<<

стр. 3
(всего 7)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

границе владений.
Для Ошо становилось все более опасно ездить вне Раджнишпурама, и начали делать
дорогу к сосновому лесу. Это был медленный процесс.
Не успели работающие наметить дорогу, как они были переброшены на что-то другое,
а потом начался дождь и дорога была смыта. Десять миль были закончены к 1984, и
каждый день Ошо ездил по дороге, приближаясь все ближе и ближе к неуловимому
сосновому лесу.
Это была потрясающая поездка, но лес еще даже не был виден.
Ошо уехал до того, как дорога достигла леса, который он так хотел увидеть.
Миларепа и Вимал работали на дороге с начала проекта.
Они были близкими друзьями, и чувство юмора и невинность Вимала еще не достигли
полного расцвета - это произойдет годами позже, когда он будет вызывать большой
смех у Ошо и у нас, придя однажды на место нашего вечернего собрания (Будда
Холл), одетый в сари как женщина (имитируя Манишу), а в другой раз он пришел на
дискурс одетый в шкуру гориллы.
Но до того, как это произойдет, они работали вместе, строя небольшой хайвэй, за
мили ото всех, чтобы их Мастер мог увидеть лес. Они работали над ним так долго и
так решительно, что когда пришло время оставить это, они продолжали - только
вдвоем.
В то время как все другие привозили назад машины, чтобы продавать их, они
старались достичь соснового леса "просто в случае, если Ошо вернется назад".
•••

По мере того, как шли недели и месяцы, энергию санньясинов было уже не удержать.
Уже было недостаточно стоять на обочине дороги и приветствовать Ошо намасте,
когда он проезжал мимо.
Однажды пополудни, когда Ошо выехал на машине на прогулку, маленькая группа
итальянских санньясинов стояла у дороги и играла для него музыку.
Он остановился на несколько минут, чтобы насладиться их игрой, и в течение
недели по дороге через долину стояли одетые в красное музыканты, они танцевали и
пели - от ворот Лао-Цзы, через небольшую дамбу и Пруд Басе, вдоль пыльной
дороги, проходящей мимо Раджниш Мандир, через "нижний город" Раджнишпурам и
вверх в горы.
Это было началом неистовых праздников, которые проходили каждый день в течение
следующих двух лет, в слепящий зной и падающий снег.
Это был спонтанный взрыв радости людей, которые хотели выразить свою любовь Ошо
единственным способом, которым они могли.
Со всего мира начали прибывать музыкальные инструменты, самыми любимыми были
огромные бразильские барабаны; но были также и флейты, скрипки, гитары,
тамбурины, всех размеров инструменты, которые надо было трясти, саксофоны,
кларнеты, трубы - у нас были они все; а те, у кого не было инструментов, пели
или просто прыгали на месте вверх и вниз.
Ошо любил видеть своих людей счастливыми, и он ехал так медленно, что мотор
роллс-ройса пришлось специально отрегулировать.
Он двигал руками в такт музыке и останавливался около некоторых групп и
музыкантов.

Маниша, которая была одним из медиумов Ошо и стала его "записывающим" (как
Платон был для Сократа), была тоже здесь со своей маленькой группой празднующих.
Ошо останавливался напротив нее и я видела, как она исчезала в безудержном,
экстатическом циклоне цветных лент и радости.
Ее темные длинные волосы вились вокруг лица, ее тело прыгало в воздухе и все же
ее темные глаза были молча направлены в глаза Ошо.
Ошо особенно много времени проводил около Рупеша, который играл на бонго, и
видеть Ошо, который играл на барабанах через Рупеша, было чем-то из другого
мира.
Несмотря на смесь музыки от группы индийского киртана до бразильцев, в этом была
невероятная гармония.
Иногда нужно было два часа, чтобы проехать мимо линии празднующих, потому что
Ошо не мог сопротивляться никому, кто действительно был в этом.
Машина подскакивала вверх и вниз, когда он двигал руками, и я всегда изумлялась,
как у него хватает силы в руках продолжать это так долго.
В езде-мимо было столько же близости и силы как в любом энергетическом даршане;
иногда я была вместе с Ошо в машине, и я могла видеть лица людей.
Если была какая-то причина, чтобы спасти эту планету, то она была в этом.
Даже люди, которые стояли в этой линии, не могли представить себе, как прекрасно
они выглядели.



[Фото:Езда-мимо, 1984]


Я была часто полна слез и однажды Ошо, слыша как я шмыгаю носом, сказал:
"Ты простужена?" "Нет, Ошо, я плачу".
"Мммм. Плачешь? Что случилось?"
"Ничего, Ошо, просто это так прекрасно.Они не смогут разрушить это, правда?"

У Ошо было много проблем с зубами. Ему надо было лечить девять коренных каналов
и он, конечно, старался извлечь максимум пользы во время лечения: под
воздействием анастезии он говорил.
Для дантиста Ошо, Девагита, это было нелегкой задачей, работать со ртом, который
большую часть времени двигался. Ошо наговорил на три книги.
Мы поняли, что это стоит записывать и записали все, что он сказал.
Эти три книги: "Проблески золотого детства", "Книги, которые я любил` и "Записки
сумасшедшего" - экстраординарны.
Когда однажды мы были на прогулке на машине, несколько ковбоев бросали камни в
машину Ошо.
Они промахнулись, но я их хорошо рассмотрела. В это время машину Ошо
сопровождали "силы безопасности" , но никто из пяти охранников не видел, что
случилось, хотя я и вызывала их по радиотелефону. После поездки я была вызвана в
Джесус Гроув (дом Шилы) и говорила с людьми из сил безопасности.
Я была героем дня! Мое эго было раздуто, я чувствовала поток сильной энергии,
как адреналин.
Каждый человек в комнате слушал меня, и я давала советы и говорила людям, как им
лучше делать их работу.
Собрание закончилось к обеду, и я вышла, чтобы поймать автобус в столовую.
Стоя на автобусной остановке, я чувствовала себя на высоте; я говорила, я не
могла остановиться, я была захвачена собой, как вдруг как будто с глухим ударом,
я увидела - это и есть власть. Вот на что похожа власть.
Это наркотик, на который покупаются люди, и за который они продают душу.
Шила контролировала свою группу, давая и отбирая у них власть.
Я думаю, что власть отравляет и, как все наркотики, нарушает человеческую
осознанность.
Страсть к власти не возникает у того, кто медитирует, и все же это странно, что
мы позволили Шиле взять полную власть над коммуной.
Люди в Раджнишпураме хотели быть здесь из-за Ошо, они хотели жить в его
присутствии, и в этом был страх - угроза изгнания, она давала Шиле ее силу.
Я думаю, что мы также были еще не готовы взять ответственность за себя. Было
гораздо легче оставить решения и организацию кому-то другому, и не брать
ответственность за все, что происходит.
Ответственность означает свободу, и ответственность требует определенной
зрелости.
Оглядываясь назад, ясно ,что этому нам надо было научиться .
"Когда я уйду, вспоминайте меня как человека, который дал вам, свободу и
индивидуальность"...
Ошо
И он сделал, он действительно сделал это.
Свобода быть самим собой начинается с поисков себя, через слои фальшивой
личности.
Индивидуальность приходит вместе с храбростью выразить себя, даже если это
означает, что я отличаюсь от всех других.
Моя индивидуальность может только тогда цвести, когда я принимаю себя и говорю:
"Да, это я. Я такой", - без всяких суждений.
Несмотря на то, что наш дом охранялся круглые сутки силами безопасности Шилы со
сторожевых вышек, ночью, каждый в нашем трейлере, по - очереди, должен был
вставать, одеваться - это означало всю экипировку, так как снаружи был минус и
обычно снег или дождь, и ходить вокруг дома с радиотелефоном.

Была кромешная тьма, было скользко и страшно.
Забираясь на склон в конце бассейна, среди извивающегося бамбука, я
перепрыгивала через небольшой поток, который бурлил со странными звуками, - и
часто в этом месте телефон издавал громкий скрежет.
Я стояла, застыв как труп, с бьющимся сердцем и напряженно вглядывалась в
темноту с молчаливым криком, застывшем на моем лице.
Это было начало мести Шилы нам, за то, что мы существовали. Ее ревность вышла за
все разумные пределы, потому что мы были близко к Ошо. Мы, по очереди,
обеспечивали положение, при котором у Шилы не было никакой возможности войти в
дом без нашего ведома.
Она присылала своих рабочих, чтобы они поменяли замок, а Вивек посылала Ашиша в
магазин инструментов, чтобы он украл (другого пути не было), засов и приделал
его с обратной стороны к двери, на которой был новый замок. Это спасло жизнь
Вивек, когда Шила послала четырех человек из своей банды, с хлороформом и
шприцем с ядом в комнату Вивек.
Рафия, друг Вивек, был отослан с Ранчо "в командировку" в ту ночь и попытка
убийства провалилась только потому, что они не могли войти в дом. Мы узнали об
этом заговоре только позже, когда Шила уехала и некоторые из ее банды
допрашивались в ФБР.
В июне 1984 мне позвонила Шила. Ее голос был очень возбужденным, как у человека,
который только что выиграл в лотерею, и она орала так громко, что мне пришлось
держать трубку в полуметре от уха. "Нам повезло. Нам повезло! " - пронзительно
кричала она.
Думая, что случилось что-то важное, я спросила что, и она ответила, что у
Девараджа, Девагита и Ашу, которая была стоматологической медсестрой, нашли
болезнь глаз, конъюктевит.
"И это доказывает", - продолжала она, - "что они презренные, грязные свиньи и им
нельзя позволить заботиться об Ошо". Я положила трубку, думая: "О, мой бог, у
нее поехала крыша".
Следующим шагом, она хотела, чтобы Пуджа пошла и проверила глаза Ошо. Пуджу,
любовно известную всем как Сестра Менгеле* , никто не любил, и ей никто не
доверял.
Что-то было в ее смуглом, одутловатом лице и в том, как ее глаза - просто щелки
- были всегда скрыты за темными очками. Я сказала Ошо, что Шила хочет, чтобы
Пуджа проверила его, и он ответил, что так как болезнь не лечится и больные
просто изолируются, тогда какой смысл?
Шила настаивала, чтобы все в доме пошли и проверили глаза, так что мы все, кроме
Нирупы, которая осталась, чтобы заботиться об Ошо, пошли в медицинский центр. И
вы не поверите, у нас у всех была эта болезнь.
Вивек, Девараджа, Девагита и меня поместили в одну комнату, и потом в нее пришли
двенадцать человек Шилы, включая Савиту, женщину, которую я встретила в Англии и
котораия занималась счетами.
Инквизиция, которая затем последовала, была такой безобразной, что в тот день я
решила, что если Ошо умрет прежде меня, я точно покончу жизнь самоубийством. У
каждого в комнате нашлось что-то неприятное, чтобы сказать, как будто низкие
мысли долго варились и теперь у них была возможность выплеснуть их на нас.
Савита продолжала повторять, что любовь тяжела и не всегда прекрасна, и они
нападали на нас за нашу неспособность по-настоящему заботиться об Ошо.
Они говорили об Ошо так, как будто он на самом деле не знает, что он делает, и
нужен кто-то, кто будет думать за него. Хотя у нас не было симптомов болезни, мы
не считали, что мы можем спорить с врачами.
На следующий день у Ошо началась зубная боль, и он попросил, чтобы к нему пришли
Радж, Гит и Ашу. Шила попыталась прислать своего собственного доктора и
дантиста, но Ошо отказался, он сказал, что ему нужны его люди независимо от
риска. Так что трио возвратилось в дом Ошо, где они (были полностью
продезинфицированы и допущены к лечению Ошо.
Вся коммуна была проверена на "мнимую болезнь", как ее назвал Ошо, и обнаружили,
что она есть у всех.
Медицинский центр был переполнен людьми и никого не осталось, чтобы заботиться о
коммуне.
В конце концов, доктор поговорил со специалистом по глазным болезням и выяснил,
что то, что было видно при осмотре - маленькие пятнышки на роговице, это обычно
для тех, кто как мы живет в сухом пыльном климате. Через три дня нам разрешили
вернуться в дом.
Поднимаясь по дороге, я ужаснулась, увидев, что все наши вещи разбросаны по
лужайке и дорожке. Команда уборщиков по приказу Шилы прошлась через дом и
выбросила все как зараженное.
Нас обрызгали алкоголем и потом нас приветствовала другая инквизиция, и в этот
раз был приготовлен магнитофон, чтобы у Шилы был подробный отчет о том, что было
сказано.
Это было уже слишком, и Вивек пошла в комнату Ошо, чтобы сказать ему, что
происходит.
Когда она вернулась от него с сообщением, чтобы они прекратили всю эту чушь, и
расходились по домам, никто этому не поверил.
Это было все равно что пытаться отозвать охотничьих собак, когда они уже почуяли
берлогу.
Они сказали, что Вивек врет, и тогда мы все встали и ушли, оставив остальных
сидеть там, а Патипада, одна из команды Шилы, стояла на руках и коленях и
выкрикивала оскорбления в магнитофон, потому что там больше не было никого, на
кого можно было кричать.
На следующий день в комнате Ошо было собрание для некоторых из нас, включая
Савиту, Шилу и некоторых ее последователей.
Он сказал, что раз мы не можем научиться жить в гармонии, он покинет свое тело 6
июля.
Достаточно ссор происходит и вне коммуны, без внутрикоммунной борьбы.
Он говорил о злоупотреблениях властью. Несколькими днями позже Ошо продиктовал
список из двадцати одного человека, людей, живущих в коммуне, достигших
просветления.
Это действительно вызвало волнение! И, если этого волнения было недостаточно, то
вскоре вышли списки трех комитетов (сансадов), состоящих из Самбудд, Махасатв и
Бодисатв.
Эти люди должны были заботиться о коммуне, если что-нибудь случится с ним. Шилы
не было ни в одном из этих списков, и никого из ее дружков тоже. Делая это, Ошо
отрезал все возможности Шиле стать его наследником. У нее больше не было власти.
История, которая объясняет, как мистик живет и работает, произошла однажды,
когда я была в машине вместе с Ошо. В машине была муха, которая жужжала над
нашими головами и я махала руками, стараясь поймать ее. Мы остановились на
перекрестке и я продолжала хлопать по окнам и сидениям. Ошо сидел без движения,
смотря вперед, пока я довела себя до пота, стараясь прихлопнуть муху. Не
поворачивая головы, и даже не взглянув, он спокойно нажал кнопку автоматики
окна. Окно с его стороны поползло вниз, а он молча сидел и ждал.
Когда муха подлетела близко к нему, он чуть-чуть легко двинул рукой и муха
вылетела в окно. Затем он коснулся кнопки и окно закрылось. Он ни разу не
оторвал взгляд от дороги и ничего не сказал. Так по-дзенски и с такой грацией.
Также он вел себя и с Шилой. Спокойно и расслабленно он ждал, пока она
выберет свой выход. Он был все еще и ее Мастер тоже, он любил ее и доверял Будде
в ней. Я знаю, Ошо доверял Шиле, потому что я наблюдала его близко в течение
пятнадцати лет и этот человек был Доверие.
То, как он жил свою жизнь, было чистое доверие, и то, как он умер, показывает
его полное доверие.
Я спросила его, какая разница между человеком, который доверяет, и наивным, и он
сказал, что быть наивным, значит быть невежественным, а доверие - это понимание.
"Оба будут обмануты - и тот, и другой, но человек, который наивен, будет
чувствовать себя обманутым, будет чувствовать себя надутым, будет чувствовать
гнев, начнет не доверять людям. Его наивность рано или поздно станет недоверием.
"А человека, который доверяет, тоже надуют и обманут, но он не будет чувствовать
себя задетым. Он просто будет чувствовать сострадание к тем, кто надул его, кто
обманул его и он не потеряет своего доверия. Его доверие будет возрастать
несмотря на все обманы. Его доверие никогда не превратится в недоверие
человечеству. В начале они выглядят одинаково. Но в конце, качество наивности
обращается в недоверие, а качество доверия продолжает становиться более
доверяющим, более сострадательным, более понимающим человеческие слабости,
человеческую неустойчивость. Доверие настолько драгоценно, что человек готов
потерять все, только не доверие".
("За пределами просветления")
Я иногда думала, может ли Ошо видеть будущее, потому что если я иногда видела
проблески событий до того, как они случались, он, точно, мог смотреть все кино.
Однако как я это понимаю, все его учение состояло в том, чтобы быть в моменте.
Этот момент - это все.
"Кто заботится о будущем? Я живу СЕЙЧАС"...
Ошо.

Вивек пришла в Джесус Гроув, для того, чтобы встретиться с Шилой. После того,
как она выпила чашку чая, ей стало плохо, и Шила отвела ее домой. Я видела их из
окна моей комнаты для стирки; Шила поддерживала Вивек, как будто та едва могла
идти. Деварадж осмотрел ее и обнаружил, что ее пульс был между ста шестьюдесятью
и ста семьюдесятью и ее сердце было не в порядке.
Несколько дней спустя Ошо прервал свое молчание и начал давать дискурсы в
своей гостиной.
Там было место человек для пятидесяти, так что мы посещали их по очереди, и
видео дискурса показывалось для всей коммуны следующим вечером в Раджниш Мандир.
Он говорил о восстании, которое против послушания, о свободе и ответственности,
и он даже сказал, что он не оставит нас в руках фашистского режима.
Он сказал, что наконец-то он говорит с людьми, которые могут принять то, что он
говорит, что в течение тридцати лет ему приходилось маскировать свои послания
среди сутр Будды, Махавиры, Иисуса и т.д.
Теперь он будет говорить неприкрытую правду про религии.
Он подчеркивал снова и снова, что чтобы быть просветленным, вам не нужно быть
рожденным от девственницы; на самом деле все истории вокруг просветленных людей
это ложь, придуманная священниками.
"...Я такой же обычный как и вы, со всеми слабостями, со всеми неустойчивостями.
Это нужно подчеркивать постоянно, потому что у вас есть тенденция это забывать.
И почему я подчеркиваю это? Для того, чтобы вы могли увидеть очень важный
момент: если обычный человек, который в точности как вы, может быть
просветленным, тогда для вас тоже нет проблем. Вы также можете быть
просветленным..."
"Я не даю вам никаких обещаний... никаких стимулов... никаких гарантий. Я не
беру никакой ответственности от вашего имени, потому что я уважаю вас. Если я
беру ответственность на себя, тогда вы рабы. Тогда я ведущий, а вы ведомые. Мы
товарищи по путешествию. Вы не за моей спиной, но рядом - просто вместе со мной.
Я не выше, чем вы, я просто один из вас. Я не провозглашаю никакого
превосходства, сверхъестественной силы. Вы видите в чем суть? Сделать вас
ответственными за свою жизнь, это дать вам свободу".
"Свобода - это огромный риск... никто не хочет на самом деле быть свободным, это
просто разговоры. Каждый хочет быть зависимым, каждый хочет, чтобы кто-то другой
взял ответственность. В свободе вы ответственны за каждое действие, каждую
мысль, каждое движение. Вы не можете что-то свалить на кого-то другого".
Я вспоминаю, что однажды, когда все было хаотично, и с Вивек было трудно, Ошо
сказал мне, выглядя слегка удивленным: "Ты такая спокойная."
Я ответила, что это потому, что он помогает мне. Он ничего не сказал, но я
почувствовала, как мои слова застыли в воздухе, а потом упали и разбились у моих
ног.
Я не могла даже взять ответственность за свое спокойствие. Ошо должен быть
причиной.

Он спрашивал меня, как чувствует себя коммуна. Тот же самый вопрос он задавал
годами раньше, когда был в молчании. Я отвечала, что сейчас он снова говорит, и
она чувствуется как его коммуна. Она больше не чувствуется коммуной Шилы. Шила
теряла свое положение звезды. Она больше не была единственным человеком, который
видел Ошо, каждый его видел, и не только это, мы могли задавать ему вопросы для
дискурса.
То, о чем говорил Ошо, открывало людям глаза. Его беседы о христианстве были
неистовыми, даже для того, кто слушал Ошо много лет. Он называл их лопатами,
долбанными лопатами. Именно эти беседы должно быть вселили страх в сердца и
желудки христианских фундаменталистов, а не то, что он не имел правильной
туристской визы.
Шила собрала общее собрание для всей коммуны, оно должно было проходить в
Раджниш Мандир. Вивек подозревала, что Шила попытается остановить беседы Ошо,
так что мы выработали план, по которому несколько человек будут распределены по
Мандиру и будут кричать: "Пусть он продолжает говорить". Так люди поймут, что
происходит, и каждый начнет скандировать, чтобы он продолжал говорить! Я села в
конце Мандира и включила магнитофон, спрятанный под курткой, просто чтобы хорошо
записать, что будет на собрании.
Шила начала говорить, что в связи с приближающимся фестивалем так много работы,
просто "завал", и будет невозможно готовиться к фестивалю и ходить на дискурс.
Моя реплика... "Пусть он продолжает говорить. Пусть он говорит!" - орала я.
Молчание. Где мои друзья анархисты? "Пусть он говорит! " - продолжала я кричать,
а люди оборачивались, чтобы посмотреть, какой идиот срывает собрание. Я видела,
что они не верят своим глазам - Четана. Четана? Но она была всегда такой тихой.
Должно быть сошла с ума. Каждый знал, что не было завалов работы, но никто не
мог понять, чего Шила добивается, и собрание обернулось полной растерянностью и
кончилось компромиссом.
Наш Мастер, который говорил, никогда, никогда не идите на компромисс, и мы, не
зная, согласились на компромисс, который означал, что Ошо будет говорить для
нескольких человек каждый вечер, и также будет видео после того, как каждый
закончит свою двенадцатичасовую работу и съест ужин. Конечно, даже самые
преданные ученики засыпали во время видео. Не только его слова были не слышны,
люди чувствовали вину за то, что они не могли оставаться бодрствующими! Когда
Вивек ехала на машине вместе с Ошо к Ранчо, они проезжали мимо группы людей
около речки, которые собирали камни и опавшие сучья. "Что они делают?" - спросил
Ошо. "Они должно быть разбирают завал", - сказала Вивек. Поиски завала стали
большой шуткой среди санньясинов.
Ошо очень заболел, и вызвали специалиста, который его навестил. У Ошо была
инфекция в среднем ухе, и он испытывал сильную боль примерно шесть недель.
Дискурсы и поездки на машине были прекращены.
Я работала в саду почти год, а Вивек занималась стиркой для Ошо. Не могу
сказать, что я жила без своих травм и трудностей, и работа с растениями и
деревьями была для меня большим утешением.
Вокруг дома Ошо теперь были сотни деревьев: были посажены сосны, голубые ели,
красные деревья, и некоторые были уже шестьдесят футов высотой. Там был водопад,
который тек мимо его окна, огибал плавательный бассейн и ниспадал второй раз в
бассейн, окруженный плакучими ивами. Вишневые деревья в цвету, высокая трава
пампасов, бамбук, желтая форсайтия и магнолии были по обе стороны небольшого
потока. Сад роз был прямо перед окнами столовой Ошо, а в помещении для машин был
фонтан, в котором была статуя сидящего Будды размером с человека. Тополя росли
вдоль дороги для машины и заканчивались у рощи серебристых берез. Поляны теперь
были покрыты роскошной зеленью и раскинулись вместе с дикими цветами на все
окрестные холмы.


[Фото:Ошо танцует с Нирупой, Раджнишпурам, 1985]

В саду было три сотни павлинов, танцующих в своем оперенье психоделических
цветов. Шесть из них были чисто белые, и эти шесть были самые непослушные. Они
имели обыкновение стоять перед машиной Ошо, с раскрытыми хвостами, похожие на
гигантские снежные хлопья, и не пускали его проехать через них. Ошо всегда любил
жить с садами и красивыми птицами и животными. Он хотел, чтобы в Раджниш-пураме
был создан олений парк, и нам пришлось вырастить для оленей люцерну, чтобы
держать их вдали от охотников.
Он рассказывал историю о месте в Индии, в котором он бывал, где около водопада
были сотни оленей. Ночью они приходили к озеру пить и "их глаза светились, как
тысячи языков пламени, танцующих в темноте".
В нижней части сада, перед Прудом Басе, где черные лебеди жили на одной стороне
моста, а белые на другой, был гараж, где стояли знаменитые девяносто шесть
роллс-ройсов.
В Индии один мерседес вызывал шум, но в Америке понадобилась почти сотня роллс-
ройсов, чтобы достичь такого же эффекта. Для многих людей эти машины были
барьером между ними и Ошо. Они не могли видеть из-за машин. Говорят, что
суфийские мастера переодевались, чтобы они могли ходить по своим делам
неузнаваемыми, и им не нужно было тратить время с тем, кто не искатель.
"Не было необходимости в девяносто шести роллс-ройсах. Я не мог использовать
девяносто шесть роллс-ройсов одновременно: та же самая модель, та же самая
машина. Но я хотел, чтобы для вас стало ясно, что вы готовы бросить все ваши
желания истины, любви, духовного роста для того, чтобы иметь роллс-ройс. Я
специально создавал ситуацию, при которой вы будете чувствовать ревность".
"Функция мастера очень странная. Ему приходится помогать вам прийти к пониманию
вашей внутренней структуры сознания: оно полно ревности". "...Эти машины
выполнили свое предназначение.
Они создали ревность во всей Америке, во всех супербогатых людях. Если бы у них
было достаточно понимания, тогда вместо того, чтобы быть моими врагами, они бы
пришли ко мне, чтобы найти путь освободиться от своей ревности, потому что в
этом их проблема. Ревность - это огонь, который жжет вас и жжет сильно".
("За пределами психологии")
"Все, что я сделал в моей жизни, имело цель.
Это устройство, чтобы выявить что-то в вас, что вы не осознаете"...
Ошо

Четвертый Ежегодный Мировой Праздник начался, и Ошо пришел медитировать вместе с
нами в Раджниш Мандир.
Деварадж читал отрывки из книг Ошо, время от времени это прерывалось музыкой.
Пришел День Мастера, 6 июля, и я сидела на празднике, чувствуя себя очень плохо.
Я говорила себе, что я сижу перед Ошо, и это день праздника, так в чем же дело?
Когда утреннее празднование закончилось, я сидела в машине вместе с Манишей и мы
ждали Девараджа. Я чувствовала себя плохо, так что я расстегнула пуговицы и
сидела, опустив голову вниз. Мы ждали до тех пор, пока в Мандире никого не
осталось, и все же он не проходил мимо нас. Только медицинская машина проехала
мимо. Маниша повезла нас домой, и когда мы поднимались по дорожке для машин,
кто-то подбежал и сказал нам, что Девараджу сделали инъекцию яда во время
праздника, и он умирает.
Мой ум мчался скачками: почему кто-то решил приехать в Раджнишпурам, чтобы убить
Девараджа, и как такого маньяка пустили в Мандир? Я представляла себе группу
людей типа Чарльза Мансона, одетых в черную кожу и цепи. Мир перевернулся вверх
ногами.
Для того, чтобы исследовать кровь Девраджа, использовали медицинский центр,
построенный для Ошо, и я своими ушами слышала как доктора говорили: "По всем
показателям, этот человек должен был умереть".
Девараджа на самолете отвезли в отделение интенсивной терапии ближайшего
госпиталя. Он кашлял кровью, что указывало, что его сердце слабеет, и у него был
отек легких.
Это было за двадцать четыре часа до того как мы узнали, что он выкарабкается. В
тот день, после полудня я стояла вместе с Манишей у Пруда Басе, чтобы
приветствовать Ошо во время езды - мимо.
До машины Ошо мимо нас проехала Шила с Шанти Бадра, Видией и Савитой. Все
четверо наклонились вперед и вызывающе уставились на Манишу и меня. Это был
жуткий момент, и он запечатлелся у меня среди оставшихся навеки впечатлений. Они
остановили машину и смотрели, а затем, они подозвали индийскую Тару (большая
толстая Тару, которая была певицей Ошо много лет во время чтения индуистских
сутр) и спросили ее о чем-то. Позже я обнаружила, что они интересовались, видела
ли она что-нибудь во время утреннего праздника. Она, конечно, кое-что видела,
как выяснилось потом. Она видела след от укола на спине Девараджа, оставшийся
после инъекции, и Деварадж сказал ей как раз перед тем, как его увезли, что
Шанти Бадра сделал ему укол. Тару не сказала это, когда к ней подъехала машина
полная потенциальных убийц, поскольку, очевидно, боялась за свою собственную
жизнь.
Я слышала шепот, что Шанти Бадра, ближайший дружок Шилы, пытался убить
Девараджа, и в тот же момент это отрицалось, и мне говорили, что Деварадж в
замешательстве и очень болен, может быть, даже у него опухоль мозга.
Никто не был готов поверить в такую дикую историю, что ему сделал инъекцию яда
свой же санньясин, и Деварадж вместо того, чтобы кричать об этом каждому, кого
он видел, включая врачей, которые лечили его в госпитале, обладал достаточным
пониманием, чтобы увидеть последствия: полиция ворвется в коммуну.
Уже были слухи, подтвержденные официальным сообщением, что государственные
войска были приведены в готовность, ожидая приказа атаковать коммуну. Слухи
распространялись со всеми возможными преувеличениями, что у нас в коммуне много
оружия, и никто не остановился, чтобы выяснить, что это были наши собственные
силы безопасности, которые имели оружие, и которые были подготовлены
государством, в точности как любые другие полицейские силы в Америке.
Деварадж боялся, что его могут убрать, пока он лежит в больнице, и одновременно
он понимал, что если он все-таки выживет, ему придется вернуться в Раджнишпурам.
Поэтому Деварадж сказал только Манише, Вивек и Гиту, и они решили молчать, до
тех пор пока не получат доказательства.
Некоторые из нас думали, что Деварадж тронулся. Он был полностью беспомощен
перед следующей возможной атакой, и все же он продолжал жить день за днем как
будто все было в порядке. Представьте, какое доверие было у Девараджа, если он с
одной стороны был окружен друзьями, которые думали, что у него поехала крыша, а
с другой стороны людьми, которые пытались его убить, и могут попытаться это
сделать еще раз.
В тот день, когда Деварадж вернулся домой из госпиталя, Ошо начал давать пресс-
конференции в Джесус Гроув. Это было длинное бунгало, в котором жила Шила и ее
банда, и в большой комнате поддерживалась особенно низкая температура, чтобы Ошо
мог говорить ночью. Журналисты со всего мира брали у него интервью.
Музыка сопровождала Ошо, когда он прибывал и покидал Джесус Гроув, и он танцевал
с людьми, заполнившими коридоры и дорогу к дому.
Те из людей Шилы, которые были в сомнениях, относительно того, кто их Мастер,
теперь имели возможность это увидеть. Ошо танцевал с нами в Мандире; он вызывал
людей на подиум, чтобы они танцевали, он посещал нашу дискотеку, офисы и
медицинский центр. Он осенял каждого в Раджнишпураме своим присутствием. Он
показывал людям: "Смотрите, я не Бог, я обычное человеческое существо, в
точности как вы".
Для меня было трудно видеть Ошо как обычного человека. Только после того, как он
покинул свое тело, я почувствовала, что переполнена воспоминаниями о том, каким
он был обычным и человечным. Его скромность и хрупкость стали ясны только после
того, как я уже больше не была зависима от него. Когда я видела его как
божественную фигуру, мне не нужно было брать ответственность за свое собственное
просветление. Моя собственная реализация была также далеко, как далеко казался
он, и я могла продолжать храпеть и видеть сны.
Деварадж начал поправляться, а Шилы несколько недель не было в коммуне. Она
посещала центры в Европе, Австралии и других местах. На самом деле те, где она
по-прежнему была звездой. Она написала письмо Ошо, где она говорила, что больше
не испытывает волнения, когда возвращается в Раджнишпурам.
В пятницу 13 сентября 1985 он публично ответил на ее письмо на дискурсе и
сказал: "Может быть, она не осознает, и это ситуация всех, она не знает, почему
она больше не чувствует здесь волнения. Это потому, что я говорю, и она больше
не в центре. Она больше не знаменитость. Когда я говорю с вами, она больше не
нужна как посредник, чтобы информировать вас, о чем я думаю. Теперь, когда я
говорю с прессой, радио- и тележурналистами, она ушла в тень. А в течение трех с
половиной лет она была в центре внимания, потому что я молчал.
"Может быть, для нее не ясно, почему она не испытывает волнения, приезжая сюда,
и чувствует себя счастливо в Европе. Она по-прежнему знаменитость в Европе:
интервью, телевизионные шоу, радиоинтервью, газеты, но здесь все это исчезло из
ее жизни.
Если вы можете вести себя так глупо и бессознательно, даже когда я здесь, то в
тот момент, когда я уйду, вы создадите всевозможную политическую борьбу. Тогда
какая разница между вами и внешним миром? Тогда все мои попытки потерпели
неудачу. Я хочу, чтобы вы действительно вели себя как новые люди. "Я послал Шиле
сообщение, что в этом причина. Так что подумай над этим и скажи мне. Если ты
хочешь, чтобы я перестал говорить, просто чтобы у тебя были приятные чувства, я
могу прекратить говорить". "Для меня в этом нет проблемы. На самом деле это
беспокойство. По пять часов в день я говорю с вами, и это порождает в ее уме
состояние несчастья. Так что пусть она делает свой шоу-бизнес. Я могу войти в
молчание.
Но это указывает, что глубоко внутри, те, у кого есть власть, не хотят, чтобы я
был здесь живой, потому что пока я здесь, никто не может быть одержимым властью.
Они могут не осознавать это; только ситуации открывают вашу одержимость
властью".
На следующий день Шила примерно с пятнадцатью своими последователями погрузилась
на самолет и улетела из Раджнишпурама, из Америки и из наших жизней.
•••
Отъезд Шилы из коммуны не сделал меня счастливой. Я чувствовала себя печальной и
взволнованной. Это означало, что она покидает Ошо. Но почему? Скоро это
выяснилось, по мере того, как благодаря членам коммуны стали обнаруживаться
случаи плохого обращения с ними и даже хуже. Она совершила много преступлений,
от попытки убийства до подслушивания разговоров и попытки отравить источник
водоснабжения ближайшего города. Ошо немедленно вызвал для расследования ФБР и
ЦРУ.
Они въехали в главный дом ранчо и оттуда всех интервьюировали. Они не провели
интервью с Ошо, хотя оно было назначено; но потом офицеры отменили его. Я
слышала несколько (гораздо менее важных) историй и о себе тоже.
Так Шила сказала людям, что я шпионка и что со мной не надо разговаривать - я
никогда не замечала! Стражи, которые наблюдали за домом Лао-Цзы, где мы жили,
были предупреждены, что однажды им возможно придется застрелить нас, так что им
не стоит дружить с нами.
Инстинктивно, я всегда была очень осторожна по телефону, так что я не была очень
удивлена, когда узнала, что наши телефоны прослушивались. Но я была поражена,
когда узнала, что прослушивалась комната Ошо.
По крайней мере сотня журналистов приехала в Раджнишпурам и жила там несколько
недель. Это был первый и единственный раз, когда я чувствовала облегчение, что
они рядом, потому что я чувствовала, что они в каком-то смысле наша защита.
Если бы я не была так потрясена катастрофическим поворотом дел, я бы осознала в
какой опасности оказался Ошо. Пресса и соседние фермеры видели, что когда Ошо
ехал на своей машине, его прикрывала охрана с оружием.
Это не что-то невероятное для Америки, видеть, что человека охраняют, и все же
из-за этого начались слухи, что коммуна накапливает оружие.
Чарльз Тернер, прокурор Соединенных Штатов, когда его спросили, почему Бхагван
Шри Раджниш не был обвинен в каком-то преступлении, сделал заявление для прессы
через несколько месяцев после того, как Раджнишпурам прекратил свое
существование. Он сказал, что не было доказательств, что Бхагван совершил какие-
то преступления, но главным делом правительства всегда было разрушить коммуну.
Наша коммуна, где люди работали по двенадцать или четырнадцать часов в день,
празднуя вместе в обеденное время и танцуя на дискотеках ночью - и как танцуя!
Там была действительно дикая, сильная энергия, не так как другие дискотеки, на
которых я бывала, где люди приходят просто увидеть и быть увиденными.
Атмосфера в Раджнишпураме была очень живая и счастливая. Например, автобусы.
Всегда, когда мне нужно было ехать на автобусе, я не могла сравнить поездку на
автобусе здесь и где-нибудь еще, скажем, в Лондоне: длинные лица, каждый спорит
с кондуктором о том, что автобус пришел поздно или о цене за билет; люди кричат
на водителя и толкают друг друга; локти упираются в грудную клетку, и случайный
извращенец хватает вас за грудь.
В Раджнишпураме всегда, после того, как я выходила из автобуса, я чувствовала
восторг, прежде всего потому что водитель-кондуктор, похоже, прекрасно проводил
время. У него играла музыка, и он приветствовал каждого, кто входил в автобус.
Пассажиры чаще всего смеялись, наслаждались сами собой, и была возможность
встретить людей, которых ты, возможно, не видел долгое время.
Совершать путешествие на самолете было все равно что сидеть дома в своей
гостиной, со всем комфортом, плюс друг приносил тебе закуски и выпить. На самом
деле всегда, когда я смотрела на наш город, у меня было впечатление, что мы
дети, играющие в пожарных, шоферов грузовиков, фермеров и хозяев магазинов.
Это никогда не чувствовалось как серьезное и "взрослое", хотя это, конечно, было
искренним и шло от сердца.
Огромный кафетерий, где мы ели все вместе, был оживленным и жужжал, и еда была
такая хорошая, что все толстели. Когда санньясины вместе работали, ели или
танцевали, энергия была очень высокой, несмотря на фашистский режим Шилы. То,
что она слушала каждый наш телефонный разговор и даже наши разговоры в комнатах,
показывает, какая степень паранойи у нее развилась.
Огромная энергия Шилы помогла построить город в пустыне, и этим нельзя не
восхищаться; но она сошла с ума. Ее страсть к власти испортила ее, и она не была
связана с тем, чему учил Ошо. Под домом Шилы были найдены секретные туннели и
комнаты. В горах была найдена лаборатория по изготовлению ядов. Это было царство
Сестры Менгеле.
Когда Шила уехала, я думаю, что некоторые люди чувствовали себя глупо, и они
чувствовали, что их провели. Глупо, потому что так много происходило у них под
носом, и ни у кого не было храбрости или даже осознавания сказать: "Эй,
погодите-ка минутку..." А чувство, что их провели, потому что все так тяжело
работали для того, чтобы достичь мечты, видения, и она была разрушена.
Некоторые санньясины могут припомнить только негативные аспекты, а тем радостным
моментам, которые я видел на их лицах, было суждено превратиться в увядшие сны.
Мы все наслаждались, внося свой вклад в создание оазиса в пустыне, никто не
может отрицать это. Иначе по какой другой причине мы были там? И, конечно, были
люди, с чьими деньгами Шила сбежала. По крайней мере сорок миллионов долларов
были украдены из пожертвований и переведены на счет в швейцарский банк. Конечно,
мы вели себя как слепые.
Но что за возможность прожить все это и увидеть, и иметь шанс начать все снова с
более острым осознанием. Как будто мы прожили много жизней за такое короткое
время.
Во время того месяца, который последовал за тем, когда Шила улетела, Ошо говорил
три раза в день (от семи до восьми часов) с учениками и журналистами.
Для такого ленивого человека, каким он провозглашал себя, он делал огромный
объем "работы" и было очевидно, что он уставал.
Ошо: "Это случилось прошлой ночью: один интервьюер продолжал, и продолжал, и
продолжал. Похоже было, что его вопросам не будет конца; у него была почти целая
книга вопросов. Просто чтобы остановить его где-то... Было уже десять часов
вечера, и он спросил: "Вы согласны с Сократом?" Я сказал: "Я совершенно
согласен". И мне пришлось встать и сказать ему, что я должен согласиться, иначе
интервью никогда не кончится! А так кто будет соглашаться со старым Сократом,
который был гомосексуалистом?" Когда журналист спросил его, как это возможно,
что он не знал ничего, что происходило, если он просветленный, Ошо ответил:
"Быть просветленным означает, что я знаю себя. Это не значит, что я знаю, что
моя комната прослушивается".
("Последний Завет")

26 сентября 1985 года.
Нужен алмаз, чтобы обрабатывать алмазы, и я осознала, что то, что будет
происходить, будет причинять боль, когда на дискурсе Ошо сказал: "А сегодня я
хочу заявить о том, что имеет огромное значение, потому что я чувствую, что,
возможно, это помогало Шиле и ее людям эксплуатировать вас. Я не знаю, буду ли я
завтра здесь или нет, так что лучше сделать это, пока я здесь, сделать вас
свободными от любых других возможностей такого фашистского режима.
Итак, с сегодняшнего дня вы свободны носить одежду любого цвета. Если вы хотите
использовать красную одежду, это ваше дело. И эту весть нужно послать по всему
миру во все коммуны. Будет более прекрасно иметь все цвета. Я всегда мечтал
видеть вас во всех цветах радуги. Сегодня мы заявляем, что радуга будет нашими
цветами.
Второй момент: вы можете вернуть ваши малы, если только вы не хотите их
оставить. Это ваш выбор, но они больше не являются необходимостью. Вы вернете
ваши малы президенту Хасии. Но если вы хотите сохранить их, это ваше дело.
Третий момент: с сегодняшнего дня и в дальнейшем каждый, кто хочет быть
инициированным в санньясу, не будет получать малу, и ему не нужно будет менять
свою одежду на красную.
Так что нам будет легче захватить весь мир!"
("От Зависимости к Свободе")

Эти слова Ошо вызывали зловещее чувство, но они были встречены аплодисментами и
веселыми возгласами, которые испугали меня. Это было похоже на глупую толпу; как
аплодисменты, которые аккомпанировали собраниям Шилы.
Многие люди покинули Раджниш Мандир очень счастливыми и пошли покупать новые
цветные одежды в магазине. Я увидела Вивек, мы обе осторожно относились к этим
изменениям, и она сказала мне: "Следующим шагом он может распустить всю
коммуну".
8 октября 1985 года Ошо сказал на дискурсе: "...Вы хлопали, потому что я сказал,
что можно отбросить красные одежды и малы. И когда вы хлопали, вы не знали, как
сильно это ранит меня. Это значит, что вы были лицемерами! Почему вы носили
красную одежду, если отбрасывание ее приносит вам так много радости? Почему вы
носили малу?
В тот момент, когда я сказал "отбросьте", вы обрадовались. Люди побежали в
магазин, чтобы сменить свою одежду, они сняли свои малы. Но вы не знаете,
насколько вы ранили меня вашими аплодисментами и вашим изменением.
И теперь я хочу сказать еще одну вещь, и мне интересно, хватит ли у вас
храбрости хлопать или нет: теперь нет Буддафилда(Поля Будды). Так что если вы
хотите просветления, вы должны работать для этого индивидуально, Буддафилд
больше не существует. Вы не можете полагаться на энергию Буддафилда, чтобы стать
просветленными. Теперь хлопайте так громко, как вы можете. ХЛОПАЙТЕ!.. Теперь вы
полностью свободны: даже за просветление ответственны только вы. И я совершенно
свободен от вас. Вы вели себя как идиоты!.. И это дает хорошую возможность
увидеть, сколько людей действительно близки ко мне. Если вы могли отбросить ваши
малы так легко... Даже в моем собственном доме была одна санньясинка, которая с
большой радостью немедленно сменила свою одежду на голубую. Что это показывает?
Это показывает, что красная одежда была бременем. Она старалась как-то быть в
красной одежде, но против своей воли.
Но я не хочу, чтобы вы делали что-то против своей воли. Теперь я даже не хочу
помогать вам идти к вашему просветлению против вашей воли. Вы абсолютно свободны
и ответственны сами за себя".
("От Зависимости к Свободе")
Когда он крикнул: "Хлопайте!" - это было похоже на взрыв бомбы, и мы все сидели
застывшие, в ее осколках.
Ошо говорил, что когда много медитирующих собираются вместе, образуется особое
поле. В нем каждый индивидуальность, каждый идет своим путем, но цель у всех
одна. И когда вы окружены такими людьми, общая энергия помогает и поддерживает
каждого.
После дискурса я вышла из Мандира в красном, свежая и всхлипывающая. Я подошла к
первым двум друзьям, которых я увидела, и сказала им: "Помогите, помогите", - и
мы пошли вместе выпить кофе на солнце. Я чувствовала, что мы все позволили Ошо
упасть. Казалось, все наше поведение за последние четыре года достигло
кульминации в этот момент. Мы все разделяли ответственность за действия Шилы, я
- просто за то, что я ничего не говорила. Недостаточно быть хорошим любящим
человеком, я также должна вырасти в понимании, в осознавании и в смелости, чтобы
сказать то, что я чувствую.
•••
Это был конец октября, и однажды ночью мне приснилось, что Ошо покидает дом в
спешке. В доме было столпотворение, и я бежала через комнаты, неся робу Ошо на
плечиках. Именно эта роба, белая с серым, достаточно странная, оказалась той
робой, в которой он был, когда его арестовали. Савита, партнерша Шилы, тоже была
во сне и старалась мне воспрепятствовать. В ту ночь я, должно быть, поймала в
своем подсознании вибрации событий, которые должны были произойти. Это, должно
быть, означает, что будущее уже находится в настоящем в какой-то форме.
На следующий день мне сказали, что Ошо уезжает на отдых в горы, и я буду
сопровождать его вместе с Мукти, еro кухаркой, Нирупой, Девараджем, Вивек и
Джаешем.
Джаеш прибыл в Раджниш-пурам всего несколько месяцев назад; один взгляд в глаза
Ошо, когда тот проез жал на своей машине, и Джаеш вернулся в отель, позвонил по
телефону в Канаду, где он был успешным бизнесменом, и остановил свою жизнь там.
Кто-нибудь, кто не понимает, как искатель узнает своего Мастера, мог бы
подумать, что он был загипнотизирован.
Джаеш - это симпатичный умный мужчина, и у него есть чувство юмора, которое
прекрасно сочетается со способностью решать и сильной волей. С редкой
комбинацией любящего сердца и острого ума бизнесмена, способного иметь дело с
проблемами внешнего мира, он заложил основу уверенного роста последней коммуны и
работы Ошо. много раз я слышала, как Ошо говорил, что без Джаеша работа была бы
очень трудной. Джаеш был принят на работу Хасией, которую Ошо выбрал как своего
нового секретаря. Хасия была полной противоположностью Шиле. Она приехала из
Голливуда и была элегантная, очаровательная и умная.
Когда мы ехали к аэропорту, небо было ярко-оранжевым от заходящего солнца.
Там было два самолета, которые ждали нас, и я села в один с Нирупой и Мукти.

Мы припали к окну и махали нашим друзьям на взлетной полосе.
В течение нескольких минут мы уже были в небе, и двигались вверх, взбираясь все
выше и выше.
Мы не знали, куда мы летим, и нам было смешно.



ГЛАВА ВОСЬМАЯ. США - ТЮРЬМА

ОКТЯБРЬ, 28, 1985.
"Лиар" только что приземлился в Шарлотте, Северная Каролина, я выглянула в
темноту и увидела, что аэропорт был пуст.
Несколько тонких высоких кустов колыхались отетра, поднятого самолетом, когда он
коснулся земли и выключались моторы.
Нирупа увидела Ханью.
Ханья, с которой мы должны были быть вместе в Шарлотте, была невероятно молодая
свекровь Нирупы.
Она стояла на взлетном поле вместе со своим другом Прасадом.
Нирупа с энтузиазмом позвала Ханью, и в этот момент почти одновременно с разных
сторон раздались громкие крики "руки вверх", которые швырнули меня в другую
реальность.
Я была в ужасной яме на мгновение, и потом сознание выплыло оттуда и сказало:
"Нет, это не может быть наяву".
За две секунды самолет был окружен примерно пятнадцатью человеками, с оружием,
которые целились в нас.
Это было действительно нечто: темнота, мигающие огни, визжащие тормоза, крики,
паника, страх, все это разлито вокруг меня, но я слишком осознавала опасность,
чтобы не быть никакой другой, кроме как спокойной.
"Даже не чихай", - говорила я сама себе, - "потому что эти люди будут стрелять".
Не было сомнений, они были испуганы.
Свободному репортеру, который интервьюировал власти три года спустя, сказали и
показали доказательства, что в сообщении, которое эти люди получили, говорилось,
что должны быть адресованы пассажиры этих двух самолетов. Им сообщили, что мы
спасающиеся от правосудия преступники, что мы террористы, вооруженные
пулеметами. Эти люди были одеты в куртки лесорубов и джинсы. Я думала, что это
орегонские сельские жители, которые приехали, чтобы украсть Ошо.
Нам не сказали, что мы под арестом или что эти люди агенты ФБР. Я смотрела
на профессиональных убийц. Они выглядели извращенными и бесчеловечными; у них не
было глаз с каким-то выражением, на их лицах просто блестели дырки. Эти люди
кричали, чтобы мы вышли из самолета с поднятыми вверх руками. Но несмотря на то,
что пилот открыл дверь, мы не могли выйти, потому что кресло Ошо занимало треть
самолета и стояло на дороге к двери. Мы старались крикнуть нашим захватчикам,
что мы не можем выйти, а они, должно быть, думали, что это какая-то уловка, во
время которой мы, может быть, заряжаем свои пулеметы. Они начали нервничать, и
свет был направлен прямо мне в лицо через окно. Я повернулась и в двенадцати
дюймах от моего лица был ствол ружья, а в конце ружья было очень напряженное и
испуганное лицо. Я поняла, что он больше испуган, чем я, и это было опасно.
После сцены, которая подошла бы Монти Питону, с вооруженными людьми, кричащими
нам противоречивые приказы: "Замрите", "Выходите из самолета" и "Не двигайтесь",
кресло Ошо было вынуто, люди прыгнули в самолет и чуть не выстрелили Мукти в
голову, когда она нагнулась, чтобы надеть свою обувь.
Когда мы вышли на взлетную полосу, мы стояли руки вверх, ноги расставлены в
стороны, животы прижаты к самолету, и нас обыскали.
Когда на нас грубо надели наручники, я повернулась к Ханье и сказала: "Все будет
в порядке". Потом мы сели в зале ожидания аэропорта, окруженные вооруженными
людьми, которые сидели за столами, буфетами и растениями в кадках, а их оружие
было направлено ко входу, в ожидании посадки самолета Ошо. Был звук тяжелых
бегущих ботинок, рук, трущихся о пуленепробиваемые жилеты, шипящие сообщения по
воки-токи.
И потом звук одинокого приземляющегося самолета. Следующие пять минут были
ужасны. Мы не знали, что они собираются сделать с Ошо. Нирупа попыталась выйти в
стеклянные двери, которые выходили на взлетную полосу, надеясь подать
предупреждающий сигнал, но ей приказали вернуться на свое место под дулом
автомата. Я чувствовала смертельное спокойствие ожидания, беспомощность, когда
вы находитесь в руках жестоких людей.

Напряжение в покинутой комнате, в которой мы ждали было удушающим, а потом
послышались панические крики вооруженных людей. Они не могли понять, почему
самолет приземлился, а моторы все же работают. Это было сделано для того, чтобы
работали кондиционеры для Ошо, но они не знали этого и сходили с ума. Проходили
мгновения, и я чувствовала болезненную пустоту. Затем Ошо вошел через стеклянные
двери в наручниках, и по обе стороны от него были люди, которые держали свое
оружие наготове. Ошо вошел, как будто он шел в Будда Холл давать утренний
дискурс своим ученикам. Он был спокоен, и улыбка появилась на его лице, когда он
увидел всех нас, сидящих и ждущих его в цепях. Он вышел на сцену в драме, совсем
другой драме, которую он никогда не испытывал раньше, и все же он был тем же
самым. То, что случалось с Ошо на периферии, никогда не затрагивало его центра,
таким должно быть глубоким и спокойным водоемом он был.
Затем последовало фиаско, когда наши захватчики прочли список имен, из которых я
не узнала ни одного. Драма становилась еще более непонятной. "Вы захватили не
тех людей", - сказала Вивек. Неправильное кино, неправильные люди - все это было
странно для меня. Человек, читавший список имен, посмотрел на меня как альбинос,
который покрасил свои волосы в красный цвет. У него были сильные сексуальные
вибрации, и я подумала: "Держу пари, что ему нравится причинять людям боль". Мы
снова спросили, находимся ли мы под арестом, но не получили ответа. Нас всех
вытолкнули наружу, и там было по крайней мере двадцать ожидающих полицейских
машин с красными и голубыми мигалками.
В этот момент Ошо отделили от нас и посадили в машину одного. Мое сердце ушло в
пятки; и когда я сидела в одной из машин, я нагнула голову, положила руки на
пустое место, где раньше находилось мое сердце, и мой потрясенный ум затопило
сознание, что происходит что-то действительно ужасное. Ни разу полиция
действительно хорошо не рассмотрела нас. Если бы они посмотрели, нас бы не
заковали в цепи и с нами не обращались бы как с виновниками массовых убийств.
Они бы увидели четверых очень женственных женщин тридцати с лишним лет, таких же
опасных, как котята, и двух зрелых интеллигентных мужчин с элегантностью и
мягкостью, которых они не видели раньше, а Ошо...что сказать об Ошо...просто
посмотрите на его фотографию.
Во время всего эпизода ареста я просто не могла поверить, что американцы смотрят
арест Ошо, и не могут увидеть контраст между ним и его захватчиками, между Ошо и
другими людьми, которых они когда-либо видели на их экранах телевизоров. Я
смотрела телевизор в тюрьме и видела фильм о том, как нас доставляли из тюрьмы в
суд и обратно. Телевизионные программы были громкими, вульгарными, полными
насилия, и потом неожиданно на экране был древний мудрец, святой человек,
улыбающийся миру, его руки и ноги были в цепях. Он поднимал свои скованные руки
в намасте миру, который пытался разрушить его. Но никто не мог видеть его.
Нас повезли сломя голову в военную тюрьму, и я думала: эти люди сумасшедшие
или что? Улицы были пусты и спокойны, и все же нас везли таким образом, что нас
кидало в конец машины, и мы стукались о стены и двери, ушибая колени и плечи.
Ошо был в передней машине, его везли так же, и я думала о нем, о его хрупком
теле, и позвоночнике, который был не в порядке. Позже Ошо сказал: "Я сам
отчаянный водитель. За всю мою жизнь я совершил только два преступления, и это
было превышение скорости. Но это не было превышение скорости, это был совершенно
новый вид внезапной остановки, безо всяких причин, просто, чтобы я испытал удар.
Мои руки были скованы, мои ноги были в цепях, и у них были инструкции, куда
надеть цепь на моей талии, в точности в то место, где у меня болела спина. И это
происходило каждые пять минут: неожиданно быстро, неожиданная остановка просто,
чтобы я получил как можно больше боли в спине. И никто не сказал: "Вы причиняете
ему боль".
Прибыв в тюрьму, Джаеш, удивленный новым поворотом, который принял его
отпуск, воскликнул с наигранным гневом: "Кто заказал этот отель?" Мы провели
ночь на стальных скамейках, и нам ничего не давали есть или пить. Туалет был в
середине комнаты, так что "электронный глаз" около двери мог следить за каждым
нашим движением.
Ошо был в такой же камере, похожей на клетку, один, а рядом с ним Деварадж,
Джаеш и три пилота.
Деварадж окликнул Ошо через решетку: "Бхагван?"
"Мм?" - ответ Ошо.
"Все в порядке, Бхагван?"
"Мм - приходит ответ. Потом пауза, и со стороны Бхагвана доносится его голос:
"Деварадж?"
"Да, Бхагван". "Что происходит?"
"Я не знаю, Бхагван".
Дотом длинная пауза, затем голос Бхагвана: "Когда мы будем продолжать?"
Деварадж отвечает: "Я не знаю".
Потом снова пауза, и затем голос Бхагвана снова: "Это, должно быть, ошибка. Это
нужно прояснить".
В третьем ряду клеток были мы, четверо женщин, и женщина-пилот, которая плакала
и кричала. Я смотрела на контраст между нашей центрированностью и женщиной,
которая ходила взад и вперед и кричала, и я чувствовала благодарность, что даже
в этой ситуации я могла чувствовать качество медитации во мне, которому Ошо учил
меня много лет. У меня не было возможности ощутить его до этого так ясно. Однако
и у меня были моменты ярости.
Было очевидно, что тюремная система придумана для того, чтобы сломать человека,
унизить его, запугать, и затем сделать из человека послушного раба. Во время
первых нескольких часов нам сказали, что против правил давать заключенным кофе.
Это сделано потому, что его часто бросают в лицо охране. Я была в шоке, когда
услышала это, и не могла понять, как кто-то может выплеснуть горячий кофе в лицо
тому самому человеку, который дает его ему. Несколько часов спустя я совершенно
поняла это, и я знаю точно, в кого полетел бы мой горячий кофе, если бы у меня
была возможность.
Всю ночь и весь день мы оставались в наших клетках, а потом нас доставили в
комнату суда для решения о выпуске под залог. "Это займет только двадцать
минут", - сказали нам, - "просто обычная процедура".
Для того, чтобы доставить нас в комнату суда, на нас должны были быть надеты
ножные кандалы, на руки надели наручники, которые соединялись с цепью на поясе.
Двое человек вошли в камеру Ошо, и я наблюдала их через решетку. Они были
очень грубы с ним, и один из них ударил Ошо ногой и толкнул его лицом к стене.
Он толчком раздвинул ноги Ошо и потом повернул лицом к себе. Видеть такую
жестокость по отношению к только что родившемуся ребенку - что могло быть более
отталкивающим. Ошо не оказывал ни малейшего сопротивления. Сорвать цветок - это
насилие, когда это касается Ошо. Его хрупкость и мягкость вызывают благоговение.
Я видела человека, который сделал это. Я и сейчас могу видеть его лицо. Я была в
таком гневе и такая бессильная сделать что-либо, что когда я видела этого
человека, я смотрела на его голову и хотела, чтобы она взорвалась.
Вопрос залога был ложью с самого начала. Я заметила, что судья, выглядевшая
по-домашнему женщина, которую звали Барбара де Лейни, ни разу не взглянула на
Ошо во время всей процедуры суда. Однажды во время "судебного разбирательства"
наш адвокат Бил Дейл сказал: "Хорошо, ваша честь, вы по-видимому заранее уже все
решили. Мы можем идти домой".
Ошо был обвинен в незаконном полете. Было сказано, что он знал о своем
ордере на арест за нарушение эмиграционных законов и старался избежать его. Мы
были обвинены в помощи и в пособничестве незаконному полету и сокрытии человека
от ареста.
Нам просто становилось плохо, когда мы представляли, что произойдет, если
Ошо придется провести еще одну ночь в тюрьме - он может серьезно заболеть. В
течение многих лет его диета специально контролировалась в связи с диабетом, и
он принимал медикаменты в фиксированное время. Весь его распорядок был очень
строго рассчитан и никогда не нарушался. Если он не ел правильную пищу в
определенное время, он мог заболеть. У него была астма и аллергия на любые
запахи. В течение многих лет за этим наблюдали, и даже запах новых занавесок или
чьих-нибудь духов мог вызвать приступ астмы. Его по-прежнему беспокоила спина -
выпадение ушибленного позвоночного диска, и это так никогда и не вылечилось. Мы
попросили, чтобы Ошо перевели в госпиталь.
"Ваша честь", - начал Ошо. - "Я задаю вам простой вопрос..."
Судья его прервала и высокомерно сказала, чтобы он говорил через защитника.
Ошо продолжал: "Ваша честь, я чувствовал себя очень плохо на этих стальных
скамейках и я постоянно спрашивал этих людей - но не было даже подушки".
"Я не думаю, что у них есть подушка", - сказала судья де Лейни.
"Спать на стальных скамейках, я не могу спать на скамейках", - продолжал Ошо. -
"Я не могу есть то, что они дают".
Мы просили, чтобы Ошо по крайней мере оставили его одежду, потому что у него
могла быть аллергия на ткани из тюрьмы.
"Нет, по соображениям безопасности", - сказала судья.
Слушание должно было продолжиться на следующий день, и нас должны были перевести
в Мекленбургскую Окружную тюрьму. Теперь, по крайней мере, мы вышли из военной
тюрьмы.
В последние несколько дней жизни Ошо он сказал своему доктору: "Это началось в
военной тюрьме".
Нас перевезли в Мекленбургскую Окружную тюрьму, и снова наши руки и ноги были в
цепях. Цепи на моих ногах очень сильно врезались в щиколотки, и было трудно
идти.
Ошо никогда не терял свою мягкую манеру движения, даже когда на ногах у него
были цепи, а когда Ошо первый раз увидел, что меня и Вивек сковали вместе, он
засмеялся!
Когда заключенный прибывает или покидает тюрьму, он ждет в камере без окон,
примерно восемь футов длиной, в которой есть место только для одиночной стальной
койки, и пространство между его коленями и стеной примерно шесть дюймов. Вивек и
я сидели рядом на стальной койке, задыхаясь от запаха мочи. Стены были измазаны
кровью и калом, а тяжелая дверь была покрыта выбоинами, очевидно от прошлых
обитателей, которые сошли с ума и, жалея себя, бросались на нее.
Мы посмотрели друг на друга широко раскрыв глаза, когда услышали разговор двух
мужчин по другую сторону двери, которые обсуждали нас, по-южному протяжно
выговаривая слова. Они говорили о четырех женщинах, которые были вместе с
Раджнишем и о том, что они хотели бы сделать с ними. Они обсуждали, как они
выглядят, говорили "у одной сейчас месячные", (откуда они это знали?) Мы ждали
два часа, со страхом готовясь к изнасилованию и оскорблениям, не зная, будет ли
это нашим постоянным местом или нет.
Но больше всего лишало сил сознание, что с Ошо обращаются также, как с нами, и
мы не можем увидеть его.
Во время заключения в тюрьме самая ужасная вещь было знать, что с Ошо обращаются
не лучше, чем с кем-нибудь другим, а если с ним обращаются так! ...
Нашу одежду отобрали, также как и одежду Ошо, и нам дали тюремную одежду. Она
была старая и, очевидно, много раз стиранная, но подмышки были жесткими от
старого пота, и когда одежда согрелась теплом моего тела, я должна была терпеть
вонь многих людей, которые носили одежду до меня.
Это было так неприятно, что когда мне предложили через три дня смену одежды, я
отказалась, потому что по крайней мере я не подцепила вшей или чесотку, а
следующий раз кто знает?...
Я слышала от Сестры Картер, которая помогала заботиться об Ошо, что когда Ошо
принесли его одежду, он просто сказал шутливым голосом: "Но она не по размеру!"
Постельное белье было гораздо хуже, чем одежда, так что я спала не раздеваясь.
Простыни были порванные, желто-серого цвета; одеяло было полно дыр и было
шерстяным.
Шерсть! У Ошо была аллергия на шерсть. Нирен, наш адвокат, привез новые
хлопковые одеяла в тюрьму для Ошо, но Ошо никогда не получил их. Тюрьма
находилась под покровительством христианской церкви. Священник посещал камеры с
библией и говорил об учении Христа. Я чувствовала, как будто я вернулась по
времени на пять сотен лет назад, все это казалось таким варварским...
Девяносто девять процентов заключенных были черными. Могло ли быть так, что
только черные люди совершали преступления, или только черных наказывали? Я вошла
в свою камеру, которую я должна была делить примерно с двенадцатью наркоманками
и проститутками. "О, Боже, помоги", -сказала я себе, - "как насчет СПИДа?"
Женщины прекратили делать то, чем они были заняты, и все головы повернулись ко
мне, когда я шла к пустой койке, неся мой искусанный блохами матрас. На
мгновение я выпала куда-то.

Затем я подошла к столу и скамейкам, где несколько женщин играли в карты, и
спросила, могу ли я тоже принять участие. Я также хотела научиться говорить с
южным акцентом до того, как я покину тюрьму. Мне нравились заключенные, и я
увидела, что они более понимающие, чем люди, которых я встречала вне тюрьмы. Они
сказали, что они видели меня по телевизору вместе с моим гуру, и не могут
понять, почему мы были арестованы и посажены в тюрьму с таким большим шумом за
нарушение эмиграционных законов. Они не могли понять, что происходит, почему с
нами обращаются как с закоренелыми преступниками. Я думала, что если это так
очевидно для этих женщин, тогда многие американцы придут в ярость в связи с
арестом Ошо, и кто-то с пониманием, храбростью и властью выйдет вперед и скажет:
"Эй... подождите минутку... что здесь происходит?" Я была полностью убеждена,
что это случится.
Это называется надеждой, и я жила с надеждой пять дней.
Через несколько часов мне сменили камеру, и я не спросила, почему, потому что я
испытала облегчение, когда увидела, что я присоединилась к Вивек, Нирупе и
Мукте. В нашей камере было еще две заключенных, и она состояла из трех блоков по
две койки в ряд, стола, скамьи, душа и телевизора, который выключался только
когда было время спать.
Шериф Кидд был начальником тюрьмы, и я думаю, что он делал все, что мог, для Ошо
в тех обстоятельствах. Он сказал Вивек и мне, когда нас фотографировали для
картотеки: "Он (Ошо) невинный человек".
Сестра Картер тоже переживала за Ошо, и она приносила нам вести каждый день,
например: "Ваш парень сегодня съел всю кашу из грита (южный вариант овсянки) ".
Однажды утром через решетку в моей камере я увидела, как Ошо приветствует
заместителя начальника Самуэля, это остановило время для меня и превратило
тюрьму в храм.


Он взял руки Самуэля в свои, и они стояли, смотря друг на друга несколько
мгновений. Ошо смотрел на него с такой любовью и уважением. Встреча, казалось,
происходила не в тюрьме, хотя в реальности это было именно так.
Ошо дал пресс-конференцию, и его можно было увидеть по телевизору в тюремной
одежде, отвечающего на вопросы прессы. Первый раз, когда я увидела Ошо в
тюремной одежде, я была потрясена красотой, которую я никогда не видела раньше.
Когда я уходила вместе с Вивек, мы посмотрели друг на друга и одновременно
воскликнули: "Лао-Цзы!" Он выглядел как древний китайский мастер Лао-Цзы.
Тюремщики тепло обращались с нами, и у них было уважение к Ошо; я видела, что
здесь были хорошие люди, но система нечеловеческая, и они не понимают этого.
Одна из охранниц, когда мы ехали на лифте по пути в суд, повернулась к нам и
сказала: "Пусть Бог благословит вас". Она быстро повернулась от смущения или
просто не хотела, чтобы кто-нибудь слышал.
Нам разрешалось посещать спортплощадку во дворе каждый день по пятнадцать минут.
Камера Ошо была на втором этаже с длинным окном, выходящим во двор, и
заключенные придумали так, что когда мы выходили во двор, мы бросали вверх
ботинок, и Ошо появлялся в окне и махал нам. Видно было, что для него это
трудно, но мы могли узнать его, и мы ясно видели его легко махающую руку. Мы
танцевали и плакали от радости, иногда под проливным дождем, для нас это был
даршан.
Туманная фигура в окне напоминала мне святых на цветных витражах в соборах.
Когда мы возвращались в нашу камеру, надзиратели обычно удивлялись: мы уходили
во двор печальные, а возвращались, смеясь - что случилось?
В течение следующих четырех дней в судебной комнате я наблюдала как американское
"правосудие" показало себя как фарс. Правительственные агенты лгали на месте
присяги, свидетельства против Ошо делались санньясинами, которых шантажировали,
чтобы они показывали ложь. Говорили о преступлениях, совершенных Шилой, хотя они
не имели никакого отношения к случаю Ошо.
День проходил за днем, и я видела, что в этом мире нет ни здравого смысла, ни
понимания, ни справедливости. Мои надежды были тщетными, что кто-то в Америке
выйдет вперед и скажет, что то, что происходит, это бесчеловечно и безумно.
Никого не было. Ошо был один. Он сказал, что гений, человек калибра Будды всегда
впереди своего времени, и его никогда не поймут его современники.
В этой стране, называемой Америкой, Ошо был в заброшенной, варварской земле, и
ни у кого не хватало храбрости услышать, что он говорит, или попытаться понять.
Судебное разбирательство продолжалось пять дней, и в тот день, когда цепи сняли,
репортер крикнул, когда мы покидали зал суда: "Как вы чувствуете себя без
цепей?" - я помедлила, подняла руки над головой и сказала: "Я чувствую то же
самое".
Ошо не разрешено было выйти под залог. Он должен был совершить путешествие в
Портленд, Орегон, как заключенный, и там должно было быть вынесено решение.
Полет занимал шесть часов. Я видела в телевизионных новостях, как его
эскортировали к ступенькам тюремного самолета.
Даже несмотря на то, что его руки и ноги были в цепях, он двигался с такой
грацией, с какой может двигаться только человек осознавания. То, как он
двигался, разбило мое сердце.
Нам разрешили сказать ему "до свидания" через решетку камеры. Мукти, Нирупа и я
подошли, протянули руки через решетку и заплакали. Он встал с металлической
койки, подошел к нам и, держа наши руки, сказал: "Идите. Не нужно волноваться. Я
скоро выйду. Все будет в порядке. Идите счастливыми".
Ожидая в офисе в тюрьме освобождения, я смотрела Ошо по телевизору и слышала,
как один полицейский сказал: "Этот человек действительно что-то. Независимо от
того, что с ним происходит, он остается расслабленным и полным мира".
Я хотела сказать всему миру, что здесь Мастер, арестованный и обвиненный в
фальшивых преступлениях, оскорбленный американской юридической системой,
физически страдающий, которого тащат через Штаты под дулом пистолета, и он
говорит нам "идите счастливо". Неужели они не могут увидеть из этого маленького
предложения, какой он человек?
Моя энергия совершила поворот, я прекратила плакать и посмотрела на него.
Счастье имеет силу, и счастье - это его послание. "Я пойду счастливая, и я буду
сильная", - поклялась я себе. Я нашла внутреннюю силу, но мое счастье было
поверхностным. Это было как повязка после хирургической операции на сердце.
•••
Мы все вернулись в Раджнишпурам и оставили Ошо в руках людей, которые
планировали убить его. Путешествие из Северной Каролины в Портленд, которое
должно было занять шесть часов, заняло семь дней, и Ошо был в четырех разных
тюрьмах. Во время его заточения его облучили радиацией, и он был отравлен ядом
таллием.
[* См.книгу Джулиет Формен "Двенадцать дней, которые потрясли мир" и книгу
Макса Бречера "Путь к Америке"]
•••

Мы ждали в Раджнишпураме бесконечно долго. 6 ноября об Ошо ничего не было слышно
с вечера 4 ноября, когда было сказано, что он приземлился в Оклахоме.
Путешествие должно было занять только шесть часов, а было уже три дня с тех пор,
как он покинул Шарлотту.
Тюремные власти не открывали, где он находится, и потребовалось много крика
Вивек, чтобы начать поиски. Билл Дейл, который так заботился о нас в Шарлотте
как наш адвокат и который с такой любовью работал с Ошо, вылетел в Оклахому.
Ошо был найден после того, как он дважды переводился в разные тюрьмы, и его
принудили подписаться фальшивым именем Давид Вашингтон. Это было сделано
совершенно очевидно для того, чтобы в тюремных записях невозможно было
обнаружить следы Бхагвана Шри Раджниша, если с ним что-нибудь "случится". Ошо
прибыл в Портленд через двенадцать дней после ареста, и ему разрешено было выйти
под залог.
Следующие несколько дней Ошо отдыхал и спал двадцать часов в сутки. Во вторник
12 ноября должно было состояться слушание дела в суде. Предыдущей ночью мне
сказали, что после слушания дела в суде Ошо уедет из Америки в Индию.
Лакшми, которая теперь снова была на сцене, не была в коммуне четыре года, и я
присутствовала на встрече Ошо с ней, когда она говорила ему о месте, которое она
нашла в Гималаях, где может быть начата новая коммуна. Она рассказывала ему о
потрясающей реке с островом посередине. "Там, - сказал Ошо, - мы построим новый
Будда Холл". Она сказала, что там много маленьких бунгало и большой дом для Ошо
и добавила, что она не видит трудностей в получении разрешения на большое
строительство.
Ошо был готов начать все сначала. Несмотря на то, что его предали некоторые из
его санньясинов, и несмотря на плохое здоровье, его работа должна была
продолжаться. Я была изумлена тотальным энтузиазмом, с которым он обсуждал
детали нашей новой коммуны.
Я упаковала по крайней мере двадцать больших сундуков, так как мне казалось, что
если мы будем на высоте нескольких миль в Гималаях, то откуда мы будем получать
теплую одежду, туалетные принадлежности, еду и так далее, и поэтому я хотела
взять как можно больше одежды Ошо. Комната для шитья может быть не будет
работать долгое время.
На следующий день Вивек и Деварадж уехали раньше Ошо, оставив меня сопровождать
его в Портленд. Я чувствовала боль расставания с коммуной, даже несмотря на то,
что, если верить Лакшми, мы скоро будем все вместе. Но все равно боль была.
Когда мы упаковывали вещи в комнате Ошо, он достал статую Шивы, о которой он
говорил много раз в дискурсах, и сказал: "Отдайте это в коммуну, они могут
продать ее". Затем подошел через комнату к своей статуе Будды, которую он так
любил, и сказал то же самое. Я, заикаясь, сказала: "О, нет! Пожалуйста, только
не ее, ты любишь ее так сильно", - но он настаивал. Потом он сказал, что когда
его часы вернутся от федеральных агентов, их нужно положить на подиум в
медитационном зале, чтобы каждый мог видеть их. И он просил сказать его людям:
"Эти часы будут вашей платой за билет на самолет в Индию".
Мы не знали и даже не могли представить, что правительство украдет все его часы.
Когда мы были арестованы в Шарлотте, все наше имущество было конфисковано.
Некоторые вещи были возвращены после легальной битвы год спустя, но они оставили
у себя часы Ошо. Это чистое пиратство.
Я сказала "до свидания" моим друзьям, вышла наружу и пошла и поклонилась "моей"
горе, под которой я спала, на которую я забиралась и просто сидела и смотрела
последние четыре года. Затем я позвала Авеша в гараж, чтобы он вывел машину, так
же, как я это делала много раз раньше. Авеш вел, а я сидела сзади вместе с Ошо.
От Пруда Басе через Раджниш Мандир и дальше вниз к Раджнишпураму и до аэропорта
стояли люди. Люди, одетые в красное, играющие на музыкальных инструментах,
поющие, танцующие, махающие "до свидания" своему Мастеру. Лица! Лица! Музыканты
следовали за машиной всю дорогу в аэропорт, некоторые бежали весь путь, неся
свои бразильские барабаны. Я видела лица людей, которые годы назад были
скучными, а сейчас трансформированными сияющими живыми лицами.
Ошо сидел и приветствовал намаcте своих людей в последний раз в Раджнишпураме. Я
окостенела от боли, но не позволяла себе распускаться. Было не время для
эмоционального выброса. Я должна была заботиться об Ошо, и я сказала себе:
"Позже я поплачу, но не сейчас".
Мы доехали до маленького самолета на посадочной полосе, и Ошо повернулся на
ступеньках, чтобы помахать всем. Взлетная полоса была полна людей:
оптимистические, сияющие лица, играющие музыку, устроившие своему Мастеру
действительно хорошее прощание. Я кинула один последний взгляд из маленького
окна, когда самолет отрывался от земли, и посмотрела на Ошо, который сидел
молча, оставляя позади своих людей, свою мечту.



ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. РАСПЯТИЕ ПО-АМЕРИКАНСКИ.

СТАНОВИЛОСЬ ТЕМНО, когда мы ехали по вымокшим от дождя улицам Портленда днем в
середине ноября. Эскорт полиции размером с президентскую кавалькаду окружал
роллс-ройс. Было по крайней мере пятьдесят полицейских, выглядевших огромными, в
блестящей черной одежде, с лицами, закрытыми шлемами и очками, мчащихся на
мощных харлей-дэвидсонах.
Все дороги контролировались на каждом перекрестке, и мотоциклы делали
впечатляющие хореографические маневры, когда двое на каждой стороне машины
плавно заменялись другими двумя - они ехали внутри уличного движения как
каскадеры.
Среди фанфар, сирен и окруженный гигантскими телохранителями, Ошо вышел из
машины, не затронутый, как обычно, тем, что происходило снаружи, и мягко вплыл в
комнату суда, сопровождаемый шестью или восьмью полицейскими в гражданском. Я
вышла с другой стороны машины и вступила в хаос: орды толкающихся людей, пресса
и тележурналисты.
Мне не разрешили последовать за Ошо в ту же самую дверь, и мгновение я стояла,
наблюдая, как он исчезает в море серых и черных костюмов, которые заполнили
коридор здания суда. Я протолкалась сквозь толпу и нашла другой вход, и после
разных препирательств я сидела рядом с Ошо в комнате суда.
Ошо сидел расслабленный и спокойный, наблюдая за драмой сверху. Позже Ошо
говорил: "Правительство шантажировало моих адвокатов. Обычно такого никогда не
бывает, что правительство берет на себя инициативу в переговорах; но прямо перед
моим судебным процессом они вызвали моих адвокатов для переговоров и делали
разные намеки... Они ясно сказали, что: "У нас нет никаких свидетельств, никаких
доказательств: мы знаем это, и вы это знаете, что если вы будете продолжать
дело, вы выиграете. Но мы хотим, чтобы было ясно, что правительству не
понравится, если его победит индивидуум; мы не позволим индивидууму выиграть
дело. Дело может продолжаться двадцать лет, и Бхагван останется в тюрьме. И
всегда есть риск для жизни Бхагвана, это вы должны понимать очень ясно".
Нирен плакал, когда адвокаты вышли с этой встречи. Он сказал: "Мы не можем
ничего сделать, мы бессильны; нам стыдно просить тебя, чтобы ты сказал, что ты
виновен. Ты не виновен, а мы просим тебя, чтобы ты сказал, что ты виновен,
потому что правительство заявило, оно дало ясно понять, что твоя жизнь в
опасности".
"Они сказали мне", -продолжал Ошо, - "что если я признаю два небольших
преступления, я буду освобожден и просто депортирован. Я был готов остаться и
умереть в тюрьме - в этом не было проблемы, но они начали говорить: "Подумайте о
ваших людях", и тогда я подумал, что это (имея в виду, что он виновен, когда он
не виновен) можно не принимать серьезно".
Ошо был обвинен в тридцати четырех нарушениях иммиграционных законов и два были
приняты. Что же случилось с остальными тридцатью двумя? Судья, должно быть, был
преступник, потому что были переговоры, а какие могут быть переговоры о
преступлении? Разве преступление это бизнес? Даже те два преступления, которые
были приняты, были фальшивыми, одно - это то, что он прибыл в Америку с
намерением остаться, и второе - что он помогал иностранцам вступать в брак с
американцами.
Ошо писал в министерство внутренних дел, запрашивая иммиграционный статус,
несколько лет, но они не ответили ни на одно из его писем.
Почему?

Он был обвинен в том, что он устроил тысячи браков и по крайней мере "один с
определенностью" - это что, шутка?
Один был с определенностью! А что же стало с другими тысячами, и в любом случае
этот один не был доказан.
Я открыла рот, когда услышала, как судья зачитал, что Ошо прибыл в Америку для
того, чтобы создать место для медитации для многих людей, потому что его ашрам в
Индии был слишком маленьким. Это было преступлением!
Ошо не шевелился, он был скромным, и все же он был королем. Его детская
невинность и ранимость каким-то образом делали его недостижимым. Он полностью
принимал, но не подставлял другую щеку. Противоположности встречаются, там, где
пустота достаточно широка, и я слышала, как он говорил: Мастер как небо,
Кажется, что он есть, но его нет.
Он был таким же, каким я его видела сидящим в его комнате или в Будда Холле
медитирующим с нами. Я думаю, что если личность ушла, и человек больше не
управляется своими старыми умственными стереотипами, тогда нет эго, которое
можно задеть, и нет "Я", которое чувствует себя оскорбленным.
Судья Ливи спросил Ошо: "Вы виновны?" Ошо сказал: "Это я".
Наш адвокат Джек Рансон, который стоял рядом с Ошо, сказал: "Виновен".
Это случилось дважды, и потом, позже, я спросила Ошо о его ответе на вопрос о
виновности, и он сказал мне, смеясь: "Потому что я не виновен! Мой ответ просто
констатировал, что я существую". Наш адвокат сразу же ответил: "Виновен". Это
его проблема, виновен он или нет".

Суд вынес приговор о десяти годах тюрьмы, с отсрочкой приведения его в
исполнение. Ошо также будет подвергаться проверке в течение пяти лет, при
условии, что он покинет Соединенные Штаты и согласится не возвращаться туда во
время пятилетнего проверочного срока без разрешения министра юстиции Соединенных
Штатов.
Когда судья спросил Ошо, понимает ли он, что он не может въехать в Америку в
ближайшие пять лет, Ошо сказал: "Конечно, но вам не нужно лимитировать мой въезд
пятью годами, я больше не вступлю на эту землю". Судья сказал: "Вам может прийти
на ум и другое решение", - но Ошо ничего не сказал и улыбнулся. Позже я спросила
его, почему он ничего не сказал и улыбнулся, и Ошо ответил: "По той же самой
причине, по какой Иисус ничего не сказал, когда Понтий Пилат спросил его: "Что
есть истина?" Я тоже молчал и улыбнулся, потому что этот бедный парень не
понимает, что у меня нет ума, который я бы мог изменить".
Ошо был приговорен к полумиллиону долларов штрафа за два небольших нарушения,
которые `обычно наказываются двадцатипятидолларовым штрафом и депортацией. Хасия
с помощью друзей собрала штраф за десять минут, Ошо был выпущен из зала суда, и
ехал по мокрым улицам Портленда.
Толпы людей стояли на улицах, некоторые махали руками, а некоторые показывали
палец. Огни магазинов отражались в лужах, я смотрела из окна машины и видела,
что витрины магазинов полны рождественских украшений. Жизнь вышла за пределы
эксцентричности в последние несколько недель, но это! Это лицемерие называемое
Рождеством было уже слишком.
Мы поехали прямо в аэропорт, где группа санньясинов и репортеров ждала у
ступеней самолета Ошо, а Вивек стояла в дверях, приветствуя его. Когда он
поднялся по ступенькам, он повернулся, чтобы помахать. Я смотрела на него, лил
дождь, и ветер развевал его бороду в ночном воздухе. Я была загипнотизирована
его мягкой красотой и парализована огромной важностью момента.
До свидания, Америка. До свидания, Мир.
Дверь начала закрываться, когда я вдруг поняла, что я тоже уезжаю, и я
пробралась вперед через толпу, поднялась по ступенькам и вошла в теплый
заполненный людьми салон.
Вивек опустила вниз три кресла и сделала импровизированную постель. Подушки и
одеяла были приготовлены, он лег и закрыл глаза.
Необычный вид стал слишком обычным в течение следующего года, когда время от
времени салон самолета, летящего над планетой, должен был становиться нашим
единственным "домом".
Когда мы летели над Америкой, я чувствовала себя лучше, чем когда-либо последнее
время. Мы открыли бутылку шампанского и отпраздновали, а Ошо мирно спал. Ошо
спал от момента взлета до момента посадки всегда и везде.
Он просыпался с выражением вновь родившегося ребенка, видевшего все в первый
раз, и удивлялся, что он все еще вместе с нами на Земле.
В самолете были Вивек, Деварадж, Нирупа, Мукти, Хасия, Ашиш и Рафия.
Это был маленький самолет - большой самолет, который мы ожидали, был отменен,
когда они услышали, кто будут их пассажиры, и поэтому большинство людей, включая
семью Ошо, осталось позади в Портленде, чтобы последовать за нами коммерческими
рейсами.
Мы приземлились на Кипре, потому что у нас не было разрешения на полет над
арабскими странами, а так как там был мусульманский праздник, нам бы все равно
никто бы не дал разрешения.
Перед нами был прекрасный вид аэропорта в Кипре. Мы прилетели из орегонской зимы
в невыносимую жару Средиземноморья, одетые в сапоги, меховые пальто, шарфы и
шапки.
Мы все восемь были одеты в красное, а на Ошо с его длинной серебряной
развевающейся бородой была его длинная роба и вязаная шапка (усыпанная
бриллиантами, как писала пресса).
Официальные лица сходили с ума от волнения и старались понять, что происходит и
что они должны делать. Ситуации не помог заблудший репортер, который оказался в
аэропорту и кричал официальным лицам: "Бхагван Шри Раджниш! Он только что был
депортирован из Америки".
Однако после часа заполнения форм, во время которого Ошо сидел в грязной,
наполненной дымом комнате ожидания, нам разрешили пребывание на Кипре, и мы
поехали на такси в "лучший" отель.
Было около двух часов ночи, и мы были слишком возбуждены, чтобы спать, так что я
села на балконе моей комнаты в отеле. Я смотрела в ночь и плакала. Я была
свидетелем распятия в наши дни, и я была переполнена воспоминаниями об Ошо в
цепях, в тюрьме, о нереальных сценах в суде, конце Раджнишпурама и прекрасных
людях там.
Я знала истину того, что мы пытались создать в Америке, знала невинность и
радость всех людей, и я чувствовала, как будто само существование повернулось
против нас, и не было шанса в мире для таких людей, как мы.
"Почему ты покинул нас?" -спрашивала я.
На следующий день с разрешением лететь над арабскими странами, мы были на пути в
Индию.
Индия! Моя последняя надежда.
Америка доказала, что она варварская и у нее нет понимания Ошо, но Индия будет
другой. Индийские люди понимают, что такое просветление, они знают про поиск
Истины и они уважают "святых" людей. Если даже только из предрассудков,
индийские люди уважают человека, если он великий учитель, и, конечно, они знают
Ошо. Он провел тридцать лет, путешествуя по Индии, иногда давая лекции толпам по
пятьдесят тысяч человек.
Я была уверена, что Индия будет приветствовать их "Божьего человека" дома с
открытыми руками. То обращение, которое Ошо получал в Америке, подтвердит их
подозрения, что Запад не имеет понимания внутреннего богатства. "Они дадут ему
землю и место, где жить", - думала я.
Мы прибыли в Дели в два тридцать утра, на двадцать четыре часа позже, чем
ожидалось, из-за нашей остановки на Кипре. Это позволило тысячам людей прибыть в
аэропорт, и это, должно быть, создало очень напряженную атмосферу, поскольку
люди ждали, и ждали, и ждали. Когда мы прибыли к иммиграционным стойкам, и я
посмотрела на толпу за ними, я испугалась. Там были сотни репортеров и
тележурналистов с камерами, и они стояли на стульях и столах; это было как море
взволнованных, неистовых людей, толкающих и пихающих друг друга, они все хотели
коснуться Гуру.
Лакшми была там, все ее четыре фута и десять дюймов, и Анандо, которая прибыла с
Лакшми из Америки несколько дней назад (Анандо, которую я встретила в белом
туннеле в начале моего санньясинского путешествия).
Остальные люди нашей группы застряли на таможне, и это позволило Вивек и Ошо
достичь выхода и сесть в ожидающую машину, пройдя через сумасшедшую толпу. Я
последовала за ними несмотря на то, что Вивек кричала мне "иди назад, иди
назад". Я до сих пор не могу понять, почему она говорила это, это была
невозможная ситуация, люди тащили Ошо за одежду, одна женщина прыгнула на него
сзади и обхватила его за шею, остальные падали к его ногам, задевали, наступали
на его ноги и почти сбили его на землю. Люди сзади сильно толкались, чтобы
принять участие в действиях, а репортеры прыгали перед Ошо, стараясь задать
вопросы. Был только один путь через это все, и я не собиралась возвращаться к
иммиграционной стойке и наблюдать. Я хватала людей за руки или за волосы, за
все, за что я могла ухватить, и старалась очистить дорогу. Анандо делала то же
самое, и Лакшми, несмотря на свои маленькие размеры, тоже оказалась хорошим
борцом.
Ошо улыбался каждому, и с руками, сложенными в намасте, спокойно скользил по
предательской дороге. Когда мы в конце концов достигли машины, потребовалось по
крайней мере пять минут, чтобы просто открыть дверь, из-за толпы народа, и много
сил, для того, чтобы держать дверь открытой, чтобы Ошо мог сесть вовнутрь. Я
стояла, дрожа, когда машина уезжала, и я начала расслабляться. Мы были в Индии,
и Ошо был в безопасности!



ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. КУЛУ.

РЕЙС
в Кулу Манали был в 10.00 утра из Дели.
Уже совсем рассвело, когда Ошо давал пресс-конференцию в 7.00 в Хайятт Ридженси
Отеле. Он не оставил камня на камне от Америки, выражая все, что он о ней
думает.
Я перехватила пару часов сна перед хаотической гонкой, от которой вставали дыбом
волосы, через Дели на грузовике с сундуками, которые индийская пресса описывала
как "серебряные, инкрустированные бриллиантами". Это были как раз те же самые
сундуки, которые я упаковывала две ночи назад, и которые были куплены в обычном
хозяйственном магазине в центре провинциального сельского штата.
Мама Ошо, Матаджи, присоединилась к нам с некоторыми членами своей семьи, рядом
был также Харидас, который жил вместе с нами в Раджнишпураме.
Ашу, молодая, с рыжими волосами, кожей, похожей на фарфор и озорным смехом, была
стоматологическая сестра Ошо, и она путешествовала вместе с Харидасом и Муктой.
Мукта была одной из первых западных санньясинов Ошо и происходила из греческой
семьи судовладельцев. У нее была грива серебряных волос, и она была садовницей
Ошо много лет.
Я была счастлива, что Рафия путешествовал вместе с нами. Он был ближайшим другом
Вивек в последние два года. Он излучал силу, центр которой находился глубоко
внутри, и все же он был очень легким и игривым, и всегда был готов смеяться.
Мы заполнили самолет, но сундуки не влезали, так что они должны были нас
догнать - мы надеялись! Аа! Какое счастье было в конце концов сидеть в самолете,
который взлетает - ничего больше не надо делать. Я посмотрела через проход в
самолете и видела Ошо, который сидел рядом с окном и пил сок.

Ошо говорил так много о Гималаях, и я чувствовала волнение, что увижу их и смогу
увидеть его смотрящим на них. Однако, это были не романтически покрытые снегом
пики, это были только предгорья Гималаев, но все же...
Хасия и Анандо должны были остаться в Дели и работать. Ошо подозревал, что
правительство будет чинить трудности западным ученикам, и нужно было найти
контакты и сделать приготовления для покупки собственности.
Полет занимал всего два часа, и потом мы ехали по извивающимся дорогам вверх в
горы. Местные жители, которых мы видели по дороге, были очень бедные, но у них
было величие, которого не было у подавленных бедностью душ в Бомбее. У них были
прекрасные лица, которые говорили о смешанной крови, может быть, тибетской?

Поместье, называемое Спан, было в пятнадцати километрах, и дорога большую часть
пути шла параллельно реке, затем через шатающийся мостик проходя мимо примитивно
выглядевших каменных стен и зимнего ландшафта.
Машины неожиданно повернули направо, и мы въехали в совершенно другой мир. Здесь
был прекрасно выглядевший курорт примерно с десятью коттеджами, сгрудившимися
вокруг большого каменного здания, с двумя стенами окон, смотрящими на реку. Одно
из маленьких бунгало недалеко от реки было для Ошо, а в большом доме мы должны
были есть, смотреть фильмы и кричать в телефон в течение многих безуспешных
попыток поговорить с Хасией.
Но было что-то в этом месте, что не совсем подходило. Администрация в большом
здании никогда не обращалась с нами как с людьми, которые купили эту
собственность, и мне это было странно! Может быть, они еще не знали, что мы были
новые арендаторы.
Ошо на следующее утро гулял по поместью и говорил Рафии, что нужно купить горы,
которые за рекой, и построить мост к ним через реку. Он гулял вокруг, рука на
бедре, и говорил Рафии о своем видении этого места и его возможностей. Этот
трогательный и вдохновляющий сценарий повторялся, куда бы Ошо ни прибывал. Сразу
же у него было видение этого места, и он указывал на здания, бассейны и сады,
которые должны были быть построены. Для Ошо, где бы он ни был, это было Место.
Индийские журналисты приезжали интервьюировать Ошо, иногда два раза в день, и
это происходило или в его жилой комнате, или на веранде, которая смотрела на
реку.
Ложе реки было очень скалистым, и поэтому вода производила сильный шум, когда
она проносилась мимо. Однако это была маленькая река, и как кто-то мог
представить остров в ее середине - это было выше моего понимания.
Ошо гулял каждый день вдоль реки и проходил мимо коттеджей к скамейке, где он
сидел и смотрел на Гималаи. Каждый день можно было видеть приближающийся снег,
который покрывал горы.
Много старых друзей и санньясинов приходили повидать его, и он встречал их во
время своей прогулки и болтал с ними. Иногда я сопровождала его на прогулке и
сидела вместе с ним на скамье, в то время как река с ревом проносилась мимо, и
бледное зимнее солнце окрашивало верхушки гор золотом.
Доходили новости из Раджнишпурама, и я слышала, что американское правительство
заморозило все активы коммуны и объявило ее банкротом. Сотни санньясинов
покидали коммуну и уходили обратно в мир без денег. Я чувствовала себя как во
время войны, когда семьи и друзья расстаются и теряются.
Я всегда предполагала, что коммуна будет там навсегда, и теперь я думала обо
всех тех случаях, когда я была несчастна, потому что мой друг выбрал быть с
другой женщиной. Я могла использовать это время для того, чтобы наслаждаться
собой, если бы я только знала, насколько временным все это было. Я размышляла о
том, что однажды придет смерть, в точности как пришло американское
правительство, и я поклялась, что я не буду смотреть назад и сожалеть. Не было
времени, чтобы быть несчастной.
Репортер спросил Ошо: "Вы чувствуете какую-то ответственность относительно ваших
санньясинов, которые жили в вашей коммуне, вложили деньги, иногда те, которые
они получили по наследству, вложили свою работу в проекты коммуны?..
" Ошо:
"Ответственность для меня это что-то индивидуальное. Я могу быть ответственным
только за мои собственные действия, мои мысли. Я не могу быть ответственным за
ваши действия и ваши мысли. Были люди, которые вложили все свое наследство. Я
тоже вложил всю свою жизнь. Кто ответственен? Они не ответственны, потому что я
отдал всю свою жизнь им, а их деньги не более ценны, чем моя жизнь. Имея мою
жизнь, я могу найти тысячи людей как они. Но с их деньгами они не могут найти
другого меня. Но я не считаю, что они ответственны за это. Это было моей
радостью, и я любил каждый момент этого, и я буду продолжать давать мою жизнь
моим людям до самого последнего вздоха, не вселяя ни в кого чувство вины, что он
ответственен..."
Сарджано приехал с визитом во время первой недели декабря для того, чтобы
сделать интервью с Ошо в журнале. Он был одним из диких итальянских учеников
Ошо, и, что было достаточно необычным, он всегда умудрялся поддерживать контакт
с миром журналистов благодаря своему таланту фотографа и своим статьям, и он
также провел несколько лет, сидя у ног Ошо. Чтобы продолжить статью, он
договорился о приезде телевизионной компании с целью сделать документальный
фильм об Ошо. Он связался с Эндзо Бьяджи, который представлял итальянское
национальное телевидение. Бьяджи был известным продюсером в Италии, у которого
было свое собственное шоу - "Прожектор".
Индийское посольство отказалось дать визы, и для меня это было первое указание
на то, что Индия неспособна распознать Будду так же, как любая другая страна.
Прокурор Соединенных Штатов Чарльз Тернер дал ясно понять, что намерением
правительства США было изолировать Ошо в Индии, отрезать его от иностранных
учеников, ограничить доступ иностранной прессе и ограничить свободу речи.
Совершенно ясно, что работа Ошо и его весть миру в этом случае была бы
закончена, и видно было, что Индия находилась в сфере достижимости сильного
американского давления.

Тем временем мы жили одним днем, и мои дни были наполнены стиркой, которая была
очень отлична от того, как это проходило в Раджнишпураме! Я стирала одежду в
ведре, в ванной комнате в индийском стиле, в которой был один кран, из которого
шла вода с ржавчиной. В рядом находящейся спальне на кровати я гладила и
развешивала одежду для просушки, ставя ведра и тазы, чтобы в них стекала вода.
Прекрасные робы Ошо скоро начали терять свою форму, пропитываться влажным
запахом Кулу, и белые становились коричневыми. Но я была счастлива, так как в
течение пары недель должен был прийти снег, и тогда уже не будет электричества и
воды совсем, только снег, чтобы его растапливать.
Ошо часто говорил с прессой два раза в день, а мы сидели снаружи, слушая его
на фоне звуков мчащейся реки с бледным светом солнца на наших лицах. Я слышала,
как он говорил: "Вызов делает тебя сильным".
Его терпение с теми, кто его интервьюировал, было огромным. Многие индийские
журналисты прерывали его, когда он говорил, чтобы согласиться или не
согласиться. Я никогда не была свидетелем подобных вещей, и иногда эти
взаимодействия были уморительно забавными.
Нилам и ее дочка Прия прибыли из Раджнишпурама. Они были с Ошо пятнадцать лет, с
тех пор, как Прия только что родилась, и это были прекрасные женщины, которые
выглядели как сестры. Они были двумя из многих индийских учеников Ошо, которые
были совершенной смесью Запада и Востока. Нилам подавала Ошо обед и сопровождала
его на прогулке в тот день, когда мы, девять человек, уехали, чтобы получить
продление наших виз у мистера Неги, начальника полиции в Кулу.
У нас была прекрасная встреча с ним, он предлагал нам бесконечные чашки чая, и,
видимо, ему было приятно иметь живую аудиторию, которой он мог рассказывать
истории о туристах, которые были съедены медведями. Он уверил нас, что не будет
никаких проблем, мы пожали друг другу руки и счастливые вернулись назад в Спан.
На следующий день десятого декабря я была в моей комнате, когда вошел Деварадж и
сказал мне, что продление наших виз отменено. Я почувствовала тошноту и села на
кровати. Как такое возможно? Эффективность индийского иммиграционного офиса
очень беспокоила. Я думала про себя, что это должен быть серьезный и важный
случай для них, я никогда не видела, чтобы индийские власти делали что-нибудь
быстро. В это время было трудно даже сделать телефонный звонок, потому что этому
препятствовала зима.
Погодные условия ухудшались, и рейсы в Дели начали регулярно отменяться.
Связь с Хасией в Дели стала такой трудной, что однажды она решила, что быстрее
сесть на самолет и приехать к нам, чем пытаться говорить по телефону.
В тот же день полиция прибыла в Спан, вызвала всех иностранцев и поставила штамп
в их паспортах: "Приказано покинуть Индию немедленно". Вивек, Деварадж, Рафия,
Ашу, Мукта и Харидас разминулись с ними буквально на минуты, потому что они
уехали в Дели, чтобы попробовать еще раз подать на продление виз. За день до
отъезда Вивек в Дели я слышала, как она разговаривала с Нилам и говорила ей, что
Ошо сказал, что если нас всех депортируют, он тоже уедет. Вивек попросила Нилам:
"Пожалуйста, не позволяй ему следовать за нами, потому что по крайней мере в
Индии он в безопасности".
Хасия и Анандо были заняты в Дели, встречаясь там с официальными лицами. Арун
Неру был тогда министром внутренней безопасности, и он был в центре этой
проблемы, но встречи с ним постоянно отменялись.
Когда они все-таки встретились с ним, им было "доверительно" сказано, что им
нужно посмотреть внутри своей группы, чтобы увидеть, откуда идут проблемы.
Выяснилось, что Лакшми написала в министерство по внутренним вопросам и дала
полное описание всех иностранных учеников, и ее слова повторяли нам: "Нет
необходимости, чтобы иностранные ученики заботились об условиях жизни Ошо".
На самом деле это было необходимо, потому что для Ошо его работа была более
важна, чем его жизнь, и для этого нужны были западные люди. Ошо говорил: "Мои
индийские ученики медитируют, но они не сделают ничего для меня. Мои западные
ученики сделают все для меня, но они не медитируют". Я не понимала этого в то
время, но скоро я научилась.
В тот день, как раз перед тем, как Ошо собирался пойти на прогулку вдоль реки,
были большие беспорядки перед главными воротами в Спане. Я пошла посмотреть, что
происходит, и увидела, что администрация Спана была в безнадежной борьбе с
группой выпивших сикхов, которые прибыли на автобусе и агрессивно кричали об Ошо
и о том, что они хотят его видеть. Я бежала по газонам и зигзагам между
коттеджами к веранде, на которой уже стоял Ошо, собираясь пойти на прогулку. Он
был виден с дороги, и я сказала ему, пожалуйста, войди внутрь, потому что там
автобус выпивших сикхов, которые становятся агрессивными.
Мы вошли внутрь, и я задернула занавески в гостиной. Снаружи начался дождь, в
комнате потемнело, и когда я посмотрела на Ошо, он сказал: "Сикхи! Но я никогда
не говорил ничего о сикхах. Какая глупость! Чего хотят эти люди?". И потом он
сел на край дивана, ссутулился и сказал: "Этот мир безумен, какой смысл жить?" Я
никогда не видела Ошо в каком-нибудь другом состоянии кроме блаженства. В период
тюрьмы и разрушения коммуны он оставался незатронутым. Сейчас он не был в печали
или гневе, просто усталый. Он выглядел усталым, когда он сидел и смотрел в
никуда, а я стояла в нескольких футах от него, не способная двигаться. Все, что
я могла сказать, было бы поверхностным, любой жест, который я могла бы сделать,
был бы бессмысленным. В моем уме проплыла мысль, что это его свобода чувствовать
так, и нет ничего, что я должна была бы сделать, чтобы вмешаться.
Мы оставались застывшими в нашем положении, а звуки падающего дождя наполняли
комнату, и я чувствовала, как будто я стою на краю пропасти, вглядываясь в
темную глубину. Как много прошло времени, я не знаю, но краем глаза я увидела
луч солнца, который проник через занавеску. Я пересекла комнату и отдернула
занавески - дождь прекратился. Я посмотрела наружу, там было тихо. Сикхи уехали.
"Ошо, ты хотел бы пойти на прогулку?" - спросила я. Когда мы гуляли вдоль реки,
я чувствовала такую переполняющую радость, что я с трудом удерживала себя от
того, чтобы не затанцевать вокруг него, как щенок, когда он шел.
Он улыбался и ждал у поляны, где несколько санньясинов пришли приветствовать
его. Среди них были старые друзья, Кусом и Капил, супружеская пара, которые были
из первых людей, которые приняли санньясу, с их выросшим ребенком, которого Ошо
не видел с тех пор, как он родился. Он с любовью коснулся мальчика и болтал с

<<

стр. 3
(всего 7)

СОДЕРЖАНИЕ

>>