<<

стр. 5
(всего 6)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

Но такие инновации по большей части не создали условий, необхо-
димых для эффективных рынков в неоклассическом понимании.
Права собственности устанавливает общество, оно же следит за их
соблюдением, и поэтому свойства политического рынка имеют ва-
жное значение для понимания несовершенств любого конкретного
рынка.
Что может заставить политический рынок приблизиться к то-
му состоянию, которое характеризуется моделью нулевых трансак-
ционных издержек экономического обмена? На этот вопрос нетруд-
но ответить. Необходимо ввести такое законодательство, которое
позволяет увеличить совокупный доход и при котором общий вы-
игрыш победителей уравновешивает общую потерю побежденных.
Причем этот баланс достигается на таком низком уровне трансак-
ционных издержек, который приемлем для обеих сторон. Чтобы
обеспечить такой обмен, необходимы следующие информацион-
ные и институционные условия:
1. При подготовке какого-либо закона участники обмена, чьи
интересы он затрагивает, должны располагать информацией и пра-
вильной моделью, которые позволяют судить о том, как на них от-
разится этот закон, а также какие выигрыши и потери он им прине-
сет.
2. Данные суждения должны быть доведены до агентов, пред-
ставляющих интересы участников обмена (до законодателей), и по-
140 Часть III


следние должны добросовестно голосовать в соответствии с этими
суждениями.
3. Результаты голосования оцениваются как совокупный чис-
тый выигрыш или совокупный чистый проигрыш с тем, чтобы мог
быть установлен чистый (нетто) результат и проигравшие получили
соответствующую компенсацию.
4. Этот обмен совершается на уровне трансакционных издер-
жек достаточно низком для того, чтобы трансакция была выгодна
обеим сторонам.
Институциональная структура, наиболее благоприятствующая
приближению к таким условиям, — это современное демократичес-
кое общество со всеобщим избирательным правом. Торговля голо-
сами, логроллинг* и поощрение победителя его оппонентами к то-
му, чтобы он раскрывал перед избирателями слабости и недостат-
ки своих позиций как агента (представителя), — все это способно
улучшить эффективность такой институциональной структуры.
Но эта система содержит в себе и анти-стимулы. Понятие “не-
знание рационального избирателя” употребляется в теории общест-
венного выбора далеко не случайно. Дело не только в том, что рядо-
вой избиратель, возможно, никогда не получит информацию, кото-
рая позволила бы ему хотя бы в общих чертах познакомиться с той
массой законопроектов, которые будут влиять на его благополучие,
но и в том, что совокупность избирателей (и даже сам законодатель)
никоим образом не может выработать надежную модель, позволяю-
щую заранее взвесить все последствия законодательных решений.
Теория агентской деятельности содержит множество доводов (хотя
не всегда бесспорных) о том, что законодатель в известной степени
действует независимо от интересов избирателей. Когда законода-
тель собирается участвовать в “торговле голосами” исходя из собст-
венных оценок того, сколько голосов других законодателей он мо-
жет получить или потерять, он далек от размышлений о чистом вы-
игрыше или чистом проигрыше всех своих избирателей. А как час-
то возникает стимул предоставить компенсацию проигравшим?
Между более предпочтительными и эффективными (в неокласси-
ческом понимании этого слова) результатами законодательного
процесса — огромная пропасть, о чем свидетельствует обширная
литература по современной политической экономии. Для целей мо-
его исследования важно подчеркнуть два чрезвычайно важных ус-
ловия. Речь идет о том, что заинтересованные стороны должны
иметь достоверную информацию и правильные модели для надеж-
ной оценки последствий принимаемых решений и что все заинтере-
*
Логроллинг (дословно — “перекатывание бревен”) — термин теории общественного
выбора, обозначающий взаимную поддержку законодателей посредством “торговли голоса-
ми”. — Прим. перев.
141
Глава 12


сованные стороны должны иметь равный доступ к процессу приня-
тия решений. На протяжении всей истории эти условия даже при-
близительно не выполняются в самых благоприятных для принятия
эффективных политических решений институциональных систе-
мах.
Поскольку общества устанавливают экономические правила и
обеспечивают их соблюдение, не приходится удивляться тому, что
права собственности редко бывают эффективными (Норт, 1981). Но
даже когда эффективные права собственности все же установлены,
они обычно имеют такие черты, которые затрудняют контроль за
их соблюдением. Эти черты связаны с наличием встроенных анти-
стимулов или, в самом крайнем случае, таких условий обмена, кото-
рые провоцируют людей на нарушение обещаний, уклонение от от-
ветственности, воровство или обман. Во многих случаях развива-
ются неформальные ограничения, призванные подавить подобные
нежелательные проявления. А в современном западном мире мы
найдем массу примеров действительно работающих рынков, кото-
рые даже приближаются к неоклассическому идеалу. Но это — иск-
лючение; придти к таким рынкам нелегко, и для этого требуются
очень жесткие институциональные условия.

II
Значение институциональной теории для совре-
менного экономического анализа можно кратко сформулировать
следующим образом:
1. Каждая экономическая (и политическая) модель соответст-
вуют строго определенному набору институциональных ограниче-
ний. Эти наборы радикально отличаются друг от друга и во времен-
ном разрезе, и при сравнении экономик разных стран. Содержание
каждой модели зависит от конкретных институтов, и во многих
случаях модели весьма чувствительны к изменению институцио-
нальных ограничений. Правильное представление об этих ограни-
чениях имеет большое значение и для развития экономической тео-
рии, и для решения политических вопросов. Важно не только иметь
хорошую модель, объясняющую положение дел в Бангладеш или в
США в XIX веке, но и — что гораздо важнее — иметь модель, спо-
собную предсказать положение дел в развитой стране — например,
в Японии или даже в США — в следующем году.
Еще более существенно то, что конкретные институциональ-
ные ограничения образуют то пространство, в рамках которого дей-
ствуют организации, и тем самым позволяют увидеть взаимодейст-
вие между правилами игры и поведением “актеров”. Если организа-
ции — перечислим хотя бы некоторые: фирмы, профсоюзы, фер-
мерские ассоциации, комитеты Конгресса — направляют свои уси-
142 Часть III


лия на непродуктивную деятельность, это значит, что институцио-
нальные ограничения создали такую структуру стимулов, которая
поощряет именно такую деятельность. Бедность в странах “третье-
го мира” царит потому, что институциональные ограничения в этих
странах вознаграждают такие политические/экономические реше-
ния, которые не благоприятствуют продуктивной деятельности.
Только сейчас в социалистических странах стали понимать, что
именно базовая институциональная система этих стран является
причиной плохого функционирования экономики, и поэтому пыта-
ются взяться за задачу перестройки институциональной системы с
целью создания новых стимулов, которые, в свою очередь, должны
заставить организации вступить на путь роста продуктивности. А
что касается “первого мира”, то нам нужно не только понять значи-
мость общей институциональной системы, которая обеспечивала и
обеспечивает рост экономики, но и видеть последствия сегодняш-
них, непрерывно происходящих предельных изменений в этой сис-
теме не только для экономики в целом, но и для конкретных секто-
ров и отраслей. Нам давно известно, что структура налогов, акты го-
сударственного регулирования, судебные решения, законы и мно-
гие другие формальные ограничения определяют политику фирм,
профсоюзов и иных организаций и, следовательно, определяют
конкретные проявления экономического поведения; но знание этих
обстоятельств до сих пор не сопровождается усилиями по теорети-
ческой разработке моделей политических/экономических процес-
сов, которые приводят к этим результатам.
2. Осознанное включение институтов в научную теорию заста-
вит представителей общественных наук, и в частности экономичес-
кой науки, критически взглянуть на поведенческие модели, лежа-
щие в основе этих дисциплин, чтобы затем более систематически,
чем это делалось до сих пор, изучить влияние несовершенной и за-
тратной переработки информации на поведение “актеров”. Пред-
ставители социальных наук уже инкорпорировали затратность ин-
формации в свои модели, но еще не взялись за изучение субъектив-
ных ментальных конструкций, с помощью которых индивиды пе-
рерабатывают информацию и приходят к тем заключениям, кото-
рые определяют их решение в ситуации выбора. Экономисты опи-
раются на допущение (в основном не выраженное в явном виде) о
том, что “актеры” способны установить истинную причину трудно-
стей, с которыми они сталкиваются (т.е. располагают правильными
теориями), знают издержки и выгоды альтернативных выборов и
знают, как поступать в подобных ситуациях (см., например, работу
Беккера 1983 года). Мы слишком увлечены гипотезами рациональ-
ного выбора и эффективного рынка, которые заслонили от нас воп-
росы неполноты информации, сложности окружающего мира и
субъективных восприятий внешней среды. Все трудности, связан-
143
Глава 12


ные с парадигмой рационального индивида, могут быть преодоле-
ны благодаря осознанию сложности человеческой мотивации и по-
ниманию проблем переработки информации. Тогда представители
социальных наук поймут не только то, почему существуют институ-
ты, но и какую роль они играют.
3. Идеи и идеологии имеют значение, а институты в решаю-
щей степени определяют, насколько велико это значение. Идеи и
идеологии формируют субъективные ментальные конструкции, с
помощью которых индивиды интерпретируют окружающий мир и
делают выбор. Более того, структурируя тем или иным образом вза-
имодействие между людьми, формальные институты оказывают
влияние на ту “цену”, которую мы платим за свои действия. В зави-
симости от того, насколько содержание формальных институтов
направлено — сознательно или случайно — на снижение “цены”,
которую платят люди, действуя в соответствии со своими убежде-
ниями, настолько они (институты) создают свободу для индивида,
позволяя делать выбор на основе своих идей и идеологий. Одно из
главных последствий существования институтов состоит в сущест-
вовании механизмов — подобных системам голосования в демо-
кратических обществах или организационным структурам в иерар-
хических системах, — которые позволяют индивидам, выступаю-
щим в качестве агентов, выражать собственные взгляды и оказы-
вать совершенно иное влияние на политические и иные процессы
по сравнению с простой моделью группы интересов, столь харак-
терной для экономической теории и теории общественного выбора.
4. Понимание того, как функционирует экономическая систе-
ма, требует учета очень сложных, запутанных взаимосвязей между
обществом и экономикой. Поэтому перед нами стоит задача — раз-
работать подлинную науку политической экономии. Взаимоотно-
шения между обществом и экономикой определяются набором ин-
ституциональных ограничений, которые, таким образом, определя-
ют способ функционирования политической/экономической систе-
мы. Дело не только в том, что общество устанавливает права собст-
венности, определяющие базовую структуру стимулов экономичес-
кой системы, и контролирует соблюдение этих прав, но и в том, что
в современном мире самыми главными детерминантами функцио-
нирования экономики выступают доля ВНП, проходящая через ру-
ки государства, и всепроникающая, постоянно меняющаяся система
государственного регулирования. Модель, которая могла бы быть
полезной для изучения экономических явлений на макроуровне и
даже на микроуровне, должна включать в себя институциональные
ограничения. Например, современная макроэкономическая теория
никогда не сможет решить стоящие перед ней проблемы, пока ее
представители не признают, что решения, принимаемые в рамках
политического процесса, оказывают критически важное влияние на
144 Часть III


функционирование экономики. Хотя применительно к конкретным
ситуациям мы уже стали признавать это обстоятельство, все же тре-
буется гораздо более глубокая интеграция политических и эконо-
мических наук. Это можно сделать только путем создания модели
политико-экономического процесса, составными частями которой
станут конкретные институты, связанные с этим процессом, и опи-
рающаяся на них структура политического и экономического взаи-
модействия.

III
Включение институционального анализа в ста-
тическую неоклассическую теорию влечет за собой изменение су-
ществующего корпуса этой теории. Но создание модели экономи-
ческих изменений требует разработки целой теоретической систе-
мы, потому что такой модели пока просто не существует. Зависи-
мость от траектории предшествующего развития — это ключ к ана-
литическому пониманию долгосрочных экономических изменений.
Перспективность подхода, принимающего во внимание эффект за-
висимости от траектории предшествующего развития, состоит в
развитии наиболее конструктивных идей неоклассической теории
— постулата о редкости/конкуренции и идеи о стимулах как движу-
щей силе экономики — при одновременной модификации этой тео-
рии путем включения в нее идей о неполноте информации, субъек-
тивных моделях реальности и способности институтов к самопод-
держанию. Результатом может стать выработка теории, которая по-
зволит соединить микроуровень экономической деятельности с ма-
кроуровнем побудительных мотивов, образованных институцио-
нальной системой. Движущая сила инкрементных изменений —
это выигрыш, который может быть получен организациями и их ру-
ководителями в результате обретения новых навыков, знаний и ин-
формации, и на этой основе — расширение целей, которые они пе-
ред собой ставят. Зависимость от траектории предшествующего
развития возникает из-за действия механизмов самоподдержания
институтов, которые (механизмы) закрепляют однажды выбранное
направление развития. Перемены траектории развития происходят
как непредвиденные результаты произведенного выбора, внешних
эффектов, а иногда — также действия сил, экзогенных по отноше-
нию к анализируемому институциональному пространству. Под
действием этих же факторов направление движения может сменить
знак (например, от стагнации к росту и наоборот), но чаще это слу-
чается под влиянием изменений в обществе.
Можно более подробно проиллюстрировать проявления эффе-
кта зависимости от траектории предшествующего развития, если
вернуться к сопоставлению “британско-североамериканского” и
145
Глава 12


“испанско-латиноамериканского” путей развития, о которых мы
уже писали в главе 11.

Исторический фон
В начале XVI века Англия и Испания развивались
очень по-разному. В Англии в результате норманнского завоевания
сложилась довольно централизованная феодальная система. Неза-
долго до того времени, о котором идет речь (в 1485 году), после Бо-
суортской битвы на английском троне воцарились Тюдоры. Испа-
ния, напротив, только что освободилась от семи веков мавританско-
го господства на Иберийском полуострове. Она не была единым го-
сударством. Хотя брак Фердинанда и Изабеллы сблизил Кастилию
и Арагон, и там, и там сохранялись независимые системы правле-
ния, кортесы и армии.
Однако подобно остальным национальным государствам, ко-
торые именно в то время возникали в Европе, и Англия, и Испания
столкнулись с критически важной проблемой: чтобы выжить в ус-
ловиях роста затрат на ведение военных действий, требовалось най-
ти дополнительные источники получения денег. Король традици-
онно жил на собственные денежные средства, то есть на доходы от
своих поместий в сочетании с обычными феодальными налогами.
Однако этих средств было недостаточно для финансирования но-
вых способов ведения войны, требовавших применения арбалетов,
больших луков, пик и пороха. Этот финансовый кризис государст-
ва, впервые описанный Шумпетером в 1954 году, заставил правите-
лей вступить в сделку со своими подданными. В результате этого в
обеих странах в обмен на денежные поступления в пользу короны
начали создаваться определенные формы представительства части
населения (парламент в Англии и кортесы в Испании). Главным ис-
точником королевских доходов в обеих странах стала торговля
шерстью. Но последствия от изменения соотношений цен, связан-
ного с новыми способами ведения военных действий, проявились в
этих странах по-разному. В первом случае это выразилось в таком
развитии общества и экономики, которое помогло решить финансо-
вый кризис и в дальнейшем обеспечить доминирующее положение
в западном мире. Во втором случае, несмотря на первоначально бо-
лее благоприятные условия, это выразилось в продолжении финан-
сового кризиса, банкротствах, конфискации имущества, необеспе-
ченности прав собственности и последовавших трех столетиях от-
носительной стагнации.
В Англии трения между королем и “избирателями” (баронам,
собравшимся в Раннимеде, этот термин, вероятно, не пришелся бы
по вкусу) вышли наружу во время принятия Великой хартии воль-
ностей в 1215 году. Финансовый кризис возник позднее, во время
146 Часть III


Столетней войны. Его последствия Стаббс описывает следующим
образом: “Право парламента осуществлять законодательную дея-
тельность, расследовать финансовые злоупотребления и участво-
вать в выработке государственной политики было фактически куп-
лено за деньги, предоставленные Эдуарду I и Эдуарду III” (Стаббс,
1896, с. 599). Последующая история, вплоть до 1689 года и оконча-
тельной победы парламента, хорошо известна.
В Испании союз Арагона (куда входили территории, примерно
соответствующие нынешним Валенсии, Арагону и Каталонии) и
Кастилии был объединением двух очень разных регионов. Арагон
был отвоеван у арабов во второй половине XIII века и превратился в
крупное торговое государство, распространившее свой контроль до
Сардинии, Сицилии и части Греции. Кортесы выражали интересы
купцов и играли важную роль в общественных делах. Напротив,
Кастилия вела постоянные войны — или против мавров, или про-
тив мятежников внутри страны. Хотя кортесы существовали и
здесь, но созывались они редко. Через 15 лет после объединения
Изабелла сумела установить в Кастилии контроль не только над не-
покорными воинственными баронами, но и над церковью. В исто-
рических исследованиях последнего времени роль кастильских
кортесов несколько преувеличивается, а на самом деле Кастилия
была централизованной монархией и бюрократическим государст-
вом. Именно Кастилия определила институциональное развитие
как самой Испании, так и Латинской Америки.

Институциональная система
Разница между Англией и Испанией состояла не
только в различной степени централизованности или децентрализо-
ванности государственной системы. Однако именно это различие
оказалось критически важным, отражая более широкие различия в
общественном и экономическом устройстве обеих стран. В Англии
парламент не просто обеспечил начало создания представительной
системы правления и ограничил возможности получения короной
политической ренты (rent-seeking behavior), что до этого было типи-
чно для монархов из династии Стюартов, которые испытывали ост-
рые финансовые трудности. Дело еще и в том, что триумф парла-
мента ознаменовал надежную защиту прав собственности и форми-
рование более эффективной, беспристрастной судебной системы.
В испанской общественной системе господствовала сильная
правительственная бюрократия, она “издавала постоянно растущую
массу указов и юридических постановлений, которые легитимизи-
ровали работу административного аппарата и направляли его дея-
тельность” (Глэйд, 1969, с. 58). Все проявления экономической, как
и общественной, жизни тщательно контролировались и направля-
147
Глава 12


лись в интересах короны, стремящейся к созданию самой мощной
империи со времен античного Рима. Но после революции в Нидер-
ландах и сокращения притока богатств из Нового Света потребно-
сти в деньгах далеко превысили доходы, результатом чего явились
финансовый крах, рост внутреннего налогообложения, конфиска-
ции и необеспеченность прав собственности.

Развитие организационных структур
Английский парламент создал Банк Англии и фи-
нансовую систему, в рамках которой расходы были привязаны к на-
логовым поступлениям. Последовавшая за этим финансовая рево-
люция не только создала, наконец, надежную финансовую базу для
правительства, но и заложила основы для развития частного рынка
капитала. Более обеспеченные права собственности, сокращение
торговых ограничений и выход текстильных компаний из состава
городских гильдий с их многочисленными ограничениями — все
это вместе создало растущие возможности для роста компаний на
внутреннем и международном рынках. Расширение рынков и па-
тентное право формировали благоприятные условия для роста ин-
новационной деятельности. Все это, впрочем, хорошо известно.
В Испании многочисленные банкротства в период 1557-1647
годов сопровождались отчаянными попытками предотвратить эко-
номическую катастрофу. Главными организационными структура-
ми являлись армия, церковь и сложная бюрократическая система,
поэтому самыми выгодными и привлекательными занятиями счи-
тались военная служба, служение церкви и работа в органах судо-
производства. Изгнание мавров и евреев, установление “потолка”
арендной платы и цен на пшеницу, конфискация серебра, которое
предназначалось севильским купцам (последние получили за сереб-
ро практически бесполезные расписки, называвшиеся juros), — все
это оказывало дестимулирующее воздействие на продуктивную де-
ятельность.

Зависимость от траектории развития
Чтобы сделать эти два столь различных экономи-
ческих сюжета убедительной иллюстрацией проявления зависимо-
сти от траектории предшествующего развития, потребуется проана-
лизировать политические, экономические и правовые системы обо-
их обществ как переплетение взаимосвязанных формальных пра-
вил и неформальных ограничений, образующих в совокупности ин-
ституциональную матрицу и ведущих экономику каждой из двух
стран по своему пути, отличному от пути развития другой страны.
Потребуется также показать систему институциональных побочных
148 Часть III


эффектов, которые сужают набор выборов индивидов и не позволя-
ют им радикально изменить институциональные рамки. Имеющие-
ся эмпирические данные, которыми я располагаю, совершенно не-
достаточны для решения такой задачи. Поэтому на основе имею-
щихся свидетельств я могу сделать только косвенные выводы.
В исследовании “Происхождение английского индивидуализ-
ма” (1978), вызвавшем много дискуссий, его автор Алан Макфар-
лейн утверждает, что по крайней мере с XIII века англичане отлича-
лись от традиционного образа членов крестьянского общества. К
этому времени Англия утратила традиционные черты крестьянско-
го общества — патриархальное господство главы семейства, боль-
шие семьи, подчиненное положение женщин, маленькие, не допус-
кающие посторонних деревенские общины, натуральное хозяйство
и семья как трудовая единица. Вместо этого Макфарлейн рисует
картину подвижных, индивидуалистически ориентированных отно-
шений, которые характеризовали структуру семьи, организацию
труда и социальные связи в деревенской общине. Эти отношения
дополнялись множеством формальных правил, регулирующих от-
ношения собственности и наследования, а также правовой статус
женщин. Макфарлейн стремится подчеркнуть, что Англия отлича-
лась от других стран и что корни этих отличий уходили далеко в
глубь веков, при этом приводя множество свидетельств сложного
взаимозависимого переплетения формальных и неформальных ог-
раничений, которые формировали самоподдерживающуюся связь с
прошлым.
Самым ярким свидетельством самоподдерживающихся
свойств “институциональной ткани” в Испании служит неспособ-
ность короны и подчиненной ей бюрократии изменить направление
развития страны несмотря на осознание того, что в стране воцаря-
ются застой и упадок. Через сто лет — в XVII веке — Испания вы-
была из числа самых могущественных держав в западном мире со
времен Римской империи и превратилась во второразрядное госу-
дарство. Исход населения из деревень, застой в промышленности и
развал торговли между Севильей и Новым Светом сопровождались
в политической сфере восстаниями в Каталонии и Португалии. Не-
посредственной причиной послужили постоянные войны и финан-
совый кризис, который заставил Оливареса в 1621-1640 годах пой-
ти на отчаянные меры, что, однако, только усугубило фундамен-
тальные проблемы страны. В самом деле, в контексте институцио-
нальных ограничений и мировосприятия людей в Испании того
времени наиболее приемлемой политикой казались установление
контроля над ценами, повышение налогов и проведение многократ-
ных конфискаций. Что касается мировосприятия испанцев того вре-
мени, то Ян Де Фриз в своем исследовании 1976 года о кризисных
149
Глава 12


годах европейской истории следующим образом описывает попыт-
ки испанцев остановить упадок страны:
Это общество понимало, что происходит. Целая армия экономичес-
ких реформаторов... писала горы трактатов, требуя новых дейст-
вий... Так, в 1623 году Союз за реформацию (Junta de Reformacion)
рекомендовал новому королю Филиппу IV осуществить целую се-
рию мероприятий, включая введение налогов, которые поощряли
бы более ранние браки (и, следовательно, рост численности населе-
ния), ограничение числа слуг, создание банка, запрещение импорта
предметов роскоши, закрытие публичных домов и запрещение пре-
подавания латыни в малых городах (чтобы сократить отток из сель-
ского хозяйства крестьян, которые получили небольшое образова-
ние). Но ни у кого не нашлось силы воли, чтобы провести эти реко-
мендации в жизнь... Говорят, что единственным достижением ре-
форматорского движения явилась отмена ношения пышных ворот-
ников, мода на которые разоряла аристократов, получавших огром-
ные счета из прачечных (Де Фриз, 1976, с. 28).
Понятие инструментальной рациональности вряд ли применимо к
доводам, выдвигавшимся Союзом за реформацию.
И Англия, и Испания столкнулись в XVII веке с финансовым
кризисом, но выбрали разные пути его решения, отражавшие фун-
даментальные институциональные характеристики каждого из этих
государств.

Влияние на дальнейшее
историческое развитие
Экономическое развитие США протекало в усло-
виях федеральной политической системы и наличия сдержек и про-
тивовесов, а базисная структура прав собственности поощряла за-
ключение долгосрочных контрактов, столь важных для формирова-
ния рынков капитала и экономического роста. Даже одна из самых
тяжелых гражданских войн на протяжении всей истории не изме-
нила базисную институциональную матрицу.
В Латинской Америке, напротив, упорно сохранялись тради-
ции централизованного, бюрократического управления, перенесен-
ные сюда в качестве испано-португальского наследия. Вот что пи-
шет Джон Коутсворт об институциональной среде Мексики XIX
века:
150 Часть III


Интервенционизм и всепроникающий произвол, которые отличали
институциональную среду, заставляли каждое городское и деревен-
ское хозяйство вести искусную политику, используя родственные
связи, политическое влияние и семейный престиж для того, чтобы
получать привилегированный доступ к субсидированному кредиту,
решать сложные вопросы найма рабочей силы, собирать долги, за-
ставлять партнеров соблюдать контракты, уклоняться от налогов,
избегать судебных разбирательств, защищать или утверждать свои
земельные права. Успех или неудача в экономической деятельности
всегда зависели от отношений между производителем и политичес-
кими властями — местными чиновниками, чтобы улаживать теку-
щие дела, и центральным правительством, чтобы обеспечить благо-
приятное для себя толкование закона или, если потребуется, защиту
от местных чиновников. Небольшие предприятия, исключенные из
системы корпоративных привилегий и политического покровитель-
ства, были вынуждены постоянно существовать в полуподпольном
состоянии, всегда на грани закона, всегда по милости мелких чи-
новников — никогда не чувствуя себя в безопасности от произвола,
никогда не будучи защищенными от тех, кто сильнее (Коутсворт,
1978, с. 94).
Расходящиеся линии, основанные Англией и Испанией в Но-
вом Свете, так и не сблизились друг с другом, несмотря на “посред-
ничество” общих идеологических влияний. В первом случае сложи-
лась такая институциональная система, которая благоприятствует
сложному неперсонифицированному обмену, необходимому для
политической стабильности и для реализации потенциальных эко-
номических выгод от применения современной технологии. Во вто-
ром случае политический и экономический обмен по-прежнему оп-
ределяется в основном персонифицированными отношениями. Эти
отношения являются следствием развития такой институциональ-
ной системы, которая не обеспечивает политическую стабильность
и не позволяет в полной мере реализовать потенциал современной
технологии.
Глава 13
Стабильность и изменчивость
в экономической истории

Институты образуют базисную структуру, опираясь
на которую люди на протяжении всей истории создавали порядок и
стремились снизить неопределенность в процессе обмена. Вместе с
применяемой технологией институты определяют величину трансак-
ционных и трансформационных издержек и, следовательно, опреде-
ляют рентабельность и привлекательность той или иной экономичес-
кой деятельности. Институты связывают прошлое с настоящим и бу-
дущим, так что история становится процессом преимущественно ин-
крементного институционального развития, а функционирование
экономических систем на протяжении длительных исторических пе-
риодов становится понятным только как часть разворачивающегося
институционального процесса. Институты также являются ключом к
пониманию взаимоотношений между обществом и экономикой и
влияния этих взаимоотношений на экономический рост (или стагна-
цию и упадок). Но почему некоторые формы обмена стабильны, а
другие порождают новые, более сложные и продуктивные формы об-
мена? В предыдущих главах я рассмотрел теоретические проблемы
институциональных изменений. В этой главе я собираюсь проанали-
зировать конкретные характеристики исторических изменений.
При рассмотрении стабильности и изменчивости в истории сра-
зу возникает тот же вопрос, на котором мы останавливались в самом
начале нашего исследования (см. гл. 2). Какое сочетание институтов
позволяет в любой момент времени получить выигрыш от торговли,
который предусматривается стандартной неоклассической моделью
(при нулевых трансакционных издержках)? Этот вопрос очень сло-
жен, если его рассматривать в неисторическом контексте. Но в исто-
рическом контексте он еще сложнее, потому что история начинается
не с “чистой доски”, а всегда проистекает из предшествующего исто-
рического развития. Присущая историческому процессу связь настоя-
щего с траекторией предшествующего развития, о чем подробно го-
ворилось в предыдущих главах, в некоторых случаях вела к возник-
новению стабильных, неразвивающихся моделей обмена, а в других
случаях — к возникновению динамических, развивающихся моде-
152 Часть III


лей. Предложенное в нашем исследовании объяснение состоит в том,
что текущие формы политической, экономической и военной органи-
зации и их максимизирующая деятельность опираются на набор воз-
можностей, который складывается на основе институциональной
структуры, развивающейся, в свою очередь, инкрементно. Однако
иногда не наблюдается никакого развития или оно слишком незначи-
тельно. Почему в одних случаях мы наблюдаем стабильность, а в
других — изменчивость? Ниже я опишу последовательно более сло-
жные формы экономического обмена, чтобы затем обратиться к ин-
ституциональным и организационным структурам, необходимым для
реализации этих форм обмена1.

I
Я начну с рассмотрения местного обмена в рамках
одной деревни или даже с простого обмена между сообществами
охотников и собирателей (где мужчины охотились, а женщины зани-
мались собирательством). В этом мире специализация находится в за-
чаточном состоянии, и большинство домашних хозяйств находятся
на самообеспечении. Маленьким шагом вперед становится расшире-
ние торговли за пределы деревни; при этом возникают элементы спе-
циализации (обычно в дополнение к прежнему, преимущественно са-
модостаточному домашнему хозяйству). По мере того как рынок ох-
ватывает весь регион, происходит не только развитие многосторон-
ней торговли и выделение специальных мест для ее ведения, но и рез-
кое увеличение числа участников торговли. Хотя в обществе такого
уровня развития подавляющая часть жителей обычно занята сель-
ским хозяйством, все большая часть населения начинает заниматься
торговлей и коммерцией.
Расширение географических рамок торговли сопровождается
отчетливыми изменениями в экономической структуре. Обширная
торговля требует высокой степени специализации тех людей, для ко-
торых торговый обмен является главным источником средств к суще-
ствованию. Такая торговля уже на ранних стадиях требует развития
торговых центров. Это могут быть специальные места, где люди со-
бираются время от времени (подобно ярмаркам в Европе раннего
средневековья), или более определенные места — большие или ма-
лые города. В этом мире уже проявляется некоторая “экономия от
1
В своей статье, написанной много лет назад (в 1955 году), я отметил, что многие реги-
ональные экономики с самого начала развивались как экспортные экономики. Это утвер-
ждение вступает в противоречие со старыми стадиальными теориями истории, которые мы
унаследовали от германской исторической школы, где развитие всегда рассматривалось как
движение от местной автаркии к растущей специализации и разделению труда. Именно эта
модель описывается в данной главе, хотя во многих случаях она не соответствует реальному
историческому развитию.
153
Глава 13


масштаба”, характерная, например, для сельскохозяйственных план-
таций. Другими словами, постепенно приобретают большое значение
географическая специализация, а также некоторая специализация по
видам сельскохозяйственных работ.
Следующий этап в расширении рынка — это развитие специа-
лизации производителей. “Экономия от масштаба” приводит к воз-
никновению иерархических производственных организаций, где ра-
ботники заняты полный рабочий день или на главных сельскохозяй-
ственных площадях, или на последующей переработке продукции.
Возникают небольшие и некоторые крупные города. В структуре на-
селения по видам деятельности существенно увеличивается доля ра-
бочей силы в переработке и обслуживании, хотя в целом население
все еще остается в основном сельскохозяйственным. Этот сдвиг отра-
жает также значительный рост урбанизации общества.
На последнем этапе, свидетелями которого мы сегодня являемся
в современных западных обществах, возрастает специализация, доля
сельского хозяйства в структуре занятости населения резко снижает-
ся, и складываются гигантские рынки общенационального и между-
народного масштабов. “Экономия от масштаба” требует больших ор-
ганизаций не только в переработке, но и в сельском хозяйстве. Каж-
дый зарабатывает на жизнь, выполняя строго специализированные
функции, и использует огромную сеть связанных друг с другом орга-
низаций, чтобы обеспечить себя необходимым множеством товаров
и услуг. Структура занятости населения постепенно меняется от пре-
обладания сферы материальной переработки к преобладанию, в ко-
нечном счете, того, что называют услугами. Общество становится
практически полностью урбанизированным.

II
Эти стадии экономической истории в той или иной
степени нам известны — будь то из германской исторической школы
или из теории Ростоу о стадиях экономического роста. Поэтому свою
задачу я вижу в том, чтобы осветить эти стадии с другой точки зре-
ния, а именно: какие требуются институты, чтобы обеспечить тот
уровень трансакционных и трансформационных издержек, благодаря
которому становится возможным этот рост специализации и разделе-
ния труда.
Небольшая торговля в рамках одной деревни существует благо-
даря плотной социальной сети неформальных ограничений, которые
облегчают местный обмен. В этих условиях трансакционные издерж-
ки низки. Хотя базисные социальные издержки самой племенной
или деревенской организации могут быть высоки, они не отражаются
на процессе обмена в виде дополнительных трансакционных издер-
жек. Участники обмена хорошо знают друг друга, и все члены общи-
154 Часть III


ны заинтересованы в том, чтобы каждый конкретный акт обмена
проходил без нарушений.
По мере расширения рынка торговый обмен охватывает новые,
соседние территории. Это сопровождается резким ростом трансакци-
онных издержек, поскольку плотная социальная сеть уступает место
гораздо менее тесным отношениям между участниками обмена, и им
приходится тратить больше ресурсов на оценку предметов обмена и
контроль за соблюдением договоренностей. На этой стадии развития
обычно еще отсутствует централизованная политическая власть, и в
отсутствие политических структур и формальных правил стандарты
поведения участников обмена чаще всего регулируются религиозны-
ми предписаниями. Их эффективность в снижении трансакционных
издержек бывает очень разной в зависимости от того, насколько стро-
го члены общества следуют этим предписаниям.
Дальнейшее географическое расширение торговли приводит к
появлению двух различных проблем, связанных с трансакционными
издержками. Одна из них — это классическая проблема агентской
деятельности, которая на ранних этапах истории решалась на основе
личных договоренностей и других, подобных форм отношений, ос-
нованных на родственных связях. Иными словами, купец, который
сам не совершал торговых поездок, отправлял с товарами своего род-
ственника, чтобы тот продал товары, купил на вырученные деньги
другие товары и вернулся с ними. Возможность заключения подоб-
ных соглашений зависела от того, насколько посланное лицо было
способно совершить выгодный обмен, насколько сильны родствен-
ные связи и какую “цену” понесет купец, если посланное им лицо
сбежит с товарами. По мере того как расширялись география и объем
торговли, эта проблема приобретала все большее значение. Вторая
проблема состояла в том, чтобы обеспечить выполнение контракта
при торговле с далекими городами и странами, где было совсем не
просто проследить за соблюдением контрактных условий. Проблема
состояла не только в том, чтобы защитить товары от пиратов и раз-
бойников во время дальних перевозок, но и обеспечить выполнение
контракта на чужой территории. Совершение сделок с партнерами из
дальних стран стало возможным благодаря развитию таких организа-
ций, институтов и инструментов, как стандартизация мер, весов и де-
нежных единиц расчета, посредничество, нотариат, консульские
службы, торговый арбитраж и торговые поселения, пользовавшиеся
защитой иностранных властителей в обмен на уступку части дохода.
Расширению географии торговли способствовало создание добро-
вольных или полупринудительных организаций, или по крайней ме-
ре таких организаций, которые могли подвергнуть остракизму нару-
шителей торговых соглашений.
На следующем этапе, когда возникли рынки капитала и стали
складываться мануфактуры с большим объемом основного капитала,
155
Глава 13


потребовались некоторые формы принудительного политического
порядка, потому что по мере развития более сложных и неперсони-
фицированных форм обмена личные связи, добровольные обязатель-
ства и угроза остракизма потеряли эффективность. Это не значит, что
они потеряли значение. В нашем взаимозависимом мире они по-пре-
жнему играют важную роль. Но выигрыш от нарушения условий сог-
лашения стал таким значительным, что это могло подорвать развитие
сложных форм обмена, если бы они не сопровождались эффективны-
ми мерами неперсонифицированного контроля за соблюдением кон-
трактов. Надежное обеспечение прав собственности требует полити-
ческих и юридических организаций, которые эффективно и беспри-
страстно принуждают к исполнению контрактов в любое время и в
любых частях страны.
Последняя стадия отличается тем, что благодаря специализации
все большая часть ресурсов общества направляется на трансакции,
так что на трансакционный сектор теперь приходится высокая доля
ВНП. Это происходит потому, что растущая часть рабочей силы за-
нимается торговлей, финансами, банковским и страховым делом, а
также простой координацией экономической деятельности. Поэтому
становятся необходимыми высокоспециализированные организации,
которые занимаются трансакциями. Специализация и разделение
труда в международном масштабе требуют институтов и организа-
ций, которые обеспечивают защиту прав собственности при трансак-
циях с участием зарубежных партнеров с тем, чтобы развивались
рынки капитала и другие формы обмена, а его участники могли бы
быть уверенными в своих партнерах.
Кажется, что эти очень схематично описанные стадии легко пе-
ретекают одна в другую по мере плавной эволюции форм сотрудни-
чества между людьми. Но так ли это на самом деле? Есть ли объек-
тивно обусловленные причины, которые заставляют людей перехо-
дить от более простых к более сложным формам обмена? Для такого
развития необходимо не только то, чтобы более низкие информаци-
онные издержки и “экономия от масштаба” в сочетании с более со-
вершенными механизмами контроля за исполнением контрактов до-
пускали и даже поощряли переход от более простых к более слож-
ным формам обмена, но и то, чтобы организации имели стимулы для
приобретения знаний и информации, которые (знания и информа-
ция) будут направлять их деятельность в более социально продуктив-
ное русло. Но нам приходится очень осторожно утверждать, что на
самом деле на протяжении всей истории такое развитие не было не-
избежным. Было бы совсем несложно показать, что большинство из
описанных мной ранних форм обмена и организаций все еще сущест-
вуют сегодня в некоторых частях света. Примитивные племенные об-
щества по-прежнему существуют, “сук” (базар, обслуживающий ре-
гиональную торговлю) по-прежнему процветает в некоторых стра-
156 Часть III


нах, а исчезновение караванной торговли (как и постепенное отмира-
ние двух вышеупомянутых форм примитивного обмена) отражает
скорее действие внешних сил, чем последствия внутреннего разви-
тия.
Напротив, развитие в Европе дальних торговых связей послужи-
ло толчком и к внутреннему развитию более сложных форм органи-
заций. Иными словами, через более низкие информационные издер-
жки, некоторую “экономию от масштаба” и развитие механизмов
контроля на местах за исполнением контрактов дальние торговые
связи индуцировали в некоторых западно-европейских странах такой
путь развития, который в корне отличается от вышеописанных ус-
тойчивых форм примитивного обмена. Знания и навыки, требовав-
шиеся для успеха в торговле, которую вела средневековая Венеция,
для успеха на ярмарках в Шампани или в Любеке ганзейских времен,
помогли выработать сложные институциональные инструменты. До-
статочно взглянуть на развитие вексельного обмена или проследить
за процессом постепенного включения идеи торгового права в фор-
мальное право, чтобы увидеть, что именно организации, стремивши-
еся использовать в своих интересах расширяющиеся возможности
торговли, служили движущей силой институционального развития.
Экономическое развитие некоторых стран привело к созданию
политических структур, которое обеспечило возможность контроли-
ровать контракты третьей стороной и привело к формированию той
структуры институтов, которую мы наблюдаем в современном запад-
ном мире. Но даже в самой Западной Европе не все страны развива-
лись одинаково. Скорее некоторые из них, как, например, Испания,
зашли в тупик в результате своих политических и экономических ре-
шений, которые вели к экономическому краху и тормозили продук-
тивные институциональные инновации. Далее, рассматривая более
внимательно примитивные формы обмена, а затем западноевропей-
ский путь развития, я хочу показать, сколь различные силы порожда-
ли институциональную и политическую стабильность в первом слу-
чае и динамические экономические изменения — во втором.

III
В своих самых ранних формах обмен между людь-
ми мог осуществляться — что и происходило на самом деле — вооб-
ще без языкового общения. Достаточно было пользоваться жестами и
видеть перед собой предметы обмена (по крайней мере так утвержда-
ет Геродот). Регулярный обмен происходил в отсутствие государства,
и соблюдение условий обмена обеспечивалось угрозой вооруженных
столкновений между семейными группами. Тем не менее обмен в
племенном обществе не был простым. Отсутствие государства, под-
держиваемого писанным формальным правом, компенсировалось
157
Глава 13


плотной сетью социальных связей. Поскольку эту форму обмена я
уже описывал в главе 5, здесь я добавлю к своему описанию только
небольшую цитату из книги Элизабет Колсон:
Общины, в которых жили все эти люди, существовали в условиях не-
устойчивого равновесия сил, которое всегда находилось под угрозой
нарушения: каждому приходилось быть постоянно начеку, защищая
свои позиции в ситуациях, когда надо было продемонстрировать
свои добрые намерения. Обычаи и привычки, вероятно, были гибки-
ми и изменчивыми, поскольку суждения о том, правильно или непра-
вильно поступает человек, менялись от случая к случаю... Это связано
с тем, что суждению, оценке подвергался человек как таковой, а не
его преступление. В этих условиях презрение к общепринятым стан-
дартам поведения равноценно притязаниям на незаконную власть и
становится частью обвинений против нарушителя (Колсон, 1974, с.
59).
Из анализа Колсон, а также Ричарда Познера (1980) можно сделать
вывод о том, что отступления от общепринятых правил поведения и
инновации рассматривались как угроза выживанию группы.
Вторая форма обмена — “сук” — существовала тысячи лет и по-
прежнему сохранилась в Северной Африке и на Ближнем Востоке.
Ее отличают широкий, сравнительно неперсонифицированный об-
мен и сравнительно высокие трансакционные издержки2. “Сук” хара-
ктеризует наличие множества небольших предприятий, где заняты до
40-50% населения города, а также низкие основные издержки, очень
тщательное разделение труда, огромное количество мелких сделок
(каждая из них более или менее независима от других сделок), лич-
ные контакты и неоднородность товаров и услуг. На “суке” нет ин-
ститутов, специально занимающихся сбором и распределением ры-
ночной информации. Системы мер и весов сложны и мало стандар-
тизованы. Навыки обмена развиты очень высоко; успех в торговле за-
висит главным образом от того, насколько человек овладел этими на-
выками. Споры по поводу каждого условия сделки носят характер
упорный и жесткий. Купля и продажа практически не отделены друг
от друга и обычно образуют единый акт; торговцы обычно все время
заняты поиском конкретных партнеров, не ограничиваясь простым
предложением товаров посетителям. Для урегулирования споров
привлекаются показания надежных свидетелей; принцип соревнова-

2
“Суку” посвящена обширная литература. В данной книге я использовал, в частности,
глубокий анализ этой формы торговли на примере “сука” в городе Сефру (Марокко) в книге
Гертца, Гертца и Роузена 1979 года.
158 Часть III


тельности сторон не используется. Контроль властей над рынком
весьма поверхностный, нецентрализованный и главным образом дек-
ларативный.
Таким образом, главными отличительными особенностями “су-
ка” являются: 1) высокие издержки оценки; 2) стремление торговцев
к установлению устойчивых и повторяющихся (хотя и далеко не са-
мых эффективных) торговых отношений с партнерами; 3) очень
упорная торговля по каждому вопросу (дело в том, что каждый ищет
выигрыш за счет другого). Фактически каждый стремится к тому,
чтобы поднять трансакционные издержки противоположной сторо-
ны. Деньги делает тот, кто располагает лучшей информацией, чем
партнер по сделке.
Нетрудно понять, почему в племенном обществе инновации рас-
сматриваются как угроза существованию общества, но труднее по-
нять, почему такое же отношение к инновациям сохраняется и на “су-
ке”. Можно было бы ожидать, что в обществах, которые мы рассмат-
риваем, должны возникнуть добровольные организации, защищаю-
щие членов общества от последствий описанной выше асимметрии
информации. Но в том-то и дело, что в рамках “сука” отсутствует сам
фундамент, образованный правовыми институтами и механизмами
обеспечения правовых норм, который мог бы сделать подобные доб-
ровольные организации живучими и выгодными. А поскольку их
нет, то нет и стимулов к изменению системы.
Каким образом существовала торговля в том мире, где вопрос о
защите торговли стоял очень остро, а государство как организованная
сила отсутствовало? На примере караванной торговли можно увидеть
сложные неформальные ограничения, которые делали возможной
эту торговлю. Клиффорд Гертц так описывает караванную торговлю
в Марокко на рубеже нашего столетия.
“Зеттата” (от берберского слова “тазеттат” — “клочок ткани”) — это
в узком смысле плата за проход, деньги, выплачиваемые местному
правителю... за защиту каравана, когда тот находится на его террито-
рии. Но на самом деле это нечто большее (или, скорее, было боль-
шим), чем просто плата за проход. “Зеттата” была частью сложных
моральных ритуалов, обычаев, имеющих силу закона и освященных
религией, — частью системы отношений между хозяином и гостем,
патроном и его приближенным, между теми, кто обращается с прось-
бой и кто ее выслушивает, между тем, кто бежал от преследований, и
его защитником, между молящимся и божеством — словом, частью
общей системы отношений между марокканцами, живущими за пре-
делами городов. Физическое вступление торговца (или по крайней
159
Глава 13


мере его агента) на территорию, контролируемую племенем, одно-
временно означало вступление в культурную среду этого племени.
Несмотря на множество форм проявления, методы защиты тор-
говцев берберскими племенами, живущими в Высоких и Средних
Атласских горах, отличаются простотой и устойчивостью. Защита
носит персональный и открытый характер, и тот, кто предоставляет
защиту, относится к этому делу с таким же вниманием, с каким люди
относятся к своей одежде, желая поддерживать о себе высокое мне-
ние окружающих. Окружающие могут судить о человеке по его по-
литическим, моральным и духовным качествам, по его манере пове-
дения или по всем четырем критериям одновременно. Причем в
очень большой степени репутация зависит от того, может ли член
племени “встать и сказать” (классическая формула звучит так: Quam
wa qal), т.е. заявить о своем госте примерно следующее: “Этот чело-
век мой; обидев его, вы оскорбите меня; оскорбив меня, вы понесете
за это ответ”. Благословение (знаменитая формула “барака”), госте-
приимство, право убежища и право свободного прохода едины в од-
ном: они опираются на несколько парадоксальную идею о том, что
хотя индивидуальность человека неповторима и исключительна как
по своему происхождению, так и в своих внешних проявлениях, ее
можно неким образом перенести и приложить к личности другого че-
ловека (Гертц, 1979, с. 137).

IV
Племенная организация, “сук” и караванная торгов-
ля существуют благодаря устойчивости очень ограниченной по мас-
штабам кооперации между людьми, которая существовала на протя-
жении большей части мировой истории. Знания и навыки, необходи-
мые для успеха организаций или отдельных индивидов, не требовали
или не индуцировали продуктивных модификаций базовой институ-
циональной структуры. Источники институциональных изменений
всегда лежали за пределами данной институциональной системы.
Напротив, в истории дальних торговых связей, которые возник-
ли в Европе уже в раннем средневековье, мы наблюдаем развитие по-
следовательно более сложных организаций, что и привело к подъему
западного мира. Сначала я кратко остановлюсь на вопросе об иннова-
циях, а затем проанализирую некоторые причины, которые лежат в
основе инноваций.
160 Часть III


Инновации, которые снижают трансакционные издержки, со-
стоят из организационных инноваций, инструментов, особых проце-
дур совершения сделок и механизмов контроля за соблюдением сде-
лок. Эти инновации следующим образом влияют на трансакционные
издержки: 1) благодаря повышению мобильности капитала; 2) благо-
даря снижению информационных издержек и 3) благодаря распреде-
лению риска. Очевидно, что эти направления влияния являются в из-
вестной мере взаимопересекающимися. Тем не менее они помогают
выделить конкретные формы снижения трансакционных издержек.
Все указанные формы инноваций возникли в далеком прошлом —
многие из них, например, в средневековых итальянских городах, в
средневековых исламских государствах, в Византии — и получили
развитие в более позднее время.
Среди инноваций, которые повлияли на мобильность капитала,
были процедуры и методы, позволявшие обойти законы против рос-
товщичества. Первоначально применялись различные методы, чтобы
замаскировать ссудный процент — в ссудные договора включались
“штрафы за задержку платежа”, производились манипуляции с об-
менным курсом (Лопес и Рэймонд, 1955, с. 163), применялись прими-
тивные формы залога. Все это увеличивало трансакционные издерж-
ки. Ростовщичество порождало дополнительные затраты не только
потому, что письменные контракты с замаскированными процентны-
ми платежами были сложными и громоздкими, но и потому, что
обеспечить соблюдение таких договоров было очень трудно. По мере
того как законы о ростовщичестве отменялись и стали возможны бо-
лее высокие ставки ссудного процента, издержки составления пись-
менного контракта и контроля за его исполнением сократились.
На мобильность капитала повлияла и такая инновация, как раз-
витие вексельного обращения, в особенности развитие разнообраз-
ных методов и инструментов, которые облегчали оборот и учет век-
селей. В свою очередь, оборот и учет векселей зависели от наличия
институтов, которые допускали использование векселей, и от разви-
тости торговых центров, где могли обращаться эти платежные сред-
ства, — сначала это были ярмарки, подобно ярмаркам в Шампани,
потом банки и, наконец, финансовые дома, специализирующиеся на
учете векселей. Помимо развития этих институтов, расширению век-
сельного оборота способствовал и рост масштабов экономической
деятельности. Именно это, последнее, обстоятельство послужило
толчком к развитию соответствующих институтов. Наряду с “эконо-
мией от масштаба”, необходимой для расширения вексельного обра-
щения, критически важное значение имело улучшение контроля за
соблюдением контрактов. Существенную роль сыграли также взаи-
мопереплетающееся развитие методов бухгалтерского учета и аудита
и их использование для сбора долгов и контроля за исполнением кон-
трактов (Ямэй, 1949; Уоттс и Зиммерман, 1983).
161
Глава 13


Третья инновация, увеличившая мобильность капитала, возник-
ла на основе решения проблем, связанных с контролем за агентами,
ведущими торговлю с географически удаленными партнерами. Тра-
диционно в средние века и в начале Нового времени эти проблемы
решались путем использования родственных и семейных связей для
того, чтобы привязать агента к принципалу достаточно надежным
способом, дающим принципалу уверенность в эффективном выпол-
нении его приказов и распоряжений (хороших агентов всегда имела
церковь — видимо, из-за религиозной веры агентов или их убежден-
ности в высшем предназначении своей деятельности). Однако по ме-
ре расширения торговых империй и роста объема товарооборота
агенты получили возможность вести деятельность не только в пользу
принципала и его родственников, но и в пользу других лиц. Это по-
требовало развития более сложных методов бухгалтерского учета для
контроля за деятельностью агентов.
Что касается информационных издержек, то большое влияние
на их снижение оказало печатание прейскурантов на различные това-
ры, а также специальных материалов, содержащих информацию о ве-
се, пошлинах, комиссионных, почтовых услугах и особенно о соотно-
шениях курсов валют, которые имели хождение в Европе и других
странах. Очевидно, что эти процессы первоначально были результа-
том расширения объемов международной торговли и, следовательно,
следствием “экономии от масштабов”.
Последней инновацией явилась трансформация неопределенно-
сти в риск. Под неопределенностью я понимаю такие условия, когда
человек неспособен предвидеть будущее и потому не в состоянии вы-
работать такую линию поведения, которая могла бы предотвратить
наступление нежелательного события. Риск, напротив, предполагает,
что человек видит возможность нежелательного события и способен
предпринять действия, снижающие его вероятность. Современные
методы страхования и диверсификации портфеля ценных бумаг я
рассматриваю именно как способ преобразования неопределенности
в риск и тем самым снижения трансакционных издержек путем сни-
жения набора вероятностей. То же самое можно найти в средние века
и в начале Нового времени. Например, страхование морских перево-
зок возникло из спорадических индивидуальных контрактов, кото-
рые предусматривали частичное возмещение специализированными
фирмами убытков по определенным сделкам.
К XV веку страхование морских перевозок стало устойчивой практи-
кой. Содержание страховых полисов было унифицировано и в после-
дующие три — четыре столетия почти не менялось... В XVI веке в
повседневную практику вошло использование типовых печатных
бланков с пустыми местами для названия корабля, имени хозяина,
162 Часть III


стоимости страховки, размера страховой премии и некоторых других
условий, имевших индивидуальный характер для каждого договора
(де Рувер, 1945, с. 198).
Страхование морских перевозок было одним из примеров стра-
хования рисков; другим примером служит развитие таких форм орга-
низации бизнеса, которые распределяют риск путем диверсификации
портфеля ценных бумаг или путем использования таких институтов,
которые позволяют включиться в рискованное предприятие большо-
му числу инвесторов. Институционализация риска происходила так-
же путем развития системы договоров поручительства между прин-
ципалом и агентом — эта система возникла у евреев, византийцев и
мусульман (Удович, 1962), а затем была заимствована итальянцами и
через них — английскими компаниями. Наконец, она вошла в состав
юридических основ деятельности акционерных обществ (хотя, как
будет показано далее в этой главе, договора поручительства создали
новые проблемы в отношениях между принципалом и агентом).
Эти инновации и связанные с ними институциональные инстру-
менты возникли и развивались благодаря взаимодействию двух фун-
даментальных экономических факторов. Первый из них — это “эко-
номия от масштаба”, реализуемая благодаря росту объемов торговли,
а второй — развитие более эффективных механизмов контроля и
принуждения, которые дали возможность обеспечивать соблюдение
контрактов с меньшими издержками. Естественно, причинная связь
между обеими факторами была взаимной. Это значит, что рост объе-
мов торговли на дальние расстояния увеличивал рентабельность вло-
жений в более эффективные механизмы контроля за соблюдением
контрактов. В свою очередь, развитие таких механизмов снижало из-
держки заключения договоров и увеличивало рентабельность торгов-
ли, способствуя расширению ее объемов.
Если обратиться к развитию механизмов контроля, то мы уви-
дим, что это был довольно длительный процесс. Хотя коммерчески-
ми спорами занимались многочисленные суды, наибольший интерес
представляет развитие механизмов контроля, осуществляемого сами-
ми купцами3. Эти механизмы, по-видимому, берут начало в ранних
кодексах поведения купеческих гильдий: кто не соблюдал соглаше-
ний, подвергался остракизму. Купцы распространили эти кодексы
поведения на морскую торговлю с дальними странами, так что зако-
ны пизанских купцов вошли в морские кодексы Марселя. Орелон и
3
Мне удалось значительно улучшить представленный ниже краткий анализ развития
права благодаря критическим замечаниям к начальному варианту моей рукописи, сделанны-
ми Джоном Дробаком и Уильямом Джонсом (юридический факультет Вашингтонского уни-
верситета), а также Диком Гельмгольцем (юридический факультет Чикагского университе-
та). Я хочу поблагодарить их и отметить, что за возможные ошибки в моей работе они не не-
сут никакой ответственности.
163
Глава 13


Любек стали источниками законов для Северной Европы, Барселона
— для Южной Европы, а из Италии по миру распространились юри-
дические принципы страхования и вексельное обращение (Митчелл,
1969, с. 156).
Создание более сложных методов бухгалтерского учета и их
широкое распространение, наряду с введением в практику нотариаль-
ного заверения свидетельских показаний, сделало эти показания на-
дежным средством для установления истины во время споров и кон-
фликтов между купцами. Постепенное объединение добровольных
структур контроля за соблюдением контрактов, созданных самими
торговыми организациями, с государственными судебными органи-
зациями явилось важным шагом вперед в укреплении контроля за
выполнением торговых соглашений. Частью этого процесса явилась
также длительная эволюция торгового права, начавшаяся в первых
добровольных купеческих организациях, и стирание различий между
решениями купеческих организаций, с одной стороны, и общеприня-
тым обычным и римским правом — с другой. С самого начала оба
типа права не очень хорошо сочетались друг с другом. Это относи-
лось в первую очередь к вопросам возмещения морального ущерба,
асимметричности информации в страховых договорах, а также к слу-
чаям обмана во время торговли. В Англии правовые кодексы, выра-
ботанные самими купцами, были в дальнейшем приняты судами об-
щего права, но применялись с соблюдением духа торгового права,
т.е. как закон, основанный на обычае. Дела, рассматривавшиеся в су-
дах, редко становились судебными прецедентами, потому что было
практически невозможно отделить обычай от фактов. Как правило,
присяжных знакомили с обычаем и с конкретными фактами, а затем
судья требовал, чтобы они применяли обычай, если он поддержива-
ется фактами. Но в конце концов эта практика была изменена. Когда
в 1756 году лорд Мэнсфилд возглавил Королевский суд Англии, он
распорядился о том, чтобы решения выносились на основании суще-
ствующих обычаев. Он также установил общие принципы, которыми
следует руководствоваться при рассмотрении дел и вынесении реше-
ний. Лорд Мэнсфилд был невысокого мнения об английском общем
праве и поэтому заимствовал эти принципы в основном у зарубеж-
ных юристов (Скраттон, 1891, с. 15).
Помимо того что торговое право послужило юридической осно-
вой для рассмотрения торговых споров в судебном порядке, в чем
остро нуждались купцы, оно способствовало и другим изменениям,
которые вели к снижению трансакционных издержек обмена. Среди
них — признание ответственности принципала за действия своего
агента (это правило основано на римском принципе “мандата”), что
имело и положительные, и отрицательные последствия. Это позволи-
ло купцу расширить объем операций через группу агентов, но в то же
время обострило проблему “принципал — агент”. Первоначально
164 Часть III


данное правило применялось только по отношению к хорошо извест-
ным агентам определенного принципала. Но доверие, которое полу-
чал агент благодаря тому, что, как все знали, он действовал на основа-
нии поручений своего принципала, давало агенту очевидную возмо-
жность извлекать выгоду из этой деятельности и для себя. Но в то же
время эта привилегия помогала решать проблему “принципал —
агент”. Когда принципал предоставлял агенту право использовать в
своих торговых интересах то доверие, которое оказывали ему, прин-
ципалу, он имел возможность повысить альтернативные издержки
агента, которые последний понес бы, если бы лишился работы. Если
агент злоупотреблял своим положением, он терял не только работу,
но и доверие, репутацию.
Влияние торгового права на контракты и сбыт товаров очень за-
метно способствовало расширению торговли. Действовавшие в то
время положения римского и германского права не обеспечивали ку-
пцам той надежности и определенности в коммерческих отношени-
ях, в которых они нуждались. Действовавший закон также не защи-
щал их от требований о возврате украденного или потерянного това-
ра его исконному владельцу, даже если купец приобрел этот товар, не
зная о его сомнительном происхождении. Феодалы понимали значе-
ние ярмарок и рынков как источника своих доходов и придавали
большое значение защите честных покупателей. По торговому праву
добросовестному покупателю разрешалось или оставить товар за со-
бой, или получить возмещение в размере полной цены, если товар
возвращался исконному владельцу.
Защита добросовестного покупателя не была частью обычного
права. Однако в коммерческих спорах принцип “доброй воли” ис-
пользовался гораздо раньше и очень широко (этот принцип был зало-
жен в римское право в 200 году до н. э.). Первоначально он опирался
на практику “ярмарочных бондов” (свидетельств о происхождении
товара): продажа товара на ярмарке допускалась после того, как
“бонд” был заверен печатью. Сначала эта практика была доброволь-
ной, потому что обычай проведения ярмарок допускал предоставле-
ние товара в долг при наличии свидетеля. Однако в конце концов для
предотвращения обмана и мошенничества, а также для повышения
доходов организаторов ярмарки было введено правило, требовавшее
обязательного заверения “бонда” печатью при продаже товара. Заве-
ренный “бонд” мог быть оспорен только в том случае, если можно
было доказать, что печать подделана.
Многие положения торгового закона возникли потому, что об-
щее право мешало ведению торговли. Например неспособность об-
щего права защитить добросовестного покупателя требовала, чтобы
покупатель интересовался происхождением товара вплоть до перво-
начального владельца. Это, конечно, мешало торговцам. Затраты тру-
да и времени на такую работу были запретительно высокими, и поэ-
165
Глава 13


тому пришлось сделать первое исключение из общего права в пользу
торгового права. Развитие этой ситуации в период с XIII по XIV века
иллюстрируется изменением отношения к покупателю товара сомни-
тельного происхождения. В XIII веке этому покупателю приходилось
возвращать товар, если где-нибудь в цепочке смены собственников
обнаруживалось воровство или иное нарушение. Но к тому времени,
когда главным судьей стал Эдвард Коук (к 1606 году), последний (до-
бросовестный) покупатель уже признавался единственным истинным
владельцем товара (такое решение выносили большинство судов, но
не все), и любая законная покупка товара делала законными все пре-
дыдущие смены владения этим товаром.
Большую роль в развитии торгового права сыграло государство,
постоянно балансируя между своими финансовыми потребностями и
необходимостью сохранить доверие к себе со стороны купцов и насе-
ления в целом. В частности, политика государства оказала очень
большое влияние на развитие рынка капитала. Возможности для раз-
вития финансовых институтов и формирования более эффективных
рынков капитала зависели от того, в какой степени государство со-
блюдало свои обязательства не конфисковать имущество и не приме-
нять другие принудительные меры, которые увеличили бы неопреде-
ленность обмена. Ключевым элементом этой институциональной
трансформации явилось ограничение произвола лиц, наделенных
властью, и развитие неперсонифицированных правил, обязательных
и для государства, и для добровольных торговых организаций. Ча-
стью постоянно действующего рынка капитала стало развитие инсти-
туционального процесса, который сделал возможным обращение на
рынке государственного долга, а начало финансирования государст-
венного долга за счет регулярных налоговых поступлений послужило
важным шагом вперед в развитии рынка капитала (Трэйси, 1985;
Норт и Вайнгаст, 1989).
Эти различные инновации и институты сошлись воедино в Ни-
дерландах, особенно в Амстердаме, став прообразом действующей
современной системы рынков, которая сделала возможным рост об-
мена и коммерции. Открытая иммиграционная политика привлекала
деловых людей; развивались эффективные методы финансирования
торговли на дальние расстояния, а также рынки капитала и методы
учета векселей финансовыми домами, что снизило издержки страхо-
вания этой торговли. Другими элементами рыночного институцио-
нального процесса явились развитие методов распределения рисков и
преобразования неопределенности в предсказуемый риск, позволяю-
щий проводить операции страхования, развитие больших рынков,
снижающих информационные издержки, и начало обращения на
рынке государственного долга (Барбур, 1950).
166 Часть III


V
Описанные процессы, служащие иллюстрацией
стабильности и изменчивости, позволяют вплотную приблизиться к
вопросу о сущности экономических условий человеческой деятель-
ности. В первом случае (примитивный обмен) максимизирующая де-
ятельность индивидов не была источником приращения знаний и на-
выков и не оказывала какого-либо другого влияния на институцио-
нальную систему, способного индуцировать рост производительно-
сти. Во втором случае (Западная Европа) развитие явилось последо-
вательным результатом инкрементных изменений, индуцированных
стремлением к личной выгоде и реализуемых благодаря институцио-
нальным изменениям и деятельности организаций, повышающих
продуктивность. Эта иллюстрация была бы еще более наглядной, ес-
ли показать связь между изменениями, происходившими в Западной
Европе, с общими формами развития совокупного запаса знаний, их
применения и взаимодействия с экономической и политической
структурой общества. Такая задача потребовала бы изучения конку-
ренции между политическими организациями, упадка интеллекту-
ального влияния церкви и развития способов ведения войны во взаи-
мосвязи всех этих процессов с развитием и применением знаний и
навыков.
Успех Европы по сравнению с Китаем, мусульманскими страна-
ми и другими государствами обычно объясняют конкуренцией меж-
ду политическими организациями. Без сомнения, эта конкуренция
явилась важным элементом успеха, но не объясняет его целиком. В
некоторых частях Европы развитие вообще остановилось. Испания и
Португалия находились в состоянии стагнации в течение нескольких
веков, а в других европейских странах экономический рост был, по
крайней мере, неравномерным. Носителями институциональных из-
менений выступали именно Нидерланды и Англия. Различные линии
развития Англии и Испании связаны с описанным в предыдущей гла-
ве эффектом зависимости от траектории предшествующего развития,
который проявился при резко различающихся начальных условиях.
Глава 14
Проблемы и перспективы включения
институционального анализа
в экономическую историю

I
Какое значение для написания (и тем самым для
чтения) экономической истории и истории в целом имело бы недву-
смысленное включение в нее институционального анализа? Написа-
ние истории — это составление связного изложения того, как изме-
нялись во времени некие аспекты человеческого существования. По-
добное изложение существует только в человеческом сознании. Мы
не воссоздаем прошлое; мы только составляем изложение событий,
происходивших в прошлом. Чтобы это изложение было хорошей, на-
стоящей историей, оно должно быть последовательным и логичным
и не выходить за рамки имеющихся у нас свидетельств и имеющейся
теории. Краткий ответ на вопрос, который мы задали в самом начале
главы, состоит в том, что включение институтов в историю позволяет
составить гораздо лучшее изложение, чем без институтов. “Клиомет-
рическая” (описательная) экономическая история фактически “вра-
щается” вокруг институтов, и если за изложение берутся самые опыт-
ные специалисты, то она (история) предстает перед нами как конти-
нуум и последовательность институциональных изменений, т.е. в
эволюционном виде. Но поскольку экономическая история опирает-
ся на неструктурированное множество частей и осколков теории и
статистики, она не в состоянии произвести обобщения или анализ,
которые выходили бы за рамки конкретного исторического сюжета.
Вклад клиометрического подхода заключается в применении к исто-
рии систематизированного корпуса теоретических идей — неоклас-
сической теории, — а также в применении высокоразвитых количе-
ственных методов для разработки и проверки исторических моделей.
Однако мы уже заплатили высокую цену за некритическое вос-
приятие неоклассической теории. Хотя главным вкладом неокласси-
ки в экономическую историю явилось систематизированное приме-
нение ценовой теории, в центре внимания неоклассической теории
стоит проблема размещения ресурсов в каждый данный момент вре-
мени. Это невероятно сковывает историков, для которых главный во-
прос — объяснить течение изменений во времени. Более того, алло-
кацию ресурсов неоклассика рассматривает как процесс, который
168 Часть III


вроде бы происходит без “трения”, т.е. как будто институты не суще-
ствуют или не имеют значения. Между тем эти два последних обсто-
ятельства — “трение” и значение институтов — показывают, чем на
самом деле должна заниматься экономическая история, а именно:
объяснением различных моделей роста, стагнации и упадка обществ
во временном разрезе и изучением того, как “трение” — следствие
взаимоотношений между людьми — порождает широко расходящи-
еся линии развития.
Прилагая неоклассическую теорию к экономической истории,
специалисты получили возможность сосредоточить внимание на во-
просах выбора и ограничений. Иными словами, мы смогли увидеть,
что представляют собой ограничения, которые определяют содержа-
ние и ограничивают выбор, имеющийся в распоряжении человека.
Ограничения, однако, рассматривались не как порождения организа-
ции человеческих взаимоотношений, а только как результат воздей-
ствия технологий и дохода. Причем даже технология (по крайней ме-
ре в рамках неоклассической теории) всегда рассматривалась как эк-
зогенный фактор и поэтому ее никогда не удавалось реально “встро-
ить” в теорию. Несмотря на то, что по истории технологии и связи
технологии с экономическим процессом написано много прекрасной
литературы, этот вопрос по существу остался за рамками какого-либо
формального корпуса теории. Исключение составляют труды Карла
Маркса, который попытался соединить технологические изменения с
институциональными изменениями. Разработка Марксом вопроса о
связи производительных сил (под которыми он обычно понимал со-
стояние технологии) с производственными отношениями (под кото-
рыми он понимал различные аспекты человеческой организации и
особенно права собственности) представляла собой пионерные уси-
лия, направленные на соединение пределов и ограничений техноло-
гии с пределами и ограничениями человеческой организации1.
Но теория Маркса завершалась утопией (хотя злые силы без ус-
тали снабжают марксистских авторов нужным количеством негодя-
ев), тогда как наш институциональный анализ не гарантирует “хэппи
энд”.
Представители клиометрической экономической истории тоже
поднимают технологию на пьедестал. В самом деле, история про-
мышленной революции как великого водораздела в истории челове-
чества вращается вокруг скачкообразных технологических измене-
ний, которые происходили в XVIII веке. Это придает технологии по-
ложение создателя человеческого благосостояния и позволяет рас-
сматривать утопию как простую историю роста производственных
мощностей.
1
См. реферат моего выступления Is It Worth Making Sense of Marx? (1986) на семинаре
по книге Йона Элстера Making Sense of Marx, а также статью Розенберга Karl Marx and the
Economic Role of Science (1974).
169
Глава 14


Ошибочность марксистской теории состоит в том, что для дос-
тижения тех результатов, которые она предусматривает, потребова-
лось бы внести фундаментальные изменения в человеческое поведе-
ние. Но даже после 70 лет социализма мы не располагаем свидетель-
ствами о том, что такие изменения действительно имеют место2. Но
ошибочен и традиционный взгляд историков на промышленную ре-
волюцию и технологические изменения как на ключ, открывающий
ворота утопии, потому что большая часть мира не смогла реализовать
потенциальные блага от развития технологии. Более того, современ-
ная технология может усугублять многие конфликты между людьми.
Во всяком случае бесспорно, что она сделала конфликты более смер-
тоносными.
Есть другой и, я думаю, более благоприятный сюжет. Это беско-
нечная борьба людей, направленная на решение проблем человечес-
кого сотрудничества с тем, чтобы они, люди, могли воспользоваться
достижениями не только технологии, но и других направлений чело-
веческой деятельности, которые составляют цивилизацию.

II
Упор на изучение технологии оказался очень по-
лезным вкладом в изучение экономической истории. Множество ис-
следований, написанных после Второй мировой войны Саймоном
Кузнецом, Робертом Солоу, Эдвардом Деннисоном, Мозесом Абра-
мовицем и Джоном Кендриком, были посвящены изучению источ-
ников экономического роста в понятиях анализа изменений продук-
тивности. Хотя четыре десятилетия этих исследований все еще не
раскрыли всех тайн, связанных с источниками изменений продуктив-
ности, они расширили наши знания о фундаментальных факторах
экономического роста. Сосредоточившись на изучении роста продук-
тивности, экономисты, безусловно, двигаются в правильном направ-
лении, ведущем к пониманию этих фундаментальных факторов. Тех-
нология задает верхний предел достижимого экономического роста.
Если говорить проще, оставаясь в контексте этой книги, то в мире ну-
левых трансакционных издержек увеличение объема знаний и их
применения (как вещественного, так и материального капитала) явля-
ется ключом к потенциальному благополучию членов общества. Но
2
Однако следует отметить, что идеология играет большую роль в институциональной
модели, представленной в нашей книге, и она действительно изменяет поведение людей. Но
самым поразительным наблюдением по поводу идеологии в социалистических и утопичес-
ких обществах является следующее. Как бы сильна идеология ни была вначале как средство
решения “проблемы безбилетника”, формирования революционных кадров и иных способов
поощрения людей к тому, чтобы изменить свое поведение, она склонна с течением времени
терять силу, когда соприкасается с поведенческими источниками индивидуальной максимизации
дохода, о чем свидетельствуют недавние события в Восточной Европе.
170 Часть III


что упущено из анализа, так это ответ на вопрос, почему же потенци-
ал реализуется не полностью и почему образовалась такая огромная
пропасть между богатыми и бедными странами, если технология в
своей основной массе доступна всем. Пропасть, которая существует в
реальном мире, имеет параллель в виде пропасти в теориях и моде-
лях, разрабатываемых экономистами.
Неоклассическая теория непосредственно не имеет дела с вопро-
сами собственно роста. Однако, исходя из базисных постулатов этой
теории, есть основания предположить, что неоклассика не рассматри-
вает проблему роста как реальную проблему. Если выпуск продукции
определен объемом капитала, вещественного и человеческого, и в не-
оклассическом мире мы можем увеличить объем капитала путем осу-
ществления инвестиций в зависимости от рентабельности капитало-
вложений, то не существует никакого фиксированного фактора рос-
та. Редкость ресурсов можно преодолеть за счет инвестиций в новые
технологии, а любую другую редкость — за счет инвестиций в новые
знания, чтобы преодолеть потенциальный фиксированный фактор.
Но, конечно, это неоклассическое рассуждение, как уже отмечалось,
обходит молчанием самые интересные вопросы. Если называть вещи
своими именами, то последние неоклассические модели роста, по-
строенные на росте отдачи (Роумер, 1986) и накоплении веществен-
ного и человеческого капитала (Лукас, 1988), в решающей мере зави-
сят от существования молчаливо подразумеваемой структуры стиму-
лов, которая приводит модель в движение. К этому же выводу в неяв-
ном виде приводит исследование Баумола (1986), который пытается
выявить конвергенцию только среди шестнадцати развитых стран
(которые имеют примерно одинаковую структуру стимулов), но от-
нюдь не среди государств с централизованно планируемой экономи-
кой или среди слаборазвитых стран (имеющих явно иную структуру
стимулов). Для меня представляется пустым занятием искать объяс-
нения различиям в историческом опыте разных стран или нынешним
различиям в функционировании передовых, централизованно плани-
руемых и слаборазвитых стран, не привлекая основанную на инсти-
тутах систему стимулов в качестве существенного элемента этих ис-
следований.
На другом конце шкалы теоретических концепций лежат марк-
систские модели или аналитические системы, черпающие вдохнове-
ние в марксистских моделях, которые в огромной степени опираются
на институциональные соображения. Будь то теории империализма,
зависимости центра от периферии мировой экономики — все они
объединяются институциональными конструкциями, которые подво-
дят к выводу об эксплуатации и/или неравномерности развития и рас-
пределения дохода. В той степени, в которой этим моделям удается
убедительно соотнести институты со стимулами, далее с решениями
в ситуации выбора и далее с результатами данных решений, — в той
171
Глава 14


степени эти модели близки к тому, о чем мы пишем в этой книге. А
поскольку большая часть экономической истории человечества —
это история людей, которые имеют разные силы и возможности и
стремятся максимизировать свое благосостояние, то было бы удиви-
тельно, если бы эта максимизирующая деятельность зачастую не ве-
лась бы за счет других. Именно поэтому центральная тема этой книги
— это проблема достижения кооперативных решений проблем. В ис-
тории чаще встречались такие структуры обмена, которые отражали
неравный доступ людей к ресурсам, капиталу и информации и пото-
му давали весьма неодинаковый результат для участников обмена.
Однако убедительность теорий эксплуатации пропорциональна их
способности доказать, что институциональные рамки действительно
порождают систематически неравные результаты, предусмотренные
теорией.
Как неоклассическая модель, так и модель эксплуатации приво-
дятся в движение игроками, стремящимися к максимизации, и, сле-
довательно, формируются институциональной системой стимулов.
Различие между этими моделями состоит в том, что в первом случае
имплицитная институциональная структура порождает эффективные
конкурентные рынки и экономику, развивающуюся под действием
роста эффективности или накопления капитала. Во втором случае
рост империалистической экономики или экономики “центра” объяс-
няется как результат действия институциональной структуры, кото-
рая эксплуатирует зависимые или периферийные страны. Поскольку
экономическое развитие и в прошлом, и в настоящее время содержит
примеры и растущих экономик, и стагнирующих или кризисных эко-
номик, было бы важно разобраться, какие именно институциональ-
ные характеристики определяет тот или иной характер функциониро-
вания экономики. Какие причины создают эффективные рынки? Ес-
ли бедные страны бедны потому, что они являются жертвами инсти-
туциональной структуры, мешающей росту, то вопрос состоит в том,
навязана ли эта институциональная структура извне или же детерми-
нирована внутренними факторами, или же является следствием соче-
тания и того, и другого? Системное изучение институтов должно
дать ответ на эти вопросы. В частности, необходимо изучить эмпири-
ческие данные о трансакционных и трансформационных издержках
в таких экономиках и затем проследить институциональные корни
этих издержек. В главе 8 я очень кратко осветил трансакционные из-
держки и лежащие в их основе институты на примере жилищного
рынка в США. В той главе также упоминалось о высоких трансакци-
онных и трансформационных издержках в странах “третьего мира”;
однако экзотические примеры, такие, как время, затрачиваемое на то,
чтобы достать запчасти или разрешение на установку телефона, —
это не более чем яркая иллюстрация. По-прежнему стоит задача про-
ведения систематических эмпирических исследований, которые поз-
172 Часть III


волили бы установить те издержки и лежащие в их основе институ-

<<

стр. 5
(всего 6)

СОДЕРЖАНИЕ

>>