<<

стр. 4
(всего 7)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

ним на хинди долгое время. Я гуляла по воздуху. Это был первый день моей жизни,
все было таким новым и свежим. С этого дня всегда, когда я окружена темнотой и
безнадежностью, я останавливаюсь тихо и жду. Я просто жду.
Ночью я читала для Ошо. Я читала Библию, или скорее Сексуальную Библию,
написанную Беном Эдвардом Акирли. Это была только что опубликованная книга,
которая состояла из трех сотен страниц, взятых прямо из Библии, без всяких
подделок. Эти страницы были чистой порнографией, и это была одна из самых
больших шуток для меня, что, видимо, даже Папа не читает Библию, иначе он бы
сошел с ума.
Когда мы покинули Раджнишпурам, каждый из нашей маленькой группы оставил свои
драгоценности для продажи. Ошо подарил мне ожерелье, кольцо и часы, и посмотрев
на мое голое запястье однажды в Кулу, он спросил меня, где мои часы. За
несколько дней перед этим Кусом и Капил подарили Ошо браслет из золотой цепочки,
и он сказал мне, чтобы я пошла и взяла браслет, который лежит в его спальне на
столе, он мой. Я была тронута, потому что у него тоже ничего не было, и это был
первый подарок, который он получил после того, как он оставил все позади в
Америке.
Он сказал: "Пожалуйста, пусть Кусом не видит этого, потому что это может ее
расстроить". Мои глаза наполнились слезами, когда он после этого продолжал:
"Однажды, когда все успокоится, я смогу подарить каждому подарок".
Я увидела, как однажды утром прибыла полиция, и когда они вошли в здание
администрации, я побежала, чтобы сказать Ошо, и объявила их прибытие в очень
цветистых выражениях.
"Для чего они здесь?" - спросил он. "О, они просто еще одни актеры в драме", -
сказала я, театрально взмахнув рукой. Он посмотрел на меня взглядом, который
сказал мне, что он определенно НЕ нуждается в эзотерическом ответе от меня. Он
хочет знать, что действительно происходит, так что чувствуя себя немного глупо,
я побежала к Нилам, чтобы узнать плохие новости. Мы должны были уезжать -
немедленно. Полиция уехала, и Ашиш, Нирупа и я упаковывали наши сумки. Мы
успевали на самолет в Дели.
Я пошла сказать "до свидания" Матаджи, маме Ошо, Тару и всей семье. Я плакала
так много, что я даже начала немного волноваться, что это слишком, и я
расстроила Матаджи. Было такое чувство, что мы расстаемся навсегда.
Перед тем, как приблизиться к Ошо, я смотрела на него несколько минут. Он сидел
на веранде, сзади были Гималаи, пики теперь были покрыты снегом. Роба, которая
была на нем, всегда была одной из моих самых любимых; она была темно-синяя и
одна из нескольких, которые действительно хорошо стирались. Его глаза были
закрыты, и он выглядел как будто он был очень-очень далеко. Я была здесь раньше,
"дежа вю", ученик оставляет своего мастера в горах. Это все было так знакомо,
когда я прикоснулась к его ногам и коснулась лбом земли. Он наклонился и
коснулся моей головы, и со слезами, которые лились из глаз, я поблагодарила его
за все, что он дал мне. Я сказала "до свидания" и потащила свое онемевшее тело к
машине, и мы уехали. Когда мы выезжали из ворот, я повернула голову и посмотрела
назад.
Двумя часами позже мы были в аэропорту в Кулу, и, с еще большими слезами говоря
"до свидания", мы подошли к самолету, неся наши чемоданы. Пилот с рейса Дели -
Кулу передал нам письмо, которое Вивек сунула ему в Дели, в нем она писала нам,
что им не удалось получить продления, но так как это был конец недели (была
пятница), нам надо остаться с Ошо до понедельника. В любом случае мы должны до
вторника официально выехать из страны. Мы поехали прямо обратно в Спан, и я была
в гостиной Ошо, моя драма несколько часов назад была в световых годах от меня.
Он проснулся после своего короткого послеобеденного сна и вошел в гостиную:
"Привет, Четана", - и он тихо засмеялся.
•••
Полиция снова приехала, и они были в ярости по поводу нас. Они видели нас в
аэропорту и хотели знать, почему мы не сели на самолет. Мы шутим с ними шутки?
Нилам, с достаточным обаянием, чтобы остановить ураган, объяснила ситуацию. Был
конец недели; самолет улетел; дороги были покрыты льдом; в любом случае мы не
могли покинуть Индию сегодня и так далее. Они подняли бурю и сказали, что они
вернуться через несколько часов, но не вернулись.
Ошо говорил о том, чтобы поехать в Непал, и индийцам не нужна виза в Непал, так
что это было бы легко. Его работа не могла бы расти здесь, на заднем дворе
огромного мира, всего с несколькими преданными, которым любили бы его и
заботились о нем; но это было не для него, просто жить счастливо с несколькими
учениками. Его послание должно достичь сотен тысяч во всем мире.
Он сказал на Крите несколькими месяцами спустя: "В Индии я сказал санньясинам,
чтобы они не приезжали в Кулу Манали, мы хотели приобрести землю и дома в Кулу
Манали; если бы тысячи санньясинов стали прибывать, тогда сразу же
ортодоксальные старомодные люди начали бы сходить с ума. А политиканы всегда
ищут возможности... Эти несколько дней, когда я не был со своими санньясинами,
не разговаривал с ними, не смотрел в их глаза, не видел их лиц, не слышал их
смеха, я чувствовал, что мне не хватает питания".
("Сократ Отравлен Снова Через Двадцать Пять Столетий")
Так начались несколько дней, которые, я уверена, Ашиш никогда не забудет. Весть
должна была дойти до Хасии, Анандо и Джаеша, который присоединился к ним в Дели.
Они должны были сделать приготовления, чтобы Ошо мог поехать в Непал.
Телефоны не работали, в уикенд не было самолетов, и это означало
двенадцатичасовое путешествие на такси для Ашиша, чтобы доставить послание,
получить ответ и сразу возвращаться назад.
Дороги были скользкими ото льда, и падающий снег был таким густым, что многие
дороги были полностью закрыты. Расстояние между Кулу и Дели семьсот километров.
В первую ночь Ашиш уехал на машине с инструкцией "наладить контакты с кабинетом
министров в Непале".
Один из них на самом деле был санньясином, и стало известно, что король читал
книги Ошо. Но мы не знали в то время всей ситуации, а она состояла в том, что у
короля был злобный брат, который контролировал армию, промышленность и полицию.
Ашиш достиг Дели в шесть часов утра, позавтракал и прибыл в Кулу ранним вечером.
Ага! Новое послание. Найти дом в Непале, дворец на берегу озера. Ашиш быстро
съел ужин и сказал нам, что туман на дороге был таким густым, что ему пришлось
выйти из машины и идти впереди нее, чтобы водитель не въехал в канаву. Он нанял
другое такси до Дели и возвратился на следующий день с ответом, но он немного
пошатывался, и у него были мутные глаза. В это путешествие машина потерялась в
тумане, и когда Ашиш начал обследовать окрестности, он оказался в сухом русле
реки. При свете луны, выглянувшей на минутку из облаков, он увидел силуэты трех
верблюдов. Он не мог спать в такси, и теперь уже было две ночи и два дня, как он
не спал.
Еще одно сообщение, очень важное. Ашиш был уже на грани. Он, пошатываясь,
вышел в холодную ночь со своим посланием и возвратился как раз вовремя, чтобы
поймать самолет на Дели и улететь с Нирупой и мной. Когда Ашиш попадал в
экстремально трудные ситуации, он расцветал.
Однажды в Пуне он работал день и всю ночь, чтобы сделать новое кресло для Ошо, и
Ошо сказал, что у него (у Ашиша) было психоделическое переживание, когда кресло
было закончено.
Ашиш, Нирупа и я коснулись ног Ошо, сказали "до свидания" и еще раз покинули
Спан. Полиция эскортировала нас к самолету, а когда мы прибыли в Дели, мы
встретили остальных членов нашей группы в маленьком отеле.
Вивек, Деварадж и Рафия должны были полететь в Непал первыми и найти дворец. Мы
должны были последовать на следующий день и остановиться в коммуне Покре,
примерно в ста восьмидесяти километрах от Катманду.
Несколькими днями позже продление визы Хасии, которое было гарантировано без
всяких проблем несколькими неделями раньше, было отменено, полиция приехала к
ней в отель и увезла ее в аэропорт под дулом пистолета. Калькуттская газета
"Телеграф" 26 декабря 1985 года сообщала: "Правительство накинуло одеяло
запрещения на въезд иностранных последователей Бхагвана Раджниша в страну".
Говорилось, что решение было принято Аруном Неру совместно с министерствами

внутренних дел и иностранных дел.
В дополнение, индийские посольства и иностранные местные представительства были
проинструктированы не давать продления визы любому иностранцу "если он или она
были идентифицированы как последователи Бхагвана Раджниша. Такой человек не
должен получать визу даже как турист".
Чтобы придать видимость справедливости действиям правительства, было сказано,
что Бхагван был шпионом ЦРУ!
Очень усталые, Ашиш, Нирупа, Харидас, Ашу, Мукта и я прибыли в аэропорт в Дели,
собираясь садиться на самолет в Непал, когда один из официальных лиц увидел, что
у меня не хватает одной из многих бумаг, которые были нам выданы властями. Он
сказал, что я не могу покинуть страну! Я показала на страницу в моем паспорте,
где было написано: "Приказано покинуть Индию немедленно", и спросила его, о чем,
черт побери, он говорит, и что если он не прекратит вмешиваться, я опоздаю на
самолет.
Он тогда позвал всех назад из зала выхода, переписал наши имена и потом снова
разрешил всем идти, кроме меня. Он к этому времени вызвал еще трех офицеров, и у
меня кружилась голова от безумия ситуации. У меня с собой была роза, которую я
собиралась посадить в непальскую почву как какое-то символическое подношение. Я
отдала ему розу, он взял ее в большом смущении, положил ее быстро на свой стол и
разрешил мне идти.



ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. НЕПАЛ

Я МОГЛА ЧУВСТВОВАТЬ МАГИЮ Непала до того, как самолет приземлился, и я шептала:
"Я прибываю домой! " Официальные лица в аэропорту были приятные улыбающиеся
люди, а люди на улицах имели самые прекрасные лица, которые я видела когда-либо
в мире, и хотя Непал беднее, чем Индия, у них было достоинство и поведение,
которое отрицало это.
Дорога в Покру вилась в роскошных зеленых джунглях, и когда я вышла из машины
для туалета, я оказалась в роще с маленьким водопадом, ниспадающим в озерцо,
окруженное скалами, орхидеями, обвивающими стоящие вокруг деревья подобно
гигантским паукам, и маленьким потоком, исчезающим из виду в таинственно
выглядящей лесной дали. "Четана! Четана!" Кричали мое имя, и я была вырвана из
этого магического очарования.
Автобус, на котором мы ехали, вели два непальских санньясина, которые встретили
нас в аэропорту, он карабкался вверх и вниз по горам, которые смотрели на
аккуратные полосы рисовых полей, бамбуковых рощ и ущелья с бурлящими реками.
Было поздно, когда мы четырнадцать часов спустя прибыли в коммуну в Покре. Очень
темно - там не было электричества! Мы вошли в столовую, неся с собой бутылку
водки, и попросили, чтобы ее положили в холодильник. Может быть, сюда никогда
раньше не приносили алкоголя.
Я посмотрела вокруг и увидела, что двадцать или что-то около того санньясинов,
которые жили здесь, были либо индийцы, либо непальцы, и большинство были
мужчины.
Столовая была шестьдесят футов длиной, с голыми цементными стенами и полом. Там
было пусто, за исключением посуды на одном конце, а далеко-далеко на другом
конце был стол и стул, где сидел Свами Йога Чинмайя. Он был лидером коммуны и
"гуру" для постоянных жителей, которые дали ясно понять, что никто не может
входить в столовую через вход "Свамиджи". Нам сказали, что из уважения никто не
произносит его имени, а его называют Свамиджи. Но для нас он был Чинмайя, так,
как он был всегда, и у него не было на это возражений. На самом деле у него не
было возражений на все, что мы делали.
С ним обращались как с гуру, и он просто сказал "да", а когда мы приехали и
обращались с ним как с любым другим, он сказал "да" этому тоже. У Чинмайя
определенно было присутствие; он всегда двигался очень медленно, и очень редко у
него на лице появлялись эмоции. Он представлял святого человека может быть
тысячелетней давности.
Он был учеником Ошо со времен дней раннего Бомбея, когда он работал его
секретарем. Я заметила его десять лет назад в Пуне, когда он и его подруга
побрили головы и заявили, что они соблюдают целибат.
Санньясины Ошо были из всех стран мира; здесь не было наций. И каждая религия в
мире отбрасывалась у его ног; здесь не было ни индуистов, ни христиан, ни
мусульман, ни иудеев. Все возможные типы индивидуумов были здесь, все, смешанные
в космической кастрюле для готовки, от панкующих тинейджеров до старых саду; от
молодых революционеров до древней аристократии; от простого человека до
международной элиты, от бизнесмена до художника... здесь встречался каждый цвет
радуги и исчезал в призме белого цвета.
Когда я смотрела на обедающих, сидящих на полу лицом друг к другу в двадцати
футах друг от друга, на коммунальные души и ванные комнаты на открытом воздухе и
без горячей воды, и комнаты, в которых мы должны были спать, такие маленькие -
голые кирпичи и матрасы на полу, я видела, что это совсем другая карета, чем та,
к которой я привыкла, и она потребует всю медитацию, которую я могу собрать.
На следующее утро, когда я обнаружила дорогу в туалет, проходящую через
небольшой участок травы, я повернулась и увидела Гималаи. С того места, где я
стояла, три четверти горизонта занимали горные пики. Они на самом деле были не
на горизонте, они были ни на земле, ни на небе, а между. Покрытые снегом пики
были подвешены к небу, и они казались так близко, что я чувствовала, что могу
коснуться их.
Когда взошло солнце, оно коснулось самых высоких гор первыми и окрасило их
розовым, а потом золотым, до того, как оно двинулось к следующим. Я наблюдала,
как солнце всходило в Гималаях от вершины к вершине, я встряхивала голову в
изумлении - почему никто никогда не сказал мне? Я всегда думала, что Гималаи -
это просто цепь гор, но это было не так! Я наблюдала, неспособная что-либо
сказать, как горы в небе меняли цвета и швырнули мои чувства в новые измерения.
Без всяких сомнений я знала, что я буду очень счастлива здесь.
Проходили дни без всяких новостей от Ошо.
Я смотрела на цепь гор и думала о нем, он был просто на другой стороне. В моей
голове созревал план: сесть на автобус в Индию через горы в Кулу и прибыть как
раз ко времени прогулки Ошо в саду в Спане, поприветствовать его намасте и
вернуться в Покру.
Ашиш и я говорили о том, что нас беспокоит безопасность Ошо, даже несмотря на
то, что мы были счастливы, что он в мягких и надежных руках Нилам. У нас был
страх, что мы, может быть, не увидим его снова. Проходили недели безо всяких
новостей, но мы хорошо вошли в ритм нашей монастырской жизни.
Земля вокруг коммуны была удивительной, и мы продолжали гулять, мы проходили
места, где земля была смыта реками и оставила утесы три сотни футов высотой.
Осторожно подойдя к краю, я видела коров, пасущихся внизу, и скалы, которые
некогда поддерживали огромные водопады, а сейчас стояли тихо, отмеченные
навсегда и вытертые когда-то несущимися потоками...
Открывалась трещина в земле, и можно было увидеть в сотнях футов внизу маленькую
струйку потока. Было так легко упасть в одну из этих дыр и никогда не быть
найденной, что на самом деле и случилось с одним приехавшим немцем.
Мне скоро начал нравиться утренний ритуал стирки одежды и мытья тела на открытом
воздухе, и я даже привыкла к диете, в которую входил чили на завтрак. Санньясины
в коммуне были невинные мягкие люди, и у нас появилось несколько очень хороших
друзей. Чинмайя был радушным хозяином, и хотя он был очень духовным, его правая
рука Кришнананда был диким непальским мужчиной с развивающейся гривой черных
волос, ноздрями, из которых вырывалось пламя, и с огромной любовью к скоростной
езде на своем мотоцикле.
Вызов, с которым я столкнулась, когда я не знала, не была уверена, увижу ли я
когда-нибудь Ошо снова, заставил меня осознать, что я должна жить Ошо. Я должна
была жить, как он учил меня - тотально и в моменте. Это приносило огромное
чувство принятия и мира, и я, может быть, и сейчас могла бы жить там, в деревне,
спокойно, одна, если бы не случилось...
Однажды вечером, когда мы ужинали, прибежал Кришнананда и, прыгая от радости,
прокричал новости - Ошо прибывает в Непал! Завтра! Мы даже больше не съели ни
кусочка, мы побежали паковаться, вся коммуна погрузилась в два автобуса, и мы
были на дороге в Катманду.
На следующее утро, переехав в Соатлей Оберой Отель к Вивек, Рафии и Девараджу,
где они жили, стараясь найти дом или дворец для Ошо, мы все поехали в аэропорт.
Арун был непальский санньясин, который руководил медитационным центром в
Катманду, и он зашел очень далеко, чтобы приготовить эффектное приветствие для
Ошо. По непальским традициям для приветствия короля люди должны стоять на улицах
с медными чашками, наполненными местными цветами. Местную полицию задевало, что
мы собираемся использовать чашки и цветы для приветствия Ошо, потому что только
король должен получать такое приветствие.
Санньясины в красном и сотни зевак выстроились на улицах и у входа в аэропорт.
Самолет коснулся земли, и белый мерседес выехал вперед к тому месту, где должен
был выйти Ошо. Толпа нажимала вперед, все сделались очень возбужденными начали
бросать в воздух цветы, а потом Ошо вышел из стеклянных дверей аэропорта,
помахал и исчез в машине.
Мы все помчались в Оберой, где Ошо занял номер люкс на четвертом этаже, а Вивек
и Рафия были комнате напротив него. Рафия проделал запутанную операцию с
проводами, чтобы провести сигнализацию в комнату Ошо, так что если бы он захотел
чего-нибудь, он мог бы вызвать Вивек. Была примерно полночь, когда охранник
службы безопасности гостиницы наткнулся на Рафию, который стоял на коленях в
коридоре, ковер был поднят, и он соединял две комнаты проводом вместе.
Мукти и я были в одной комнате этажом ниже, и эта комната должна была стать
наполовину кухней, наполовину комнатой для стирки. Там было три больших кухонных
сундука и сумки с рисом и далом, корзины с фруктами и овощами, которые занимали
полкомнаты. Другая половина была полна всеми принадлежностями для стирки.
Мы договорились с очень гостеприимным персоналом отеля, что Мукти будет готовить
для Ошо в кухне отеля. У нее будет своя часть кухни, где не будет оставляться
никакого мяса, и она будет держаться специально чистой для нее.
Я должна была стирать одежду Ошо в прачечной отеля вместе примерно с
пятьюдесятью непальскими мужчинами. Они были очень хорошими людьми, и они обычно
чистили машину перед моим приходом и ждали даже после своих рабочих часов, чтобы
увидеть, что все в порядке. Потом я брала робы, поднимала их на лифте на больших
тиковых плечиках, забавляя этим гостей и персонал отеля. В нашей спальне я
гладила на кровати, среди увеличивающегося количества корзин с фруктами и
овощами, которые санньясины приносили как подарки для Ошо.
Еда в Непале была более низкого качества из-за бедности земли, и Мукти, теперь
ассистируемая Ашу, уже строила планы для импортирования овощей и фруктов из
Индии. Тем временем непальские санньясины делали покупки на рассвете на овощном
рынке и с большой радостью приносили каждый день самое лучшее, что они могли
купить для Ошо.
В тот день, когда Ошо прибыл, он позвал нас в свою комнату, чтобы мы могли
увидеть его. Он спросил нас, как мы поживаем, и сказал, что он слышал, что между
нами было некоторое напряжение. Мукта и Харидас уехали в предыдущий день на
отдых в Грецию, оставив надежду, что Ошо приедет; и это действительно было
правдой, что Ашу и Нирупа также были несчастливы в Покре.
Когда Ошо услышал слова: "это не соответствует тем стандартам жизни, к которым я
привыкла", он сказал, что он тоже жил не совсем так, как он бы хотел, и напомнил
нам, что он был в тюрьме и жил в Спане без электричества и воды долгое время. Я
чувствовала такой стыд, несмотря на то, что это сказала не я.
Мы выяснили, что Джаеш был занят сложными планами для того, чтобы Ошо мог
безопасно выехать из Индии в Непал. За два дня до отъезда Ошо вышел из Спана,
сел в обычную старую машину амбассадор вместе с Нилам, доехал до аэропорта и
улетел на коммерческом рейсе в Дели. Даже тот факт, что в этот день был рейс,
был необычен, а то, что там было два свободных места, было вообще чудом. Полиция
прибыла через несколько часов после того, как Ошо уехал, чтобы задержать его и
конфисковать его паспорт. Он должен был находиться в тюрьме в ожидании судебного
разбирательства, которое возникло одновременно неожиданно и смехотворно.
Департамент доходов (Ф.Е.Р.А.) хотел, чтобы Ошо заплатил налог на полмиллиона
долларов штрафа, который был выплачен правительству Соединенных Штатов. Они не
верили, что этот штраф был заплачен друзьями Ошо, и думали, что каким-то образом
Индия заслуживает своей доли в добыче.
Лакшми еще больше запутала ситуацию, распространяя слухи среди санньясинов,
которые жили в Дели, что Хасия и Джаеш стараются украсть Ошо. В героических
попытках спасти своего Мастера санньясины Дели старались отнять Ошо назад, но им
помешала Анандо. Ошо сел на самолет в Непал как раз вовремя, чтобы избежать
ареста индийской полицией.
Поместье Спан, о котором я слышала, как Лакшми говорила Ошо, не только не было
куплено ею, но даже не выставлялось на продажу! Санньясины Дели прибыли через
пару дней в Катманду, предлагая дворец в Индии, в котором Ошо мог жить. Они в
этот момент не понимали, что Ошо не мог вернуться назад в Индию, но Ошо
разговаривал с ними. Было сделано видео дворца, чтобы Ошо мог посмотреть, он
согласился и, к моему удивлению, пригласил всех нас посмотреть видео вместе с
ним.
Мы сели у ног Ошо в его жилой комнате, и фильм начался. После десяти минут
показа деревьев на подъезде в дворцу мы увидели ряд из пяти-шести каменных
домиков, в которых крыши полностью провалились. Это были домики прислуги, и было
очевидно, что там требуется большая работа, но это было неважно, мы работали
раньше на строительстве. Камера скользила вверх и вниз, мы видели еще деревья, и
мне пришла мысль, что кто-то, наверное, сказал оператору, что Ошо любит деревья.
Ошо спросил, есть ли какая-нибудь вода во дворце. "Да, да", - был ответ Ома
Пракаша, владельца видео. После еще пяти минут путешествия вверх и вниз по
стволам деревьев мы увидели "дворец". Это были только четыре комнаты, и они были
в крайней стадии обветшания. "Есть ли какая-нибудь вода в поместье?" - спросил
Ошо. "Да, да", - был ответ. В этом дворце из четырех комнат никто, должно быть,
не жил пятьдесят лет. "Так что с водой?" - начал Ошо... А! Вот она! Тонкий
ручеек воды струился по покрытым мхом камням в саду. "А мы имеем права на эту
воду?" - спросил Ошо. "Вода принадлежит школе для девушек в соседнем доме", -
сказал Ом Прокаш, - "но нет проблем".
Теперь я поняла. Вот почему Ошо хотел, чтобы мы все посмотрели видео вместе с
ним, чтобы мы хоть немножко поняли, какой трудной была ситуация, если были
попытки, чтобы что-то было сделано некоторыми его санньясинами. То, что их
сердца были вместе с Ошо, в этом не было сомнения, но они, должно быть, были
сумасшедшие, если они хотели, чтобы он вернулся в Индию, и еще более
сумасшедшими, если думали, что он сможет жить в останках четырехкомнатного дома
и без воды! Ошо сказал, что их предложение к нему, чтобы он остался в Индии,
было сделано от любви, но было абсурдным. Он сказал, что это создаст проблемы
для него и проблемы для них, поэтому он попросил их вернуться назад, еще раз все
продумать и вернуться через семь дней. Они никогда не вернулись назад, и Ошо
сказал, что они, должно быть, поняли намек, и они настаивали из любви, а не из
здравого смысла.
Везде, где был Ошо, был очень сильный контраст между его тишиной и сумасшедшим
циклоном энергии, который окружал его. Я спросила его, была ли это его
лила(игра), или просто существование создавало баланс. Он сказал, что ни то, ни
другое; мир сумасшедший, хаотический, а его тишина просто показывает это, а не
создает это. Он сказал, что совершенным балансом в природе была бы абсолютная
тишина.
На следующее утро Ошо начал говорить перед группой примерно из десяти человек в
своей гостиной. Первый вопрос был от Ашиша, и он спрашивал: "В эти времена
неопределенности кажется, что лучшее и худшее выходит из нас, тех, кто вокруг
тебя. Не мог бы ты прокомментировать это?"
Ошо: "Не существует "времен неопределенности", потому что время всегда
неопределенно. Трудность с умом: ум хочет определенности, а время всегда
неопределенно. Так что когда в результате совпадения ум находит небольшое
пространство определенности, он чувствует себя в порядке: его окружает что-то
вроде иллюзорного постоянства. Он имеет тенденцию забывать истинную природу
бытия и жизни и начинает жить в воображаемом мире; он начинает ошибочно
принимать кажущееся за реальность. Уму это кажется хорошим, потому что ум всегда
боится перемен по очень простой причине: кто знает, что принесут перемены,
хорошее или плохое? Одна вещь определенна, что перемены приведут в беспорядок
ваш мир иллюзий, ожиданий, мечтаний..."
Он продолжал, говоря, что "когда время разбивает одну из ваших обожаемых
иллюзий", то тогда происходит так, что с нас срывается маска.
Он упомянул, как люди много и тяжело работали в Раджнишпураме и, когда мы
наводили последний глянец, все исчезло.
"Я не фрустрирован - я не смотрел назад даже на мгновение. Это были прекрасные
годы, мы жили прекрасно, и это в природе существования: вещи изменяются. Что мы
можем сделать? И мы стараемся сделать что-то другое, и это тоже изменится. Здесь
нет ничего постоянного. Кроме изменений, все остальное меняется. Так что у меня
нет никаких жалоб. Я не чувствовал даже на мгновение, что что-то идет не так...
потому что здесь все идет не так, но для меня ничего не идет не так. Это просто
как если бы мы старались построить прекрасные дворцы из игральных карт.
Возможно, кроме меня все остальные разочарованы. Они чувствуют гнев на меня,
потому что я не фрустрирован, я не с ними. Это сердит их еще больше. Если бы я
был тоже рассержен, и если бы я тоже жаловался, если бы я тоже очень волновался,
они бы чувствовали утешение. Но у меня нет... Теперь будет трудно осуществлять
другую мечту, потому что многие из тех, кто работали, чтобы та мечта
осуществилась, будут в состоянии пораженчества. Они потерпели поражение.
Они будут чувствовать, что реальность или существование не заботится о невинных
людях, которые не приносят никакого вреда, которые просто стараются сделать что-
то прекрасное. Даже с ними существование продолжает следовать тем же правилам -
оно не делает никаких исключений... Я понимаю, что это болезненно, но мы
ответственны за боль. Кажется, что жизнь несправедлива и не честна, потому что
взяла игрушку из наших рук. Не нужно так торопиться с такими серьезными
выводами. Подождите немножко. Возможно, это всегда к лучшему, все изменения. У
вас должно быть достаточно терпения. Вы должны отпустить жизнь на большую длину
веревки...
Всю мою жизнь я переезжал из одного места в другое, потому что что-то терпело
неудачу. Но я не терпел неудачу. Тысячи мечтаний могут потерпеть неудачу, но это
не сделает неудачником меня. Совсем наоборот, каждая исчезнувшая мечта делает
меня более победоносным, потому что она не беспокоит меня, она даже не касается
меня. Ее исчезновение это преимущество, это возможность научиться быть зрелым.
Тогда из вас будет исходить все самое лучшее. И что бы ни случилось, не будет
никакой разницы, ваше лучшее будет продолжать расти к высшим пикам... Значение
имеет то, каким вы выходите из этих разрушенных иллюзий, из этих великих
ожиданий, которые исчезли в воздухе, так что вы даже не можете найти их
отпечатков. Каким вы выходите из этого? Если вы выходите не поцарапанным, вы
узнали великую тайну, вы нашли главный ключ. Тогда ничто не может нанести вам
поражение, тогда ничто не может смутить ваш покой, тогда ничто не может
рассердить вас и ничто не может притянуть вас назад. Вы всегда маршируете в
неведомое к новым вызовам. И все эти вызовы будут придавать все большую остроту
лучшему в вас".
Следующий вопрос был от Вивек, и это показывает ее полностью женский, очень
земной подход. "Возлюбленный Мастер, что такое дом?" "Нет дома, есть только
дома, где вы живете. Человек рождается бездомным, и человек остается всю свою
жизнь бездомным. Да, он превратит многие здания в дома, и он получит
разочарование. И человек умирает бездомным. Принятие истины приносит огромную
трансформацию. Тогда вы не ищете больше дома, потому что дом там, далеко, что-то
другое, чем вы. И каждый ищет дом. Когда вы видите его иллюзорность, тогда,
вместо того, чтобы искать дом, вы начинаете искать существо, которое родилось
бездомным, и судьба которого быть бездомным".
("Свет На Пути")

Прибыла Анандо с Бикки Оберой, человеком, которому принадлежали все отели
Оберой. Хасия и Анандо подружились с ним в Дели, и он тогда заинтересовался
возможностью помочь Ошо. Они прибыли первым классом, персонал гостиницы
расстелил красный ковер, и было много шумихи.
Мои глаза расширились, когда я увидела, что Анандо среди всех этих фанфар гордо
шествует с моей маленькой гладильной доской, спрятанной у нее под мышкой. Она не
была даже замаскирована, каждому было видно, что это доска для глажения, и все
же это ее совершенно не смущало. Мне так нужна была эта гладильная доска, и я
была так тронута тем, что она несла ее как ручную кладь в таких обстоятельствах.
Четвертый этаж гостиницы был теперь полностью оккупирован санньясинами. Спальня
стала офисом, и там всегда был водоворот активности. Несколькими дверями дальше
Деварадж и Маниша работали день и ночь, переписывая дискурсы Ошо. Их комната
была всегда полной, так как люди старались помочь им, например, Премда, которая
была глазным врачом Ошо, симпатичная консервативная немка, которая не умела
спокойно проигрывать в теннис.
Именно в эту маленькую спальню, которая казалась всегда наполнена подносами с
завтраком, приходили люди из немецкой Раджниш Таймс, чтобы решить свои вопросы с
Манишей, приходили письма и вопросы от санньясинов, и всем людям, которые только
могли вместиться в комнату, охотно предоставлялась возможность помочь, сравнивая
напечатанные дискурсы и дискурсы на кассетах.
Хотя Ошо отдыхал уже несколько дней, он не выглядел таким сильным, как раньше.
Мы не знали еще в то время, но первые указания на диагноз отравления таллием
были налицо. Из Германии вызвали глазного доктора Ошо Премду, потому что у Ошо
были симптомы, которые включали подергивание глаза, нарушения или беспорядочные
движения глаза, слабость глазных мускулов и повреждение зрения. Премда его
лечила, но не знала, в чем могла быть причина.
Я помогала убирать комнаты Ошо вместе с непальской служанкой Радикой. В 7 часов
утра мы спешили в его гостиную, пока он был в ванной, и вытирали темную
прихотливо изогнутую деревянную мебель, которую, очевидно, никто никогда не
пытался протирать. Несмотря на то, что был пылесос, было более эффективно
протирать красный ковер мокрой тряпкой. Рафия и Нискрия были у наших ног, или
точнее за нашими спинами, так как они пытались превратить гостиную в студию для
дискурса в 7.30 утра.
Вечером Ошо говорил в отеле, в комнате для игры в мяч, с журналистами и
посетителями, сначала в большинстве своем непальцами, но по мере того, как шли
дни, цвет аудитории менялся от черного и серого ко всем оттенкам оранжевого.
Эти дискурсы начал посещать буддийский монах, маленький, с бритой головой и в
шафрановой робе. Он сидел в первом ряду и задавал Ошо вопросы. Ошо начал с того,
что сказал: "Быть Буддой это прекрасно, но быть буддистом это безобразно".
Буддийский монах получил на полную катушку, и я была удивлена и восхищалась этим
человеком, когда он пришел на следующий вечер и на следующий. Он приходил
регулярно в течение нескольких недель до тех пор, пока однажды Ошо не получил от
него письмо, в котором он писал, что его монастырь не разрешает ему больше
посещать дискурсы.
Каждое утро продолжались очень доверительные беседы в его гостиной, и поскольку
я оказалась вдали от Ошо, в первый раз с тех пор, как я приехала в Пуну семь лет
назад, я теперь чувствовала каждый момент как награду. Я жила в изобилии любви,
радости и волнения исследовать Путь вместе с Мастером. Я начала учиться тому,
что поиск истины, поиск "места" внутри меня, которое не загрязнено личностью,
это огромное приключение. У меня не было сомнений, что существует "состояние", в
котором человек может быть полностью расслаблен, без всяких желаний или
потребности в большем, чувство, в котором он чувствует себя таким
реализовавшимся, что ничто, что происходит снаружи, не может нарушить его покой.
Я знала, что это так, потому что у меня были такие проблески на мгновения, и я
видела, что для Ошо это постоянное состояние.

[Фото:Ошо совершает прогулку в Непале в сопровождении Шуньо и Ашиша]

Ошо начал гулять на территории отеля, проходя мимо теннисных кортов,
плавательного бассейна, газонов и садов. Он не мог многого увидеть, потому что
его путь всегда был окружен посетителями и учениками, которые пришли
приветствовать его. Некоторые из них просто улыбались и махали, но некоторые
кидались к его ногам, и это создавало проблемы.
Наблюдать Ошо, когда он проходил через холл гостиницы и выходил в сад, было
прекрасной сценой. Вокруг Ошо всегда было пространство, даже в месте, полном
людей. Я видела, что многие туристы поворачивались в изумлении, когда они видели
Ошо. Некоторые, даже европейцы, я видела, приветствовали его намаcте, хотя я
уверена, что они не знали, что они делают, потому что после того, как Ошо уже
прошел, у них был ошарашенный вид. Несмотря на то, что они никогда не видели Ошо
и не ожидали ничего, они были очень тронуты и зажигались. Некоторые американские
и итальянские туристы, которых я наблюдала, действительно видели Ошо, но я не
знаю, что их ум делал с этим переживанием потом.
Несколько учеников прибыли с Запада, один из них Нискрия со своей видеокамерой.
Он просто однажды оказался в буквальном смысле у дверей со своей камерой,
неизвестный никому. Но у него бы ли хорошие рекомендации: его дважды выгоняли из
Раджнипшурама, и Шила отобрала у него малу. Без него ни один из этих прекрасных
дискурсов не был бы записан. Нискрия был эксцентричным немецким человеком кино,
и когда он впервые прибыл, он экспериментировал с трехмерным фильмом. Однажды он
позвал нас в свою комнату, чтобы посмотреть на результат его усилий в трех
измерениях, с помощью приспособления из зеркал, сбалансированного между двумя
телевизорами. Он был в таком восторге по поводу своих экспериментов, что ни у
кого из нас не хватило присутствия духа признаться ему, что мы на самом деле
ничего не видели. Но Ошо проболтался и хорошо шутил по этому поводу однажды на
дискурсе.
Когда Ошо говорил, это всегда было рискованно, потому что не было возможности
узнать, что он скажет дальше. Когда он прибыл в Непал, Хасия сказала Ошо, что
Непал по закону индуистская страна, так что, пожалуйста... "не говори ничего
против индуизма". На вечернем дискурсе перед всеми сановниками и журналистами он
сказал, что его друзья попросили его не говорить ничего против индуизма, но что
он может сделать? Это именно то место, где нужно говорить против индуизма, не
думают ли они, что он будет говорить против христианства? Нет, он сбережет это

до того времени, когда он посетит Италию. В это время съемочная команда из
Италии получила визы в Непал, и приехал Сарджано. Бумаги Ошо для посещения
Италии были в работе, и это выглядело обнадеживающим. Однако было бы не очень
хорошо, если бы пресса объявила о его посещении Италии до того, как были сделаны
приготовления, так что мы держали это в секрете. Сарджано делал фотографии Ошо в
тот вечер во время дискурса, так что он стоял рядом с Ошо лицом к аудитории. Я
наблюдала Сарджано, когда Ошо заявил, что он посетит Италию, и у меня вырвался
взрыв смеха, когда я увидела, как глаза Сарджано чуть не выскочили из орбит и,
произнеся слова "итальянская виза", он сделал движение, как будто рвет
документы, и выбросил их через плечо.
Мы были в Непале три месяца, и было время продлить наши собственные визы. Мы не
смогли найти дворца и даже маленького дома для Ошо, так что мы были по-прежнему
в отеле. Ситуация не выглядела очень многообещающей, даже несмотря на то, что
местные люди и особенно служащие гостиницы относились к Ошо с любовью и
уважением. Мужчины в комнате для стирки постоянно спрашивали билеты на вечерние
дискурсы, и служанки и официанты тоже приходили. Однажды, когда официант принес
чай в нашу комнату, и Мукти сидела в кресле со своим плейером, официант
воскликнул: "Ты слушаешь Бхагвана?" Он сел и попросил плейер и остался до конца
записанного дискурса. Мне так нравились здесь люди, и однажды, когда я делала
покупки, владелец магазина сказал мне: "Твой гуру нехороший" (Ошо сказал на
дискурсе, что Будда отвергнул благосостояние, и это ничто - "Я отвергаю нищету",
- сказал Ошо). Но даже то, что они высказывали критику, в этом не было злости,
по крайней мере они интересовались тем, что Ошо говорил.
В любом случае, мы пошли за продлением наших виз, и нам отказали. Было ощущение,
что в Непале больше не на что надеяться. У короля никогда не хватало храбрости
приветствовать Ошо, даже несмотря на то, что два министра из кабинета пришли на
его беседу. Несмотря на бесконечные поиски, не было земли или собственности для
покупки. И ко всему этому проблемы с иммиграционными властями показывали, что
вмешалось индийское правительство. Получить трехмесячное продление визы в Непале
это рутина. Стране очень нужны туристы, но наш случай был другим. Снова Ошо был
бы отрезан от своих иностранных учеников, а девять десятых учеников Ошо были из
западных стран.
В этой ситуации и во многих многих других Ошо показал нам свое полное доверие
существованию и своим ученикам. Родилась идея мирового турне, и Ошо сказал окей.
Ма Амрита, красивая женщина, обладающая харизмой, у которой было много контактов
в греческом правительстве и высшем обществе с тех пор, как она была Мисс Греция,
вальсировала в Катманду со своим мужем и со своим любовником. Я увидела это трио
в лифте отеля и подумала: "Ммм, они выглядят интересно". Они поговорили с
Хасией, Джаешем, Вивек и Девараджем, и было решено, что Греция будет первой
остановкой во время мирового турне.
Были сделаны приготовления, чтобы посетить Грецию, и Рафия, Ашиш, Маниша, Нилам
и я должны были последовать туда с багажом. Ошо, Вивек, Деварадж, Мукти и
Анандо должны были поехать первыми. Нирупа и Ашу должны были вернуться в Канаду,
их родную страну, так как караван должен был быть сделан немного меньше.
В то утро, когда Ошо уезжал, было много слез. Служащие отеля плакали, и Радика,
наша служанка, тоже много плакала.
Частный самолет, который был приготовлен для Ошо, задержался в Дели на два дня,
и было решено, что Ошо полетит на коммерческом рейсе. Клифф, пилот Ошо, который
последний раз видел Ошо, когда тот садился на самолет в Портленде, прилетел в
Катманду на самолете Королевских Непальских Авиалиний и прибыл в аэропорт, когда
туда приехала машина Ошо. Он побежал по взлетной полосе и прибыл как раз
вовремя, чтобы героически открыть дверь машины для Ошо. Клифф потом пришел к нам
в отель. Мы заказали чай для него и Гиты, его японской подруги, которая
путешествовала вместе с ним. Мы говорили о рейсе Ошо, который должен был лететь
через Бангкок и Дубай, и Клифф уже начал придумывать план, как он мог бы
полететь назад в Дели, а потом на своем собственном самолете полететь в Дубай,
чтобы встретить Ошо. К тому моменту, когда официантка принесла заказанный чай,
Клифф уже ушел, и он прибыл в Дубай на своем самолете как раз перед тем, как Ошо
приземлился. Был сильный дождь, и когда Клифф увидел, что самолет Ошо садится,
он выхватил зонтик у одного араба в аэропорту и побежал к ступенькам самолета

Ошо. Когда Ошо выходил из самолета, Клифф был там, держа зонтик, и Ошо
засмеялся.



ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. КРИТ.
БЫЛА СЕРЕДИНА ФЕВРАЛЯ,
и вода в Эгейском море была холодная, но я чувствовала себя прекрасно, купаясь
голой в глубоком чистом бассейне, образованном скалами, с волнами, которые море
мягко разбивало о них.
Сияло солнце, и я смотрела на дом, построенный на утесе, и на извивающуюся
лестницу с каменными ступенями, ведущую к нему.
Ошо жил в верхних комнатах дома, и круговое окно его гостиной выходило на море и
утес. Его спальня была спрятана в глубине дома, она была темной и похожей на
пещеру. Здесь он мог вздремнуть после обеда. Ванная комната была между этими
двумя, и Ма Амрито много поработала, чтобы модернизировать ее.
Ма Амрито сняла дом на месяц у своего друга, режиссера Никоса Коундураса.
Комната, в которой я должна была жить и стирать для Ошо, была на середине
подъема к утесу, с белой аркой балкона.
Над моей комнатой были наши друзья из Голливуда, Кавиша и Дэвид, которые были
любовниками с незапамятных времен, Джон и его подруга Кендра, очень красивая
блондинка, которая была санньясинкой с тех пор, как она была ребенком, и
Авербава.
Авербава была миллионерша из Теннесси. Когда она беспокоилась, что мужчины любят
ее только из-за ее денег, Ошо сказал ей, что ее деньги это часть ее. Он сказал
ей, что она не только прекрасная женщина, но прекрасная богатая женщина. Он
сказал: "Не думаешь ли ты, что я беспокоюсь, что ты любишь меня только из-за
моего просветления?"
Они только что вернулись с острова в Тихом океане, который был предложен как
возможный дом для Ошо. Этот остров принадлежал Марлону Брандо, но он не подошел,
потому что ураган там только что все разрушил.
Наша группа росла, появилась прекрасная чилийская семья санньясинов, отец, мать,
дочь и сын, они прибыли из Раджнишпурама, чисто случайно, не зная, что Ошо
приезжает, и помогли нам в приготовлении дома.
Кроме домашней части работы многие санньясины прилетали, чтобы работать с
журналистами, собравшимися со всего мира. Почти каждая страна в мире послала
корреспондентов из журналов и газет. Телевидение прибыло из Германии, Голландии,
Штатов, Италии и Австралии.
Ошо начал давать дискурсы на следующий день после того, как он приехал, и через
несколько дней там было пятьсот санньясинов из Штатов и Европы. Он сидел под
рожковым деревом в саду, а музыканты сидели вместе в каменном патио и играли,
когда Ошо входил и когда он уходил. Все кричали от удивления и удовольствия,
когда он танцевал вместе с Вивек, которая танцевала вокруг него; они двигались
вместе, потом раздельно, и смеялись все время пока они танцевали вместе по
ступенькам вверх и потом через большие дубовые двери в дом.
В те дни, когда весенняя погода была штормовой, мы сидели в доме, в большой
комнате на первом этаже, но мы полностью заполняли эту комнату, она
переполнялась, и люди сидели на ступеньках и на подоконнике.
Ошо отвечал на вопросы учеников и мировой прессы на дискурсах, которые
проводились дважды в день.
Это было так, как будто вернулись времена, когда люди искали мудрого человека и
консультировались с ним о том, как им быть. Журналисты задавали Ошо вопросы
относительно их политических лидеров, о Папе, контроле над деторождением,
смертной казни, проблемах брака, женском освобождении, деньгах, здоровье-
духовном и телесном, разоружении и медитации. Да, было несколько вопросов о
медитации, но, конечно, обычный желтый журнализм был тоже здесь все с теми же
старыми вопросами: "Вы известны как секс-гуру?.."
Ошо: "Название `секс-гуру` не только фальшиво, оно абсурдно. Если сформулировать
это правильно, я единственный человек во всем мире, который против секса. Но это
требует огромного понимания. Вы не можете надеяться на такое понимание у
журналистов. Существует по крайней мере четыре сотни книг, подписанных моим
именем, и только одна книга о сексе. Говорят только об этой книге; о трехстах
девяносто девяти никто не беспокоится, а они самые лучшие. Книга о сексе просто
приготавливает вас, чтобы вы могли понять другие книги и идти выше, отбросив
мелкие проблемы, достигая высот человеческого сознания, но никто не говорит о
них".
И вопрос, который задавало большинство журналистов: "Вы скучаете по роллс-
ройсам?"
Ошо: "Я никогда не скучал ни по чему. Но создается впечатление, что весь мир
скучает по моим роллс-ройсам. Это очень безумный мир. Когда роллс-ройсы были,
они завидовали, теперь, когда их нет, они скучают. Я просто оставил это позади!
Они могут появиться снова, и люди снова начнут чувствовать ревность... Как раз
позавчера здесь были прекрасные фотографы. Все мои люди не хотели, чтобы я
фотографировался рядом с хондой, но я настаивал, чтобы эта фотография была
сделана. Хонда не принадлежит мне, также как не принадлежали и эти роллс-ройсы.
Но пускай люди по крайней мере наслаждаются; они будут чувствовать себя хорошо.
Очень странно, что ум людей озабочен такими вещами, которые не имеют к ним
никакого отношения".
По поводу денег:
Ошо: "...К сожалению, я должен сказать, что я не понимаю ничего в финансах. У
меня нет банковского счета. Я даже не касался денег в течение тридцати лет. Я
был в Америке пять лет, и я не видел долларовой банкноты. Я живу полностью
доверяя существованию. Если оно хочет, чтобы я был здесь, оно об этом
позаботится. Если оно не хочет, чтобы я был здесь, оно об этом не позаботится.
Мое доверие к существованию тотально. Люди, которые не доверяют существованию,
верят в деньги, верят в бога и верят во всевозможные идиотские вещи".
Вопрос: "Имя Бхагван написано в вашем паспорте?"
Ошо: "Я никогда не видел своего паспорта. Мои люди заботятся о нем. Когда я был
в тюрьме в Америке, у меня не было телефонов моих адвокатов, коммуны или моих
секретарей, потому что за всю свою жизнь я ни разу не звонил по телефону.
Военный прокурор был очень удивлен и спросил: `Кого мы должны проинформировать о
том, что вы арестованы?` Я ответил: `Кого хотите. Что касается меня, то я никого
не знаю. Вы можете проинформировать свою жену, может быть, ей понравится
услышать про то, что делает ее муж - арестовывает невинных людей без всякого
ордера на арест`. У меня такой особый стиль жизни, что иногда это кажется
невероятным. Я и сейчас не знаю где мой паспорт. Наверное, он у кого-то, где-
то".
Ошо спросили: "Как вы хотели бы представить себя грекам?"
Ошо: "Мой бог, неужели вы не узнали меня? Я тот же самый человек, которого вы
отравили двадцать пять столетий назад. Вы забыли меня, но я вас не забыл. И я
здесь всего два дня, я думал, что за двадцать пять столетий Греция
эволюционировала к лучшим качествам, к большей человечности, к большей правде,
но я чувствую печаль, потому что за эти два дня появились статьи в греческих
газетах, в которых написана абсолютная ложь обо мне, в которых сделаны
утверждения, которые не имеют никакого основания в реальности, которые
абсурдны".
Ошо только что покинул Непал, землю, где родился Гаутама Будда, и теперь он был
на первой ступеньке мирового турне, в Греции - стране Зорбы.
Ошо: "Зорба - это фундамент храма. Будда - это сам храм. Новому человеку я дал
имя Зорба-Будда. Я не хочу шизофрении, не хочу разделения между материей и
сознанием, между обыденным и священным, между этим миром и тем миром. Я не хочу
никакого разделения, потому что каждое разделение это разделение в вас, и
личность, человечество, разделенное внутри себя, будет сумасшедшим и безумным. И
мы живем в сумасшедшем и безумном мире. Он может быть нормальным только если
разделение будет преодолено. Зорба должен стать Буддой, а Будда должен понять и
уважать свой фундамент. Корни могут быть безобразны, но без этих корней не будет
никаких цветов".
По поводу вегетарианства Ошо сказал: "Люди, которые были вегетарианцами в
течение столетий, были абсолютно ненасильственными. Они не породили никаких
войн; они не создали никаких крестовых походов, никаких джихадов. Люди, которые
едят мясо, обязательно будут иметь меньшую чувствительность, они более тяжелы.
Даже во имя любви они будут убивать; даже во имя мира они пойдут на войну. Во
имя свободы, во имя демократии они будут убивать... Мне кажется, что убивать
животных для пищи не очень сильно отличается от убийства человеческих существ.
Они отличаются только своими телами, своей формой, но вы разрушаете ту же самую
жизнь".
Ошо задали много вопросов относительно воспитания детей и проблем подростков.
Это было странно, потому что в то время как мировая пресса спрашивала совета Ошо
по поводу молодежи, это было как раз то "преступление", за которое Ошо был
арестован на Крите - "развращение молодежи". Это было обвинение, которое было
выдвинуто против Сократа двадцать пять столетий назад
(См.книгу Джулиет Формен "Один человек против всего отвратительного прошлого
человечества").
Ошо ответил на вопросы о СПИДе:
"Не думаете ли вы, как некоторые люди, что СПИД - это божье проклятие за
распущенность?"
Ошо: "Это, конечно, проклятие Бога, но не за распущенность. Это проклятие Бога
за учение церкви о целибате, который против природы; за то, что монахов и
монахинь разделяют, что против природы; это обязательно порождает
гомосексуализм. Гомосексуализм это религиозная болезнь, и церковь ответственна
за него. Сам Бог ответственен за него, потому что в христианской Троице есть
Бог-отец; сын - Иисус Христос, а что это за субъект Святой Дух? Там нет женщины;
это группа гомосексуалистов, и я подозреваю, что этот святой дух друг Бога".
Он сказал, что "общество и священники дают нам две лжи, и это Бог и смерть.Бога
нет. Смерти нет. Так называемые религиозные лидеры, кардиналы, епископы и
архиепископы, они представляют единственного рожденного сына гипотезы. Они самые
непонимающие люди в мире. Они живут в галлюцинации".
("Сократ Отравлен Снова Через Двадцать Пять Столетий")
Архиепископ Крита ответил так, что это доказало, что все, что Ошо говорил о
лицемерии священников, было правильным: "Или он прекратит говорить, или мы
используем насилие", - угрожал епископ Димитриус. "Потечет кровь, если Бхагван
не оставит этот остров добровольно". Архиепископа цитировали в местной прессе,
он говорил, что он взорвет виллу и подожжет ее вместе с Бхагваном и его
последователями.
Ма Амрито и Мукта, с ее серебряными волосами и глубокими карими глазами,
посетили архиепископа, чтобы разобраться, может быть, есть какое-то непонимание.
Когда они приблизились к церкви, один из местных людей крикнул Амрито: "Ты дочь
дьявола! Убирайся отсюда!". У дома епископа, они стояли на пороге несколько
минут и пытались объяснить ему, что перед тем, как осуждать Ошо, он должен по
крайней мере услышать, что тот говорит, но епископ закричал на них в гневе:
"Убирайтесь из этого дома".
Приехали Вина и Гаян, которые были швеями Ошо в Раджнишпураме, и мы все трое
получали большое удовольствие, исправляя повреждения, причиненные робам и шапкам
Ошо в ведрах со снеговой водой в Кулу.
Прибывало много друзей, и атмосфера была праздничной, но я не могла
расслабиться. Я видела кошмарный сон, в котором мужчины карабкались через мое
окно на залив, и я видела лодки, которые причаливали в бухте внизу. Ве это
было наполнено угрозой. Я вспоминала, что это был тот самый остров, ку Гурджиева
привезли в коме после того, как в него выстрелили. Я случайно упала, и у меня
был гигантский синяк на бедре от падения на ступеньки; я ломала вещи, и моя
стиральная машина не работала, вода только лилась на пол и машина била меня
током. Сильный ветер однажды подметал все на острове. Море было диким, и деревья
сгибались, когда ветер молотил по ним и пел свою жалобную песню.
Друг Авербавы Сарвеш и я решили, что было бы здорово поехать кататься на
мотоцикле и почувствовать, как ветер развевает наши волосы. Ма Амрито стояла
перед нами с протянутыми руками и сказала: "Нет, я не пущу вас ехать на этом
мотоцикле". Это был гоночный мотоцикл 750 куб.см, и Сарвеш признался, что он не
ездил на мотоцикле с тех пор, как он учился в колледже - пятнадцать лет назад.
Но мы уже решили, и мы поехали вниз с холма к маленькому городу Агиос Николаос.
Через пять минут я почувствовала, что Сарвеш не может управлять мотоциклом, а
когда мы завернули за угол к морю, ветер действительно схватил нас. Мотоцикл
выскользнул из-под нас, и я почувствовала, как мое лицо проскользило вниз по
спине Сарвеша, и потом я оказалась лежащей лицом вниз посреди дороги. Во рту у
меня был вкус крови, и я проверила свои зубы языком - все были здесь - хорошо.
Из носа у меня текла кровь, лицо кровоточило, руки были в порезах, брюки
порваны, один сапог потерялся, колено вспухло, но я чувствовала себя очень ясно.
У меня никогда не было дорожного происшествия раньше, и меня изумляла ясность и
спокойствие, которое я чувствовала. Сарвеш лежал лицом вниз в луже крови,
вытекшей из головы. Я посмотрела на его тело, и каким-то странным образом он был
в порядке. Я затем послушала его дыхание, оно было нормальным и расслабленным. Я
наклонилась над ним и произнесла его имя, но он был без сознания.
Я наблюдала за собой, когда я давала инструкции очевидцам: "Вы, вызовите
полицию, вы, позаботьтесь о мотоцикле, вы, позвоните (и я припомнила шесть цифр
телефона виллы) ". Мы поехали в госпиталь, где Сарвеш оставался без сознания еще
сорок минут. Я знала абсолютно точно, что с Сарвешем будет все в порядке. В ту
ночь я коснулась такой ясности внутри себя, что переживание стоило этого. На
следующий день я получила сообщение от Ошо. Он сказал, что я была "глупой!", что
поехала на мотоцикле.
Мы приехали, чтобы забрать Сарвеша из госпиталя, его лицо было синим и
неузнаваемым. У него было сильное сотрясение мозга, но он действительно
полностью оправился через некоторое время.
Я спала весь день и всю ночь и отважилась выйти только на следующее утро.
После нескольких минут на солнце я почувствовала тошноту, и Джон, который был
врачом, сказал мне, что эта тошнота - симптом сотрясения мозга, и что я должна
вернуться в постель.
Ма Амрито позвонила в это утро из Афин, где она встречалась с начальником службы
безопасности, и сказала, что все идет хорошо и не о чем волноваться. Около двух
часов дня я услышала какой-то шум.
Встав из постели, я проковыляла к двери и увидела Анандо, которая сказала мне,
что прибыла полиция, а я должна возвращаться в постель. Вернуться в постель! Я
быстро оделась, вспоминая из своего последнего переживания с полицией, что то,
что вы одели, когда прибыла полиция, может быть тем, что будет на вас в течение
нескольких дней в тюрьме.
Я подошла к дому и увидела, что он окружен кричащими агрессивными мужчинами в
штатской одежде с оружием, и примерно двадцатью полицейскими в форме. Четверо
полицейских тащили Анандо в местную тюрьму, они схватили также еще одного друга,
который пришел помочь. Я побежала вверх по ступеням на веранду, встала перед
дверью и сказала полицейскому: "Это, должно быть, какая-то ошибка. Пожалуйста,
подождите, наши адвокаты свяжутся с начальником полиции, и это все будет
решено". Он сказал мне: "Я начальник полиции!" Я настаивала на том, что это
ошибка, и нужно связаться с высшими властями. "Я член магистрата", - сказал
другой человек!
Я была убеждена, что происходит ужасная ошибка, и что если только мы сможем
остановить полицию, чтобы она не входила в дом до тех пор, пока не подоспеет
помощь, все будет в порядке. Но эти люди вели себя так, как будто они были
посланы со срочной, опасной миссией. Это напомнило мне арест в Шарлотте, когда
те, кто арестовывали нас, не знали, что они делают, но думали, что они
арестовывают опасных террористов.
Люди разделились на группы по два-три человека и начали красться вокруг дома,
стараясь найти вход. Я побежала за двумя из них, которые собирались влезть в
окно, встала перед ними и закричала: "Нет". Они старались оттолкнуть меня, но я
не дала им подойти близко к окну. Мое лицо было в синяках и порезах от
происшествия с мотоциклом, и я думаю, что это вселяло в меня храбрость, что они
не тронут меня. Если бы они это сделали, я знаю совершенно точно, что для них бы
это кончилось плохо, потому что я обвинила бы их в том, что они нанесли мне эти
раны. Может быть, они знали это тоже, но что бы они не думали по поводу того
ужасного состояния, в котором было мое лицо, они позволяли мне свободно
двигаться, хотя я создавала им проблемы.
Японская Гита пришла помочь, и хотя она была меньше чем пять футов высотой, у
нее была сила, на которую можно было рассчитывать, и она преследовала людей,
которые пытались залезть в окно.
Я побежала вокруг дома, и каждый раз, когда я видела, что они собираются
врываться, я вставала перед ними. На одном конце дома стоял полицейский в
штатском, ноги расставлены, а в руках он держал над головой большой камень. Он
выглядел как Голиаф в библейской истории, и он собирался швырнуть камень в окно.
Я увидела, что за окном были Ашиш и Рафия и наше видеооборудование. Если он
кинет этот камень в окно, тогда он их очень сильно поранит. Я встала между
"Голиафом" и окном и закричала на него:
"Я думала, что на Крите полицейские друзья людей, но вы просто фашисты!" Еще
двое полицейских в форме присоединились к нему, и один из них, его лицо стало
ярко красным, крикнул мне: "Мы не фашисты!" - и Голиаф положил камень на землю.
Затем я услышала звук разбивающегося стекла и, побежав за угол, я успела как раз
вовремя, чтобы увидеть, как трое полицейских карабкаются вверх по четырехфутовой
стене и забираются через окно в дом. Я увидела, что они пересекают комнату,
направляясь к лестнице, и краем глаза увидела, что главная дверь тоже открыта. Я
забралась через разбитое окно за ними и побежала к спиральной лестнице, которая
вела в комнаты Ошо.
Я успела к лестнице раньше их. Я знала, куда я иду, а они колебались, может
быть, они ожидали увидеть пулеметы. Когда я достигла верха лестницы, вышел Рафия
со своей камерой и начал делать фото людей, которые бежали по лестнице.
Я подошла к дверям ванной комнаты Ошо и в то же время я увидела, как двое или
трое людей схватили Рафия и потащили его силой в гостиную. Я подумала на минуту,
что они будут бить его, но я не могла ничего поделать.
Кендра через несколько минут последовала за ними, она шла под конвоем
полицейских в гостиную, и я увидела Рафия, который лежал на полу, двое мужчин
возвышались над ним, но ему удалось вынуть пленку из камеры и перебросить ее
Кендре. Джон стоял рядом со мной, и мы кричали Ошо через щель в двери, чтобы

дать ему знать, что происходит.
Он просил сказать им, что он будет через минуту.
"Голиаф" появился на ступеньках, и спиральная лестница теперь была заполнена
полицией, все старались подняться и войти в коридор, ведущий к ванной комнате
Ошо.
Я сказала: "Пожалуйста, мы мирные люди, нет необходимости применять насилие".
Голиаф сказал, что все зависит от нас, будут ли они применять насилие или нет. Я
сказала, что мы не применяли насилия к ним. Они старались отпихнуть меня от
двери ванной комнаты, но я думаю, что мое избитое решительное лицо остановило их
от применения насилия ко мне.
Я сказала им: "Пожалуйста, позвольте ему закончить в ванной комнате".
Несколько человек вышибли ногами дверь спальни Ошо и ворвались внутрь с оружием
наготове. Джон также был в коридоре, когда появился Ошо, и все начали толкаться.
Я повернулась к начальнику полиции и сказала, что так много людей не нужно,
пожалуйста, пошлите своих головорезов вниз; он так и сделал, оставив восемь или
десять человек, которые неуклюже эскортировали Ошо в гостиную, он спокойно
прошел к своему креслу и сел.
Когда мы вошли, я увидела Рафию. Он сидел на стуле лицом к двери, его лицо
горело, волосы были взлохмачены, и он выглядел потрясенным. Я заметила, что
когда Ошо садился, он взглянул на Рафию проникающим взглядом, и я думаю, что он
посмотрел, все ли с ним в порядке.
Джон сидел по одну сторону от кресла Ошо около окна, а я сидела по другую.
Полицейские окружили кресло и начали кричать все одновременно на греческом.
Это продолжалось что-то около пяти минут, потом Ошо повернулся ко мне и сказал:
"Найди Мукту для перевода".
Я спустилась вниз, сопровождаемая начальником полиции, и позвала Мукту из
комнаты внизу, она подбежала. Теперь с переводчиком ситуация ненамного
улучшилась, потому что полицейские продолжали кричать.
Ошо спокойно спросил их, может ли он посмотреть их бумаги, и почему они пришли.
Они передали бумаги, и Мукта начала читать, но в комнате все равно был хаос.
Тогда у меня было чувство, что им приказали доставить Ошо к определенному
времени, потому что они все время смотрели на часы, и их беспокойство и агрессия
нарастали.
Ошо сказал, что он уедет, нет проблем, но нужно, чтобы его люди сделали
приготовления и упаковали его вещи. Они могут охранять его до тех пор, пока это
не будет сделано, но зачем арестовывать его?
Они закричали: "Нет!" -он должен пойти с ними. "Немедленно".
Они так настаивали на том, чтобы увезти его с собой, что я начала кричать им,
что они не могут увезти его до тех пор, пока я не упаковала его вещи.
Я сказала: "Перед вами очень больной человек, и весь мир наблюдает, что случится
с этим человеком. Если вы причините ему хоть какой-нибудь вред, у вас будут
проблемы".
Я сказала, что если увезти его без лекарств, это нанесет ему сильный вред. Я
вспоминаю, что в этот момент у меня было чувство смущения, Когда я говорила про
Ошо, что он "очень больной человек" прямо перед ним, зная, что он гораздо,
гораздо больше, чем это!
Я посмотрела на Джона, он сидел без движений и тихо, его лицо было чистым
экраном, на которое можно было проецировать все что угодно. Я проецировала, что
сама его неподвижность была предупреждением для них, чтобы они не слишком
напирали.
Беспокойство нарастало, и полицейские начали спорить и кричать друг на друга.
Напряжение нарастало и спадало в ритме, подобном большим волнам в море. Одному
полицейскому было уже достаточно ожиданий, и он резко двинулся к Ошо и положил
свою руку Ошо на запястье, которое лежало на ручке его кресла, как всегда, когда
он сидел расслабленно.
Он сказал: "Мы уводим тебя сейчас! " - и сделал движение, как будто он хочет
выдернуть Ошо из кресла.
Ошо мягко положил свою свободную руку на руку полицейского и похлопал по ней. Он
сказал: "Нет необходимости в насилии". Полицейский убрал руку и с уважением
отступил назад.
Начальник полиции сказал, что они должны арестовать Ошо, и с этим ничего нельзя
поделать. Такой у него приказ. Это было решено. Ошо встал, и когда они начали с
ним выходить, я бросилась в медицинский кабинет Ошо, набила карманы всем, до
чего могли дотянуться мои руки, и вернулась как раз вовремя, чтобы помочь Ошо
спуститься по спиральной лестнице, держа его руку.
Ошо повернулся ко мне, пока мы спускались по лестнице, и мягким заинтересованным
голосом спросил меня: "А ты, Четана, как ты себя чувствуешь?" Я не могла
поверить своим ушам! Как будто мы шли на спокойную полуденную прогулку, не
заботясь ни о чем в мире, и он спрашивал меня о здоровье. Я сказала: "О,
Бхагван, у меня все в порядке".
Окруженные полицейскими, мы прошли через нижнюю комнату, где мы наслаждались
такими прекрасными дискурсами всего день назад. Они получили свою добычу и не
собирались упускать ее. Мы вышли через огромные деревянные двери на веранду, и
там было несколько ошеломленных санньясинов, которые выглядели потрясенными и
беспомощными.
У Мукты было состязание в криках с двумя полицейскими на греческом, и Ошо
повернулся к ней и сказал: "Не трать силы, говоря с ними, Мукта, они идиоты". Мы
подошли к машине, и Ошо повернулся ко мне и сказал, что я должна остаться и
упаковать сундуки и чемоданы. Я кивнула, и он забрался в машину, а следом за ним
сел полицейский. Это была маленькая машина, и с обеих сторон Ошо сидело по
полицейскому.
Деварадж и Маниша тоже были здесь, и я запихала все лекарства, которые я
схватила, в карманы Девараджа. Казалось, что они собираются уехать с Ошо бог
знает куда без кого-нибудь из нас. Я стояла перед машиной и, наклонившись через
капот, кричала начальнику полиции, у меня было уже чувство, что я его хорошо
знаю, и я кричала очень медленно и очень громко:
"Доктор-садится-в-машину! Доктор-садится-в-машину!"
Деварадж стоял наготове, и хотя дверь машины только что закрылась, один из
полицейских вышел со своего места, и Маниша толкнула Девараджа вовнутрь, а за
ним последовал полицейский. Заднее сидение выглядело очень переполненным,
Деварадж балансировал со своим докторским саквояжем на коленях, и Ошо был прижат
в угол.
Когда машина исчезла из глаз по пыльной дороге, мой ум зафиксировал, что на Ошо
была та одежда - та, о которой мне приснился сон в Раджнишпураме.
Мы не знали, куда полиция увозит Ошо, и одна из версий была, что они собираются
послать его в Египет на лодке. Это оказалось правдой, и потребовалось двадцать
пять тысяч долларов взятки полицейским для того, чтобы позволить Ошо покинуть
страну безопасно.
Я нашла Мукти и Нилам, думая, что если Ошо будет депортирован, они должны
поехать с ним в Индию. Мысль о том, что Ошо приедет в Индию один, была ужасна:
вы помните, что он говорил о деньгах и о своем паспорте.
Я упаковала примерно дюжину гигантских металлических сундуков. Кресло Ошо было
уложено в деревянный контейнер, там были также чемоданы и маленькие сундуки,
всего примерно тридцать мест багажа. Я потом поехала в аэропорт Гераклион, где
Ошо ждал рейса на Афины. Обращение полиции с ним резко улучшилось после того,
как они получили двадцать пять тысяч долларов.
Ошо сидел в маленькой комнате, окруженный вооруженными полицейскими, и давал
интервью репортеру из журнала "Пентхауз".
Шел дождь, но это не остановило сотни санньясинов от празднования снаружи
здания.
Мы пели и превратили катастрофу в фестиваль! Самолеты прилетали со всех концов
Европы и Штатов, и из них выходили санньясины, которые прибыли только для того,
чтобы увидеть Ошо. Я обнималась с одним за другим, с друзьями, которых я не
видела с момента разрушения Раджнишпурама, у всех на глазах были слезы, и быстро
распространялась весть, что Ошо уже покидает страну. Они прибыли как раз
вовремя, чтобы сказать ему "до свидания". Аэропорт был наполнен тысячами
санньясинов, и всеми местными людьми из деревни Агиос Николаос.
Время отъезда Ошо приближалось, я пошла в зал ожидания аэропорта, и это было
потрясающее зрелище - тысячи людей в красном и оранжевом. Голос говорил: "Он
там", - и все бежали в один конец аэропорта, а затем другой голо Вс говорил:
"Нет, он там", - и тысячи людей двигались как одно тело. Это напоминало мне
огромный корабль в бурном море, когда всех бросает от одного борта к другому
волнами.
Мы ожидали, что Ошо войдет в аэропорт, и в воздухе висело напряжение от
ожидания, волнения и песен. Я стояла вместе с Анандо, прибежав по ступенькам на
террасу, чтобы смотреть на самолеты. Мы увидели Вивек, Рафию, Мукти, Нилам и
несколько других санньясинов, которые садились на самолет, и, естественно,
думали, что Ошо тоже сядет в него. Наши сердца ушли в пятки, когда мы увидели,
что самолет улетел без него, и у нас возник рах, что проделан какой-то трюк. Но
потом мы увидели машину, которая подъезжала к маленькому самолету на взлетном
поле, и это были они -да, это был Деварадж и Ошо. Они садились в меньший
самолет, направляющийся в Афины, и Анандо сказала: "У меня есть билет на этот
самолет", - и с этими словами она исчезла в толпе, крикнув мне через плечо,
чтобы я послала ее одежду за ней.
Я смотрела, как самолет улетает, окруженный тысячами друзей в разных стадиях
волнения и печали, а затем вернулась на пустую виллу, чтобы ждать и смотреть,
что произойдет дальше. Последние слова Ошо журналистам перед отъездом из Греции
были:
"Если один человек с четырехнедельной туристской визой может разрушить вашу
двухтысячелетнюю мораль, вашу религию, тогда ее не стоит сохранять.
Она должна быть разрушена".



ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. МОЛЧАЛИВОЕ ОЖИДАНИЕ.
6 МАРТА, 1986, 1.20 УТРА.
На борту маленького самолета вместе с Ошо - Вивек, Деварадж, Анандо, Мукти и
Джон. Самолет взлетел из Афин, направление полета неизвестно - даже пилотам. В
воздухе они спросили Джона: "Куда мы летим?". Джон не знал.
Хасия и Джаеш были в Испании, занимаясь визой для Ошо, и Джон связался с ними по
телефону. "Испания пока еще не готова", - сказала Хасия.
Испания никогда не будет готова! Потребовалось два месяца переговоров, чтобы в
конце концов они сказали "нет".
Самолет набирал высоту и быстро двигался - в никуда! На вилле в Крите я стояла
уравновешенная, готовая следовать, имея тридцать мест багажа. Я смотрела на
виллу: разбитые стекла, двери, висящие на петлях, выбитые полицией - следы
грубости и несправедливости.
Кавиша и Дэвид, Авербава и Сарвеш, которому с его сотрясением мозга было не до
путешествий, но которому было слишком печально, чтобы оставаться в Греции, Ма
Амрито и ее пятилетний сын, Силу, Маниша, Кендра и я должны были путешествовать
в группе и ждать в Лондоне новостей.
Я получила сообщение с самолета, что Ошо спрашивал обо мне и сказал:
"Позаботьтесь о Четане".
Перед прибытием в Лондон мы слышали, что Ошо отказали во въезде в Швейцарии,
Франции, Испании, Швеции и Англии. Канада и Антигуа должны были последовать.
Ошо не только запретили въезд в эти страны, но его самолет встречали вооруженные
солдаты и полиция.
В каждой стране санньясинам сообщали заранее, и работали адвокаты, чтобы помочь,
но ничего нельзя было сделать.
Слова Ошо из "За Пределами Психологии":
"...Из Греции мы двинулись в Женеву, просто чтобы отдохнуть ночь, и в тот
момент, когда они узнали мое имя, они сказали: Невозможно! Мы не можем позволить
ему въехать в страну. Мне даже не разрешили выйти из самолета.
Мы полетели в Швецию, так как слышали, о том, что Швеция гораздо более
прогрессивная страна, чем любая другая страна в Европе или в мире, что Швеция
предоставляет убежище многим террористам, революционерам, выгнанным политикам,
что они очень великодушные. Мы прилетели в Швецию. Мы хотели провести ночь там,
потому что пилоты уже работали слишком долго. Они не могли вести самолет дальше,
это было незаконно. И мы были счастливы, потому что человек в аэропорту... мы
попросили его только переночевать ночь, но он дал нам семидневную визу. Он был
либо пьян, либо сонный; это была полночь, время после полуночи. Человек, который
пошел за визами, вернулся очень счастливым, нам дали семидневные визы, но
немедленно пришла полиция, аннулировала наши визы и сказала, что мы должны
улетать немедленно: "Мы не можем позволить этому человеку быть в нашей
стране".Они могут позволить террористам, они могут позволить убийцам, они могут
позволить мафии, они могут давать им убежище - но они не могут позволить мне. И
я не просил убежища или постоянного проживания, просто переночевать ночь.
Мы повернули в Лондон, потому что это был просто вопрос наших основных прав. И
мы сделали это дважды легальным: мы купили билеты первого класса на следующий
день. Наш собственный самолет был здесь, но все же мы купили билеты в случае,
если бы они начали говорить: "У вас нет билетов на завтра, так что мы не можем
позволить вам находиться в зале ожидания первого класса". Мы приобрели билеты
для каждого, просто чтобы мы могли находиться в зале ожидания, и мы сказали им:
"У нас есть наш собственный самолет, и также у нас есть билеты". Но они нарушили
закон аэропорта, который не может нарушать правительство или кто-нибудь еще.
"Это наше дело, и мы не позволим этому человеку быть в зале ожидания". Я думал,
как я могу в зале ожидания разрушить их мораль, их религию? Прежде всего я буду
спать, а утром мы уже улетим. Но нет, эти так называемые цивилизованные страны
настолько примитивные и варварские, насколько вы можете себе представить. Они
сказали: "Все, что мы можем для вас сделать, это поместить вас на ночь в
тюрьму".
И случайно один из наших друзей посмотрел в их бумаги. У них уже были инструкции
от правительства, как они должны обращаться со мной: мне нельзя было позволить
никоим образом въехать в страну, даже для того, чтобы переночевать в отеле или в
зале ожидания, единственный разрешенный путь, это ночевать в тюрьме.
Утром мы полетели в Ирландию. Может быть, чиновник не заметил мое имя среди
других пассажиров. Мы попросили о том, чтобы остаться на два или три дня, "самое
большее на семь, если вы можете дать это нам".
Нам требовалось время, потому что нужно быть принять решения по некоторым
вопросам, и нам нужна была отсрочка, потому что наше дальнейшее движение
зависело от этих решений.
Человек был действительно щедрым... должно быть, выпил много пива; он дал
каждому двадцать один день. Мы въехали в отель, и немедленно в отель прибыла
полиция, чтобы отменить это, говоря:
"Этот человек сумасшедший, он ничего не знает".
Они аннулировали наши визы, но они были в трудной ситуации: что делать с нами?
Мы уже были на земле, мы были в отеле; мы провели в отеле несколько часов. Они
поставили двадцать один день в наших паспортах, а теперь они должны были
отменять это, мы не были готовы ехать, нам надо было подождать несколько дней.
Вы видите, как бюрократия покрывает свои собственные ошибки.
Они сказали: "Вы можете находиться здесь, но никто не должен знать об этом, ни
пресса, никто не должен узнать, что Бхагван здесь, потому что иначе у нас будут
проблемы".
Все путешествие было просто взрывом бюрократизма. И я только что получил
информацию, что все страны Европы вместе решили, что мой самолет не может
приземлиться ни в какой аэропорту. Как это может повлиять на их мораль, заправка
самолета?"

Я ступила на землю Англии после одиннадцати лет отсутствия, как самурай,
настроенная на борьбу. Кендра связывалась по телефону с Джоном, который был на
самолете Ошо, и слышала новость, что Англия не только отказала Ошо во въезде в
страну, но они держали его ночью в тюрьме.
Наши две тонны багажа положили на телегу размером с грузовик, и носильщик шел
рядом и бормотал мне: "Ох, дорогая, они разлучат тебя с этим. Ох, дорогая, они
никогда не пустят тебя в страну со всем этим". Маниша, Кендра и я двигались
рядом с телегой, а Авербава присматривала за Сарвешем, который со своим голубым
вздувшимся лицом выглядел действительно пугающе. Дэвид ждал снаружи, в то время
как Кавиша знала искусство путешествия - при любой возможности она сидела тихо.
Мы не хотели говорить, что мы прибыли из Греции, так что когда два офицера
таможни спросили, откуда мы прибыли, у Кендры, она, откинув волны своих светлых
волос, которые падали очень соблазнительно на одну сторону ее лица, сказала:
"Откуда-то! "
"Откуда-то? Мм", - эхом отозвался чиновник.
"А куда вы следуете?" - продолжал он.
"Я думаю, куда-то", - логично ответил он на свой собственный вопрос.
"Да", - сказала Кендра.
"Окей", - сказал он.
Мы были такой живописной группой, и наше количество багажа было таким необычным,
что несколько чиновников аэропорта предположили, что мы, должно быть,
театральная группа, на что мы, конечно, согласились.
Мы осели в квартире в Кенсингтоне, где мы должны были провести следующие две
недели в молчаливом ожидании. Санньясины во всем мире молча ждали во время всего
мирового турне. Люди Ошо, где бы они ни были в мире, и какие бы ни были внешние
обстоятельства, все двигались вместе во внутреннем путешествии.
Я думаю, что мы все переживали те же самые внутренние трудности и вызовы, когда
Ошо буквально жил в самолете, выбирая место для приземления. Наша связь с Ошо и
друг с другом через Ошо была такой глубокой, что, насколько я понимаю, мы все
двигались вместе, как одно тело, и время и пространство тут не имели значения.
Сидел ли ученик рядом с Ошо физически или в десяти тысячах миль, расстояние
зависело от медитативности человека.
В Пуне, когда Ошо говорил каждый день, было совершенно ясно, что существует
коллективное сознание. Мы все были связаны, часто переживали те же самые эмоции
и изменения, у нас даже были те же самые мысли. Часто случалось так, что Ошо
отвечал на чей-нибудь вопрос на дискурсе, и это был в точности тот вопрос,
который вы хотели задать, слово в слово; и много раз Ошо говорил о предмете,
который несколько друзей обсуждали как раз накануне. Я слышала от многих людей,
что таков был их опыт. Это было сверхъестественно, почти как будто бы он
подслушивал.
Теперь в Лондоне мы ничего не могли сделать, мы не знали, где находится Ошо,
встретим ли мы его снова, и это была огромная возможность быть в моменте. Думать
о прошлом или беспокоиться о будущем было опасно. Опасно и для духовного и для
физического здоровья. Мы были в ситуации, которая очень способствовала тому,
чтобы свернуть себе мозги, и единственный путь из нее был вовнутрь.
Как-то я спросила Ошо: "Возлюбленный Мастер, когда вещи становятся трудными для
меня, я нахожу убежище в здесь-и-сейчас. Сейчас все очень спокойно, и это
единственный путь для меня стоять на лезвии бритвы. И все же приходит сомнение,
что я избегаю того, что действительно происходит: может быть, я просто
задергиваю шторы. Возлюбленный, пожалуйста, помоги мне понять, что есть истина".
Ошо: "Никогда не слушай ум. Ум - это великий обманщик. Если ты чувствуешь
молчание и тишину в данный момент, это переживание такое ценное, что у ума нет
власти судить его. Ум гораздо ниже его. Ум всегда в прошлом или в будущем. Или
память или воображение, он не знает ничего в настоящем, а все, что есть, есть в
настоящем. ...Жизнь состоит только из моментов; нет прошлой жизни, нет будущей
жизни. Всегда, когда есть жизнь, она всегда в настоящем. И в этом дихотомия:
жизнь здесь-сейчас, а ум никогда не здесь-сейчас. Это одно из самых важных
открытий Востока: ум абсолютный импотент, если это касается вашей
субъективности, если это касается вашего существа... ...Всегда, когда вы
испытываете что-то, что находится за пределами ума, ум будет создавать сомнения,
ум будет спорить с этим, постарается, чтобы вас это смутило. Это его старые
техники. Он не может создать ничего того же качества, какое создает настоящий
момент. На самом деле ум совсем не творческий. Все творчество в любом измерении
жизни идет от не-ума: величайшие картины, величайшая музыка, величайшая поэзия -
все, что прекрасно, все, что отличает человека от животных, исходит из этого
маленького мгновения. Если вы, зная, войдете в него, это может привести вас к
просветлению. Если не зная, случайно, он произойдет, тогда это приведет вас к
огромной тишине, расслаблению, миру, пониманию. Если это просто случайность...
вы достигли храма, но вы упустили, хотя вам осталось всего только одна
ступенька. Именно там, я думаю, находятся все творческие художники, танцоры,
музыканты, ученые... Еще только одна ступенька. Мистик входит в само ядро
настоящего момента и находит золотой ключ; его вся жизнь становится божественной
радостью. Что бы ни случилось, на его радость это не влияет. Но до тех пор, пока
вы не вошли в храм, даже в самый последний момент, ум попытается потащить вас
назад: "Куда ты идешь? Это же просто сумасшествие! Ты убегаешь из жизни". А ум
никогда не давал вам никакой жизни. Он никогда не давал вам никакого вкуса,
чтобы вы могли увидеть, что такое жизнь. Он никогда не открывал никакой тайны.
Но он постоянно тянет вас назад, потому что если вы однажды войдете в храм, он
будет оставлен снаружи, так же как вы оставляете свои башмаки. Он не может войти
в храм, это вне его возможности, вне его потенциала. Так что наблюдайте. Когда
ум говорит вам, что вы убегаете от жизни, скажите уму: "Что такое жизнь? О какой
жизни ты говоришь? Я убегаю в жизнь, а не от жизни". Будьте алертными с умом,
потому что это ваш враг внутри, и если вы не будете алертным, этот враг будет
саботировать любую возможность роста. Просто немножко алертности, и ум не сможет
причинить никакого вреда".
("Путь Мистика")

После двух недель пришли новости об Ошо - он на пути в Уругвай. Уругвай! Где
это, спрашивали мы друг друга.
Южная Америка! Но разве это не там происходят военные перевороты каждую пару лет
и тайная полиция хватает людей для допросов так, что их больше никто никогда не
видит?
Для это была неизвестная и потенциально опасная страна. Я вспоминала, как в
Непале мы смотрели на атлас мира и думали, куда поехать. Был доступен целый
мир, но теперь мир стал очень маленьким. Не было места, куда можно было поехать.
Хасия и Джаеш наводили справки по всему миру, и не было страны, в которой бы нас
приветствовали. В сообщениях, которые получали правительства, говорилось, что мы
террористы. Америка информировала страны, которые были ей должны, что они должны
оказать давление на Ошо. Я не могла понять, почему американские политиканы
пришли в такую ярость по поводу Ошо, я знала, что то, что он говорит, направлено
против их культуры, общества, верований, но то, что он так высказывается просто
за то, что он говорит правду, для меня это было трудно понять.
Я спросила Рафию, который родился и вырос в Америке, хотя я не назвала бы его
американцем, что он думает, что заставляет Америку вести себя так безумно.
Глубоким протяжным голосом и с озорным огоньком в глазах он сказал: "Ну, Ошо
показал тщетность всех богов Америки, и прежде всего самого главного бога -
денег". Он сказал, что материализм в Америке так велик, что каждый стремится
иметь большую машину, а у Ошо была не одна, а девяносто шесть роллс-ройсов.
Он сказал, что представление, что американец - это великий пионер на переднем
крае, тоже была свергнута. Всего за пять лет кусок пустыни в Орегоне был
трансформирован в идеальный город и фермы, где тысячи людей жили и танцевали.
Рафия вспомнил, когда он впервые прибыл в Орегон из Калифорнии и увидел на
бамперах машин наклейки, на которых написано "Лучше мертвый, чем красный", и
плакаты, на которых лицо Ошо было перечеркнуто крестом и было написано "Сотри
его".
И потом, конечно, был христианский бог. Рейган и его правительство были
фанатичными христианами, а Ошо говорил: "За последние две тысячи лет
христианство причинило больше вреда человечеству, чем любая другая религия. Оно
проливало кровь людей, сжигало людей живыми. Во имя бога, истины, религии оно
убивало и резало людей, ради них самих, ради их собственного блага. А когда
убийца убивает тебя для твоего собственного блага, у него совсем нет чувства
вины. Совсем наоборот, он чувствует, что он сделал хорошо. Он оказал услугу
человечеству, богу, всем великим ценностям любви, истины, свободы".
Там, где есть бог, есть также и дьявол, и американский дьявол - это коммунизм. В
коммуне мы создали высшую форму коммунизма, и она работала.
"В первый раз в истории мира пять тысяч людей жили как одна семья. Никто не
спрашивал никого, из какой он страны, к какой религии о н принадлежит, к какой
касте или расе. Каждый год двадцать тысяч человек приезжало со всего мира, чтобы
посмотреть на это чудо. Американских политиканов беспокоил успех коммуны..." ...
Ошо
Что такое было в Ошо, что привело официальные лица к попыт его убийства? Что
заставило министра юстиции США, прокурора Орегона, федеральное правительство,
федерального судью и чиновников юридического отдела вступить в заговор с целью
убийства? Ответ, может быть, самый лучший, сформулирован автором бестселлеров
Томом Робинсом, когда он говорит:
"...власти интуитивно чувствовали что-то опасное в послании Бхагвана, почему
иначе они выбрали его для злобного наказания, которое они никогда не применяли
ни к филиппинскому диктатору, ни к дону мафии? Если бы Рональд Рейган мог бы
себе это позволить, этот мягкий вегетарианец был бы распят на газоне перед Белым
Домом. Опасность, которую они чувствовали, была в словах Бхагвана... Там была
информация, которая, если ее правильно впитать, могла помочь мужчинам и женщинам
ослабить контроль власти. Ничто не пугает общество или его партнера по
преступлению, организованную религию, так сильно, как перспектива, что население
будет думать о себе и жить свободно". ("Иисус Распят Снова, В Этот Раз в
Америке Рональда Рейгана")
Мне иногда хотелось, чтобы Ошо не разоблачал политиканов и священников.
Я думала, почему он не может просто говорить нам о магии, где-нибудь, где это не
заботит никого в мире. Но Ошо это заботило, и каждый день становилось все более
очевидно, как бессознательность человека разрушает планету. Он должен был
говорить правду, потому что он не мог делать ничего другого.
"Нет необходимости сердиться, нет необходимости жаловаться. Что бы они ни
сделали, они пожнут урожай. Они раскрыли себя. И таким образом, в соответствии с
собственными интересами они всегда вели себя с людьми, которые отстаивали
истину, так что это не что-то новое... Но одна вещь меня радует, что если один
человек без всякой власти может испугать величайшую власть в мире, может
потрясти ее до самых корней... Я смогу разоблачить их. Нет необходимости
сердиться на них, просто разоблачать их. Показать их истинное лицо всему миру.
Этого достаточно..." Ошо
("Иисус Распят Снова, В Этот Раз в Америке Рональда Рейгана")
Каждая страна, которая отказала Ошо во въезде, показала свое истинное лицо.

Это был урок прозрения, чтобы увидеть, что все так называемые демократические
страны просто куклы, принадлежащие Америке.
Мы были чужестранцами, куда бы мы ни поехали.



ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. УРУГВАЙ.

ДEHb ПРОСВЕТЛЕНИЯ 21 МАРТА.
Я улетала из лондонского аэропорта в Уругвай с четырьмя телохранителями.
Хасия и Джаеш наняли людей из службы безопасности, которые были специалистами по
борьбе с повстанцами, по борьбе с терроризмом, были тренированы в связи, в
подрывных работах и во владении огнестрельным оружием; каждый из них имел свою
специализацию. Они должны были охранять Ошо, когда он будет в Уругвае, потому
что мы совершенно не представляли себе, куда мы едем.
Они стояли вокруг меня как солдаты, и выглядели угрожающе, так что я
чувствовала, что обо мне хорошо позаботятся.
Ошо остановился в отеле в Монтевидео, и когда я приехала, в тот же самый день я
пошла приготовить для него его комнату.
Он сидел в кресле рядом с окном и выглядел усталым. Деварадж сказал мне, что Ошо
был очень слабым в Ирландии, и даже не мог пройти по коридору вне своей комнаты.
Я коснулась его ног и села, счастливая, смотря на него. Я спросила его, как он
себя чувствует, и он кивнул мне, что все окей. Он хотел знать, оправилась ли я
полностью от происшествия, и я сказала ему, что я знаю, что я прежде всего была
глупой, что поехала на мотоцикле, но это было очень ценное переживание.
Он ничего не сказал, я принесла ему воды попить и потом приводила его комнату в
порядок, пока он сидел молча.
Мы не праздновали его День Просветления в тот год, и я вспоминаю, что в Катманду
он уже сказал, что он не хочет специального праздничного дня, но мы должны
праздновать каждый день в году.
В отеле были Анандо, Вивек, Деварадж, Джон, Мукти и Рафия, и они скоро
рассказали мне, как они проводили время в Ирландии, запертые в отеле, им не
позволялось даже уходить со второго этажа, где были их комнаты. Это было как
добровольный домашний арест. Они видели целый день только четыре стены своей
комнаты или комнаты кого-то другого, которые были совершенно идентичны. Местная
полиция сказала, что они получили угрозы от ИРА, касающиеся Ошо, так что люди из
службы безопасности охраняли его двадцать четыре часа в сутки, и отель был
наполнен шепотом разговоров по "Мотороле" и баррикадами из матрасов. Когда Ошо
покинул отель через три недели, персонал отеля пришел сказать ему "до свидания",
и Ошо сказал менеджеру, что он чувствовал себя очень хорошо в отеле, он был
домом для него.
Теперь в Уругвае Ошо попросил нас позвонить по телефону в отель в Ирландию и
попросить у них рецепт чатний (острая смесь из фруктов, перца и т.д.), которые
они готовили для него; он сказал нам, что это были лучшие чатни, которые он
когда-либо ел.
Хасия и Джаеш прибыли в Монтевидео и нашли дом для Ошо в Пунто дель Эсте. Это
была ривьера Южной Америки, и она оказалась такой красивой, что мы удивлялись,
что в мире не знают о ней.
На следующий день Джаеш, Анандо и я проехали три часа по плоской зеленой
сельской местности к Пунто дель Эсте. Дом был в трех минутах ходьбы от песчаных
дюн, которые вели к длинному плоскому пляжу и морю! Считалось, что морской
воздух в этом месте обладает целительной силой, и он пах чистотой и сладостью.
Дом был потрясающий, и так как он был первоначально построен как два дома, потом
соединенных в один, он был огромен. Снаружи, окруженный высокими эвкалиптами с
их стволами с разноцветной корой, был сад с газоном, плавательный бассейн и
теннисный корт. Окружающее превосходило Беверли Хиллз, сказали Хасия и Джон,
которые до того, как приехать в Раджнишпурам, жили в Голливуде.
Комната Ошо была наверху, к ней вела извивающаяся лестница. На небольшой
площадке мы установили его обеденный стол, напротив было узкое окно высотой в
тридцать футов, через которое были видны деревья. Там был маленький коридор, на
одном конце которого была большая современная ванная комната, почти такая же
хорошая, как ванная комната в Раджнипшураме, а на другом конце спальня. Спальня
не была превосходной, но это была единственная комната в доме с кондиционером и
полным уединением. Она была темной, и треть комнаты была отделена перегородкой
из скользящей двери, сделанной из дубовых панелей. В этой маленькой комнате вы
чувствовали себя странно, и в ней всегда был странный запах. Мы шутили, что там
жило привидение. Но дом был совершенно чистым, и Ошо понравился.
Когда он приехал, он прогулялся вокруг, держа руку на бедре, наслаждаясь домом и
садом, а через пару дней он приходил сидеть в сад каждый день. Было так радостно
видеть его спускающимся вниз по ступенькам, Вивек поддерживала его за руку, он
шел мимо бассейна к своему креслу, которое было приготовлено для него. Однажды
он вышел одетый в то, что я называла его ночной рубашкой, длинной белой робе и
без шапки, но в темных очках марки "Казал", которые мы называли "мафиозными"
очками. Сцена была с налетом доверительности и эксцентричности.
Иногда он работал с Хасией и Джаешем, а иногда с Анандо, или он просто сидел в
полной неподвижности, может быть, два или три часа, до тех пор, пока Вивек не
приходила сказать ему, что обед готов. Он никогда не читал ничего, он никогда
даже не двигался в кресле, просто сидел без движений. Когда он сидел около
бассейна, мы все старались не показываться ему на глаза. Ошо, ничего не говоря,
всегда создавал в людях чувство уважения к своему уединению.
Когда он был с нами на дискурсе, он давал так много, что когда он гулял в саду,
или ел, мы оставляли его полностью с самим собой. Если он случайно встречал
кого-то, то надо было видеть, с какой тотальностью он приветствовал человека;
его взгляд проникал вглубь, и я была всегда потрясена, когда я случайно
встречала его, но все же мы чувствовали, что гораздо лучше уважать его
уединение.
Так что хотя мы жили в том же доме, что и Ошо, когда он не давал дискурсы, он
сидел молча один. Анандо рассказывала мне, что однажды она сидела с Ошо в саду,
читая ему выдержки из газет и письма, которые пришли от учеников. С моря подул
сильный ветер, и высокие ели, которые окружали дом, начали качаться, и с них
посыпались шишки как дождь из маленьких камней. Шишки падали вокруг нее и Ошо,
бум! бум! и она настаивала, чтобы Ошо пошел под крышу. Он сказал голосом,
констатирующим совершенно естественный факт: "Нет, нет, они не ударят меня", - и
он спокойно сидел там, в то время как Анандо прыгала, потому что шишки падали
дождем по обе стороны от нее. Она вспоминала, как расслаблен он был, как обычно,
и с какой уверенностью он сказал, что они не ударят его.
Примерно через две недели полиция установила за нами наблюдение, они наблюдали
за домом двадцать четыре часа в сутки из машины, которая медленно описывала
круги вокруг дома.
Это означало конец прогулкам Ошо в саду. Он теперь был ограничен своей комнатой
с задернутыми для безопасности занавесками. Мы всегда боялись, что Ошо будет
нанесен какой-то вред, и это часто означало, что его жизнь была ограничена его
комнатой. Но он всегда говорил, что все равно он сидит молча с закрытыми
глазами, так что разница небольшая. Он говорил, что если человек счастлив сам с
собой, центрирован, тогда нет необходимости идти куда-то, потому что вы не
можете найти места лучше, чем ваше собственное внутреннее бытие.
"...Я всегда остаюсь самим собой, где бы я ни был. И поскольку я полон
блаженства, в каком бы месте я не был, место становится блаженным для меня".
...Ошо
По соседству все было спокойно, так как туристский сезон только что кончился и
приближалась зима. Это тихое уединенное место стало алмазными россыпями для
меня; исследование и открытие сокровищ внутри себя, так как Ошо давал один ключ
за другим, ключи, которые открывали новые двери к тайнам. Следующие несколько
недель я полностью забыла мир, он казался тихим и мирным. Нанятые частные
детективы уехали, и мы даже подружились с полицией. Ошо говорил о наших страхах
и исчезновении иллюзий по поводу того, как мир обращался с ним:
"Доверие просто означает, что что бы ни случилось, мы с этим, радостно, не
неохотно, не нежелая - иначе вы все упустите - но с танцем, с песней, со смехом,
с любовью; все, что случается, случается для лучшего. Бытие не может быть
неправильным. Если оно не выполняет наши желания, это просто означает, что наши
желания неправильны".
("Путь Мистика")
Хасия и Джаеш постоянно посещали другие страны, стараясь найти дом для Ошо в
случае, если с Уругваем ничего не получится.Они проделали сорокачасовой полет на
Маврикий по приглашению премьер-министра только для того, чтобы обнаружить, что
он хочет шесть миллиардов долларов за въезд Ошо в его страну. Франция попросила
десять миллионов долларов фактически просто за предоставление пятилетней визы.
Двадцать одна страна к этому времени отказала Ошо во въезде, даже страны, о
которых мы никогда не думали! Такой страх, что Ошо разрушит мораль этих стран,
просто приземлившись в их аэропорту.
Ошо начал давать дискурсы дважды в день. Он спускался по извивающейся лестнице,
пересекал сверкающий пол из красного кафеля, руки в намасте, и входил в красивую
открытую гостиную, где могло сидеть примерно сорок человек. Его беседы здесь
очень отличались, так как это было очень доверительное пространство, и он
говорил спокойно и медленно. Он не говорил больше с тем огнем, с которым он
говорил на своих беседах в Раджнишпураме и Пуне. Находить вопсы, чтобы задать
ему, было великим "очищением бессознательного", как сказал Ошо; иногда он
отвечал на пять или шесть вопросов за один раз, и он не всегда принимал все
вопросы, которые ему задавали.
У Маниши была та еще работа, собирать вопросы у нас, потому что это не всегда
легко найти вопрос, если за последний, который вы спросили, вы получили дзенской
палкой по голове вместо ответа.
"...Запомните одну вещь, что если вы задаете вопрос, будьте готовы к ответу. Не
ожидайте определенного ответа, которого вам бы хотелось; иначе не будет никакого
обучения, не будет никакого роста. Если я говорю, что вы не правы в каком-то
моменте, постарайтесь посмотреть на это. Я не говорю это просто для того, чтобы
задеть вас. Если я говорю это, я действительно имею это в виду. Если вы будете
чувствовать себя обиженным мелкими вещами, тогда это сделает невозможным мою
работу. Тогда я должен буду говорить то, что вам понравится. Тогда я не буду
помощью, тогда я не буду мастером для вас". ...
Ошо.
Ошо также говорил о прекрасных пространствах, в которые попадает ученик, когда у
него нет больше вопросов: "... Это настоящая работа мастера, мистика, чтобы рано
или поздно люди, которые с ним, начали чувствовать отсутствие вопросов. Быть без
вопросов - это ответ".
"Возлюбленный Мастер,этим утром, когда ты говорил об "ответе без вопросов", я
наблюдала, как мои вопросы растворялись в тишине, которую я разделяю в это
мгновение с тобой. Но один вопрос выжил, и вот он: "Если мы не будем задавать
тебе вопросов, как мы будем продолжать игру с тобой?".
Ошо: "Да, это действительно вопрос! Это будет трудно, так что есть у вас вопросы
или нет, все равно вы можете продолжать спрашивать то же самое. Ваши вопросы не
обязательно должны быть вашими, но они могут быть чьими-то другими, откуда-то. И
мой ответ может помочь кому-то еще, когда-то. Так что давайте продолжать игру. Я
не могу сказать ничего сам по себе. Если нет вопроса, я нахожусь в молчании.
Вопрос делает возможным для меня реакцию. Так что неважно, был ли вопрос ваш,
важно, что вопрос обязательно должен быть задан когда-то, кем-то другим. И я не
только отвечаю вам. Я отвечаю через вас всему человечеству... не только
современному человечеству, но также человечеству, которое придет и будет
спрашивать тогда, когда меня здесь не будет. Так что найдите все возможные
повороты и вопросы, так чтобы любой, даже в будущем, когда меня здесь не будет,
и у кого будет вопрос, мог найти ответ в моих словах. Для нас это игра. Но для
кого-нибудь это может стать действительно вопросом жизни и смерти".
Для меня было болезненным ударом, когда я осознала, что Ошо знает, что он не
будет признан или понят при жизни. Это было для дальнейшего. Мои надежды, мои
мечты, что где-то в мире его работа будет процветать, и сотни тысяч людей
придут, чтобы увидеть его, была далека от реальности. Что он будет давать
дискурсы по спутниковому телевидению для миллионов, и что он сможет увидеть
сотни своих санньясинов, достигших просветления, этому не суждено было
случиться.
Отвечая на вопрос Маниши, он сказал:
"Это может потребовать время, но во времени нет недостатка. И не обязательно
революция должна случиться перед нашими глазами. Достаточно сознавать, что вы
часть движения, которое изменяет мир, что вы играете свою роль на стороне
правды, что вы будете частью победы, которая в конце концов случится".
("За Пределами Психологии")
У меня кружилась голова от волнения, когда он говорил о техниках покидания тела,
о гипнозе как о технике вспоминания прошлых жизней, о древних тибетских,
суфийских и тантрических техниках - но он всегда возвращал нас назад к
свидетельствованию. Он говорил, что техники покидания тела хороши, чтобы дать
переживание, которое показывает, что вы не тело, но это все. Понять прошлые
жизни и знать, что вы были здесь раньше, хорошо, чтобы увидеть, что вы движетесь
по кругу, чтобы знать, что те же самые ошибки были сделаны раньше, но медитация
и свидетельствование необходимы, чтобы выпрыгнуть из колеса. Он дал нам техники
для экспериментирования с тем, что показывало силу ума над телом, и эксперименты
в телепатии, которые показывали, как мы все сонастроены и связаны друг с другом.
Это было началом Школы Тайн.
В саду была комната для игр с соломенной крышей, и именно здесь Кавиша иногда
гипнотизировала нашу группу. Мы экспериментировали с телепатией, и так как
группа стала близкой и гармоничной, каждодневная рутина уборки дома и готовки
проходила так ровно, что было ощущение, что никто не работает. Весь день
вращался вокруг бесед Ошо и наших экспериментов с различными техниками. Мы
сообщали ему, что работает или что не работает для нас, и он давал дальнейшие
указания, каждый раз уводя нас на шаг дальше в неизвестную территорию. Ошо,
когда он брал нас в великий полет тайны, продолжал говорить нам, что величайшая
тайна -это тишина и медитация.
"Духовность - это очень невинное состояние сознания, в котором ничего не
происходит, просто время останавливается, все желания ушли, нет стремлений, нет
амбиций. Сам этот момент становится всем... Вы отделены, вы полностью отделены.
Вы только свидетель и ничего больше".
...Ошо
Он говорил, что свидетельствование нужно делать в очень расслабленном состоянии.
Это не концентрация - это осознавание всего, что ты делаешь: дышишь, ешь,
гуляешь. Он советовал нам начинать с простых вещей - наблюдать тело, как будто
мы отделены от него, наблюдать мысли, которые пересекают экран нашего ума, как
будто смотришь кино, наблюдать, как приходят эмоции, и знать, что они - это не
мы. Последняя стадия, когда мы совершенно молчаливы, и нечего наблюдать - тогда
свидетель обращается сам на себя.
Одной женщине он сказал, что она еще не готова для свидетельствования, потому
что она будет чувствовать разделение внутри себя. Он сказал ей ,что сначала она
должна выразить негативные эмоции(но только в уединении, никогда не выбрасывать
их на других людей), потому что для свидетельствования вы должны быть без
подавленности. Мне кажется что если человек чувствует себя удобно со
свидетельствованием, если у него есть чувство мира и радости при этом, тогда это
хороший критерий, что он готов к этому. Как любой метод медитации, если вы
чувствуете себя хорошо, он подходит вам. Он говорил о семи уровнях сознания и об
ограничениях психологии и психиатрии на Западе, который далеко-далеко отстал от
Вастока в этой области. Я слушала эти дискурсы, и все мои антенны трепетали. Я
слушала, и у меня было такое пристальное внимание и сильное чувство очарования,
что в моей голове было покалывание. Это было новым для меня, потому что я всегда
сидела и медитировала, пока Ошо говорил, не очень концентрируясь на том, что он
говорил. Я спрашивала его об этом , и он говорил, что я слушаю сердцем и,
"...когда сердце полно радости, начинается переполнение во всех направлениях; и
ум не является исключением. Тогда случается вот что: вы неожиданно слушаете с
таким усилием понять, что вы чувствуете что ваша голова полна странного

покалывания. Это значит , что что-то изливается из сердца, потому что такое
покалывание не может быть, если вы понимаете только слова ...Сердце и ум
сонастраиваются; их конфликт растворяется, их антогонизм исчезает. Скоро они
будут одним. Тогда то, что вы слушаете, включает в себя два момента: оно
достигает вашего сердца, как вибрация, дрожь, и достигает ума, как понимание, и
оба соединены с вами".
Я слышала как он говорил:
"Необходимо понять одно различие, различие между мозгом и умом . Мозг - это
часть тела. Каждый ребенок рождается со свежим мозгом, но не со свежим умом. Ум
это слой обусловливания вокруг сознания. Вы не помните его , вот почему есть
непоследовательность. В каждой жизни, когда человек умирает, умирает и мозг, но
ум освобождается из мозга и становится слоем на сознании. Он не материален, это
определенная вибрация. Так что на нашем сознании тысячи слоев".
("Путь мистика")
Вы не видете мир, как он есть . Вы видите его так, как ваш ум принуждает вас его
видеть. И это вы можете видеть во всем мире - у разных людей разная
обусловленность, ум не что иное, как обусловленность".
("Передача лампы")
"Ум, как я понимаю это, это то что дано нам обществом, семьей, религией, в
к"оторой вы родились, например, вашей расой, национальностью, классом, моралью;
все обусловленности мешают вам вести себя как истинная индивидуальность. "
Во время этих недель я проходила через процесс, когда я старалась отделить
реальность от воображения. Я задавала Ошо четыре или пять вопросов относительно
реальности и воображения, и начинала думать, что ничего в моей жизни не реально.
Я проводила много часов одна, гуляя вверх и вниз по пляжу, стараясь понять это.
Я в конце концов поняла то, о чем Ошо говорил нам никогда не делать
разграничений между одним и другим: что реальность это то, что никогда не
меняется, а воображение, если вы наблюдаете его , исчезает. Они оба не могут
присутствовать одновременно, так что нет вопроса о разделении.
Смотря назад я не чувствую связи с вопросами, которые тогда жгли меня. Может
быть потому что Ошо помог понять их. Я думаю, что без мастера я бы сошла с ума в
экзистенциальных страхах и застряла бы на одном вопросе, может быть на всю
жизнь. Я ,бывало, гуляла одна по прекрасным улицам, на которых рядами росли ели
и эвкалипты, поместья были пусты в связи с сезоном, и пыталась понять, кто я.
Все мысли не давали результата. Я не могла понять. Была ли я просто энергия,
которая волной поднимается во мне, когда я закрываю глаза? Была ли я выражением
этой энергии? Или я была осознаванием этой энергии?
Ошо сказал, что энергия, как осознавание, ближе всего к центру бытия. Он сказал,
что это все одна энергия, но в мышлении или выражении энергия движется к
переферии...
"Отбрасывайте движение назад шаг за шагом", - говорил он. -"Это путешествие к
источнику, а источник - это все, что вам необходимо переживать... потому что это
не только ваш источник, это источник звезд, луны и солнца. Это источник всего".
Когда я стирала белье и убирала комнаты Ошо я думала о вопросах, и в то же время
старалась переварить дискурс, который проходил всего несколько часов назад. "Где
же отделение моего внутренного мира о внешнего мира? Когда каждое событие
снаружи я вижу моими глазами, воспринимаю моими чувствами, оно становится моим
миром, таким образом, внутренним. С другой стороны, если свидетель это моя
внутренняя реальность, и все же свидетель - это всеобщее, тогда я, видимо

<<

стр. 4
(всего 7)

СОДЕРЖАНИЕ

>>