меня сюда, в этот печальный,
заброшенный край? Полетим лучше к Риму.

- Рим близок, - отвечала Эллис... - Приготовься! Мы спустились и
помчались вдоль старинной латинской дороги. Буйвол медленно поднял из
вязкой тины свою косматую чудовищную голову с короткими вихрами щетины
между криво назад загнутыми рогами. Он косо повел белками бессмысленно
злобных глаз и тяжело фыркнул мокрыми ноздрями, словно почуял нас.

- Рим, Рим близок... - шептала Эллис. - Гляди, г^еди вперед... Я
поднял глаза.

Что это чернеет на окраине ночного неба? Высокие ли арки громадного
моста? Над какой рекой он перекинут? Зачем он порван местами? Нет, это
не мост, это древний водопр "вод. Кругом священная земля Кампании, а
там, вдали, Албанские горы - и вершины их, и седая спина старого
водопровода слабо блестят в лучах только что взошедшей луны...

Мы внезапно взвились и повисли на воздухе перед .единенной развалиной.
Никто бы не мог сказать, чем она была прежде: гробницей, чертогом,
башней... Черный плющ обзивал ее всю своей мертвенной силой - а внизу
раскрыь^лся,

460

как зев, полуобрушенный свод. Тяжелым запахом погреба веяло мне в лицо
от этой груды мелких, тесно сплоченных камней, с которых давно
свалилась гранитная оболочка стены.

- Здесь, - произнесла Эллис и подняла руку. - Здесь! Проговори громко,
три раза сряду, имя великого римлянина. - Что же будет? - Ты увидишь.
Я задумался.

- Divus Cajus Julius Caesar!..' - воскликнул я вдруг, - divus Cajus
Julius Caesar! - повторил я протяжно: - Caesar!

XIII

Последние отзвучия моего голоса не успели еще замереть, как мне
послышалось...

Мне трудно сказать, что именно. Сперва мне послышался смутный, ухом
едва уловимый, rto бесконечно повторявшийся взрыв трубных звуков и
рукоплесканий. Казалось, где-то, страшно далеко, в какой-то бездонной
глубине, внезапно зашевелилась несметная толпа - и поднималась,
поднималась, волнуясь и перекликаясь чуть слышно, как бы сквозь сон,
сквозь подавляющий, многовековой сон. Потом воздух заструился и
потемнел над развалиной... Мне начали мерещиться тени, мириады теней,
миллионы очертаний, то округленных, как шлемы, то протянутых, как
копья; лучи луны дробились мгновенными синеватыми искорками на этих
копьях и шлемах - и вся эта армия, эта толпа надвигалась ближе и
ближе, росла, колыхалась усиленно... Несказанное напряжение,
напряжение, достаточное для того, чтобы приподнять целый мир,
чувствовалось в ней; но ни один образ не вьвдавался ясно... И вдруг
мне почудилось, как будто трепет пробежал кругом, как будто отхлынули
и расступились какие-то Томадные волны.. "Caesar, Caesar venit"^ -
зашумели голоса, подобно листьям леса, на который внезапно налетела
буря... прокатился глухой удар - и голова бледная, строгая, ^ лавровом
венке, с опущенными веками, голова императора стала медленно
выдвигаться из-за развалины...

' Божественный Кай Юлий Цезарь!.. (лат.)
Цезарь, Цезарь идет (лат.).

461

На языке человеческом нету слов для выражения ужаса который сжал мое
сердце. Мне казалось, что раскрой эта голова свои глаза, разверзи свои
губы - и я тотчас же умру.

- Эллис! - простонал я,-я не хочу, я не могу, не надо мне Рима,
грубого, грозного Рима... Прочь, прочь отсюда!

- Малодушный! - шепнула она - и мы умчались, Я успел еще услыхать за
собою железный, громовый на этот раз, крик легионов... потом все
потемнело.

XIV

- Оглянись, - сказала мне Эллис, - и успокойся. Я послушался - и,
помню, первое мое впечатление было до того сладостно, что я мог только
вздохнуть. Какой-то дымчато-голубой, серебристо-мягкий - не то свет,
не то туман - обливал меня со всех сторон. Сперва я не различал
ничего: меня слепил этот лазоревый блеск - но вот понемногу начали
выступать очертания прекрасных гор, лесов; озеро раскинулось подо мною
с дрожавшими в глубине звездами, с ласковым ропотом прибоя. Запах
померанцев обдал меня волной - и вместе с ним и тоже как будто волною
принеслись сильные, чийгые звуки молодого женского голоса. Этот запах,
эти звуки так и потянули меня вниз - и я начал спускаться...
спускаться к роскошному мраморному дворцу, приветно белевшему среди
кипарисной рощи. Звуки лились из его настежь раскрытых окон; волны
озера, усеянного пылью цветов, плескались в его стены - и прямо
напротив, весь одетый темной зеленью померанцев и лавров, весь облитый
лучезарным паром, весь усеянный статуями, стройными колоннами,
портиками храмов, поднимался из лона вод высокий круглый остров... -
Isola Bella! - проговорила Эллис. - Lago Maggiore...' Я промолвил
только: а! и продолжал спускаться. Женский голос все громче, все ярче
раздавался во дворце; меня влекло к нему неотразимо... Я хотел
взглянуть в лицо певице, оглашавшей такими звуками такую ночь. Мы
остановились перед окном.

Посреди комнаты, убранной в помпейяновском вкусе и более похожей на
древнюю храмину, чем на новейшую -алУ' окруженная греческими
изваяниями, этрусскими вазам" рсД'

' Изола Белла! (итал.). Лаго Мажжиоре (и/под.).

462

кими растениями, дорогими тканями, освещенная сверху мягкими лучами
двух ламп, заключенных в хрустальные шары, - сидела за фортепьянами
молодая женщина. Слегка закинув голову и до половины закрыв глаза, она
пела итальянскую арию; она пела и улыбалась, и в то же время черты се
выражали важность, даже строгость... признак полного наслаждения! Она
улыбалась... и Праксителев Фавн, ленивый, молодой, как она,
изнеженный, сладострастный, тоже, казалось, улыбался ей из угла, из-за
ветвей олеандра, сквозь тонкий дым, поднимавшийся с бронзовой
курильницы на древнем треножнике. Красавица была одна. Очарованный
звуками, красотою, блеском и благовонием ночи, потрясенный до глубины
сердца зрелищем этого молодого, спокойного, светлого счастия, я
позабыл совершенно о моей спутнице, забыл о том, каким странным
образом я стал свидетелем этой столь отдаленной, столь чуждой мне
жизни, - и я хотел уже ступить на окно, хотел заговорить...

Все мое тело вздрогнуло от сильного толчка - точно я коснулся
лейденской банки. Я оглянулся... Лицо Эллис было - при всей своей
прозрачности - мрачно и грозно; в ее внезапно раскрывшихся глазах
тускло горела злоба...

- Прочь! - бешено шепнула она, и снова вихрь, и мрак, и
головокружение... Только на этот раз не крик легионов, а ГАПОС певицы,
оборванный на высокой ноте, остался у меня Р ушах...

Мы остановились. Высокая нота, та же нота, все звенела и не
переставала звенеть, хотя я чувствовал совсем другой воздух, другой
запах... на меня веяло крепительной свежестью, как от большой реки, -
и пахло сеном, дымом, коноплей. За долго протянутой нотой последовала
другая, потом третья, но с таким несомненным оттенком, с таким
знакомым, родным переливом, что я тотчас же сказал себе: "Это РУССКИЙ
человек поет русскую песню" - и в то же мгновенье мне все кругом стало
ясно.

XV

Мы находились над плоским берегом. Налево тянулись, ПРЯЛИСЬ в
бесконечность скошенные луга, уставленные громадными скирдами;
направо, в такую же бесконечность

463

дила ровная гладь великой многоводной реки. Недалеко от берега большие
темные барки тихонько переваливались на якорях, слегка двигая остриями
своих мачт, как указательными перстами. С одной из этих барок долетали
до меня звуки разливистого голоса, и на ней же горел огонек, дрожа и
покачиваясь в воде своим длинным красным отраженьем. Кое-где, и на
реке и в полях, непонятно для глаза - близко ли, далеко ли - мигали
другие огоньки; они то жмурились, то вдруг выдвигались лучистыми
крупными точками; бесчисленные кузнечики немолчно стрекотали, не хуже
лягушек понтийских болот - и под безоблачным, но низко нависшим темным
небом изредка кричали неведомые птицы. - Мы в России? - спросил я
Эллис. - Это Волга, - отвечала она. Мы понеслись вдоль берега.

- Отчего ты меня вырвала оттуда, из того прекрасного края? - начал я.
- Завидно тебе стало, что ли? Уж не ревность ли в тебе пробудилась?

Губы Эллис чуть-чутьдрогнули, и в глазах опятьмелькнула угроза... Но
все лицо тотчас же вновь оцепенело. - Я хочу домой, - проговорил я.

- Погоди, погоди, - отвечала Эллис. - Теперешняя ночь-великая ночь.
Она не скоро вернется. Ты можешь быть свидетелем... Погоди.

И мы вдруг полетели через Волгу, в косвенном направлении, над самой
водой, низко и порывисто, как ласточки перед бурей. Широкие волны
тяжко журчали под нами, резкий речной ветер бил нас своим холодным,
сильным крылом... высокий правый берег скоро начал воздыматься перед
нами в полумраке. Показались крутые горы с большими расселинами. Мы
приблизились к ним. - Крикни: "Сарынь на кичку!" - шепнула мне Эллис.
Я вспомнил ужас, испытанный мною при появлении римских призраков, я
4yBCTBOBaJf усталость и какую-то странную тоску, словно сердце во мне
таяло, - я не хотел произнести роковые слова, я знал заранее, что в
ответ на них появится, как в Волчьей Долине Фрейшюца, что-то
чудовищное, - но губы мои раскрылись против воли, и я закричал, тоже
против воли, слабым напряженным голосом: "Сарыкьна кичку!"

464

XVI

Сперва все осталось безмолвным, как и перед римской развалиной, - но
вдруг возле самого моего уха раздался грубый бурлацкий смех - и что-то
со стоном упало в воду и стало захлебываться... Я оглянулся: никого
нигде не было видно, но с берега отпрянуло эхо - и разом отовсюду
поднялся оглушительный гам. Чего только не было в этом хаосе звуков:
крики и визги, яростная ругань и хохот, хохот пуще всего, удары весел
и топоров, треск как от взлома дверей и сундуков, скрип снастей и
колес, и лошадиное скакание, звон набата и лязг цепей, гул и рев
пожара, пьяные песни и скрежещущая скороговорка, неутешный плач,
моление жалобное, отчаянное, и повелительные восклицанья, предсмертное
хрипенье, и удалой посвист, гарканье и топот пляски... "Бей! вешай!
топи! режь! любо! любо! так! не жалей!" - слышалось явственно,
слышалось даже прерывистое дыхание запыхавшихся людей, - а между тем
кругом, насколько глаз доставал, ничего не показывалось, ничего не
изменялось: река катилась мимо, таинственно, почти угрюмо; самый берег
казался пустынней и одичалей - и только. Я обратился к Эллис, но она
положила палец на губы... - Степан Тимофеич! Степан Тимофеич идет! -
зашумело вокруг, - идет наш батюшка, атаман наш, наш кормилец! - Я
по-прежнему ничего не видел, но мне внезапно почудилось, как будто
громадное тело надвигается прямо на меня... - Фролка! где ты, пес? -
загремел страшный голос. - Зажигай со всех концов - да в топоры их,
белоручек!

На меня пахнуло жаром близкого пламени, горькой гарью дыма -ив то же
мгновенье что-то теплое, словно кровь, брызнуло мне в лицо и на
руки... Дикий хохот грянул кругом...

Я лишился чувств - и когда опомнился, мы с Эллис тихо скользили вдоль
знакомой опушки моего леса, прямо к старому дубу...

- Видишь ту дорожку? - сказала мне Эллис, - там, где месяц тускло
светит и свесились две березки?.. Хочешь туда?

Но я чувствовал себя до того разбитым и истощенным, что я мог только
проговорить в ответ: - Домой... домой!.. - Ты дома, - отвечала Эллис.

465

Я действительно стоял перед самой дверью моего дома - один. Эллис
исчезла. Дворовая собака подошла было, подозрительно оглянула меня - и
с воем бросилась прочь. Я с трудом дотащился до постели и заснул, не
раздеваясь.

XVII

Все следующее утро у меня голова болела, и я едва передвигал ноги; но
я не обращал внимания на телесное мое расстройство, раскаяние меня
грызло, досада душила.

Я был до крайности недоволен собою. "Малодушный! - твердил я
беспрестанно, - да, Эллис права. Чего я испугался? как было не
воспользоваться случаем?.. Я мог увидеть самого Цезаря - и я замер от
страха, я запищал, я отвернулся, как ребенок от розги. Ну, Разин - это
дело другое. В качеств" дворянина и землевладельца... Впрочем, и тут,
чего же я,': собственно, испугался? Малодушный, малодушный!.." а

-Да уж не во сне ли я все это вижу? - спросил я ссбц наконец. Я позвал
ключницу, j

- Марфа, в котором часу я лег вчера в постель - иц помнишь?. Щ

- Да кто ж тебя знает, кормилец... Чай, поздно. В су-1 меречки ты из
дома вышел; а в спальне-то ты каблучищами-тО^ за полночь стукал. Под
самое под утро - да. Вот и третьего дня тож. Знать, забота у тебя
завелась какая.

"Эге-ге! - подумал я. - Летанье-то, значит, не побежит сомнению". -
Ну, а с лица я сегодня каков? - прибизил я

громко.

- С лица-то? Дай погляжу. Осунулся маленько. Да и бледен же ты,
кормилец: вот как есть ни кровинки в лице. Меня слегка покоробило... Я
отпустил Марфу. "Ведь этак умрешь, пожалуй, или сойдешь с ума,
рассуждал я, сидя в раздумье под окном. - Надо это все бросить. Это
опасно. Вот и сердце как странно бьется. А когда я ^гаю, мне все
кажется, что его кто-то сосет или как будто t i н-'ro что-то сочится,
- вот как весной сок из березы, если во кнуп> в нее топор. А все-таки
жалко. Да и Эллис... Она играет со мной, как кошка с мышью... а
впрочем, едва ли она желает мне зла. Отдамся ей в последний раз -
нагляжусь - а там... Но если она пьет мою кровь? Это ужасно. Притом
такое

быстрое передвижение не может не быть вредным; говорят, и в Англии на
железных дорогах запрещено ехать более ста двадцати верст в час..."

Так я размышлял с самим собою - но в десятом часу вечера я уже стоял
перед старым дубом".

Вот такие необыкновенные полеты в объятиях призрака - полеты и во
времени, и в пространстве - довелось испытать, благодаря полету
фантазии автора рассказа "Призраки", его главному герою. Зададимся же
вопросом: а не сталкиваются ли люди в реальной жизни с чем-либо
подобным?

Сколь это ни покажется странным, но необыкновенный феномен
проникновения как бы за грань времени, похоже, чаще всего связан
именно с призраками, призрачными миражами, привидениями. Иногда
человек встречается с призраками прошлого буквально лицом к лицу,
оставаясь при этом в нашем времени. Но бывает и так, что он сам как бы
переносится в прошлое. При этом воссоздается, соответственно эпохе и
времени, не только облик, поведение и даже психология встреченных там
"иновремян", но вся обстановка и даже сам дух того времени! Самый
знаменитый случай подобного рода - "приключение" двух английских
учительниц в Версале, пережитое ими 10 августа 1901 года. Когда
Тургенев только приступил к созданию "Призраков", до того странного
происшествия оставалось еще целых сорок лет. Итак, что же произошло в
полдень десятого августа первого года нашего столетия?

В тот день двадцатипятилетняя мисс Эн Моберли и тридцативосьмилетняя
Элеонора Джордан, учительницы из Оксфорда, которые прибыли отдохнуть
во Францию, оказались в садах Малого Трианона в Версале, бывшей
резиденции французских королей. Они с путеводителем в руках
пробирались к Малому Трианону, любимому дворцу Марии-Антуанетты,
обезглавленной вместе со своим мужем, королем Франции

466

467

ком XVI, во времена Французской революции в октябре
1793 года.

Чем дальше они шли, тем меньше понимали, где находятся: ничего общего
с указаниями путеводителя! Все вокруг было подобно какой-то
грандиозной декорации из прошлого. Старомодно и необычно выглядели и
вели себя встреченные по пути люди. Затем странная пелена как бы спала
и окружающее приобрело вполне современные черты. По возвращении домой
учительницы подробно записали свои впечатления, а потом предприняли
небольшое историческое расследование и, сопоставив свои впечатления с
документальными свидетельствами, пришли к выводу, что "попали" в 5
августа 1789 года. Другие исследователи полагают, что сцена, увиденная
ими в 1901 году, скорее соответствует времени 1770-1771 годов.

Как бы то ни было, но еще в течение по крайней мере полустолетия от
ряда посетителей Малого Трианона поступали сообщения о видении ими
аналогичных сцен из прошлого. Описанию и осмыслению этих событий
посвящено много книг и свыше ста статей. После паяя из книг - "Духи
Трианона" доктора М. Колемана вышла в Англии в 1988 году, первая -
"Приключения", написанная теми двумя учительницами, была опубликована
в Лондоне в 1911 году; в 1978-м она же издана на французском языке в
Париже.

Из других известных происшествий подобного рода нельзя не выделить
"приключение", выпавшее на долю секретаря ректора Университета штата
Небраска (США) миссис Колин Бутербах 3 октября 1963 года. Случай
замечателен еще и тем, что его расследовали профессионалы - психологи,
парапсихологи, психиатры.

Утром того дня миссис Бутербах по поручению шефа направилась в
соседнее здание с тем, чтобы отнести нотные бумаги в офис профессора
Мартина, извес "яого специалиста по хоровому пению. Примерно в в;емь
пятьдесят утра она вошла в здание и, проходя г обширному холлу,
услышала в комнатах, примык:.->ших

468

к кабинетам для занятий музыкой, шум студенческой группы и звуки игры
на ксилофоне. Войдя в первую комнату и сделав не более четырех шагов,
она была вынуждена остановиться из-за затхлого, крайне неприятного
запаха. Подняв глаза, увидела фигуру очень высокой черноволосой
женщины в блузе и юбке до лодыжек. Ее правая рука касалась самых
верхних полок старого шкафа для хранения нот и музыкальных
принадлежностей.

Вот рассказ миссис Бутербах:
"Когда я только вошла в комнату, все было вполне нормально. Но, сделав
четыре шага, почувствовала сильный запах. Он буквально остановил меня,
вызвав состояние, подобное шоку. Я посмотрела на пол, но тут же
почувствовала, что в комнате кто-то есть. Затем я вдруг осознала, что
в холле стало тихо. Наступила мертвая тишина. Я подняла глаза, и
что-то притянуло мой взгляд к шкафу. Там стояла она - спиной ко мне,
касаясь правой рукой одной из верхних полок, совершенно бесшумно. Она
и не подозревала о моем присутствии. Пока я наблюдала за ней, она
стояла абсолютно неподвижно. Фигура не была прозрачной, и все же я
знала, что это не живой человек. Пока я смотрела на нее, она медленно
таяла - не отдельными частями тела, а вся сразу.

До того, как она растаяла, я не думала, что в комнатах может быть
кто-то еще, но вдруг почувствовала, что я не одна. Слева от меня стоял
письменный стол, и я почувствовала, что за ним сидит мужчина. Я
осмотрела все вокруг - никого не было, но я все еще ощущала его
присутствие. Не знаю, когда ощущение чужого присутствия покинуло меня,
потому что затем, выглянув в окно, расположенное за тем столом, я
испугалась и покинула комнату. Не уверена, выбежала ли я из нее или
просто вышла. Когда я выглядывала из окна, там не было ничего
современного - ничего из того, что должно было быть! Ни улицы -
Мэдисонстрит, которая расположена в полуквартале от Белого здания, ни
даже нового Уиллард-хауза. И тогда я

469

ла, что те люди были не из моего времени, наобс "-от, я оказалась в их
времени (выделено в оригинале. - Авт).

Я возвратилась в холл и снова услышала знакомые звуки. Испытанное мною
должно было длиться всего несколько секунд, потому что девушки, еще
только входившие в класс, пока я направлялась в нужную мне комнату,
все еще продолжали собираться там и играть на ксилофоне".

В ответ на просьбу описать более подробно то, что она увидела,
выглянув в окно, миссис Бутербах уточнила: "Окно было открыто.
Несмотря на раннее октябрьское утро, за охном все выглядело будто в
летний полдень, было очень жарко. И еще стояло полное безмолвие. Еще
виднелись разбросанные тут и там деревья - по-моему, два справа от
меня и, кажется, три елева. Возможно, их было больше, но именно так
мне запомнилось. Все остальное было чистое поле. Не было ни
Уиллард-хауз, ни Мэдисон-стрит. Еще я вспоминаю очень смутные контуры
какого-то строения справа, и это все. Ничего, кроме чистого поля".

В ходе дальнейших расспросов, сопоставлений и расследований
выяснилось, что увиденная миссис Бутербах фигура похожа на мисс
Кларису Миллс, преподавательницу музыки, которая с 1912 года работала
в том же самом помещении, где ее призрак возник из небытия. Она
внезапно умерла на своем рабочем месте в 1936 году, в комнате напротив
холла. Ее отличительные особенности - высокий рост - около 180
сантиметров, черные волосы, а также место и действия (стоя у полок
музыкального шкафа) - очень напоминали то, что делала и как выглядела
та призрачная фигура, которая была одета по моде 1915 года.
Учительница очень любила хоровое пение. При обследовании полок
музыкального шкафа, к которым тянулась рука привил-"лтля, было найдено
много нот для хора, большинсто из которых были изданы до 1936 года.

И самое любопытное: с трудом найденная исс ,е,дователями фотография
студенческого городка, сделанная

470

в 1915 году, в целом соответствовала тому, что миссис Бутербах видела
в окно. Нашли, хотя это было очень непросто, и фотографию самой мисс
Миллс 1915 года, которую миссис Бутербах безошибочно выбрала среди
множества других.

Таким образом, возвращаясь в последний раз к тургеневским "Призракам",
следует сказать, что интуиция (а возможно, и нечто большее) отнюдь не
подвела писателя и при изображении картин проникновения в призрачное
прошлое: как показывает опыт, нечто подобное происходит и в реальной
жизни.

Конечно, можно было бы столь же подробно и под интересующим нас углом
зрения рассмотреть все другие "таинственные повести" Тургенева и в
каждом отдельном случае найти соответствующие жизненные реалии. Однако
мы не будем утомлять внимание читателя многочисленными параллелями, а
остановимся лишь на последнем "таинственном" произведении писателя -
повести "После смерти" ("Клара Милич"), в основе которой лежит
подлинная история посмертной влюбленности магистра зоологии Владимира
Дмитриевича Аленицына (1846 - 1910) в Евлалию Павловну Кадмину (1853 -
1881) - молодую, красивую, талантливую актрису и певицу (контральто),
которая покончила с собой 4 ноября 1881 года, приняв яд при исполнении
роли Василисы Мелентьевой в одноименной пьесе А. Н. Островского во
время спектакля на сцене драматического театра в Харькове.

По одной из версий Аленицын, увидев однажды Кадмину, влюбился в нее, а
после ее смерти любовь магистра приняла форму психоза. Другие
утверждали, что зоолог влюбился в актрису только после ее смерти. При
всем при том сама Кадмина и не подозревала о существовании Аленицына.
В то время эта жизненная Драма была у всех на устах, знал о ней и
Тургенев. С Аленицыным он встречался у своих знакомых, с Кадминой
лично знаком не был, но видел раз на сцене ("у ней было очень
выразительное лицо"). Замысел повести

471

возник у писателя в декабре 1881 года. В его письме к Ж. А. Полонской
от 20 декабря 1881 года есть такие строки: "Презанимательный
психологический факт сообщенная Вами посмертная влюбленность
Аленицына! Из этого можно бы сделать полуфантастический рассказ вроде
Эдгара По". В сентябре 1882 года повесть "После смерти" была уже
завершена. Читатели смогли познакомиться с ней в начале января
следующего года, когда она была напечатана в первом номере журнала
"Вестник Европы" за 1883 год.

Вскоре Ж. А. Полонская сообщила писателю: "Аленицын пробежал Ваш
рассказ, узнал Кадмину и остался недоволен - нашел, что Вы ее не
поняли и не могли понять и что, кроме него, никто не только не поймет,
но и не вправе ее понять/.../ досадует на меня, - зачем я Вам писала о
Кадминой, так как Кадмина его собственность".

Узнал ли Аленицын в Якове Аратове самого себя, история умалчивает,
видимо, потому, что тогда это для всех было совершенно очевидно. Так
же, как очевидно было то, что прототипом Клары Милич стала Кадмина.
"Тургенев, - отметил еще несколько десятилетий тому назад В.
Сквозников в процессе критического анализа повести "После смерти", -
как и в других случаях, заботливо сохраняет подлинные приметы факта:
его герой (Яков Аратов. - Авт.) сын "инсектонаблюдателя" (наблюдателя
за насекомыми. - Авт.), не чужд научным занятиям, судьба Клары очень
сходна с трагической судьбой ее "прототипа". Тургенев как бы говорит
читателю: вот реальный случай прямо из жизни, вовсе не какая-нибудь
выдуманная мистическая подделка, - а попробуйте объяснить его научным
разумом, "системой"! Можно, как в "Рассказе отца Алексея", попробовать
сослаться на психопатологию, но ведь все равно и ею этого сложного
феномена не объяснить целиком. Есть, видимо, какие-то иные силы
жизни".

С этими-то "иными силами жизни" Яков АЩТОВ встречается на последнем
отрезке своего земного пути- Вот как он описан Тургеневым в
завершающих главах повести.

472



XIV

"Платонида Ивановна несказанно обрадовалась возвращению своего
племянника. Чего-чего она не передумала в его отсутствие! "По меньшей
мере, в Сибирь! - шептала она, сидя неподвижно в своей комнатке, - по
меньшей мере - на год!" К тому же и кухарка пугала ее, сообщая
наивернейшие известия об исчезновении то того, то другого молодого
человека по соседству. Совершенная невинность и благонадежность Яши
нисколько не успокаивали старушку. "Потому... мало ли что! -
фотографией занимается... ну и довольно! Бери его!" И вот ее Яшенька
вернулся цел и невредим! Правда, она заметила, что он как будто
похужел и в личике осунулся - дело понятное... без призора! - но
расспрашивать его об его путешествии не посмела. Спросила за обедом:
"А хороший город Казань?" - "Хороший", - отвечал Аратов. "Чай, там все
татары живут?" - "Не одни татары". - "А халата оттуда не привез?" -
"Нет, не привез". Тем и кончился разговор.

Но как только Аратов очутился один в своем кабинете - он немедленно
почувствовал, что его как бы кругом что-то охватило, что он опять
находится во власти, именно во власти другой жизни, другого существа.
Хоть он и сказал Анне - в том порыве внезапного исступления, - что он
влюблен в КлэрУ" - но это слово ему самому теперь казалось
бессмысленным и диким. Нет, он не влюблен, да и как влюбиться в
мертвую, которая даже при жизни ему не нравилась, которую он почти
забыл? Нет! но он во власти... в ее власти... он не принадлежит себе
более. Он - взят. Взят до того, что даже не пытается освободиться ни
насмешкой над собственной нелепостью, ни возбужденьем в себе, если нет
уверенности, то хоть надежды, что это все пройдет, что это - одни
нервы, - ни приискиваньем к тому доказательств, - ничем иным! "Встречу
- возьму", - вспомнились ему слова Клары, переданные Анной... вот он и
взят. "Да ведь она - мертвая? Да; тело ее мертвое.. а душа? разве она
не бессмертная... разве ей нужны земные органы, чтобы проявить свою
власть? Вон магнетизм нам доказал влияние живой человеческой души на
Другую живую человеческую лущу... Отчего же это влияние не ПРОДОЛЖИТСЯ
и после смерти - коли душа остается живою? Да ^ какой целью? Что из
этого может выйти? Но разве мы -

473

вообще - постигаем, какая цель всего, что совершается вокруг нас?" Эти
мысли до того занимали Аратова, что он внезапно, за чаем, спросил
Платошу: "Верит ли она в бессмертие души?" Та сначала не поняла, что
он такое спраши. вает, - а потом перекрестилась и ответила, что еще бы
- душе - да не быть бессмертной! "А коли так, может она действовать
после смерти?" - опять спросил Аратов. Старушка отвечала, что может...
за нас молиться то есть; и то, когда пройдет все мытарства - в
ожиданье Страшного суда. А пер. вые сорок дней она только витает около
того места, где ей смерть приключилась. ^ - Первые сорок дней? 1 - Да;
а потом пойдут мытарства, .j Аратов подивился познаньям тетки - и ушел
к себе. И опять почувствовал то же, ту же власть над собой. Власть эта
сказывалась и в том, что ему беспрестанно представлялся образ Клары,
до малейших подробностей, до таких подробностей, которые он при жизни
ее как будто и не замечал: он видел... видел ее пальцы, ногти, грядки
волос на щеках под висками, небольшую родинку под левым глазом; видел
движения ее губ, ноздрей, бровей... и какая у ней походка - и как она
держит голову немного на правый бок... все видел он! Он вовсе не
любовался всем этим; он только не мог об этом не думать и не видеть. В
первую ночь после своего возвращения она, однако, ему не снилась... он
очень устал и спал как убитый. Зато, как только он проснулся - она
снова вошла в его комнату - и так и осталась в ней - точно хозяйка;
точно она своей добровольной смертью купила себе это право, не
спросясь его и не нуждаясь в его позволенье. Он взял ее
фотографическую карточку; начал ее воспроизводить, увеличивать. Потом
он вздумал ее приладить к стереоскопу. Хлопот ему было много...
наконец это ему удалось. Он так и вздрогнул, когда увидал сквозь
стекло ее фигуру, получившую подобие телесности. Но фигура эта была
серая, словно запыленная... и к тому же глаза... глаза все смотрели в
сторону, все как будто отворачивались. Он стал долго, долго глядеть на
них, как бы ожидая, чтовотонинаправятсявегосторону.- он даже нарочно
прищуривался... но глаза оставались неподвижными и вся фигура
принимала вид какой-то кукль.'. Он отошел прочь, бросился в кресло,
достал вырванный листок

474 а

ее дневника, с подчеркнутыми словами - и подумал: "Ведь вот, говорят,
влюбленные целуют строки, написанные милой рукой, - а мне этого не
хочется делать - да и почерк мне кажется некрасивым. Но в этой строке
- мой приговор". Тут ему пришло в голову обещанье, данное Анне насчет
статьи. Он сел за стол и принялся было ее писать; но все у него
выходило так ложно, так риторично... главное, так ложно... точно он не
верил ни в то, что он писал, ни в собственные чувства... да и сама
Клара показалась ему незнакомой, непонятной! Она не давалась ему.
"Нет! - подумал он, бросая перо... - либо сочинительство вообще не мое
дело, либо еще подождать надо". Он стал припоминать свое посещение у
Миловидовых и весь рассказ Анны, этой доброй, чудной Анны... Сказанное
ею слово: "Нетронутая!" внезапно поразило его... Словно что и обожгло
его и осветило.

- Да, - промолвил он громко, - она нетронутая - и я нетронутый... Вот
что дало ей эту власть!

Мысли о бессмертии души, о жизни за гробом снова посетили его. Разве
не сказано в Библии: "Смерть, где жало твое?" А у Шиллера: "И мертвые
будут жить!" (Auch die Todten soUen Leden!) Или вот еще, кажется, у
Мицкевича: "Я буду любить до скончания века... и по скончании века!" А
один антлийский писатель сказал: "Любовь сильнее смерти!" Библейское
изречение особенно подействовало на Аратова. Он хотел отыскатьместо,
где находятся эти слова... Библии у него не было; он пошел попросить
ее у Платоши. Та удивилась; однако достала старую-старую книгу в
покоробленном кожаном переплете, с медными застежками, всю закапанную
воском - и вручила ее Аратову. Он унес ее к себе в комнату - но долго
не находил того изречения... зато ему попалось Другое:

"Большее сея любве никто же имать, да кто душу свою положит задруги
своя..." (Ев. от Иоанна, XV гл., 13 ст.).

Он подумал: "Не так сказано. Надо было сказать: "Большее сея власти
никто же имать..."

"А если она вовсе не за меня положила свою душу? Если она только
потому покончила с собою, что жизнь ей стала в тягость? Если она,
наконец, вовсе не для любовных объяснений пришла на свидание?" Но в
это мгновенье ему представилась Клара перед

475

кой на бульваре... Он вспомнил то горестное выражение на ее лице - и
те слезы и те слова: "Ах, вы ничего не поняли^."

Нет! он не мог сомневаться в том, из-за чего и для кого она положила
свою душу... Так прошел весь этот день до ночи.

XV

Аратов лег рано, без особенного желания спать; но он надеялся найти
отдых в постели. Напряженное состояние его нервов причинило ему
утомление, гораздо более несносное, чем физическая усталость,
путешествия и дороги. Однако, как ни было велико его утомление,
заснуть он не мог. Он попытался читать... но строки путались перед его
глазами. Он погасил свечку - и мрак водворился в его комнате. Но он
продолжал лежать без сна, с закрытыми глазами... И вот ему почудилось:
кто-то шепчет ему на ухо... "Стук сердца, шелест крови...", - подумал
он. Но шепот перешел в связную речь. Кто-то говорил по-русски,
торопливо, жалобно - и невнятно. Ни одного отдельного слова нельзя
было уловить... Но это был голос Клары!

Аратов открыл глаза, приподнялся, облокотился... Голос стал слабее, но
продолжал свою жалобную, поспешную, по-прежнему невнятную речь... Это,
несомненно, голос Клары!

Чьи-то пальцы пробежали легкими арпеджиями по клавишам пианино...
Потом голос опять заговорил. Послышались более протяжные звуки... как
бы стоны... все одни и те же. А там начали выделяться слова...
"Розы... розы... розы..."

- Розы, - повторил шепотом Аратов. - Ах да! это те розы, которые я
вадел на голове той женщины во сне... "Розы", - послышалось опять. -
Ты ли это? - спросил тем же шепотом Аратов. Голос вдруг умолк.

Аратов подождал... подождал - и уронил голову на подушку.
"Галлюцинация слуха, - подумал он. - Ну, а если... если она точно
здесь близко?.. Если бы я ее увидел - испугался ли бы я? Или
обрадовался? Но чего бы я испугался? Чему бы обрадовался? Разве вот
чему: это было бы доказательством, что есть другой мир, что душа
бессмертна. Но, впрочем, если бы

476

я даже что-нибудь увидел - ведь это могло бы тоже быть галлюцинацией
зрения..."

Однако он зажег свечку - и быстрым взором, не без некоторого страха,
обежал всю комнату... и ничего в ней необыкновенного не увидел. Он
встал, подошел к стереоскопу... опять та же серая кукла с глазами,
смотрящими в сторону. Чувство страха заменилось в Аратове чувством
досады. Он как будто обманулся в своих ожиданиях... да и смешны ему
показались эти самые ожиданья. "Ведь это наконец глупо!" - пробормотал
он, снова ложась в постель - и задул свечку. Опять водворилась
глубокая темнота.

Аратов решился заснуть на этот раз... Но в нем возникло новое
ощущение. Ему показалось, что кто-то стоит посреди комнаты, недалеко
от него-и чуть заметно дышит. Он поспешно обернулся, раскрыл глаза...
Но что же можно было видеть в этой непроницаемой темноте? Он стал
отыскивать спичку на ночном столике... и вдруг ему почудилось, что
какой-то мягкий, бесшумный вихрь пронесся через всю комнату, через
него, сквозь него - и слово "Я!" явственно раздалось в его ушах...
"Я!.. Я!.."

Прошло несколько мгновений, прежде чем он успел зажечь свечку.

В комнате опять никого не было - и он уже не слышал ничего, кроме
порывистого стука собственного сердца. Он выпил стакан воды - и
остался неподвижен, опершись головою на руку. Он ждал.

Он подумал: "Буду ждать. Либо это все вздор... либо она здесь. Не
станет же она играть со мною, как кошка с мышью!" Он ждал, ждал
долго... так долго, что рука, которой он поддерживал голову, отекла...
но ни одно из прежних ощущений не повторялось. Раза два глаза его
слипались... Он тотчас открывал их... по крайней мере ему казалось,
что он их открывал. Понемноту они устремились на дверь и остановились
на ней. Свеча нагорела - и в комнате стало опять темно... но дверь
белела длинным пятном среди полумрака. И вот это ""пошевельнулось,
уменьшилось, исчезло... и на его месте, на пороге двери, показалась
женская фигура. Аратов всматР"°^^ся- Клара! И на этот раз она прямо
смотрит на него, подвигается к нему... На голове у ней венок из
красных роз... Он весь всколыхнулся, приподнялся...

477

Перед ним стоит его тетка, в ночном чепце с большим красным бантом и в
белой кофте. - Платоша! - с трудом проговорил он. - Это вы? - Это я, -
ответила Платонида Ивановна. - Я, Яшененочек, я. - Зачем вы пришли?

- Да ты меня разбудил. Сперва все как будто стонал... а патом вдруг
как закричишь: "Спасите! помогите!" - Я кричал?

- Да; кричал - и хрипло так: "Спасите!" Я подумала:
Господи! Уж не болен ли он? Я и вошла. Ты здоров?
- Совершенно здоров.

- Ну, значит, тебе дурной сон приснился. Хочешь, ладанком покурю?

Аратов еще раз пристально вгладелся в тетку - и громко засмеялся...
Фигура доброй старушки в чепце и кофте, с испуганным, вытянутым лицом,
была действительно очень забавна. Все то таинственное, что его
окружало, что давило его - все эти чары разлетались разом.

- Нет, Платоша, голубушка, не надо, - промолвил он. - Извините,
пожалуйста, что я нехотя вас потревожил. Почивайте спокойно - и я
усну.

Платонида Ивановна постояла еще немного на месте, показала на свечку,
поворчала: зачем, мол, не гасишь... долго ли до беды! - и, уходя, не
могла удержаться, чтобы хоть издали, да не перекрестить его.

Аратов немедленно заснул - и спал до .утра. Он и встал в хорошем
расположении духа... хотя ему и было жаль чего-то... Он чувствовал
себя легко и свободно. "Экие романтические затеи, подумаешь", -
говорил он самому себе с улыбкой. Он ни разу не взглянул ни на
стереоскоп, ни на вырванный им листик. Однако тотчас после завтрака
отправился к КупферУ. Что его туда влекло... он сознавал смутно.

XVI

Аратов застал своего сангвинического приятеля дома. Поболтал с ним
немного, попрекнул ему, что он совсем их с теткой забывает, - выслушал
новые похвалы золотой женщине, княгине, от которой Купфер только что
получил из

478

Ярославля ермолку, вышитую рыбьей чешуей... и вдруг, усевшись перед
Купфером и глядя ему прямо в глаза, объявил, что ездил в Казань. - Ты
ездил в Казань? Это зачем?

- Да вот хотел собрать сведения об этой... Кларе
' Милич.
- О той, что отравилась?
-Да. Купфер покачал головою.

- Вишь ты какой! А еще тихоня! Тысячу верст отломал туда и сюда...
из-за чего? А? И хоть бы женский интерес туг был какой! Тогда я все
понимаю! все! всякие безумства! - Купфер взъерошил себе волосы. - Но
чтобы одни материалы ' собирать - как это у вас говорится - у ученых
мужей... Слуга покорный! На это существует статистический комитет! Ну
и что ж, познакомился ты со старухой и с сестрой? Не правда ли,
чудесная девушка?

- Чудесная, - подтвердил Аратов. - Она мне много любопытного сообщила.

- Сказала она тебе, как именно отравилась Клара?
- То есть... как же?
- Да; каким манером?

- Нет... Она еще так была огорчена... Я не посмел слишком-то
расспрашивать. А разве было что особенное?

- Конечно, было. Представь: она должна была в самый тот день играть -
и играла. Взяла с собою стклянку аду в театр, перед первым актом
выпила - и так и доиграла весь этот акт. С адом-то внутри! Какова сила
воли? Характер каков? И, говорят, никогда она с таким чувством, с
таким жаром не проводила своей роли! Публика ничего не подозревает,
хлопает, вызывает... А как только занавес опустился - и она тут же, на
сцене, упала. Корчи... корчи... ичерезчасидухвон* Да разве я тебе
этого не рассказывал? И в газетах об этом было' У Аратова внезапно
похолодели руки и в груди задрожало. - Нет, ты мне этого не
рассказывал, - промолвил он наконец. -И ты не знаешь, какая это была
пьеса? Купфер задумался.

- Называли мне эту пьесу... в ней является обманутая Девушка... Должно
быть, драма какая-нибудь. Клара была Рождена для драматических
ролей... Самая ее наружность. Но

479

куда же ты? - перебил самого себя Купфер, видя, что Аратов берется за
шапку.

- Мне что-то нездоровится, - отвечал Аратов. - Прощай... Я в другой
раз зайду. Купфер остановил его и заглянул ему в лицо. - Экой ты,
брат, нервический человек! Посмотри-ка на себя... Побелел, как глина.

- Мне нездоровится, - повторил Аратов, освободился от руки Купфера и
отправился восвояси. Только в это мгновение ему стало ясно, что он и
приходил-то к Купферу с единственной целью поговорить о Кларе... "О
безумной, о несчастной Кларе..." Однако, придя домой, он опять скоро
успокоился - до некоторой степени.

Обстоятельства, сопровождавшие смерть Клары, скачала произвели на него
потрясающее впечатление; но потом эта игра "с ядом внутри", как
выразился Купфер, показалась ему какой-то уродливой фразой,
бравировкой - и он уже старался не думать об этом, боясь возбудить в
себе чувство, похожее на отвращение. А за обедом, сидя перед Платошей,
он вдруг вспомнил ее полуночное появление, вспомнил эту куцую кофту,
этот чепец, с высоким бантом (и к чему бант на ночном чепце?!), всю
эту смешную фигуру, от которой, как от свистка машиниста в
фантастическом балете, все его видения рассыпались прахом! Он даже
заставил Платошу повторить рассказ о том, как она услышала его крик,
испугалась, вскочила, не могла разом попасть ни в свою, ни в его
дверь, и т. д. Вечером он с ней поиграл в карты и ушел в свою комнату
немного грустный, но опять-таки довольно спокойный.

Аратов не думал о предстоящей ночи и не боялся ее: он был уверен, что
проведет ее как нельзя лучше. Мысль о Кларе от времени до времени
пробуждалась в нем; но он тотчас вспоминал, как она "фразисто" себя
уморила, и отворачивался. Это "безобразие" мешало другим воспоминаниям
о ней. Взглянувши мельком на стереоскоп, ему даже показалось, что она
оттого смотрела в сторону, что ей было стыдно. Прямо над стереоскопом
на стене висел портрет его матери. Аратов снял его с гвоздя, долго его
рассматривал, поцеловал и бережно спрятал в ящик. Отчего он это
сделал? Оттого ли,

480

что тому портрету не следовало находиться в соседстве той женщины...
или по другой какой причине - Аратов не отдал себе отчета. Но портрет
матери возбудил в нем воспоминание об отце... об отце, которого он
видел умирающим в этой же самой комнате, на этой постели. "Что ты
думаешь обо всем этом, отец? - обратился он мысленно к нему. - Ты все
это понимал; ты тоже верил в шиллеровский "мир духов". Дай мне совет!"

- Отец дал бы мне совет все эти глупости бросить, - промолвил Аратов
громко и взялся за книгу. Читать он, однако, долго не мог и, чувствуя
какое-то отяжеление всего тела, раньше обыкновенного лег в постель, в
полной уверенности, что заснет немедленно.

Оно так и случилось... но не оправдались его надежды на мирную ночь.

XVII

Полночь еще не успела пробить, как ему уже привиделся необычайный,
угрожающий сон.

Ему казалось, что он находится в богатом помещичьем доме, которого он
был хозяином. Он недавно купил и дом этот, и все прилегавшее к нему
имение. И все ему думается: "Хорошо, теперь хорошо, а быть худу!"
Возле него вертится маленький человечек, его управляющий; он все
смеется, кланяется и хочет показатъАратову, как у него в доме и имении
все отлично устроено. "Пожалуйте, пожалуйте, - твердит он, хихикая при
каждом слове, -посмотрите, как у вас все благополучно! Вот лошади...
экие чудесные лошади!" И Аратов видит ряд громадных лошадей. Они стоят
к нему задом, в стойлах; гривы и хвосты у них удивительные... Но как
только Аратов проходит мимо, головы лошадей поворачиваются к нему - и
скверно скалят зубы. "Хорошо... - думает Аратов, - а быть худу!" -
"Пожалуйте, пожалуйте, - опять твердит Управляющий, - пожалуйте в сад:
посмотрите, какие у вас чудесные яблоки". Яблоки точно чудесные,
красные, круглые; но как только Аратов взглядывает на них, они
морщатся ч падают... "Быть худу", - думает он. "А вот и озеро, -
лепечет управляющий, - какое оно синее да гладкое! Вот и лодочка
золотая... Угодно на ней прокатиться?.. она сама

етчамер" шомалий

481

поплывет". - "Не сяду! - думает Аратов, - быть худу!" - и все-таки
садится в лодочку. На дне лежит, скорчившись, какое-то маленькое
существо, похожее на обезьяну; оно держит в лапе стклянку с темной
жидкостью. "Не извольте беспокоиться, - кричит с берегу управляющий...
- Это ничего! Это смерть! Счастливого пути!" Лодка быстро мчится . но
вдруг налетает вихрь, не вроде вчерашнего, бесшумного, мягкого - нет:
черный, страшный, воющий вихрь! Все мешается кругом - и среди
крутящейся мглы Аратов видит Клару в театральном костюме: она подносит
стклянку к губам, слышатся отдаленные: "Браво! браво!" - и чей-то
грубый голос кричит Аратову на ухо: "А! ты думал, это все ком^гией
кончится? Нет, это трагедия! трагедия!"

Весь трепеща, проснулся Аратов. В комнате не темно... Откуда-то льется
слабый свет и печально и неподвижно освещает все предметы. Аратов не
отдает себе отчета, откуда льется этот свет... Он чувствует одно:
Клара здесь, в этой комнате... он ощущает ее присутствие... он опять и
навсегда в се власти! Из губ его исторгается крик: - Клара, ты здесь?

- Да! - раздается явственно среди неподвижно освещенной комнаты.

Аратов беззвучно повторяет свой вопрос...
- Да! - слышится снова.

- Так я хочу тебя видеть! - вскрикивает он и соскакивает с постели.

Несколько мгновений простоял он на одном месте, попирая голыми ногами
холодный пол. Взоры его блуждалг "Где же? где?" - шептали его губы...
Ничего не видать, не слыхать...

Он осмотрелся - и заметал, что слабый свет, наполнявший комнату,
происходил от ночника, заслоненного 'истом бумаги и поставленного в
углу, вероятно, Платоше^, Б то время как он спал. Он даже почувствовал
запах ладана... т<же, вероятно, дело ее рук. 1

Он поспешно оделся. Оставаться в постели, спать - было1 немыслимо.
Потом он остановился посреди комнаты и скрестил руки. Ощущение
присутствия Клары было в нем сильнее чем когда-либо. 1

j

И вот он заговорил не громким голосом, но с торжествен[ой
медленностью, как произносят заклинания.

- Клара, - так начал он, - если ты точно здесь, если ты меня видишь,
если ты меня слышишь - явись!.. Если эта идасть, которую я чувствую
над собою, - точно твоя власть - явись! Если ты понимаешь, как горько
я раскаиваюсь в том,
.то не понял, что оттолкнул тебя, - явись! Если то, что я
. дышал - точно твой голос; если- чувство, которое овладело
"ною, - любовь; если ты теперь уверена, что я люблю тебя, [, который
до сих пор и не любил и не знал ни одной женщины; если ты знаешь, что
я после твоей смерти полюбил тебя страстно, неотразимо, если ты не
хочешь, чтобы я сошел с ума, - явись, Клара!

Аратов еще не успел произнести это последнее слово, кцк вдруг
почувствовал, что кто-то быстро подошел к нему, сзади - как тогда, на
бульваре - и положил ему руку на плечо. Он обернулся - и никого не
уввдсд. Но то ощущение ее присутствия стало таким явственным, таким
несомненным, что он ОПЯТЬ торопливо оглянулся...

Что это? На его кресле, в двух шагах от него, садит женщина, вся в
черном. Голова отклонена в сторону, как в стереоскопе... Это она! Это
Клара! Но какое строгое, какое унылое лицо!

Аратов тихо опустился на колени. Да; он был прав тогда:
ни испуга, ни радости не было в нем - ни даже удивления... Даже сердце
его стало тише биться. Одно в нем было сознание, одно чувство: "А.'
наконец! наконец!"

- Клара, -заговорил он слабым, но ровным голосом, - отчего ты не
смотришь на меня? Я знаю, что это ты... но ведь я могу подумать, что
мое воображение создало образ, подобный тому... (Он указал рукою в
направлении стереоскопа.) Докажи мне, что это ты... обернись ко мне,
посмотри на меня, Клара!

Рука Клары медленно приподнялась... и упала снова.
- Клара! Клара! обернись ко мне!

И голова Клары тихо повернулась, опущенные веки раскрылись, и темные
зрачки ее глаз вперились в Аратова.

Он подался немного назад - и произнес одно протяжное, трепетное: - А!

Клара пристально смотрела на него... но ее глаза, ее черты сохраняли
прежнее задумчиво-строгое, почти недовольное выражение. С этим именно
выражением на лице явилась она на эстраду в день литературного утра -
прежде чем увидала 1 Аратова. И так же, как в тот раз, она вдруг
покраснела, лицо оживилось, вспыхнул взор - и радостная, торжествующая
улыбка раскрыла ее губы...

- Я прощен! - воскликнул Аратов. - Ты победила... Возьми же меня! Ведь
я твой - и ты моя!

Он ринулся к ней, он хотел поцеловать эти улыбающиеся, эти
торжествующие губы - и он поцеловал их, он почувствовал их горячее
прикосновение, он почувствовал даже влажный холодок ее зубов - и
восторженный крик огласил полутемную комнату.

Вбежавшая Платонида Ивановна нашла его в обмороке. Он стоял на
коленях; голова его лежала на кресле; протянутые вперед руки бессильно
свисли; бледное лицо дышало упоением безмерного счастия.

Платонида Ивановна так и упала возле него, обняла его стан,
залепетала:

- Яша! Яшенька! ЯшененочекИ - пыталась приподнять его своими
костлявыми руками... он не шевелился. Тогда Платонида Ивановна
принялась кричать не своим голосом. Вбежала служанка. Вдвоем они
кое-как его подняли, усадили, начали прыскать в него водою - да еще с
образа...

Он пришел в себя. Но на расспросы тетки он только улыбался - да с
таким блаженным видом, что она еще пуще перетревожилась - и то его
крестила, то себя... Аратов наконец отвел ее руку и все с тем же
блаженным выраженьем на лице промолвил: - Да, Платоша, что с вами? - С
тобой-то что, Яшенька?

- Со мной? Я счастлив... счастлив, Платоша... вот что со мной. А
теперь я желаю лечь да спать. - Он хотел было приподняться - но такую
почувствовал в ногах, да и во всем теле, слабость, что без помощи
тетки да служанки не был бы в состоянии раздеться - и лечь в постель.
Зато он заснул очень скоро, сохраняя на лице все то же
блаженно-восторженное выражение. Только лицо его было очень бледно.

XVIII

Когда на следующее утро Платонида Ивановна вошла к нему - он находился
все в том же положении... но слабость не прошла - и он даже предпочел
остаться в постели. Бледность его лица особенно не понравилась
Платониде Ивановне. "Что это, Господи! - думалось ей, - кровинки в
лице нет, от бульона отказывается, лежит да посмеивается - и все
уверяет, что здоровехонек!" Он отказался и от завтрака. "Что же это
ты, Яша? - спрашивала она его, - так весь день и намерен пролежать?" -
"А хоть бы и так?" - ответил ласково Аратов. Самая эта ласковость
опять-таки не понравилась Платониде Ивановне. Аратов имел вид
человека, который узнал великую, для него очень приятную тайну - и
ревниво держит и хранит ее про себя. Он дожидался ночи - не то что с
нетерпеньем, а с любопытством. "Что же далее? - спрашивал он себя, -
что будет?" Изумляться, недоумевать он перестал; он не сомневался в
том, что вступил в сообщение с Кларой; что они любят друг друга... И в
этом он не сомневался. Только... что же может выйти из такой любви?
Вспоминал он тот поцелуй... и чудный холод быстро и сладко пробегал по
всем его членам. "Таким поцелуем, - думалось ему, - и Ромео и
Джульетта не менялись! Но в другой раз я лучше выдержу... Я буду
обладать ею... Она придет в венке из маленьких роз на черных кудрях...

<<

стр. 11
(всего 13)

СОДЕРЖАНИЕ

>>