<<

стр. 2
(всего 2)

СОДЕРЖАНИЕ

Эти примечания проясняют взгляды Канта на душевное со­стояние, которое, отрешившись от инстинктивного, должно позволить нам в конечном итоге воспринимать гармонию наших внутренних жи­зненных сил, привести нас в состояние безвольного созерцания. Что же касается происхождения эстетических суждений (т.е. оснований для таких взглядов), то на этом нельзя не остановиться. Но как о важном следует упомянуть и то, что Кант относил их только к прекрасному, "потому что по отношению к природе то же самое замечается в фпр-ме, и можно в отношении этого ставить различные вопросы. Возвыше­ние же в природе называется так иносказательно и является только ос­нованием для образа мыслей человеческой натуры. Чтобы разобраться в этом, понимание обычно бесформенного и нецелесообразного пред­мета дает только повод, который используется субъективно целесо­образно, но не расценивается как таковой сам по себе и в отношении своей формы"*.
Эти высказывания показывают нам в Канте ту же борьбу, что и у Шиллера-, он не может отрицать взволнованности по отношению к персонажам драмы, но с достойным внимания упорством все время хочет вернуться в конце концов к "гармонии сил характера", вместо того, чтобы признать волевое и духовное восприятие и пробуждение духовной деятельной силы как сущность эстетического состояния. Только после колебаний наши мыслители согласились признать действие возвышенного в искусстве, они брали свои примеры почти только из природы, потому что чувство возвышенного они ощущали только как реакцию. Но остановимся перед готическим кафедраль­ным собором: здесь тоже мощное подавляющее величие, запугивание лица и тем не менее восприятие личности, возвышенного. Но этот кафедральный собор представляет собой все-таки акцию, человечес­кое сотворение искусства силовым способом, художественное изо­бражение возвышенного чувства. Здесь, таким образом, творчество и взволнованность восходят к одному источнику. То, что вызывает во мне глубокое уважение, это в конечном счете общее с личностью знание народа, человека, формирующей силы, которая здесь про­является.
* И. Пиша. "Критика а им суждении". § 30.
Здесь хотелось бы предпринять длинный экскурс относительно сделанных художником признаний, о творчестве и восприятии, так как для цеховой эстетики характерно это упускать, хотя эти признания тем не менее должны дать существенное основание для всех рассуждений по поводу искусства. Но это слишком бы увеличило объем этой главы и потому выскажу лишь несколько мыслей.
В переписке Гектора Берлиоза, например, мы воспринимаем его как переходящего через все высоты и глубины художника, который всегда представляет действие и переживание. После прослушивания своего собственного произведения он рассказывает своему другу Фе-рранду, что ему хотелось кричать, - настолько колоссальное и страш­ное действие оно оказало на него, и он с удовлетворение замечает, что один из слушателей был совершенно бледный как смерть от вол­нения. Преисполненный тоской, он пишет из Лиона: "Мне кажется, я сойду с ума, если снова услышу настоящую музыку". Р. Крейцеру он пишет в экстазе: "О, гений! Что я должен делать, если мне однажды захочется изобразить страдания? Меня не поймут, потому что они ни разу не увенчали автора великолепного произведения венками, не но­сили его с триумфом, не падали перед ним на колени". Теодора Рит-тера в 1856 году он настойчиво просит: "Запомните 12-е января! Это день, когда Вы в первый раз приобщились к чуду великой драматичес­кой музыки Глюка". "Я никогда не забуду, что Ваш художественный инстинкт, не колеблясь, преклонился перед этим гением, который до сих пор Вам не был знаком. Да, только половинная страсть, половина сердца и только одна половинка мозга всегда говорят: есть только два высших божесгва в нашем искусстве: Бетховен и Глюк".
"Счастливы вы, лирики, вы имеете отток в ваших стихах. Если вас что-либо мучает, вы выплевываете сонет, и это облегчает вам сердце. А мы, бедняги-прозаики, для которых любая личность под за­претом (и прежде всего для меня), думаем еще обо всех неприятнос­тях, которые снова легли нам на душу, обо всей нравственной слизи, которая берет нас за пилку".
Это - то настроение души, о котором Ницше сказал:
Кто может многое сказать,
Молчит, в себе переживая,
Кто может молнией сверкать
Вначале только тучек стая. Едва ли кто-нибудь описал час рождения великого произведения так хорошо, как Ницше: "Имеет ли кто-либо в конце XIX века понятие
Берлиоза, быть может, обвинят в излишней патетике, но о том, насколько интенсивно участвуют в творчестве все волевые силы, нам также поведал кажущийся рассудительным Флобер: "Для художника -пишет он Мопассану - существует только одно: все отдать искусству! Я работаю как мул уже 14 лет. Я всю свою жизнь прожил с упрямством мономана, исключив все другие мои страсти, которые я заключил в клетки и время от времени ходил взглянуть на них".



И наконец, что сказал бы величайший певец среди немцев и де­ликатнейший проповедник их души по поводу попытки уничтожить импульс сердца путем сведения художественного впечатления на нет? Разве не страдал Хёльдерлин в свое время от этих людей, когда еще в качестве всесильных граждан они не управляли нашей жизнью, уже тогда, когда Гиперион в поисках великих душ должен был констатиро­вать, что усердие, наука и даже религия делала их варварами. Гипери­он встречал ремесленников, мыслителей, священников, обладателей титулов, но не встречал людей, труд не сочетался с душой, не имел внутреннего импульса, не был жизненным единством. Так Хёльдерлину даже добродетели показались блестящим злом и в качестве потрясаю­щего открытия он почувствовал, что эти люди всю ограниченность своей души хотят поднять до всеобщего закона. Что почувствовал бы Хёльдерлин в более позднее время, когда искусство спустилось с вы­сот теоретически признанного "запуска созерцания" как нейтральной области до уровня способствования пищеварению, облегчения общения, вакханалии шумовой техники! Когда-то он хотел подарить свою Диоти-му гению Греции и смог только породить песнь-жалобу раненого гения. Сегодня его порождение бьшо бы единственным криком отчая­ния - или наступления, его песнь тем более - следствием пламенной муки от знаний. Красота же, которую Хёльдерлин воспринимал как ре­лигию, не была "созерцательным" насыщением наших философствую­щих докторов, а была достигшей максимальных высот жизненной це­лостности, всеми в одно мгновение связанными в пучок подъемами души, всеми стремлениями сердца, всем напряжением воли. А песни Хёльдерлина! Единственный сияющий подъем самых великих жизнен­ных ценностей и божественной тяги к дальним странствиям, обраще­ние к "огромному сердцу мира". И он знал, что говорил, когда писал об "умных советчиках":
Можно таким образом пройтись по стремлениям, творчеству и переживаниям всех истинных художников европейского Запада. Везде вначале стоит сосредоточенная художественная воля, готовая освоить огромное зрелище, вылепить его, придать форму, породить новое создание и затем в рамках такого приведения в действие эстетической воли, в соответствии с общим желанием, доставить себе удовольствие.
Теперь расцветает новое искусство убивать сердце, Смертельным кинжалом в человеческой руке Стал совет умного человека...
Именно эти, обладающие глубочайшей волей, деятели искусств враждебно воспринимают утверждение, которое с пристрастием выска­зывает наша современная эстетика, утверждения о том, что существует аморальный гений. Эти взгляды, явно интеллектуальной природы, вос­ходят к попыткам вообще избавиться от художественности, обладающей сущностью желания. Нетрудно заметить здесь стремление средиземно­морской расы, которое особенно было распространено еврейской лите­ратурной гильдией. Нордическое германское искусство с самого начала доказывает ложность этого утверждения уже выбором содержания. Достаточно прочитать письма Вагнера к Листу, чтобы понять, как резко истинная раса отмежевывается от асфальтового интеллектуализма. Следу­ет обратить также внимание на слова Бетховена: "Гендель - величайший композитор, из тех, которые когда-либо жили. Я готов обнажить голову и преклонить колени перед его могилой". "Величайшим произведением Моцарта остается "Волшебная флейта", потому что только здесь он про­являет себя как немецкий мастер. Дон Жуан имеет еще абсолютно итальянскую форму, и вдобавок святое искусство никогда не должно унижаться до фона для такого скандального сюжета".
Только от такого характера возникли великие творения германс­кой Западной Европы: соборы, драмы и симфонии.
Величайшей сознательной попыткой всеми возможностями зре­ния и слуха пробудить это благородство воли является музыкальная. драма Вагнера. Вагнер объявил танец, музыку и поэзию как одно ис­кусство и отнес раздвоенность и бесплодие в свое время к тому фак­ту, что каждое из трех искусств в отдельности подошло к последним границам их силы выразительности с искажением. Абсолютная музыка Бетховена привела мастера в IX симфонии назад, к признанию человек ческого голоса. Как ритм представляет собой скелет звука, так челове­ческий голос - его плоть. Но одной музыке не хватало "нравственной силы", ее изоляция означала хаос или пустую программную музыку. Но отдаленная от музыки и танца драма, совершенная форма лирики, по­сле отмежевания от "других" искусств неизбежно становится только написанной трагедией, которая никогда не может быть поставлена. Так потерпел неудачу Гёте, так тем более потерпели неудачу его после­дователи. Танец, первоначально истинный и полнокровный народный танец, в сочетании с народной музыкой и песней, благодаря этому от­межеванию стал отчужденным от природы движением ног без содер­жания и природного ритма. Поэтому произведение будущего Вагнер увидел в объединении трех искусств, составляющих единое искусство: в словесно-звуковой драме.
Вагнер боролся против совершенно вульгаризированного мира и победил. Культурный труд Байройта (Bayreuth) на вечные времена не подлежит сомнению. Тем не менее сегодня начинается отход от основ­ного учения Вагнера о необходимости связывать танец, музыку и поэ­зию навсегда и предложенным им образом, о том, что Байройт дейс­твительно представляет собой "совершенство арийского таинства", от которого нельзя больше отклоняться.
Вагнер четко отделил условия, при которых слово имеет без­условное преимущество, от условий, когда ведущую роль должна взять на себя музыка, чтобы внешнее действие заменить внутренним. И все же два факта показывают нам, что форма музыкальной драмы Вагнера и ему не всегда полностью удавалась (так как в "Тристане и Изольде" и в ''Мейстерзингерах"), что и он создал драму, которая так высоко вышла за рамки обыкновенного произведения, что театр здесь также был вынужден отказаться от нее как в случае с Фаустом II (''Кольцо Нибелунгов"), и с другой стороны доказывают, что именно объедине­ние слова и музыки совершает насилие над танцем в его общей форме в качестве драматического жеста.
Слово, вопреки своей врожденной музыкальности, прежде всего является носителем информации о мыслях или чувствах. Как бы ни хотелось рассматривать передающий мысли язык как "внеэстетичекий" элемент, он все-таки является предварительным условием любой истин­ной драмы. Его четкость и понятливость определяет высота и ширина зрительного зала. Техника речи считалась условием любого великого актера. Только при помощи языка доходила формирующая воля автора. Пока слово изображает человеческий конфликт, рассказывает о собы­тии или передает ход мысли, музыка ему не способствует, а мешает. Сопровождающая музыка уничтожает как раз среду для передачи воли и мысли. Это проявляется между прочим в рассказе Тристана в 1-ом акте, в разговор Вотана с Ьрунгильдой, в проклятии Альбериха, в пе­нии Норн в увертюре к сумеркам богов. Везде, где нужно передать мысль, вступает заглушающий оркестр. То же относится почти ко всем массовым сценам. На фоне нарастающей звуковой картины высказы­вания народа на сцене полностью теряются, публика слышит только неартикулированные громкие выкрики, видит кажущиеся необоснован­но поднятые руки. Это ведет не к формированию, а к хаосу. Достаточ­но, например, сравнить начало Эгмонта с прибытием Брунгильды в бургундский замок. Народная сцена у Гёте показывает величайшую пластичную выразительность, несколько слов слева и справа от толпы на сцене передают мысли и настроение всех человеческих слоев.
Общность н отношении Эгмонта придает тогда этому индивидуальному проникновению особую силу. Музыкальное сопровождение во время этой массовой сцены отняло бы у нее всякий такт и характер*. Несмо­тря на одобрение того, что Брунгильда открывает тайны души перед собравшимся народом, для нас ее поведение - сопровождаемое музы­—кой - н словесно-звуковой драме стало парализующей сценой, которая не подвергается критике только в связи с восхищением замыслом Вагнера.
Это произошло, потому что был сохранен навязанный тезис по которому во время музыкальной драмы музыка не должна прерываться ни на миг. Несмотря на то. что она была вправе взять на себя веду­щую роль в начале "Золота Рейна", во 2-ом и 3-ем актах "Тристана", в 3-ем акте "Мейстерзингеров", несмотря на то, что она способствует слову, помогая ему приобщить человека к душе Тристана, Марке, Ганса Сакса. Музыка Бетховена к "Эгмонту" - это самая глубокая музыкальная драма. Но эта музыка не захватывала бы так, если бы оркестр сопро­вождал также спор между Эгмонтом и В. Оранским (Oranien) или между Эгмонтом и Альбой.
* Достоппот уважения X. Ст. Чемберлена .можно, пожалуй, (."читать самым сознатель­ным защитником идеи словесно-звуковой драмы Вагнера. Однов|>смспно он страстно за­щищает точку :<|№нпл Гете о том. что между истинным паническим искусством, т.е. "искттном иллюзии" и исемн другими искусствами зияет н[х>пасть. что здесь вообще не может быть сближения. Искусство иллюзии имеет дело только с н[>сд(тав.1сппямн. все другие искусства в каком-то отношении ";n.-iit.-riiii'iTviMм»" являются искусствами чувств. Здесь явно имеет место "пластичное щадтнворечнс", подобное тому, котосюо Чсмбесмси установил у самом» Вагнера. Мне кажется, что разфапнченпс Гёте более правильно: лто те ратные искусства, которые MOiyr в.чанмно оплодотворять друг друга, расти, а не за­ново полученное "единое искусство": бракосочетание слова со звуком в песне нельзя за-чросто применить в качестве щюграммы в большой драме. Существует, таким образом, inmi.tii путь, новая встреча между слоном, звуком и мимикой (жестом), которая нс|ю»т-но сможет исправить послевагнеронскне заблуждения.
Наряду с танцем драма - это единственное искусство, в котором живой человек сам является также средством отображения. В его зада­чу входит драматическое действие не только во времени, но и в прос­транстве при помощи жестов. Движение - это функция, состоящая из пространства и времени; одна форма нашей способности к созерцанию находится в определенном отношении к другой. Выраженный словами аффект неизбежно требует сильного внешнего движения всего челове­ка. Темпу внутреннего переживания соответствует быстрота изменения в пространстве. В словесной драме можно беспрепятственно создать эти пространственно-временные отношения и тем самым у слушателя и зрителя пробудить присущий ему ритм и вместе с этим так называе­мый моторный фактор.
Некоторое время важность этого моторного фактора преувели­чивали: а именно, когда хозяйкой положения была сенсуалистско-пси-хологическая эстетика. Однако ответный "классический" удар сильно оттеснил его на задний план. И все-таки это моторное пробуждение человека является внешним отображением волевого высшего стремле­ния. Клсроны, которые трубят к атаке, Хоэнфридбергский марш, под звуки которого миллионы шли на смерть, показывают, насколько геро­ическое громкое звучание способно вызвать проявление воли, которая моторно преобразуется в высшее напряжение энергии тела. Сюда от­носится ритм истинно национального танца, на звуки которого соот­ветствующий народ отвечает душевной и моторной реакцией. Здесь время и пространство находятся в определенном соотношении, кото­рому не мешают. третьи факторы. Если словесную драму дополняет музыка, а музыкальный танец - слово, и не в течение короткого времени, а длительно, то неизбежно возникают художественные проти­воречия. И хотя посмеивались над старой оперой, где герой заявлял, что убегает и оставался стоять еще минут десять, но и в драмах Вагне­ра внутреннее соответствие между содержанием слов и жестом неред­ко нарушала музыка. Например, когда Брунгильда вдруг видит Зигфри­да при дворе Гунтера и страстно устремляется к нему, слова, которые она поет, сковывают ее движение. А Зигфрид, напротив, должен делать оборонительный жест как бы под увеличительным стеклом времени. То же касается и большинства сцен между богами и великанами в "Золоте Рейна".
Если в этих случаях музыка, привязанная к физическим певчес­ким возможностям, мешала прохождению духовно-моторного процесса, то в других случаях слово не могло поспевать за быстротой танца, а также вынуждено было мириться с фальшью, что редко имеет место в музыкальной драме.
Этот анализ не является критикой важных вещей, а нацелен на сущность, которая и Вагнером, и любым оперным певцом, наверняка, воспринималась болезненно; он свидетельствует о том, что три искус­ства нельзя по длительности объединить в одно время, и точно так же, как их раньше можно было поставить относительно друг друга, закономерностью каждого из них нельзя было пренебречь без ущерба. Сни не являются единым искусством. Попытка сделать это насильс­твенно нарушает духовный ритм и мешает моторному выражению и впечатлению. Здесь Вагнер, все художественные произведения которо­го представляли собой не что иное, как только необычайный разряд воли, сам у себя стоит на пуги. Предпосылкой к его величию было также условие наличия некоторых слабостей. Это инстинктивно ощу­щает большинство зрителей музыкальной драмы Вагнера, не умея объяснить неприятные ощущения. Затем несравнимое впечатление от мистических героических мест берет верх и компенсирует отрицатель­но воспринимаемое несоответствие между пространством и временем (движение леса, траурный марш)*.
Никоим образом эти замечания не умаляют деятельности Вагне­ра. Она создала жизнь, и это главное. Это бьшо, конечно, удачей, что совершенно разрозненные искусства снова были соединены воедино. При этом они взаимно оплодотворили друг друга. Возможно, придет третий великий, который вмешается в сегодняшнюю жизнь и с учетом новых закономерностей трех искусств подарит нам новую словесно-звуковую драму, имея в качестве образца "Эгмонта" и "Тристана".
Но в Рихарде Вагнере проявилась сущность всех искусств евро­пейского Запада: это то, что нордическая душа не созерцательна, что она не теряется в индивидуальной психологии, а переживает волевым образом космические духовные законы и оформляет их в духовно-со­зидательном плане. Рихард Вагнер является одним из тех художников, у которых совпадают те три фактора, которые сами по себе составля­ют часть нашей общей художественной жизни: нордический идеал кра­соты, внешне проявляющийся в Лоэнгрине и Зигфриде, связанный с глубочайшим чувством природы, внутренняя воля человека в "Тристане и Изольде" и борьба за высшую ценность нордического западноевро­пейского человека - героическую честь, связанную с внутренней прав­дивостью. Этот внутренний идеал красоты воплощен в Вотане, в коро­ле Марке и в Гансе Саксе (Парсифаль имеет сильно выраженный церковный акцент, ослабляющий в пользу заимствованной ценности).
* В качестве примечании я выражаю здесь еное убеждение н том. что Ватер в "Коль­це'' ставит перед человеком и теат|юм такие требован и л, что просто невозможно поспе­вать :ia em великими устремлениями. Кроме топи, наряду с симфоническим :крфсктом имеют место :к|н|№кты ("Кольцо". "Парсифаль"). которые воздействуют слишком техни­чески. Так же. как отказались от изображения классической Вальпургиевой ночи. |>сжп-сесры ииког.ы не могли удовлетворительно обеспечить воплощение "Кольца". В то время Kit к Трштан и Ганс Сакс живут вечно. "Кольцо должно быть i>c|>c.ie.iaiio такой же гениальной рукой" пли оно шнтененпо исчезнет из тсат|к1.
Здесь духовная жизнь Вагнера встречается с глубочайшим унтер­тоном всех европейских вецичин Я не хочу больше перечислять их имена. "Высочайшее - это героическая биография", - признавал сам Шопенгауэр. Эта сила героическо-волевого представляет собой таин­ственную среду, которая привлекает наших мыслителей, исследователей и художников. Она представляет собой содержание в величайших произведениях европейского Запада и стремление от графа Рюдигера к
"Героической симфонии", к Фаусту и Гансу Саксу. Она представляет собой силу, которая всему придает форму. Ее пробуждение в зрителях и является конечной целью западноевропейского художественного творчества. Это признание также далеко от враждебного отношения к жизни нашего классицизма, как и от пошлого чувственного искусства и формализма сегодняшнего дня. Оно охватывает и то, и другое и достигает с ними такой глубины, где находит все, что было создано из сущности нордической западноевропейской души.






5
Интимное и душевное. — Келлер, Мерике, Раабе. — Покой Греции и западноевропейская "тишина". — "Блэк хауз". — "Глубина". — "Юрг Енач". — Герман Лене; "Оборотень". — Кнут Гамсун. — Стремление; "Парацельс" Э. Кольбенхейера.

Все, что проявляется при разрядке воли у величайших людей, является также существенной сферой у всех других истинных художни­ков европейского Запада, в том числе и у тех, чья духовная ударная сила свидетельствует не о такой же сильной и не одинаково направ­ленной формирующей воле. Результат и здесь совершенно самобытен. Мы называем это душевным, интимным, полным оптимизма. Я понятия не имел, что создания других рас, даже родственных групп народов можно было обозначитьтакими определениями: маленькие готические дома с остроконечными фронтонами, и их разрывами и окнами из мелких стекол, выступающие эркеры, резные двери, кованые сундуки и расписная деревянная обшивка, низкие комнаты с видом на парадную комнату соседа. Дальше сюда относятся рассказы Готфрида Келлера, стихи пастора Мёрике, который так любил птиц и все свои вещи хотел иметь в тесной комнате; сочинения Раабе, искусство Диккенса, живопись Кранаха, мы снова всюду находим тихо действующую герман­скую личность в ее душевной сущности. Раабе выразил эту сущность в стихах:
В узком кольце Вещи шириной с мир.
Спокойствие этих художников не является, однако, "классичес­ким покоем". Конечно, в основе всего германского лежит и глубокое
стремление к "морскому штилю души". Сотни лет уже нордические лю­ди переходят через Альпы; глаза многих поколений направлены на Элладу. Но нет ничего более поверхностного, чем сказать, что немец ищет свою потерянную сущность, потерянный образец выдержки и гармонии. О нет! В основе этого лежит стремление к ритму, выраже­ние сильной духовной воли, которое также эти поиски показывают не только как стремление к раскрытию собственной сущности, а как по­иски дополняющих ее элементов. Вечно исследующий и деятельный нордический человек ищет покой, он склонен иногда ценить его вы­ше, чем что-либо другое. Если он его достиг, он не хранит его долго, а ищет, исследует и продолжает формирующий, созидающий труд ("Ни минуты покоя! - пишет Бетховен в 1801 году Вегелеру, - я не знаю другого отдыха кроме сна, и мне очень жаль, что я должен ему сейчас предаваться больше, чем обычно".) И если он "спокоен", то в глубинах его все продолжает бурлить, и эта жизнь готова выплеснуться в дей­ствие. Германское искусство - это действие, т.е. сформированная воля. Диккенс приукрашивает мир и человека вечной, но совсем не гречес­кой красотой. Эта его внутренняя красота представляет собой игру воли, окрашенную то в более темные, то в более светлые тона, но всегда связанную с темпераментным движением. "Холодный дом" пред­ставляет собой, может быть, самый ценный плод этого искусства, с еще большей силой воздействия, чем "Дэвид Копперфилд". И под доб­рым лицом Раабе в "Abu Telfan" зреет активно действующее стрем­ление, которое в "Глубине" достигает драматических аккордов. Не так глубоко, несмотря на более сильный пафос, С.Ф. Мейер по тем же ду­ховным традициям сочиняет "Судью", "Свадьбу монаха", "Юрга Енача", в то время как Келлер, подобно готическому резчику по дереву, вы­страивает свои странные фигуры, придает их лицам удивительные чер­ты и затем посылает их такими, какие они есть, в несентиментальный

манской душе, имеет место вплоть до Германа Лёнса, который чув­ствовал в себе биение души земли. Эта естественно-мистическая сто­рона чувствуется во всей совершенно "четкой" предметности у Лёнса так же как и у Гёте "Над всеми вершинами покой..." ("Горные верши­ны...") и "Сумерки спускались сверху". В скупом изображении открыто вечное желание, вечное движение, и "оборотни" действуют также со­гласно своей внутренней духовно-расовой свободной воле, как Фауст, который хотел бы исследовать весь мир. Живший внешне спокойно Раабе был истинным "пастором голодных", жаждущий мудрости и зна­комства с миром. "Смотри вверх на звезды!" - учит он. "Обращай вни­мание на переулки!" - звучит снова. Он усматривает истинную гармо­нию не только в штиле на море, но и в диком шторме, который за­хватывает человека, и дает своему герою Роберту Вольфу лозунг для жизненного пути: "И в цепях вперед!". Через сочинения Готфрида Кел­лера, которые кажутся так четко и безгрешно лежащими на теплом солнце, проходит ощутимый глубинный поток естественного героизма. "Деревенские Ромео и Джульетта" является произведением такого неиз­неженного величия, как "Фрау Регула Амрайн" является примером вну­тренней гордости. Девушка, которая, размышляя, ткет себе свадебное полотно и, сочиняя, вплетает в него свою любовь, поет все-таки снова: и если муж не захочет сражаться за родину, пуаъ сгинет полотно са­ваном. И пастух, который высоко в горах заново отстраивает разру­шенную лавинами хижину и смотрит терпеливо, заявляя: "Если в преде­лы моей земли попадет разрушающая запрет кабалы львица, я сам по­дожгу свое жилище и уйду куда глаза глядят".
Нордический человек в одежде бюргера - это оптимист. В глу­бине души он сердится и печалится, но кипение укрощается сдержан­ностью и скрашивается, человеческим пониманием. Поэтому Гёте так же маловероятно может быть юмористом, как Леонардо и Шекспир. Даже Сервантес не является юмористом, как многие думают. Глубокие же юмористы, такие как Готфрид Келлер, Вильгельм Буш, Вильгельм Раабе, а также Чарльз Диккенс и Шписвег относятся все-таки к шуму европейской сущности, они представляют собой веселые точки покоя, но не на темном основании. Лес - это больше, чем определенное ко­личество деревьев, народ - это больше, чем общность близких людей, государство - это больше, чем сумма его законов. Лес - это к тому же еще движение, шумовой ритм, игра света и тени, четкие линии и тем­ная тайна; народ как национальный дух - это борьба, победа, подчине­ние, смех и печаль, его жизнь проходит каскадом или течет широким потоком. И тем не менее это вода, которая отражает характер. Так "спокойствие" Шторма, Раабе и Келлера стоит рядом с величием Гёте и Вагнера, улыбающегося трагика Буша - рядом с пафосом Шиллера, шагающим огромными шагами. Темное глубинное течение крови и ду­ши соединяет их всех и даже в "самом спокойном" звучит вечная не­мецкая песнь о вечном становлении и о борьбе за свое существование.
Никто из живых художников не изобразил мистическое и при-
родное волевое движение так, как Кнут Гамсун. Неизвестно почему
крестьянин Исак на забытой Богом местности вспахивает один участок
земли за другим, почему его жена присоединилась к нему и рожает
детей. Но Исак следует необъяснимому закону, делает, согласно
мистической первоначальной воле, работу, приносящую плоды, и, сам удивляясь, оглядывается в конце своего бытия на плоды своего труда. "Благословление земли" - это великий сегодняшний эпос нордической воли в ее вечной первоначальной форме, героической даже за плугом, приносящий плоды при каждом движении мускулов, прямолинейный вплоть до неизвестного конца. Но точно так же необъяснимо естес­твенным являются Бенони, купец Мак, баронесса Эдварда, охотник Глан, Каждая личность с самого начала осознала внутренний закон. И действует в соответствии с ним. Она делает, кажется, несоединяемые вещи - и они тоже естественны. Совсем нет необходимости их объяс­нять, "психологически" обосновывать. Даже их внешний вид представ­ляет их внутреннюю волю. Но совместное движение нашей воли с силой, которая все создала, представляет собой единственное "эстети­ческое переживание". В противовес этой закономерной сущности Иса­ка выступают "бродяги". В той же среде Гамсун в таинственной манере созериания природы изображает законы вселенной и души. Это снова крестьяне, рыбаки, торговцы, в которых отражается мир. В результате путешествий они теряют неудовлетворенные стремления к связи с Матерью-Землей, благословления которой на них больше нет. Они бес­покойно перемещаются с места на место, меняют деятельность и при­вязанности. Поскольку корни вырваны из дающей силу земли, то гибнут и цветы. Так они и живут-. Эдвард. Авгусг, Ловизе Маргрете, не зная почему и зачем. Они представляют собой закат, в лучшем случае переход, попытки человечества добраться до новых форм и типов, соз­дать новые ценности, добыть новую честь. Они живут так, как опреде­лил писатель. - естественно и таинственно. Как далеко с этой точки зрения уходят на задний план все Гауптманы, даже Ибсен. И снова Гамсун преодолел мир.
И, наконец, стремление! Оно побуждает сердце художника к творчеству так же, как исследователя к открытиям. Вся немецкая ро­мантика без духовной устремленности так же немыслима, как когда-то немыслима была готика. Хёльдерлин является величайшим среди ху­дожников, побуждаемых стремлением нашего времени. Этот первона­чальный элемент всегда проявляет свою сущность, видит ли он изобра­жение мечты об Элладе в Диотиме или поет песнь немцам. Хёльдерлин ничего не поймет, если говорить ему о созерцательности, ничего не поймем у него и мы, если не переживем вместе с ним эстетически-волевой элемент стремления в его творчестве в максимально возвы­шенной совокупности нашего собственного живого стремления. И этот первоначальный инстинкт придает двум произведениям о немецкой действительности частично вечную ценность: "Народу без пространс­тва" Ганса Гримма и "Парацельсу" Эрвина Кольбенхейера. Колокола, которые звучат из деревни на Везере и сопровождают Корнелиуса Фриботта в путешествие по свету, являются выражением стремления к пространству, к пашне, к применению врожденных творческих сил. Эти колокола стремления из Липпольдсберга звучат и над смертью ста-рателл от руки обманутых товарищей как призыв к пробуждению всех немцев огромного мира. Может быть, с формально-технической точки зрения в "Народе без пространства" можно найти некоторые недостат­ки, может быть, в изображении некоторых людей, в силе характеров есть что-то от Зигрид Ундсетс ("Кристин, дочь Лавранса"), у которой, например, изображение Эрленда, сына Николауса сделано мастерски. У норвежки нет этой первоначальной устремленности, которой веет со всех сторон от сущности Гримма. Чем больше их персонажи говорят о вере и теологии, тем холоднее становится читатель, поскольку он здесь чувствует намерения и попытки перенести мысли в души персонажей, которые совсем не кажутся носителями таких жизненных чувств. И здесь также обращающийся к Средневековью Кольбенхейер вплотную приближается к Гримму. "Нет другого такого народа, подоб­ного этому, у которого нет богов и который требует посмотреть на Бога", - говорит у Кольбенхейера вечный странник распятому Богу. Он берет усталого Христа, лежащего в нищете на дороге, на свои сильные руки и несет его через немецкие края. И жалкая, измученная фигура Христа впитывает сильное дыхание этого немецкого гения и становит­ся крепче и наполняется силой. Пока великий одноглазый говорит о немцах: "Они меня больше не признают, потому что они говорят о своих вечных богах, только когда они носят печать смерти, все ос­тальное кажется им межим. Но они любят меня. Эта народная кровь проводит по кровеносным сосудам большую часть первоисточника. Та­ким образом, они должны быть самыми устремленными среди людей..." Из этого видения мира перед писателем встает великий исследователь Парацельс, стоящий на пороге двух великих эпох и стремящийся из обеих к тому времени, когда слово не выступает против слова, алтарь против алтаря, а все это сведено вместе в первоначальные законы жизни...
Может быть, кто-нибудь думает, что Кольбенхейер написал свое великое произведение из артистического удовольствия, а не потому, что он сам является одиноким устремленным человеком? И может быть, кто-то надеется понять его произведение не почувствовав в себе роста стремления? Кто так думает, не только не понял этого "романа", он вообще не имеет представления о германском искусстве и его сущ­ности, ни об Ульрихе фон Энзингене и мастере Эрвине, ни об авторе "Фауста" и создателе Типериона". И все они не хотели поэтому, что­бы результатом их творчества было "созерцание", а также чтобы это привело к признанию "Платоновых идей", как считал Шопенгауэр (что было чисто интеллектуалистским мнением) а чтобы они пробуждали стремление, т.е. устанавливали волевую сторону нашей сущности в на­правлении от глупости общего ощущения, поддерживали ее на высо­ком уровне и, вызывая эти силы, создавали деятельную духовную жизнь.





6
Искусство как завоевание мира. — Перенесение центра тя­жести с религиозной на эстетическую волю. — Рабочие поэты" и их предательство социального движения. — Гер-харт Хауптман. Международное объединение (интернационал) метисов. — Тип красоты фронтовика. — Новое чувство жизни. — Грядущий поэт мировой войны.

Существует значительный для мировой истории факт-, насколько религиозными были европейцы прежних времен, настолько и сегодня, хотя и скрыто для многих, но повсеместно, происходит глубокое рели­гиозное стремление, настолько много мистиков и благочестивых мужей породил европейский Запад: абсолютных религиозных гениев, т.е. полного воплощения божественного с собственными законами в чело­веке Европа еще не имела. Как бы богато оно ни было одарено, как бы сильно ни было по форме и преодолению, достойной нас религи­озной формы с его помощью мы до сегодняшнего дня создать не смо­гли: ни Франц фон Ассизи, ни Лютер, ни Гёте, ни Достоевский не яв­ляются для нас создателями религии. Ни Яйнавалкии, ни Заратустра, ни Лао Цзы, ни Будда, ни Иисус в Европе не возникли.
Религиозные искания Европы были в зародыше отравлены чуж­дой типу формой, когда его первая мифологическая эпоха приближа­лась к своему концу. Западноевропейский человек не мог больше ду­мать, чувствовать, молиться по свойственной его типу форме. После неудавшейся мощной обороны он принял навязанный ему церковный догма! веры. Бошое сокровище ле1енд расцвело на каменистой почве еврейско-романской догмы, великолепные образы осветили в представ­лении и преобразовании истинного Иисуса застывшие сирийские фор­мальности с их усердием; нашлись герои, чтобы бороться и умереть за эту заимствованную веру. И все-таки деятельность сына богатого купца из Ассизи означала не творчество, не аристократическое преодоление мира, подобно деятельности индийца, который с улыбкой ложился в свежевыкопанную могилу, а чистое отрицание. Отказ от самого себя -такова трагическая песня всех европейских святых, чисто отрицающая сторона западноевропейской религиозной жизни, потому что европей­цу не разрешалось действовать позитивно, как присуще его расе. Там, где он пытался это сделать, как в образе "блаженного мастера" Экке­харта, все церковные ценности исчезали и расплывались, и вырастало внезапно только сейчас видное во всем своем величии новое духовное здание, которое занимало место чуждой Церкви - и все-таки вынужде­но бьшо действовать под запретом. Таким образом, этот апостол нем­цев умер раньше, чем смог совершенно сознательно научить свой на­род преодолевать мир и в этом смысле жить.
Так умерла Европа, подчинив себе физически мир и вселенную. Но духовные поиски, которые не могли быть религиозными, а только римско-еврейскими, перенесли центр тяжести с религиозной воли на художественную. Индийские гимны в меньшей степени являются произ­ведениями искусства, чем религиозно-философскими вероучениями, ки­тайские изображения богов останавливаются на карикатурном искаже­нии или поднимаются до их стилизации и формализации, египетские росписи - это рисованные композиции, Греция для нас абстрактная форма. И только в Европе искусство стало настоящей средой для пре­одоления мира, религией в себе. Распятие Грюневальда, готический собор, автопортрет Рембрандта, "Героическая", фуга Баха, мистический хор (Chorus Mysticus) - это все выражения совершенно новой души, ду­ши постоянно активной, которую породила только Европа.
Вагнер мечтал о народной благосклонности как символе. Об­щность первоисточников отдельных искусств казалась ему провозгла-шепием новой эпохи. Эту "религию будущего" мы ис можем создать сразу, "потому что мы единичны, одиноки": "Произведение искусства -это живо отображенная религия; но религию изобретает не художник, она возникает из народа"*.
* Искусство будущего.
Искусства в качестве религии хотел когда-то Вагнер. Он вместе с Лагарде возвышался один против бюргерского капитализированного





Это является сегодня сущностью духовности, это современная драма, современный театр, современная музыка. Трупный запах исхо­дит от Парижа, Вены, Москвы и Нью-Йорка. Foetor judaicus перемеши­вается с отбросами всех народов. Ублюдки являются "героями" време­ни, распутные ревю и стриптиз, под управлением негров, стали фор­мой искусства ноябрьской демократии. Конец и духовная чума, казалось, были достигнуты.
Миллионная армия рабочих в шахтах и перед пламенем домен­ных печей была порабощена и нещадно эксплуатировалась. Она жила в нищете и страдала от всех ужасов наступающего засилья машин. Но она не хотела сдаваться, а хотела бороться. Просто бороться. Она ис­кала образ вождя, но не находила. И страшно сказать, что во главе покрытых копотью, но сильных фигур (пока это бьшо безопасно), мар­шировали еврейские адвокаты или выращенные крупными банками предатели, в то время как "рабочие писатели" не смогли породить ни одной фигуры борца. Сражающейся армии рабочих не бьшо дано бога­тырской фигуры ни в жизни, ни в искусстве. Бебель всю жизнь оставался маленьким фельдфебелем, а Гауптман не перерос "Ткачей" и "Коллегу Крамптона". Уже в одном этом факте заключается доказатель­ство того, что марксизм не может быть истинно немецким и вообще западноевропейским движением освобождения, потому что расовое движение создает себе героический образ и свою органичную высшую ценность. Но на место этих сил пришел трусливый сброд марксист­ских вождей, которых может купить любой, кто имеет деньги. На ме­сто целого пришел класс как поддельная ценность. Немецкий рабочий забыл, что нельзя отрекаться от народа и отечества, а нужно их лю­бить и защищать. Теперь он под еврейским руководством и то, и дру­гое надолго разрушил. Новое, пробуждающееся сегодня рабочее движе­ние - национал-социализм - должно будет доказать, что в состоянии дать немецкому рабочему, а вместе с ним всему народу, не только по­литическую идею, но и идеал красоты мужской силы и воли, высшую духовную ценность и тем самым предпосылку для органичного прони­зывающего и создающего жизнь искусства.
Во всех городах и селах Германии мы уже видим первые ростки этого. Лица, которые смотрят из-под стального шлема на памятниках
других и не несут в себе собственных ценностей. Они выкапывают образы в китайской, греческой, индийской литературе (Клабунд, Хоф-мансталь, лазенклевер, Рейнхардт), подчищают их или приводят негров из Тимбукту, чтобы представить своей избранной публике "новую кра­соту", "новый ритм жизни".
воинам, всюду имеют сходство, которое можно назвать мистическим. Крутой морщинистый лоб, сильный прямой нос с угловатым остовом, крепко сомкнутьгй узкий рот с глубокой щелью губ, молча говорящих о напряженной воле. Широко открытые глаза смотрят прямо перед собой, сознательно в даль, в вечность. Эта волевая мужественность фронтовых солдат заметно отличается от идеала красоты прежних вре­мен: внутренняя сила здесь стала отчетливее, чем во времена рене­ссанса и барокко. Но эта новая красота является также свойственным расе образцом красоты немецкого рабочего, современного борющегося немца. Чтобы не дать этому животворному эталону подняться и побе­дить, одержимые тягой к морфию полукровки рисуют в еврейских "ра­бочих" газетах изуродованные и искаженные лица, вырезают по дереву изображения, где идиотизм и эпилепсия должны представить волю и борьбу, в то время как церкви беспомощно все еще заказывают "рас­пятия" или воспевание "агнца Божьего". Это больше не поможет! Пре­дательство 1918 года начинает мстить предателям. Из смертельного трепета, битв, борьбы, нужды и бедствий поднимается новое поколе­ние, которое, наконец, видит перед глазами свойственную расе цель, имеющую свойственный расе идеал красоты, одухотворенный творчес­кой волей. За ним - будущее!
За эстетической ценностью встает отчетливо "внеэстетическая". Личность и тип - одно обусловливает и увеличивает другое. Истинная личность всегда имеет высшую ценность, и даже рабу безусловное подчинение дает определенную форму жизни. Только метис и полу­кровка колеблется от триумфирующего крика до неудержимых стонов, от противной природе эротики до теософии, от наглого отсутствия религиозности до наглого, демонического экстаза.
В рамках этого крушения новое поколение Германии хоть и ищет свое искусство, но знает, что таковое рождается не раньше, чем нами овладеет новая благороднейшая ценность, имеющая власть над всей жизнью. Не случайно, что мировая война еще не нашла своего певца. Какими бы волнующими ни были отдельные песни, именно на­род и отечество стали внезапно возникшими ценностями. Только в сражениях пробудился немецкий миф. Тех, кто его сильнее всего по­чувствовал, охватывает неистовство или накрывает, как нахлынувшей морской волной, ощущением восторга. Другие неоднократно попадали в омут краха. Многие потеряли веру в борьбу вообще за что-либо ценное. Сегодня из отдельного возникает, тем не менее, общеличност­ное. Нужда времени проникает в сердце каждого немца, напоминая о том, что даже самая маленькая жертва в мировой войне означает

самоотверженность 80 миллионов людей, но что только эти 80 миллио­нов благодаря общности принадлежат принесенной жертве вместе со своими детьми и самыми дальними потомками. Абстрактное воодушев­ление от войны за "отечество" сегодня становится, несмотря на все парламенты и политиков, действительным мифическим переживанием. Это переживание вырастет и должно развиться до естественного ощу­щения действительности. Но это ощущение означает, что часть народа, отдельные души постепенно начинают приобретать общность взглядов. Личности, которые способствуют этому всеми силами уже много лет, неизбежно выдвинутся на первое место. И как бы не сложилась в дальнейшем политическая жизнь, час рождения поэта мировой войны пробил! Он уже знает вместе со всеми, что два миллиона погибших немецких героев поистине остались живыми, что они отдали свою жизнь не за что другое, как за честь и свободу немецкого народа, что в этом действии находится единственный источник нашего духовного возрождения, а также единственная ценность, перед которой могут беспрекословно склониться все немцы. Этот немецкий поэт изгонит сильной рукой гадов из наших театров, он вдохновит музыкантов на новую героическую музыку и будет водить резцом скульптора. Памят­ники героям и поминальные рощи будут для нового поколения места­ми паломничества, где немецкие сердца будут заново формироваться в духе нового мира. Тогда снова искусство завоюет мир.

t/ЦМГЛ TDCTLQ
ппгпп I г L I b/i




ГРЯДУЩАЯ ИМПЕРИЯ




Во всей истории жизни народа есть самый святой
момент, когда он пробуждается от своего обморока...
Народ, который с радостью и любовью воспринимает
вечность своей народности, может в любое
время праздновать свое возрождение и день своего пробуждения.


Фридрих Людвиг Ян

I





Миф и тип




1
Мечтатели как люди действия. — Мечта Икара; Виланд. — Мечта о рае. — Мечта евреев о мировом господстве. — Мечта Поля де Лагарда.

Наступает время, когда народы будут поклоняться своим вели­ким мечтателям как величайшимреалистам. Тем мечтателям, для кото­рых их стремление стало символом, а сама мечта - целью жизни, оформленной в идею, если они ходят по земле в качестве одержимых религией, философов, творческих изобретателей и государственных мужей; в пластическую фигуру, если они Ьыли художниками, сочиняю­щими в словах, звуках и красках. Мечта изобретателя является первым выражением духовной силы, он ориентирует все внутренние волнения в одном направлении, мучаясь от сознания невозможности полностью реализовать такую наглядную в душе картину, напрягает всю духовную и интеллектуальную энергии и рождает, наконец, творческое действие, вокруг которого новое время вращается как вокруг своей оси.
Когда-то нордический дух на Средиземном море, в Элладе меч­тал о близости к солнцу, о полете человека над Олимпом. Это стрем­ление создало драму Икара. И умерло как тот, чтобы в другом месте наполнить жизнь новой энергией. Дев солнца и меча мечтательный

человек отослал с ветрами, в шторм и грозу увидел мчащихся перед собой валькирий и перенесся сам вверх в бесконечно далекую Вал­галлу. Древнее стремление стало символом для Виланда-кузнеца. Оно умерло еще раз, чтобы снова пробудиться к жизни в мастерской Лео­нардо. Из символа писателя получилась практически преобразующая воля. Сильное человечество уже поняло природу и взглядом господина воспринимало ее законы. Но это случилось слишком рано. Спустя че­тыреста лет мечтавшие о полете человека заново овладели этим недос­тупным материалом. Материя была на этот раз побеждена, целесоо­бразно сосредоточена в укрощенную энергию, прогрессивная моторная сила была найдена. И однажды блестящий быстрый и управляемый се­ребристый воздушный корабль, как ставшая действительностью мечта многих тысячелетий, полетел по воздуху. Формы воплощения отлича­лись от тех, которые были придуманы первыми мечтателями, техника была и оставалась связанной со временем, а духовный повелительный импульс был вечным, был необъяснимой целенаправленной и преодо­левающей притяжение земли волей.
Когда-то люди мечтали о всевидящем и всеслышащем существе. Они называли его смотрящим сквозь облака Олимпа Зевсом или при­глашенным для того, чтобы смотреть, Аргусом. И лишь немногие отва­живались потребовать подобного и для человека. Но эти немногие мечтатели исследовали сущность мечущего молнии бога и проверили таинственно разряжающиеся природные силы. И однажды они начали разговаривать друг с другом при помощи этих сил, находясь на рас­стоянии и будучи связанными только проволокой. А потом и эта про­волока больше стала не нужна. Высокие стройные башни посылают сегодня таинственные волны по всему миру, а те разряжаются на рас­стоянии тысяч километров в виде пения или музыки. Снова смелая мечта стала жизнью и действительностью.
Посреди пустыни воины и завоеватели мечтали о рае. Эта мечта в меньшей степени преобразовывалась в работу миллионов. От одной реки до другой через каналы заструилась журчащая вода вдоль и поперек пустыни. И словно под воздействием магических сил зазеле­нел желтьва песок и зашумели поля полными колосьями. Появились де­ревни, города, расцвели искусство, наука, пока по этому раю, создан­ному мечтательной человеческой расой, не прошли войска лишенных мечты завоевателей, все уничтожая на своем пути. Они поедали плоды земли, но не умели мечтать. Каналы были занесены песком, вода заста­ивалась, текла вспять в первоначальное русло реки, а оттуда текла в безбрежный Индийский океан. Лесазачахли, пшеничные поля исчезли, на месте травы появились рыхлые камни и движущийся песок. Люди погибали или уходили, города засыпались песком, покрывались пылью. Пока через тысячелетия нордические мечтатели не откопали из облом­ков и золы окаменевшую культуру. Сегодня вся картина бывшего рая стоит перед нашими глазами, погибшая мечта, создавшая жизнь, красо­ту и силу, пока действовала раса, которая умела мечтать. Но как толь­ко за осуществление мечты взялись лишенные мечты практики, вместе с мечтой погибла и действительность.
Так же, как в Междуречье мечтали о плодородии и власти, так мечтал великий народ Греции о красоте и создающем жизнь эросе; так в Индии и на Ниле человек мечтал о повиновении и святости; так гер­манский человек мечтал о рае на земле и о долге.
Наряду с мечтами, создающими плодотворную действительность, и с лишенными мечты разрушителями существуют также мечты уни­чтожающие. Они также действенны и часто так же сильны, как и творческие. Сегодня еще рассказывают о малых смуглых народах в Ин­дии, острый взгляд которых гипнотизирует змей и птиц и загоняет их в сети охотников. Известна злая, но очень сильная мечта Игнатия Лойолы, чье уничтожающее душу дыхание и сегодня накладывается на нашу цивилизацию. Известна также мечта Шварцальбена Альбериха, который проклял любовь во имя мирового господства. В горах Сиона столетиями культивировалась мечта, мечта о золоте, о силе любви и ненависти. Эта мечта разогнала евреев по всему миру. Беспокойные люди с сильной мечтой, создавая разрушающую действительность, и се­годня еще живут и действуют среди нас как носители злых мечтатель­ных видений. Его мечта, пережитая впервые три тысячи лет тому на­зад, после многочисленных неудач чуть не стала действительностью: властью золота и мировой властью. Отказавшись от любви, красоты и чести, мечтая только о лишенном любви, безобразном, бесчестном гос­подстве, до 1933 года евреи оказался сильнее нас, потому что мы пре­кратили воплощать нашу мечту, и даже пытались беспомощно вос­принять мечту евреев. И это принесло с собой германское крушение.
Но самым великим и счастливым моментом в сегодняшнем хаосе является мифическое, нежно-сильное пробуждение, тот факт, что мы снова начали мечтать по-своему. Не преднамеренно, скорее исходно, одновременно в нескольких местах и в одном направлении. Это опять старо-новая мечта мастера Эккехарта, Фридриха Великого и Лагарде...
Когда-то нордические викинги пришли в мир. Они хоть и раз­бойничали, как и все воины, но мечтали о чести и государстве, о гос­подстве и творчестве. И везде, куда они приходили, возникали творе­ния культуры, свойственные расе. В Киеве, в Палермо, в Бретани, в Англии. Куда приходили существа, чуждые по типу и мечте, там соответствующая мечте действительность рассыпалась. Где жили мечта­тели с аналогичным характером, там рождалась новая цивилизация.
Мечта о святой и честной империи водила мечом древнегерман-ских императоров, но также и рыцарей, которые против них восстава­ли. В далекий Рим, на бескрайний Восток несла их эта мечта. Кровь сочилась между руинами Италии, у "гроба святого", не оживляя дей­ствительности. Пока на бранденбургском песке не ожила старая мечта. Но и она ушла, и, казалось, была потеряна и забыта. А сегодня, нако­нец, мы опять начали мечтать.
Провидец, наслаждаясь, изложил германскую нордическо-западно-европейскую мечту о второй империи и почти единолично поставил соответствующие расе цели. Он писал в своих "Немецких записках" и частично в других своих великих произведениях-. "Еще никогда не бы­ло немецкого государства". "Государство (сегодняшнее) - это каста, по­литическая жизнь - балаган, общественное мнение - трусливая девка". "То, что немецкая империя нежизнеспособна, сейчас ясно". "Мы живем в центре гражданской войны, которая пока ведется без пороха и свин­ца, но зато с величайшей подлостью через замалчивание и клевету". "Мы страдаем от необходимости в 1878 году делать то, что мы должны были делать в 878 году". "Вера в бессмертие все больше и больше ста­новится для нас условием, при котором мы сможем выдержать жизнь в еврейско-немецкой империи, составленной из глины и железа". "Рели­гиозное понятие христианства неверно. Религия - это личная связь с Богом. Она представляет собой безусловную современность". "Павел принес в Церковь Ветхий Завет, под влиянием которого Евангелия бы­ли насколько возможно разрушены". "То, что каждой нации необхо­дима национальная религия, видно из следующих соображений: нации возникают не в результате физического создания, а в результате исто­рических событий, но подлежат власти провидения. Поэтому нации имеют божественное назначение, они создаются". "Каждый раз призна­вать миссию своей нации заново означает погрузить ее в колодец, ко-торьгй дает вечную юность. Всегда служить этой миссии - означает приобрести более высокие цели и с ними более высокую жизнь." "Ми­ровая религия в единственном числе и национальные религии во мно­жественном числе - это программные пункты обоих противников". "Нации - это идеи бога!" "Католичество, протестантство, иудаизм, нату­рализм должны уступить место новому мировоззрению, чтобы о них больше не думали, как не думают о ночной лампе, когда над горами сияет утреннее солнтде или единство Германии день ото дня будет ста­новиться все проблематичнее". "Для человека существует только одна вина, когда он не бывает самим собой". "Великое будущее, которое я провозглашаю и которого требую, еще очень далеко от нас..."
Прошло не так много времени, когда этот великий немецкий ме­чтатель ушел от нас: Поль де Лагарде умер 22 декабря 1891 года. Пос­ле мастера Эккехарта он был, наверное, первым, кто высказал вечную немецкую мечту без всяких обязательств, которые связывали раньше великого учителя. То, что волновало немецких рыцарей столетия тому назад, увлекало к высотам, включая заблуждения и вину, сегодня впер­вые самым ясным образом вошло в сознание. Сегодня немецкий народ имеет те же мечты, что и Эккехарт, и Лагарде. Еще не все имеют му­жество на такую мечту, еще чуждые мечты сковывают действие их души, поэтому здесь необходимо предпринять умеренно-дерзкую попы­тку - то, что в двух предыдущих книгах было представлено с глубоким анализом как наша сущность, изложить здесь в противоположность им как расстановку цели, связанную с мечтой и действительностью, как символ, насколько он пронизан вечными нордическими германскими идеями, без технических подробностей. И если их нужно отобразить, то с живым сознанием того, что они могут совершенно иначе выгля­деть, если будут найдены новые средства власти над землей. Полет Икара отличался от строительства Цеппелина почти во всем. Воля же, которая дала стремлению направление, была такой же. И определенная воля, основанная на четкой иерархии ценностей, в сочетании с орга­ничной силой образного представления пробьется однажды через все препятствия во всех сферах.





Z
Еврейский миф. — Фарисей и активное отрицание мира. -
Паразитизм враждебной расы. — Тип от Иосифа до
Ротенау. — Сионизм. — Горизонтальный жизненный слой. —
Ортодоксальная теория "нации".

Ценности характера, черты духовной жизни, красочность сим­волов действуют параллельно, поглощают друг друга и, тем не менее, создают одного человека. Но полнокровного только в том случае, если сами являются следствиями и порождениями из одного центра, кото­рый находится по ту сторону от исследуемого опытным путем (эмпи­рически). Это непонятное обобщение всех направлений понятия "я", народа, вообще общности составляет его миф. Мир богов Гомера был таким мифом, который продолжал защищать и сохранять Грецию, ког­да греческой культурой начали овладевать чужие люди и ценности. Миф о красоте Аполлона и силе Зевса, о неизбежности судьбы в кос­мосе и таинственно связанной с этим человеческой сущностью было греческим действием в течение тысячелетий, даже если оно было толь­ко при Гомере собрано в культивирующую тип силу.
Но такая необычайная сила развивает не только творческое ви­дение мечты, но и от паразитической мечты о мировом господстве ев­реев тоже исходит необычайная сила - хоть и разрушающая. Ее в тече­ние последних трех тысячелетий нес вперед черный маг политики и экономики. Поток этих инстинктивных сил золота часто ненасытно возрастал. "Отказавшись от любви" деги Якова трудились над золотыми сетями для связывания великодушных, терпимо мыслящих или ослабев­ших народов. В Мефистофеле эта сила стала неподражаемо показанной формой, она обладает, однако, внутренним законом построения, так же как и господа с зерновых и бриллиантовых бирж, из "мировой прессы" и дипломатии народного союза. Если где-либо сила полета нордическо­го духа начинает идти на убыль, то обладающая земным притяжением сущность Агасфера присасывается к ослабевшим мускулам. Там, где на теле нации появляется рана, в больное место всегда вгрызается еврей­ский демон и пользуется как паразит часами слабости великих мира сего. В его помыслы не входит героическое завоевание государства, сильным своей мечтой паразитом руководит мысль заставить мир "при­носить ему доход". Добиться не в споре, а нечестным путем; не слу­жить ценностям, а пользоваться обесцениванием, так гласит его закон, по которому он действует и от которого он никогда не отойдет, пока существует.
* Оскар Ul.nur. "Eupcit". 192Й г. Специальная тетрадь.
В рамках этого великого, может быть, окончательного спора ме­жду двумя далекими друг от друга душами мы сегодня находимся. И этот спор немецкого гения с еврейским демоном полуеврей (Шмис) охарактеризовал невольно в соответствии со своей сущностью*. Он пи­шет: "Злой демон еврея - это ... фарисейство. Может он и является носителем надежды на мессию, но одновременно он следит также за тем, чтобы мессия не появился... Это специфичная, наиболее опасная форма еврейского отрицания мира... Фарисей отрицает мир активно, он заботится о том, чтобы ничто не приняло форму, и при этом им движет демонический аффект. Это кажущееся отрицание, таким обра­зом, является совершенно особым сильным видом мироутверждения, но с отрицательным знаком. Буддист был бы счастлив, если бы мир зам­кнулся вокруг него, фарисей погибнет, если жизнь вокруг него не будет постоянно принимать форму, потому что тогда его отрицающая жизненная функция перестанет действовать". "Они (отрицающие) пред­ставляют собой дух, который постоянно отрицает, и скрывают под восторженным утверждением утопического бытия, которого никогда не будет, приход мессии. Они повесились бы как Иуда, если бы он действительно пришел, потому что они совершенно не способны сказать "да".
* Л/то Шинисдшщ. "Социальный паразит » жизни народа".
Если заглянуть в самую глубину этого признания и изучить не­которые внезапно появившиеся высказывания, то результат везде будет один — паразитизм. Это понятие должно здесь пониматься пока не как оценка, а как характеристика относящегося к жизненному закону (биологическому) факта, точно так, как мы говорим о паразитических явлениях в жизни растений и животных. Когда мешкогрудый рачок вонзается в зад карманного рака и постепенно врастает в него, выса­сывая из него последнюю жизненную силу, то аналогичный процесс происходит, когда еврей через открытую рану народа проникает в об­щество, пожирает его расовую и творческую силу, пока оно не погиб­нет. Это разрушение и есть то "активное отрицание мира" о котором говорит Шмис, та "забота" о том, чтобы "ничто не принимало форму"*, потому что "фарисей", а мы называем его паразитом, сам не имеет собственного внутреннего роста, органичной формы души и потому не имеет расовой формы. Этот принцип, который согласно строго науч­ным доказательствам относительно действующих жизненных законов у еврейского паразита и здесь находит правильное объяснение того, что внешнее многообразие форм иудаизма не противоречит его внутрсн-нему единству, а - как бы странно это не звучало - обуславливает его. Шиккеданц создает при этом очень меткое понятие еврейской проти­воположной расы, где именно паразитическое действие в жизни обна­руживает также определенный отбор крови, по своему неизменному проявлению противоположной созидательной работе нордической ра­сы. И наоборот, там, где в мире возникают паразитичекие ростки, они всегда чувствуют себя причастными к иудаизму, совсем как в то время, когда отбросы общества покинули вместе с евреями страну фараонов.
Этой паразитической переоценке творческой жизни соответству­ет то, что и паразит имеет свой мир; в случае иудаизма подобный то­му, когда умалишенный представляет себя императором, миф избран­ности. Звучит как насмешка, что Бог избрал эту противонацию, исчер­пывающее описание которой уже дали Вильгельм Буш и Шопенгауэр, своей любимицей. Но поскольку образ Бога формируется человеком, то, разумеется, понятно, что такой "Бог" выискал себе такой "народ" среди других. Причем для евреев было даже хорошо, что отсутствие у них художественных способностей помешало им телесно изобразить этого "Бога". Ужас, вызванный у всех европейцев, наверняка тогда по­мешал принятию Яхве и облагораживанию его при помощи поэтов и художников.
Этими словами об иудаизме самое важное сказано. Из демона вечного отрицания возникает непрерывное покусывание всех выраже­ний нордической души, та внутренняя невозможность сказать "да" творениям Европы, то постоянное подавление истинной культурной формы на потребу бесформенного анархизма, который лишь слегка прикрыт лишенными сущности "прорицаниями".
* Е. Хсфлих. "Врата Востока".
Еврейский паразитизм как сосредоточенная величина управляет­ся, таким образом, еврейским мифом, обещанием мирового господства, данным богом Яхве праведникам. Расовый отбор Эсраса, Талмуд равви­нов создали общность взглядов и крови, обладающую невероятной вы­носливостью. Характер евреев в их деятельности торговых посредни­ков и деятельности по разложению чужих типов остался все тем же, от Иосифа в Египте до Ротшильда и Ратенау, от Фило через Давида бен Шеломо до Гейне. В культивирующем плане до 1800 года в пер­вую очередь действовал скрупулезный моральный кодекс. Без Талмуда и Шульхан Аруха еврейство как общность немыслимо. После короткой эпохи, когда и евреи казались "эмансипированными", в конце XIX века на передний план выступила в качестве преимущественной противора-совая идея и нашла свое отражение в сионистском движении. Сионис­ты признали свою принадлежность к Востоку и энергично отказались идти в Палестину, хотя бы в качестве пионеров Европы. Ведущий пи­сатель даже высказался публично о том, что сионисты будут "бороться в рядах пробуждающихся азиатских народов". Из огня всех терновых кустов и из ночей одиночества для них звучит только один призыв -Азия. Сионизм - это лишь часть идеи паназиатизма*. В то же время ду­ховная и политическая связь переходит в идею красного большевизма.
Сионист Холичер ощущал в Москве внутреннюю параллель между Мос­квой и Сионом, а сионист Ф. Рон заявляет, что от патриархов ведет единственная линия до Карла Маркса, Розы Люксембург и до всех еврейских большевиков, которые служили якобы "делу свободы".
Этот сионизм предполагает основание "еврейского государства". У многих вождей может совершенно честно возникнуть желание по­строить на собственном клочке земли жизненную пирамиду "еврейской нации", т.е. вертикальное образование в отличие и в противополож­ность горизонтальному наслоению прежнего бытия. Это с древнееврей­ской точки зрения чуждое влияние национального чувства и представ­ления о государстве народов Европы. Попытка создать действительно органичную общность еврейских крестьян, рабочих, ремесленников, техников, философов, воинов и государственных деятелей противоре­чит всем инстинктам противоположной расы и заранее обречена на неудачу, если евреи действительно будут находиться в своей среде. Ортодоксы представляют, таким образом, действительно еврейскую сущность, когда они эту сторону сионизма резко отвергают как заим­ствование взглядов на жизнь у Западной Европы и используют "миро­вую миссию", чтобы сознательно подавить попытку сделать из Израиля такую же нацию, как любая другая, считая уравнивание с другими нациями ее "падением". Эта последовательная позиция довела многих сионистов до "понимания". Они на собственное движение сегодня уже смотрят другими глазами, чем в первый период возникновения, когда Теодор Герцль назвал его протестом против ощущаемого всюду бойко­та евреев со стороны европейцев. На конгрессе сионистов в августе 1929 года в Цюрихе их глава, Мартин Бубер, обосновал три основных взгляда на еврейскую нацию: один, говорящий о том, что Израиль меньше, чем нация. Второй ставит Израиль на место современной нации. И, наконец, третий, который является точкой зрения Бубера, Израиль выше наций.
* №33 от 15 августа 1919 г.
На это франкфуртская центральная газета ортодоксальности "Израилит"* заметила: "Что мы говорим с давних пор и чем мы аргу­ментируем нашу отвергающую современный сионизм позицию, это то, что он не ставит Израиль над нациями, а учит ОМДЭ '-АЗО1?. Если бы сионистская идеология была оплодотворена идеей избранности Израиля, шагающего с пророческой миссией во главе народов, то Бубер, благополучный посредник в передаче библейских слова и идеи, понял бы национальную задачу Израиля так, как ее должны усваивать пророки, и если бы эти понятые таким образом слова как пункты про­граммы попали в центр сионистских мышления и событий, вряд ли мы имели бы основание видеть и подавлять в сионизме антагонистическое понимание еврейской нации, ее мировой надежды и мировой задачи".
Но эта "мировая надежда" на "избранность" должна заключаться в том, чтобы жить растворенным во всех нациях, а Иерусалим сделать лишь временным центром для совещаний, из которого инстинкты мо­гут подкрепляться составленными там практическими планами. Тогда сионизм был бы не государственно-политическим движением, как пред­полагают неисправимые европейские идеалисты, а существенным под­креплением именно горизонтального паразитического слоя духовного и материального торгового посредничества. Восторг сиониста Холи-чера от московского расового хаоса поэтому также примечателен, как и исследования сиониста Бубера, проазиатство сиониста Хёфлиха, по­нимание единства отца Якова с Розой Люксембург сионистом Фрицем Коном.
Старый миф об избранности создает новый типаж паразитов при помощи техники нашего времени и всемирной цивилизации став­шего бездушным мира*.





3
Римские средства воспитания. — Противоречивые учения
одного и того же ордена. — Пий IX о Бисмарке и разру­шении Германии. — "Германия". — "Федерализм" Кон­стантина Франца. — "Мстящая справедливость" за "отделение". — "Церковная банда святее народной". — "Величайшая ересь". — Задача нашего времени.
* Здесь пс место подробно останавливаться на еврейском вопросе. Я указываю свои ра­боты: "След евреев а изменении времен", "Аморальность в Талмуде", Враждебный госу-1арству сионизм", "Международная денежная аристократия".

Власть римской Церкви основана на вере католиков в предста­вительство Бога папой. Цели протащить и сохранить этот миф служат все действия и тезисы Ватикана и его слуг. Миф о представительстве Бога не могла признать высшей ценностью ни одна раса или нация, а только силу любви и покорность сторонников по отношению к пред­ставляющему Бога папе. За такое подчинение было обещано вечное
Как мировое государство верующих душ Рим не имеет государ­ственной территории или требует ее только как символ и для "права" на земное господство. Таким образом, он и здесь свободен от всех по­рывов воли, сросшихся с пространством, кровью и землей. Как истин­ный еврей видит только "чистых" и "нечистых", магометанин - "право­верного" и "неверного", так Рим видит только католика (которого он сразу назначает христианином) и некатолика (язычника). На службе у мифа, таким образом, Ватикан расценивает как религиозную, так и на­циональную и классовую борьбу, династические и экономические рас­при только с той точки зрения, насколько уничтожение некатоличес­кой религии, нации, класса и т.д. общему числу католиков - неважно белым или черным, или желтым - обещает прирост власти. В этом случае он должен воспитать у верующих волю к борьбе. Инструменты Рима представляют порой идею абсолютной королевской власти, когда это казалось целесообразным или когда давление света требовало ус­тупки, с тем, чтобы также беззаботно после изменения условий в мире XVIII века провозгласить идею народного суверенитета. Они были за трон и алтарь, но также за республику и биржу, если такая позиция обещала прирост власти. Они были шовинистскими до последней воз­можности или проповедовали пацифизм как истинное христианство, если нужно было ослабить или уничтожить соответствующий народ и соответствующий класс. При этом было совершенно необязательно, чтобы инструменты Ватикана - нунции, кардиналы, епископы и т.д. -были сознательными лжецами и обманщиками, напротив, они могли быть в личном плане безупречными людьми, но Ватикан, четко оценив принимаемые во внимание личности, заботился о том, чтобы в Париж, например, пришел нунций, который без труда в союзе с "Institut catho-lique" мог бы заявить о споре с Францией; даже если это будет озна­чать борьбу с Богом, он заботился о возвышении пылкого бельгийца
блаженство. В сущности римского (сирийско-еврейско-альпийского) ми­фа лежит, таким образом, отрицание личности как самобытной формы высокопородного расового отбора, но вместе с тем также объявление народа просто-напросто неполноценным. Раса, народ, личность - это средства, которые должны служить наместнику Бога и его власти над миром. Рим поэтому в силу необходимости также не знает ограничен­ной пространственной политики, а только центр и диаспору в качес­тве общины верующих. Руководящим началом для папы, сознающего свой долг перед мифом, может поэтому быть только взаимное укреп­ление диаспоры с помощью центра, и поднятие авторитета центра за счет успехов диаспоры.
Мерсье (Mercier), который своих католических соотечественников под­стрекал к сопротивлению прусским протестантским "варварам", но так­же и о том, чтобы на высокие посты в Германии были назначены пацифисты. Бывает и так, что, например, один иезуит во имя христи­анства проповедует ненависть и снова ненависть, а представитель того же ордена в другой стране отвергает ненависть, как противоречащую христианству, и требует покорности и подчинения. Насколько, в част­ности, может закрасться фальшь в отношении к римскому мифу как к оси всех событий, настолько римское действие последовательно и сво­бодно от сентиментального морализирования... Потому что в качестве критерия "христианства" так же мало, как и "экономики" и "политики". Одно, как и другое представляет собой средство для того, чтобы опре­деленное настроение души привязать к мифу о представительстве Бога на земле. Как бы ни звучали временные лозунги, вопрос о целесо­образности, центральный миф определяет все остальное. Его полная победа означала бы, что каста священников господствует над миллиар­дами людей, лишенных расы и воли, которые в виде по-коммунисти­чески организованного общества рассматривают свое существование как дар Божий, переданный через всесильного шамана. Нечто подоб­ное иезуиты пытались осуществить в Парагвае.
* Как правда иногда ускользает от сторонников вслпкорнмекон партии, показывает ни­жеследующее высказывание издателя строго церковного "Прекрасного будущего" д-ра Йолсфа Эрбслс в Вене. Относительно раздора между мексиканским правительством и римской Церковью в 1926 году Э|)бслс писал и ЛЪ46 от 2 августа 1926 года укачанного журнала: "Церковные башни в Мексике не представляют ничего нового. Уже примерно сто лет, с тех пор как было сброшено испанское господство и сильный авторитарный режим, они все время стоят на повестке дня. В самих отношениях между населением имеются определенные предпосылки для религиозно-культурных беспорядков. Graliia supi>onil nalmain забота о сверхъестественной жизни предполагает упорядоченные естес­твенные отношения. Опн отсутствуют в стране со смешанным населением - 19 процентов белых, 38 процентов индейцев, 43 процента .метисов, где имеет место постоянная борьба :>тнх слоев между собой. Эта расовая смесь является, вероятно, одной из причин тога, что в Мексике, как п в некоторых других американских южных штатах, христианство, католичество в среднем типе народа не достцг.то того высокого уровня, как где-либо в другом месте, почему .тти южные американские штаты вынуждены обходиться пасторатом зарубежного духовенства".
Эти слова человека, который борется с идеен национального государства как с антихри­стианской, представляют собой атаку на римское мировоззрение, острее которой трудно себе н|>сдставкть, потому что из .тгого признания фанатичного приверженца церконно-католпческой партии становится ясно, что не римская вера определяет духовный и нравственный уровень народа, а то, что только человек, относящийся к высокоценной
Этой безрасовой и безличностной системе* еще сегодня служат миллионы, сами того не понимая, так как все они связаны в нацио­нальном, территориальной и классово-политическом плане и имеющее­ся местами содействие их собственным интересам рассматривают как великое благо и истинную заботу со стороны наместника Всевышнего на земле.
То, что эта римская политика срывается другими силами, часто должна им внешне уступать, если в душах появляется другая высшая ценность, отличная от любви к Риму, не меняет сущности и воли Ва­тикана, пока миф о представительстве Бога и вместе с ним претензия на власть существуют во всех душах. Только это центральное призна­ние делает политику иезуитов, кардиналов и прелатов в течение столе­тий понятной: тип священника служил шаманскому мифу в церкви, искусстве, политике, науке и воспитании.
Несчастье, которое сегодня пришло в мир, сломало и многих. честных людей. Поверженные внешне и внутренне наземь, миллионы искали поддержку у остававшихся неподвижными типов. Эту разорван­ность душ римский миф использовал в своих интересах. Таким обра­зом, получается, что доарийские слои, ускользнувшие благодаря гер­манской силе от римского "воспитания", снова склоняются к старой вере и даже участвуют в проповеди о праве на мировое господство над нашим народом колдунов из Рима.
Тот самый папа, которому Европа обязана самым позорным доку­ментом всех времен, Пий IX, сделал высказывание, которое без сомнения следует рассматривать как результат очевидного влияния римского ми­фа. 18 января 1874 года (т.е. в годовщину основания Германского рейха). он заявил на собрании международных паломников: "Бисмарк - это змей в раю человечества. Этот змей совратил немецкий народ, который за­хотел быть больше, чем сам Бог, а за этим высокомерием последует унижение, которого еще не знал ни один народ. Только Вечный знает, отделилась ли уже "песчинка в горах вечного возмездия", которая, вырастая в своем падении до разрушения горы, через несколько лет; докатится до глиняных ног этой империи и превратит ее в развалины, этой империи, которая была воздвигнута подобно Вавилонской башне "против воли Бога" и "во славу Бога" исчезнет.
расе, создаст из :rroii римской веры нечто ценное. Разлагаюцны расы римская Церковь нуждается, таким образом, если она хочет формировать во все еще крепких расовых си­лах, в то время как сама стремится уничтожить расы и народы своей догмой. Почти в то же время, когда д-р Эбсрлс, пс желая того, записал приведенное выше признание, в Чикаго состоялся эвхарнстнчеекий конгресс, в котором принимали участие "католики" всех рас. Неграм в Чикаго принадлежит, например, большой кафедральный собор, и черный епископ служит там святую мессу! Это означает культивирование кровосмеси­тельных явлении, которые можно наблюдать в Мексике, в ГОжной Америке, в Южной Итанш, во—всех частях света. Здесь Рим и иудаизм идут рука об руку.
Над этим "вечным возмездием" "во славу Бога" усердно труди­лись присягнувшие римскому мифу дипломаты, совсем как во времена Карла Великого, Отто I, Фердинанда II. Таким образом, смогло получится так, что партия центра в Германии полностью осталась себе верна, когда перешла от защиты трона и алтаря к союзу с враждебны­ми религии марксистами, как это в 1887 году предсказал Бисмарк, ко­гда он заявил в рейхстаге, что иезуиты станут однажды вождями соци­ал-демократии. Служа "вечному возмездию", центр требовал "братства по оружию" с марксистами против протестантской императорской власти, и в эти судьбоносные дни 1914 года Ватикан побуждал католи­ческую Австро-Венгрию, чтобы победить в мировой войне, сокрушить русского еретика так же, как и государство "змея в раю". Пожертво­вать при этом миллионами правоверных католиков, как и при любом великом плане сражения, было неизбежным.
На этом и тысячах других примеров видны как бы символи­ческая причина и следствие в действии. Причиной были восходящие к римскому мифу взгляды Пия IX, заключающиеся в том, что Германский рейх должен быть разрушен, взгляды, которые так же отчетливо были выражены в известных словах Бенедикта XV, сожалевшего, что ему по сердцу только француз, как и в работах маленького священника д-ра Мёниуса, который оспаривает факт бельгийских "вольных стрелков", а немецких солдат представляет как осквернителей алтаря и бандитов и радостно заявляет, что католическая часть народа в Германии препят­ствует образованию национальною государства.
При способствовании крушению Германского рейха речь идет не только о всееврейской биржевой политике, связанной с миром па­разитического инстинкта, но и о неизбежно устанавливаемом древне­римском, мифическом, сирийско-малоазиатском стремлении. Порази­тельное признание в этом плане сделал в конце 1924 года централь­ный орган "Германия". Газета писала: "Кто хочет проследить основопо­лагающие линии в позиции партии центра с 1917 года (!), должен осо­знать, что эту позицию определяют авторитетные католики, которые со своими политическими стремлениями и действиями не выходят за рамки основной католической позиции. Что совершенно правильно". Когда вожди центра подорвали немецкое, соответствующее расе созна­ние силы, они служили безрасовому римскому мифу против еванге-листских и вообще германских еретиков. Далее следовало: "Именно католик в Пруссии стоял совсем в другом окружении, чем, скажем, католик в Баварии. Его работу с 1917 года в глубочайшем смысле сло­ва следует понимать, как преодоление бранденбургско-прусского исто­рического психоза и как попытку возврата к вратам средневековой Германии".
Эти слова должен знать каждый немец, чтобы понять, что про­исходит в мире уже 1500 лет. В 1917 году началась открытая борьба по разложению, когда центр, демократы и марксисты осуществили свою немирную революцию. В 1917 году Эрцбергер совершил "разгла­шение" тайны, в результате чего письмо Чернина (Czernin) стало из­вестно Антанте, в то время, как нарушивший честное слово император Карл совершил предательство с Пуанкаре*. Это выдается за католичес­кую политику. И если "Германия" для Пруссии устанавливает другую "среду", которая обусловливает также другую позицию католических политиков, то первое замечание имеет ввиду нордическое окружение с сознательной национальной честью. Германскую империю Фридриха Великого нужно бьшо "преодолеть" и с помощью союзных всееврей-ских биржевых партий подорвать протестантский Север. В Баварии, в "другой среде", нужно было последовательно проводить консерватив­ную, сохраняющую народ политику, потому что здесь нужно было за­щищать собственную конфессию. Политика "единства", проводимая центром и "федералистская" политика отделившихся в Баварии до пол­ной победы Адольфа Гитлера, служили одной и той же цели: усилению сирийско-римского централизма.
Классическим философом этого псевдофедерализма, который все это предпринял, который называл себя великогерманским вместо вели-коримского, является, как известно, Константин Франц. В своей работе "Религия национал-либерализма" он сказал, что основой европейского объединения народов должна быть Германия как в политическом, так и в церковном плане, а потому она должна быть также местом, где культивируется универсальное образование. Вместо этого ее хотят сде­лать замкнутым национальным организмом, для которого существует только национальное образование, которое само служило бы власти. Ужасно! Этот факт, вытекающий из разрушения старого союза, имеет универсальный характер, который неизбежно имели бы германские де­ла. Германию невозможно сделать единой страной как, скажем, Фран­цию или Италию. Но стержнем и образцом для постоянно разви­вающейся федерации должна быть и стать Германия - таково его определение. Теперь спрашивается: кто это определяет? Германия или чужой господин, стоящий над нами?
* Смотрн'.Фсс/ш'/)."Политика императора Карла".
Далее Франц считает, что федерализм не исключает, а включает, он ничего особенного не хочет для себя, а всегда для всех разом. Ни­чего об ограниченной скромности запросов партикуляризма - ему ну­жно все и большое. Он стремится к единству, но через свободное объединение членов на основе духовной общности: "таким образом, вместо централизации скорее концентрация как взаимодействие само­стоятельных жизненных кругов, из которых каждый продолжает су­ществовать самостоятельно и тем самым лучше всего служит целому".
Здесь мы добрались до сути. Немецкий народ должен войти "фе­дералистским путем" в "целостность". И это "целое", для которого Гер­мания должна быть средством для "концентрированного" господства, означает мировую политику Ватикана. Другими словами, необходимо попытаться еще раз осуществить неудавшийся кровавый эксперимент конфессионального безрасового мирового государства. Для этого мы должны стать объектом эксперимента; бросить все то, что бьшо завоевано кровью сердец наших лучших представителей как наци­ональная культура, начертать на знамени "конфессиональная война" (опять во имя Бога и любви) и подкрепить тем, что мы сами отказываемся от себя.
Сочинение "Германия" открыто говорит (в 1924 году) о возврате в Средневековье. Кто понял именно тогда заключенный баварский кон­кордат, тот знает, что это означало первый шаг по возвращению успе­хов "великого католика" Эрцбергера (так звучало это в речи над его могилой) и превращению Баварии в трамплин для повторного завоева­ния Германии, т.е. в очаг конфессиональных распрей.
Через революцию к Средневековью! Странный лозунг! Папа Пий XI сказал (верный политике Пия IX) 23 мая 1923 года в консистории, что немецкое католичество "как во время войны, так и при тепереш­них запутанных отношениях использовало свою деятельную силу и свои организационные способности для того, чтобы снова "воспол­нить" печальный урон от отделения от римской Церкви, которое про­изошло 400 лет тому назад". Это ясно. Но "Байер. Курьер", орган ба­варского центра, неприкрыто угрожал нам всем в такой манере, что можно удивляться, что следующие слова были почти не услышаны. Он писал 5 июля 1923 года: "В мировой истории действует имманентная справедливость, которая умеет наказывать и мстить, как она сделала это с немецким народом, так как он не хотел склониться перед пред­ставленным Богом авторитетом, что на четыре столетия принесло беду на немецкие земли и определило закат немецкой нации, если она в последний момент не научится извлекать уроки из истории".
Итак: или немецкий народ подчинится девизу чужеземной влас­ти, или "мстящая справедливость" сотрет его с лица земли.
"Аугсбургер постцайтунг", ведущая южно-католическая газета, пи­сала, верно служа римскому мифу, 16 марта 1924 года, полемизируя против Люденсдорфа- "Она (католическая Церковь) представляет собой единственное религиозное устройство высокого стиля, - единственное устройство вообще на земле - которое никогда не подчинялось госу­дарству... Поэтому ее связи являются более свягыми, чем связи народа, ее порядки выше, чем порядки государства. Для нации государство и народ являются абсолютными, высвтими ценностью и целью".
И здесь с достойной благодарности прямотой указывается та не­преодолимая пропасть, которая лежит между немецким человеком и претензиями на власть чужого мифа и его институтов, центр которых находится за пределами Германии. Причем совершенно ясно, что госу-( дарство и народ имеют для этого центра лишь подчиненное значение: В то же время совершенно недвусмысленно выставляется требование правового преобладания церковных интересов над государственными и народными, т.е. права на государственную измену и измену стране во имя более высокого идеала по сравнению с незначительным. Норди­ческий тип должен подчиниться римской схеме, римскому колдуну. Но в этой остроте многие добрые нации не хотят видеть проблему в случае конфликта с властными интересами Церкви из-за врожденной трусости или из-за удобства. На самом деле эта проблема день за днем касается жизненных интересов каждого немца, и каждый должен решить, должен ли он делать ставку в первую очередь на церковные претензии на власть или на немецкие нужды, тем более, что черная пресса недвусмысленно пользуется привилегией церковной властной политики (не церковной заботы о душе).
Политика Пия XI, естественно, совершенно однозначно находит­ся под знаком новой антиреформации, стимулирующей все инстинкты инквизиции, чтобы национальную Германию сломить навсегда. Уже в своей речи при вступлении в должность он объявил "мрачный дух ре­формации" ответственным за все "мятежи в течение четырех столетий". Лютер расшатал якобы христианские устои (моральное падение Цер­кви того времени было, оказывается, "христианским устоем") и поста­вил себя между душой и Богом. Этого нарушения духовной посредни­ческой деятельности римская Церковь, конечно, вынести не может. В декабре 1929 года папа Пий ликовал по поводу упадка протестантства, чтобы через несколько месяцев выразить в Риме свое недовольство по поводу прогресса этого протестантства и дерзко объявить его "оскор­блением божественного основателя католической Церкви". В рождес­твенской речи 1930 года папа назвал протестантство коварным, скры­тым, но в то же время смелым и наглым, чтобы 16 марта усилить пре­следования, отважившись назвать все некатолические и протестантские вероучения "пережитками ереси". Поскольку мир имеет здесь дело не с маленьким капелланом-подстрекателем, а с главой всех католиков, который обычно все слова взвешивает, то все эти выпады означают не что иное, как сознательное возбуждение более сотни миллионов людей с целью распространения завоеванных позиций власти путем блокиру­ющих нападок на протестантство. В результате вскрывается истинная сущность "царства Христова", так называемой "католической компа­нии", ослабляющей народ пацифистской политики партии центра, отлу­чения от Церкви немецкого национализма римским епископатом в Гер­мании, заявлениями епископов против национализма вообще. Ни один немецкий католик не может избежать страшного признания того фак­та, что целенаправленная несентиментальная римская политика сплоти­лась с марксистскими представителями низшей расы, чтобы завершить то, что не совсем удалось в 1918 году. Римская политика жертвует для достижения этой цели даже существованием и жизнью всего современ­ного поколения католиков с тем, чтобы следующее поколение озабо-ченпых наследников всех немцев подчинить своей власти. Это есть "западноевропейская миссия", о которой все еще грезят католические голоса в центре, то "восстановление латинизма" с помощью угроз о насилии со стороны, к сожалению, все еще враждебной нам Франции и ее союзников.
Точно так же, как пресса центра, высказывается и ведущая хри-стианско-социальная партия в Австрии. В начале 1921 года в журнале "Новый рейх" принцип чисто национального государства был прямо назван нехристианским. Нужно же было найти такие слова! И ораторы на германском съезде католиков в 1923 году в Констанце пришли к выводу о том, что величайшей ересью современности является тот "утрированный национализм", который создает "самые ужасные разру­шения и опустошения" даже в головах католиков. Лозунг, который не­мецкие епископы повторяли месяцами.
Эти признания, которые легко было увеличить в тысячу раз, яс­ны и однозначны, но их затушевывали, потому что время от времени руководители центра, если иначе не получалось, источали прямо-таки любовь к отечеству и имели наглость, потому что опять-таки иначе не получалось, заявлять о том, что поддержка церковной политики власти исходит от немцев. На основе этих "духовных" взглядов происходит оценка немецкой истории, отклоняется попытка создать действительно немецкую империю, проявляется стремление в будущем никогда не допускать истинно немецкий тип. Так называемая немецкая империя, то неорганичное образование, за которое сотни тысяч немцев на­прасно пролили свою кровь, окружено сегодня сказочной славой и представляет время Средневековья как время мира, который обу­словлен якобы тем, что Церковь определяет историю мира. Мы тоже почитаем великие фигуры немецкого прошлого; мы тоже гордимся личностями, которые владели в то время Европой. Но мы гордимся ими не как представителями церковных притязаний на власть, а как представителями немецкой крови и немецкой воли к власти. Генрих I, который в 925 году объединил враждебные немецкие племена, откло­нил помазание папой и сделал Рейн рекой Германии, является для нас основателем Германской империи. Точно так же одним из величайших людей нашей истории является Генрих Лев, который всей своей властью сильной личности попытался положить конец завоевательным походам в Италию, начал завоевание Востока, чем заложил первый ка­мень для будущей Германской империи и создал первые гарантии для сохранения и укрепления немецкой народности. Но это восхищение не мешает нам отклонить злополучную систему безрасовой великоримской империи, которая должна была рухнуть и рухнула, когда другие на­роды Европы основали свои национальные государства. Желание про­тащить этот миф сегодня еще раз означает преступление перед немец­ким народом, и мы все боремся за приход того времени, когда появление идеи об общей нации будет рассматриваться как попытка установления большевистской мировой республики.
Все эти высказывания людей, привязанных к римскому мифу, не являются случайными, а являются лишь несколькими симптомами из тысяч, свидетельствующими о деятельности римской идеи мирового господства Церкви, которая требует любви, подчинения, рабской по­корности, отрицания национальной чести во имя "наместника Христа". Это вторая, наряду с демоническим иудаизмом, система воспитания, которая в духовно-интеллектуальном плане должна быть преодолена, если необходимо возникновение сознающего свою честь немецкого народа и истинной национальной культуры.
Сущность сегодняшней мировой революции заключается в про­буждении расовых типов. Не только в Европе, но и на всем земном шаре. Это пробуждение представляет собой органичное движение, на­правленное против последних хаотических проявлений либерально-эко­номического торгового империализма, объекты эксплуатации которого от отчаяния попались на удочку большевистского марксизма, чтобы за­вершить то, что начала демократия, - искоренение расового и народ­ного сознания. Ситуация в Римской империи в период возникновения христианства была аналогичной сегодняшней ситуации в Западной Европе. Вера в старых богов кончилась, нордический господствующий слой почти вымер в результате деморализации, государственная воля сломлена. Ни один типообразующий идеал не владел миром, зато им владели тысячи восторженных учителей из всех зон. В этом хаосе "религия любви" никогда не смогла бы победить. Она хоть и могла привести к отдельным жертвам, к возмущениям и революциям, что бы­ло конечной целью Павла, когда он читал свои гипнотизирующие про­поведи, посещаемые в основном пылкими женщинами, она победила как форма только благодаря еврейской воле и свойственному ей фана­тизму, который в виде жажды власти, жажды мировой власти был пе­ренесен на подвергающееся штурму государство. Сегодня старые боги также мертвы, восточная вера в кайзера "милостью Божьей" безвоз­вратно закончилась, обожествление "государства" самого по себе также исчезло, потому что без содержания оно стало бескровной схемой. По­бедила демократия, которая сама уже находилась в состоянии парла-ментаристского разложения. Застывшие Церкви не дают ищущему больше удовлетворения, и армия сектантов ищет внутреннюю опору у уличных апостолов или палаточных проповедников, которые "серьез­но" "исследуют" старую еврейскую Библию, чтобы напророчить себе и своим последователям вечную жизнь здесь на земле. Безрасовая идея интернационализма достигла, таким образом, апогея.- большевизм и ми­ровые тресты являются его знаком перед концом эпохи, лицемернее и бесчестнее которой история Европы еще не видела.
Хаос сегодня поднят почти до пункта осознанной программы. Последним следствием демократически деморализованной эпохи яви­лись враждебные природе посланцы анархии во всех крупных городах всех государств. Причина конфликта имеется так же в Берлине, как и в Нью-Йорке, Париже, Шанхае и Лондоне. В качестве единственной за­щиты против этой мировой опасности по земному шару проходит но­вое ощущение как неведомый флюид, который инстинктивно и созна­тельно ставит в центр мышления идею народности и расы, связанную с органично поданными высшими ценностями каждой нации, вокруг которых вращается ее ощущение. Эти ценности издавна определяли ее характер и колоритность ее культуры. Миллионы начинают наконец понимать как задачу то, что частично было забыто, а частично ос­тавлено без внимания: ощутить миф и создать тип. И на основе этого типа создать государство и жизнь. Но теперь спрашивается, кто в рам­ках всего народа призван разработать и внедрить типообразующую ар­хитектонику. Это затрагивает проблему, существующую внутри расы и народности, это - вопрос поколения.

Государство и поколения




1
Мужская и женская полярность. — Родовой коллективизм как средство отрицания закона полюсов. — Символы рас­пада. — "Неспособность женщины". — Исторический обзор.

Мы видели, что за религиозными, моральными и художественны­ми ценностями стоят расово обусловленные народы, как в результате безудержных смешений все истинные ценности в конце концов уни­чтожаются, народная индивидуальность исчезает в расовом хаосе с тем, чтобы продолжать влачить жалкое существование в виде нетворческой мешанины или, служа новой, сильной расовой воле, подчиниться ей духовно и материально. Но внутри этих всемирных противоречий меж­ду расами и душами, жизнь кроме того колеблется между двумя полю­сами: мужским и женским. Если внешние расовые и наиболее глубокие духовные признаки, направления и ценностные структуры у мужчины и женщины одного, обусловленного типом, народа и одинаковы, то природа, наряду с полярностями физического и мировоззренческого типа, создала также половую полярность, чтобы создать органические напряжения, зачатия, разрядку как предварительное условие для вся­кого творчества. Из этого основополагающего понимания следует

двойной вывод о том, что определенные особенности мужского и женского начала, пусть даже в разных плоскостях и в рамках другого типажа, становятся похожими в силу простых и вечных законов в планах построения этого мира, но тогда также и о том, что попыт­ки устранить вызванные полом напряжения неизбежно должны иметь следствием снижение творческих сил. Половой коллективизм й случае расового смешения означает смешение половых признаков внутри одной расы, причем, если рассматривать это с внешней стороны, второе возникает как следствие проповеди безрасового человечества.
Надо полагать, что признание факта половой полярности, естес­твенно сохраняющей творчество, создающей напряженность и разрядку, должно быть вечным и незыблемым, тысячу раз подтвержденным убеждением. В самом деле, все великие мыслители придерживались этого взгляда, который как естественное, вытекающее из жизни след­ствие представлял собой утверждение о том, что мужчина во всех областях исследования, изобретения и формирования превосходит жен­щину, ценность которой, однако, основывается на такой же важной, предполагающей все другое ценности сохранения крови и умножения расы. Однако во времена внешних катастроф и внутреннего разложе­ния поднимаются феминизированный мужчина и эмансипированная женщина как символ культурного упадка и государственного крушения. Речи Медеи Эврипида того же типа, что и тирады фрейлин Штёккер или мисс Панкурст и, несмотря на все свободы, женщины во времена ренессанса, короля-солнца, якобинцев, современной демократии не вы­ражают ничего другого кроме того, что Аристотель выразил в нес­кольких словах: "Самка является женщиной в силу отсутствия опреде­ленных способностей". Это сознавали сочинители древних мифов, когда символом определяемой космосом судьбы делали существа женс­кого пола: у германцев это Норны, а у греков Мойры. Отсутствие спо­собностей - это следствие сущности, направленной на фразерство и субъективность. Женщине всех рас и времен не хватает как интуитив­ного, так и интеллектуального обобщения. Везде, где происходит ми­фическая организация мира, возникает великий эпос или драма, науч­ная гипотеза, касающаяся исследования космоса, за этим стоит в качестве творца мужчина. Для древнего арийского индийца это Прая-пати (Prajapan), т.е. "господин творений", который создает этот мир, или непосредственно Пуружа (Purusha), т.е. мужчина и дух. Германцы же формируют небо и землю из великана Имира, и мужской дух везде, в противовес хаосу, создает мировой порядок.

Итак, везде где возникает нечто типичное и типообразующее, действует мужчина как творческая причина. Но два самых великих мужских акта в истории называются государством и браком.
Сегодняшний феминизм нашел - вопреки желанию автора - чет­кое отражение своей супгности у Бахофена, и некоторые нестойкие мыслители приняли его расггутные фантазии о матриархате, при всех интересных подробностях, за чисто исторические факты. Насколько он и все родственные ему авторы имели право изображать гетерство как форму женского господства, настолько неправомочно предполагать на­личие государственных форм этой гинекократии. Бахофен, например, не стесняется из высокого положения женщины внутри общества де­лать выводы о "матриархате" и затем в высшей степени поэтично вы­сказываться на эту тему. Он договаривается даже до того, что утверждает это и для Спарты, ввиду женских свобод в рамках этого сурового дорийского рода. При этом, именно Спарта дала пример са­мых усовершенствованных государственных интересов без каких-либо женских добавок. Цари и эфоры составляли абсолютную власть, сущ­ность которой была как раз в сохранении и распространении этой власти за счет приумножения и закалки дорического высшего слоя. С этой целью женщины тоже должны были принимать участие в гимнас­тических играх; впрочем, ношение золотых украшений так же, как и изысканных причесок им запрещалось. Если у германцев женщина пользовалась большим уважением, то не потому, что здесь продолжали действовать в качестве "первой ступени" положения матриархата, а совсем наоборот, потому что окончательно реализовался патриархат, который гарантировал постоянство и, вследствие расового характера нордического человека, был связан с величайшим уважением к женщи­не. Это сопровождалось великодушием, которое бьшо частью той веч­но исследующей свободной сущности, а в кризисные времена могло стать страшной опасностью для всего; это было тогда, когда однажды была одобрена эмансипация евреев, это наступило позже, когда идея политической эмансипации женщин в государственно-правовой области была признана достойной обсуждения.

z

Государство, возникшее не из семьи. — Воинственное целевое объединение как ячейка, послужившая основой зарождения государства. — Египет и его тип. — Мандарин. — Древне­индийские муэкские сообщества кшатриев и браманов. — Эллада; юношеский возраст. Римский патер фамилиас. — Римское объединение священников. — Германское рыцарство. — Тип германского солдата. — Другие мужские сообщества.

Господствующие все еще взгляды говорят о том, что ячейку го­сударства составляет семья. Это мнение стало навязанным догматом ве­ры, который перед лицом марксистских и демократических стремле­ний, подрывающих все идеи семьи, все больше укрепляется. Эта догма затуманивает взгляд не только при рассмотрении женского вопроса, но и вообще при оценке сущности современного движения обновления и новой государственной идеи нашего будущего. ¦
Государство нигде не было следствием общей идеи мужчины и женщины, а бьшо итогом целеустремленно направленного на какую-то цель мужского союза. Семья оказывалась то более сильной, то более слабой опорой государственной и народной архитектоники, часто ста­новилась даже целенаправленно ей на службу, но нигде не была ни причиной, ни важнейшей хранительницей общей государственной, то есть политической и социальной сущности.
Первым целевым союзом, возникающим всюду в мире, является объединение воинов клана, рода, орды с целью совместной защиты от _чу^дсэго^враждебнОго окружения. При покорении одного рода другим,
˜Побежде1лНЬ1й˜1л^^ вой военный союз. Так возник первый росток подсознательно содержа­щегося в идее целевого союза под названием "государство". Все, что
—щт-в^плане-сра1шенг4яащьш берет свое начало в воинском мужском союзе. Но вся государственная сущность Китая, Японии, Индии, Персии, Египта также основана на
^^юй^щжтршще^аюрдя^прп спокойных внешних отношениях по­лучала другсэйхаракт^гзТ^то^^
это вплоть до гибели той или иной культуры. Гибель же означала отказ от идеи мужской дисциплинарной системы, мужской типо-
образующей нормы.
Египет сравнительно быстро перешел от воинского мужского союза в техническое объединение, которое долгое время носило пе­чать ученого писаря и чиновника, пока постепенно не было вытеснено союзом священнослужителей. Поэтому Египет называли типичным госу­дарством чиновников или представляли "писаря" его существенным ти­пом. В любом случае мерилом всякого действия там была признана вполне. определенная техническая норма, действовавшая в течение ты­сячелетий в плане создания типа. Поэтому первым культурным дости­жением империи на Ниле является освоение земли и использование изменений почвы, связанных с наводнениями. Имени рода Египет не имеет, он не знает ни союзов поколений, ни кровной мести. Семья в грандиозном египетском государственном образовании не играла почти никакой роли. И все-таки эта египетская государственная идея ученого чиновничества существовала с тысячелетним упорством. Но воспиты­вался этот тип через целевой союз египетских техников, при помощи ученых "писарей", которые должны были обсуждать вопросы регулиро­вания потока воды в реке, орошения земель, атмосферных влияний, строительные планы фараонов и т.д., чтобы затем союз священнослу­жителей придал всей этой деятельности религиозное освящение. "Смо­три, нет такого сословия, которым бы не управляли, - только писарь, который управляет собой", - говорится в основном тезисе учения Ду-ауфа (Duauf). Так ученый техник, корректный, но неподкупный пи­сарь, создавал государственную общность.
Нечто подобное мы видим в Китае. Здесь тоже воинский союз преобразуется в общество ученых мужей. После того, как Лао Цзы и Конфуций добились признания в качестве классиков китайской души, их учение о нравственности и жизни (причем Конфуций полностью превалировал) стало мерой и путеводной нитью для государственной жизни, религии и научной деятельности китайского народа. Для созда­ния нормы воинский союз превратился во внешне слабосвязанное об­щество, которое находит свой господствующий тип в ученом мандари­не. Этот тип управляет жизнью Китая уже тысячелетия; не высший чиновник, не сдавший философского экзамена по классическому уче­нию Конфуция. Эта дисциплинарная система удерживала целостность Китайской империи и в то время, когда чисго политический союз был ослаблен войнами и революциями, удерживаемое явно расово-обуслов-ленной системой мужское общество пережило это время. В Китае, конечно, добавляется еще культ предков, который культивировал ин­стинкт сплоченности, по крайней мере в клановой вере, и в своей привязанности к земле представлял и сейчас еще представляет собой долговременный цемент древнего Китая. Семья, рассматриваемая с точки зрения влияния женщины, практически не сделала своего вклада в тип общества и государства.
Эти два, казалось бы, далекие друг от друга примера имеют ана­логи в империях, бесспорно основанных арийцами. Это наглядно пред­ставлено в кастовом строе Индии. Жизненньвт стиль древнего индийца определяла прежде всего каста воинов (кшатриев). В древневедийских песнях веет храбрый обороноспособный дух, который распространяет­ся до послехристианского времени упадка. Действительно, до сегод­няшнего времени Раджпуты (воинские роды) представляли собой в де­морализованной Индии инородное тело с арийской обусловленностью в расовом плане. Но постепенно духовное руководство народом пере­шло к брахманам, которые захватили духовное руководство над всеми индийцами. Знание тайн, колдовские ритуалы были стилеобразующими элементами, которые имели настолько большой успех, что брахманизм и сегодня еще представляет собой связующую силу, которой подчиня­ются сотни миллионов индийцев. При этом характерно, что брахманы (в противовес, например, римским папам) никогда не стремились к по­литической власти. И тем не менее их авторитет был настолько велик, что в результате фальсификации древнего текста Веды было введено сожжение вдов, - мера, которая может быть отнесена только к само­державному мужскому обществу. Нигде власть принуждающей, форми­рующей, композиционной идеи не проявилась так сильно, как в типе безоружного и все-таки господствующего брахмана. Достойной удивле­ния остается также стилеобразующая сила его философии, даже когда безгранично широкое и отрицающее расы учение о единстве вселен­ной способствовало смешению с коренными жителями, и смуглые ме­тла! были допущены к высоким постам.
Другой, также наглядный пример мужского союза как зародыше­вой клетки и основы жизненного стиля, дает нам Эллада со своими типами, описанными под именами Спарты и Афин. Это значило бы повторять элементарные истины, если говорить о влиянии воинских объединений на спартанскую жизнь. В Афинах же дело обстояло нес­колько иначе. И когда там позже благоразумные люди осознали распад во время демократизации, то перед лицом крайней опасности снова обратились к существующим еще мужским союзам. Представители этих объединений не называют себя семьей и кланом, а называют друг дру­га "братьями", и в греческой жизни они представляют совершенно со­знательный отказ от зависимых от чувств родственных объединений. Там, в Афинах, на первое место выдвигается юношеский союз, юно­шеский возраст, и не случайно, что создание конституции Афин Ари­стотель начинает с этого национализированного юношеского союза. Эта национализация повторила предпринятую незадолго до этого попытку в ослабленной индивидуалистской демократии восстановить сплоченность древнегреческого мужского союза*. На нашем языке она означает не что другое, как введение воинской повинности для всех свободных афинян юношеского возраста. С 18-ти лет их помещали в казармы, одевали в единую униформу; мастера спорта и воспитатели строго следили за соблюдением дисциплины, гарантирующей силу и единство. Этот акт отчаяния греческой демократии, который обратился к существующим организациям молодых мужчин в надежде, что в них однажды возникнет сущность афинского аристократического государс­тва, опоздал. Сила Афин была подорвана демагогами, софистами, демо­кратами, эмансипированными женщинами и расовым смешением и бы­ла вынуждена уступить место новому сильному мужскому союзу - вои­нам Александра Великого. Если заглянуть еще глубже, то и афинские корпорации искусств, и философские школы, и стоицизм следует рас­сматривать как мужские союзы, не забывая о большой роли оракула. Но именно эти и представляют собой чисто эмоциональную и не обра­зующую типа сторону догреческой жизни. Они и культ Диониса, несо­мненно, более тесно связаны и в расовом плане с покоренным слоем коренных жителей, как и Бахус вырос до символа Греции более позд­него времени. Вакханалии, власть гетер и демократическая эмансипа­ция рабов были подрывными силами для греческой народности, для афинского государства, для древнегреческой культуры в целом.
* Под|юбпсс о создании типа - Е. Щшк. "Формирование человека".
Очень интересное отношение между государством, народом, мужским союзом и семьей мы можем наблюдать в Риме. Одно в Риме почти прекратилось - это быть личностью. Вся его служба и вся его жизнь принадлежали обшине. Сознание власти и величия этой обшнос-ти составляли в свою очередь гордость, даже личную собственность гражданина. Но если государственным он был численно, то частно-пра­вовой индивидуализм границ не имел. Здесь вступает в действие и "семья", безусловно, чудовищно важный камень в здании римского го­сударства. Но, как известно, эта семья была ничем иным, как инстру­ментом pater familias (отец семейства), которьвй полностью распоряжал­ся в течение жизни ее членами. Здесь также царило неумолимое под­чинение мужчине. От этой тирании главы семьи избавлялся только взрослый сын, вступая в мужской союз - курию, войско. Здесь сын имел равные права с отцом, даже иногда был его начальником. Обе эти власти взаимно уравновешивались, поднимались над подчинением граждан государству и создавали тот жесткий римский тип, который завоевал мир, законы которого и сегодня являются нормой для запад­ноевропейской жизни. И здесь сейчас следует сказать, что ярко выра­женный индивидуалистический частно-капиталистический римский закон, освободившись от связанного с расой окружения, разлагающе влияет на германскую сущность и должен исчезнуть, если мы снова за-.хотим стать здоровой нацией.
Основы разрушающегося Рима были приняты новым, исходящим из идеи мирового господства мужским союзом, - католической Церковью,
Христианство вступило в мировую историю, несомое великой личностью, но как безрасовое массовое движение, развивалось прежде всего чувственно (эмоционально), подрывая государственность. Но ко­гда оно захотело завоевать государство, священники так же как и в Египте и Индии начали возводить архитектуру идеи выдать себя за единственно уполномоченных посредников между человеком и Богом и с этой точки зрения - улучшить историю. Эта, уже описанная Цер­ковью система, обнаружила чудовищную силу подчинения и благодаря безбрачию своих представителей сформировалась в совершенно ради-кальньп* мужской союз. Женщины считались и считаются до сих пор только обслуживающими элементами, причем, путем введения культа Изйды, Марии и других, принималось в расчет их материнское вос­приятие. Допуская эту эмоциональную сторону - начав со страдающей преданности и закончив религиозной истерией - в сочетании с полным исключением женского элемента из структуры церковного здания, рим­ская церковная система мужского союза обосновала свою способность к сопротивлению. Причем, нельзя забывать о том, что типы брахманов и мандаринов казались значительно старше и более стабильными, чем тип римского священника.
Идея милосердия Божьего была взята в Западной Европе у мужского союза совсем другого типа, чем римское духовенство, -у германского рыцарства, которое достигло своего апогея в империи. Средневековье означает мучительную попытку "приравнивания" друг к другу монашества и рыцарства, этих двух огромных типов муж­ского союза. Причем каждый старался поставить другого себе на службу.
То, что вожди мужских объединений всюду стремились предста­вить свое господство как данное Богом, это понятно. Это делал еги­петский фараон так же как и брахман, который смело заявлял: "Кто знает тайны Веды и церемонию жертвоприношения, в тех руках
Римская система не была по своей сущности нордической, поэ­тому рыцарская сущность Средневековья была только одной стороной борьбы за освобождение от нее. Германские сословия и гильдии, го­родские союзы, Ганза и т.д. стали очередными силами, которые осво­бодились от римской идеи. Протестантство как антиримское настрое­ние соответствовало поэтому распространившемуся по всей Европе настроению, оно бьшо, как признал даже Гёррес этической совестью германского человека. Но реформация не несла в себе типообразую-щей силы, а только подготовила почву для национальной идеи, кото­рая только в наше время начинает развивать свою мистическую силу. Сегодня становится ясным, что римская система подчинения могла быть устранена только при помощи другой типообразующей силы. Эта сила проросла сначала в типе прусского офицера, который, как выяс­нилось в 1914 году, стал типом немецкого солдата. Прусское, затем не­мецкое войско, было одним из грандиознейших примеров структурно­го мужского союза, соответствующего нордическому человеку, постро­енного на принципах чести и долга. Поэтому на него неизбежно была направлена ненависть остальньгх.
Эти наблюдения можно продолжать сколько угодно: германский орден меченосцев, тамплиеры, масонский союз, орден иезуитов, союз раввинов, английский клуб, корпорация немецких студентов, герман­ский свободный корпус после 1918 года, СА в партии Гитлера и т.д. - все это яркие примеры бесспорного факта, что государственньвй, народный, социальный или церковный тип, каким бы разным он ни был по форме, восходит почти исключительно к мужскому союзу и его расе.
Женщина и семья присоединяются или исключаются, их способ­ность принести жертву ставится на С1ужбу типу, и только власть другой идеи освобождает их от подчиняющей системы с тем, чтобы использовать как возбуждающий элемент - как во времена древнегре­ческой демократии, в позднем безрасовом Риме, как в современном движении "эмансипации" - или с тем, чтобы после революционного пе­рехода поставить их силу на службу пылкой преданности новому типо-образующему идеалу.
3

— Социаль­ная обстановка в 19-ом веке. — Союз за право голоса для женщин. — Политическая эмансипация женщин как явление упадка. — Против "милитаризма". — Недостаток типо-образующей силы у женщины.

Требование политического равноправия для женщин было ес­тественным следствием французской революции. Все ее субъективные стремления основывались на так называемых правах человека, стояв­ших на первом месте, и как из проповеди безумного равенства людей последовала эмансипация евреев, так и "освобождение женщины от мужской кабалы".
Требование современной эмансипации женщин было поднято во имя безграничного индивидуализма, а не во имя нового синтеза. В пла­не "проявления всех своих способностей" это движение было подхваче­но последователями. Сюда приплюсовалось в качестве усиливающего момента обострившееся в результате мировой торговли и сверхиндус­триализации социальное положение. Женщины были вынуждены помо­гать своим мужьям на фабриках с тем, чтобы поддержать жизнь семьи. Такое увеличение предложения рабочей силы снизило заработную пла­ту мужчины еще больше. Это неестественно продлило продолжитель­ность холостяцкой жизни, что снова увеличило число незамужних жен­щин, готовых вступить в брак, с другой стороны расцвела проститу­ция. Здесь государство ждала одна из его важнейших проблем. Но оно не справилось с наступающей индустриализацией и пролетаризацией, да, пожалуй, и не могло справиться. Тогда полностью оправданное ра­бочее движение увидело в женщине товарища по страданиям и вклю­чило ее дело в качестве одного из пунктов своих стремлений.
Созванный в 1902 году "Союз за предоставление женщинам пра­ва голоса" провозгласил в 1905 году следующие требования: допуск женщин ко всем ответственным постам в общине и в городе; привле­чение женщин к осуществлению правосудия; участие в городских и по­литических выборах и т.д. Это было программное, сознательное насту­пление на государство.
Если взглянуть на описанный уже факт, что во всей мировой истории государство, социальный режим, вообще любое длительное объединение бьшо следствием мужской воли и мужской производитель­ной силы, то становится ясно, что принципиальное признание длитель­начало явного падения. Здесь речь идет не о доброй воле к "позитив­ному сотрудничеству" и не о той или другой дельной и даже крупной женской личности, а о сущности женщины, которая в конечном счете ко всем вопросам подходит лирично или интеллектуально, т.е. рассмат­ривает все в отдельности, атомистически, а не обобщенно. Наша феми­нистическая демократическая "гумашюсть", которая жалеет отдельного преступника, но забывает о государстве, народе, короче, о типе, по праву является питательной средой для отрицающих все нормы или участвующих в них только с позиции чувств (эмоционально) стремлений.
Для сущности поборниц "женского государства" характерно, что их наступление (в унисон со всей марксистской и демократической еврейской прессой) инстинктивно было направлено против "прусского милитаризма", т.е. против образуюпщх расу и тип основ государства, пока вообще существуют культуры, народы и государства. Так, напри­мер, Англию хвалили в целом за то, что она не знает "континенталь­ного милитаризма" (Ширмахер). Но англичане еще до 1832 года пре­доставили женщинам право участия в политических выборах, до 1835 года - право участия в городских выборах при полном равноправии с мужчинами, но затем, на основе горького опыта, снова их отменили (и только в 1929 году под новым напором демократии ввели снова). В от­ношении Германии и ее "насилий" эмансипированные не могли выска­зываться положительно: "Ни одна из наших современных культурньгх наций не может быть обязана своим политическим существованием по­бедоносной войне, завершенной едва ли не целый век тому назад. Но любая война, любой акцент на милитаризм и способствование ему оз­начает ослабление культурньгх сил и женское влияние". А того факта, что любая культура уже 8000 лет возникала под защитой меча и безна­дежно погибала, где безоговорочная воля больше не могла самоутвер­диться, "эмансипированные" не видели и не понимали. Как зараженный марксизмом видит только свой класс, своего товарища по вере, так эмансипированная видит только женпгину. А следовало бы видеть не женщину и мужчину, а меч и дух, народ и государство, власть и куль­туру. И как лишенный расы и характера XLX век беспомощен перед парламентаризмом, марксизмом, короче, перед всеми разлагающими силами, так беспомощен и атомизирующий феминизм демократических политиков, которые при этом кажутся себе особенно великодушными.
Это "великодушие", а точнее слабость мужской типообразующей силы, воодушевило женское движение высказать и то, к чему все сво-


так же, как и мужчина, и то, что женская энергия напрягается, когда мужчины устают, это - явление естественное.
Для обоснования этого всеобщего притязания на власть возникла вся литература, которая должна была доказать "абсолютное равенство" женщины, причем тот факт, что женщины рожают, было представлено в свежей интерпретации как основание для "принципиального" равенс­тва (Элъбертскирхен).
Если указывают на историю как на главного свидетеля недостат­ка у женщины типообразующей силы, то она начинает жаловаться на сильное притеснение, которое ей мешает, не замечая, что уже это признание является решающим. Потому что величайшие гении у муж­чин часто были детьми бедности и угнетения и тем не менее стали властителями и исследователями людей. А кроме того, в утверждении о притеснении имеет место явная фальсификация истории. Даже во вре­мена мрачного Средневековья благородные женщины получают лучшее воспитание, чем суровые рыцари, которые шли на войну и искали приключений. У них также было достаточно свободного времени, что­бы у домашнего очага изучать анатомию и астрономию. И тем не ме­нее из среды этих женщин не вышли ни Вальтер из Фогельвайде, ни Вольфрам, ни Роджер Бэкон, который, гонимый Церковью по всей Европе, стал одним из основателей нашей науки. Для этого нужна не "власть", а только тот созддюпгий идею синтетический взгляд, который однажды навсегда стал признаком мужской сущности.
Христианство предоставило если не супруге, то хотя бы гетере духовную свободу. Кроме лиричной и сексуальной Сафо не было ни­кого, достойного упоминания. Более того, именно эта женская свобода была наглядным симптомом древнегреческого заката. Ренессанс также дал женщине равные возможности с мужчиной. Витторию Коллона, Лу­крецию Борджиа, может быть, еще нескольких знает история нашей культуры. Первую, в связи с историей Микеланджело, вторую - за ее безудержную распущенность. С задачей создать вечные ценности гения женщина и здесь не справилась.

Женщина и наука. — "Наука" эмансипированных. — Власть женщины и "женское государство". — Права женщины при Людовике XVI. — Америка. — "Двойная мораль" мужского государства.

Прорыв женского движения в рушащийся мир XLX века прохо­дил широким фронтом и был естественным путем подкреплен другими разлагающими силами: мировой торговлей, демократией, марксизмом, парламентаризмом. Чудовищное старание женщины во всех областях вынудило, однако, некоторых поборниц стать скромнее, когда дела и победы были подсчитаны, оставались только Соня Ковалевская, мадам Кюри, гений, который внезапно исчез, когда ее муж погиб в авто­катастрофе, и легендарная изобретательница косилки. Кроме них - це­лый ряд врачей, представительниц прикладного искусства, прилеж-ньгх секретарш, ученых в области естественных наук, но никакого синтеза...
"Наука" эмансипации заявляет, что так называемые женские свойства обусловлены только тысячелетним господством мужчины. Ес­ли бы господствовала женщина - как это бьшо время от времени - то женские свойства образовались бы у мужчин. Поэтому следует судить по достижениям, а не по полу.
Эта "логика" типична и широко распространена. Она берет свое начало в значительно покрытой пылью теории окружающей среды, со­гласно которой человек представляет собой не что иное, как продукт своего окружения. Этот дарвинистский залежавшийся товар должен сам расплачиваться за то, чтобы предоставить "мировоззренческую" опору и "научную" основу защитнице женского права. Здесь один за другим следуют два несовместимых ряда идей. С одной стороны в искусство пропаганды входит задача взывать к мужскому рыцарству и сочув­ствию, изображая судьбу женщины прошлого, которую суровый муж­чина лишил свободы и культуры, и требовать изменений в будущем, с другой стороны, сегодня ищут доказательства тому, что время мужчин вообще прошло, что наступает век женщин, что уже в прошлом сущес­твовали женские государства, в которых мужчины играли роль послуш­ных домашних животных. Успокоить нас должно то, что крушение мужского государства не влечет за собой хаоса, а, напротив, означает начало истинной культуры, истинного гуманного государства.
Интересно проследить, как действуют эти новые историографы. Они сообщают, например, что камчадалку никакими обещаниями нель­зя было заставить стирать белье и штопать одежду или выполнять другие домашние дела (с этим связана, по-видимому, высокая культура камчадалов). Особенно это касается Египта. И Диодор, и Страбон, и Геродот искали слова, чтобы истолковать знаки уважения к женщине в женском государстве Египет. Это видно из надписей к скульптурам ворот фараона Рамзеса и его супруги. Там написано: "Смотри, что го­ворит богиня-супруга, мать фараона, госпожа мира". Это должно дока­зать, что супруга стояла выше самого фараона... Слово о матери умышленно не замечается. Далее мужчина Египта якобы выполнял, в основном, домашние работы, в то время как женщина властвовала. До­пустим. Но тогда в глаза бросается старая теория о том, что женщины только потому не основали ни одного государства, не создали ни од­ной науки, что были угнетены. Одновременно было доказано - неволь­но правда - другое, что женщины, имея все свободы, или вопреки им, не основали и не сохранили ни одного государства. Потому что Еги­пет не был женским государством. Начиная с фараона Минеса (при­мерно 3400 год до Р.Х.), государственная история Египта - это мужская история. Первая гробница фараона - это гробница Хента (Chent), пра­вительство которого создало основы египетской культуры. Фараон был олицетворением Гора; он мог и после смерти "забирать женщин у их супругов куда угодно, если его сердце охватило желание". "Богом" на­зывается он или "большим домом" (par'o, Pharao). Твердые рамки госу­дарство находит в церемониях, в типизирующем правопорядке, к осу­ществлению которого привлекается его божество. Каждый фараон строит себе новую резиденцию, свою собственную гробницу. Ритм обычной жизни определяет - смотри выше - чиновник, камергер, тех­ник, короче, "писарь". После неспокойных лет к созидающей власти приходит Аменемхет I, и начинается классическая эпоха Египта.
Факт египетского мужского государства при максимальной вре­менами свободе для женщин показывает, что хоть и может иметь ме­сто господство женщин, но не может быть женского государства. Это понятие представляет собой внутреннее противоречие, так же, как на­звание "мужское государство" является тавтологией.
Это нельзя представить себе так, словно между двумя типами государства - мужским и женским - происходит колебание маятника, а промежуточная стадия равновесия и "равноправия" является целью культуры, к которой есть смысл стремиться. Маятник не поднимается к новому типу, а опускается в болото. Пример не только неудачен, но дает картину, вводящую в заблуждение. Для европейской расы (и не только для нее) время женского господства является временем падения жизненно важных структур, а при значительном продлении этого периода происходит также гибель культуры и расы в целом.
Если в европейской истории женщины и приходили к власти (путем династического наследования) и хорошо или плохо правили, то они делали это в рамках соответствующей формы мужского государс­тва и ею поддерживались. Они подчинялись своему типу с тем, чтобы после смерти снова уступить место мужчине. Занятие женщинами дол­жностей министров, генералов, солдат было предпосылкой для "женс­кого государства".
Время гибели абсолютистское монархического принципа во Фран­ции неизбежно обеспечило определяющее влияние женщин. Благород­ная дама имела все права ленных и феодальных господ, она могла на­бирать войска, взыскивать налоги. Обладательницы крупных земельных владений имели место и право голоса в сословных представительствах (например, мадам де Севинье) и становились даже пэрами Франции. В разрушающейся цеховой организации труда мастерицы полностью мог­ли устанавливать право выбора профессии. Французские революцион­ные идеи замкнули в себе освобождение женщины (его поборницами были дамы полусвета Олимпия де Гуже (Olympe de Gouges) и Тэруань де Мерикур (Theroigne de Mericourt)); но пока революционеры боро­лись, женщины растеряли все права, которыми они владели при ста­ром режиме. Позже они извлекли пользу из демократической победы. Наполеон из-за антифеминиетского кодекса был всем эмансипирован­ным ненавистен, тем более хвалили американцев, которые с самого на­чала предоставили женщине равноправие. Это так. Если же обратиться к истории Соединенных Штатов, то мы отчетливо видим двойствен­ность положения: господство женщины в обществе, но мужское государство. Американский мужчина сегодня в жизни бесцеремонно пользуется своими локтями, непрерывная охота за долларом почти полностью определяет его существование. Спорт и техника - вот его "образование". Для свободной женщины открыты все пути в искусство, науку и политику. Ее социальное положение бесспорно превосходит социальное положение мужчины. Следствием этого женского господства является бросающийся в глаза низкий культурный уровень нации. Настоящий культурный и жизненный тип возникнет в Америке только тогда, когда охота за долларом примет более мягкие формы, и когда мужчина, сегодня интересующийся техникой, начнет задумываться о сущности и цели бытия. Эмерсон был, наверное, первым наводящим на размышления моментом; но пока, правда, только моментом.
Несмотря на господствующее положение женщины, государство неизбежно является мужским; если бы дипломатия и защита страны были бы тоже в руках женщин, Америки как государства вообще боль­ше не было бы.
Сущность государства по содержанию может быть разной. С формальной точки зрения оно всегда власть. Власть в этом мире заво­евывается и сохраняется только в борьбе, в борьбе не на жизнь, а на смерть. Требование политического господства женщины предполагает, если говорить о равноправии, и женскую армию. Говорить о смехо­творности и органической невозможности этого требования подробнее не имеет смысла. Женские болезни в армии начнут быстро прогресси­ровать, расовое разрушение неизбежно. Смешанная мужская и женская армия могли бы быть ничем иным, как большим борделем.
Современному мужскому государству приписывают двойную мо­раль. Факт же заключается в том, что оно создало и сохранило семью, а не семья его. Факт заключается в том, что мужское государство, на­пример, виновному мужчине при разводе вменяет в обязанность со­держать свою бывшую жену соответственно социальному положению. От требующих "равноправия" женщин нигде не услышишь, что они в случае неверности жены, хотят вменить ей в обязанность позаботиться об обманутом муже. А это бьшо бы вполне естественным требованием, если не должно быть никаких различий. В действительности борющие­ся за свои права женщины в глубине своей сущности не хотят ничего другого, как существовать за счет мужчин. В Америке дошло до того, что почти всюду осуществляется право на односторонний развод. Кро­ме того имеет место стремление по закону вменить мужчине в обязан­ность передавать женщине определенный процент своего состояния.
Как евреи всюду кричат о "равноправии" и понимают под этим только свое преимущественное право, так и ограниченная эмансипиро-

что она требует не равноправия, а паразитической жизни за счет муж­ской силы, с предоставлением при этом общественных и политических

Зараженный либерализмом мужчина ХГХ века этого также не понял. Хаос настоящего времени - это мстящая за забвение Немезида. Сегодня пробуждающийся человек видит, что обожествленный избира­тельный бюллетень - это пустая незначительная бумажонка, некое че-тыреххвостое, общее, равное, тайное, прямое избирательное право представляет собой не волшебную палочку, а инструмент разрушения в руках враждебных народу демагогов. Должно ли это общее право голоса быть предоставлено женщине? Да! - И мужчине тоже! Народное государство будет осуществлять решающий выбор не с помощью ано­нимных - мужских и женских - масс, а с помощью ответственных личностей.
Либерализм учил: свобода, право свободного передвижения и повсеместного проживатгия, свободная торговля, парламентаризм, эман сипация женщин, равенство людей, равенство полов и т.д., т.е. он гре­шил против закона природы о том, что творение возникает только в результате разрядки полярно обусловленных напряжений, что необхо­дима энергетическая разность, чтобы осуществить работу какого-либо типа, создать культуру. Немецкая идея требует сегодня в разгар краха феминизированного старого мира, авторитета, типообразующей силы, расового отбора, автаркии (самообеспечения), защиты расового харак­тера, признания вечной полярности полов.






5
Индивидуалистическая мысль. — Отрицание идеи долга. — Свобода полов. — Крупные города как первая ступень на пути к "женскому государству". — Вина мужчины.

Призыв к равноправию, правильнее к "женскому государству", имеет очень показательное подводное течение. Требование к возмож­ности свободного определения в науке, праве, политике проявляет, так сказать, черты "подобия амазонкам", т.е. тенденции составить мужчине конкуренцию в явно мужской области, присвоить себе его знания, уме­ния и действия, подражать его деятельности и распоряжениям. Наряду с этим имеет место требование эротической свободы, отмены половых барьеров.
Чисто индивидуалистская идея как причина разрушений всех социальных и политических состояний расшатала также когда-то стро­гие формы дисциплины мужской части у "всех народов. Но если мы думаем, что женщина все свои силы- направит на деятельность, чтобы защитить своих детей от последствий разложения, то видим, что "эман­сипированная" женщина поступает как раз наоборот: она требует право на "эротическую свободу" для всего женского пола. Отдельные серьезные женщины, конечно, выступают против такого поведения, однако теория "эротической революции" в рядах защитниц женских прав много раз побеждала там, где совершенно ясно, если и должна была проявиться типообразующая и формирующая сила женщины, то именно здесь. Слова "уважающая себя женщина не может вступить в законный брак" (Анита Аугспург) можно рассматривать как еван­гелие эротической программы. Настаивая на "ценности личности" и "самоопределении", потерявшие рассудок женщины отказываются от последней защиты своего пола, разрушают естественную форму, кото­рая обеспечивает им и их детям надежную жизнь. Эмансипированная женщина помогает себе тем, что требует, чтобы о рожденньгх детях просто заботилось государство. Какое государство? Разве оно является заведением, которое должно обеспечивать половую распущенность? И здесь особо ярко проявляется идея отрицания долга у себя и требова­ние его у других. Этим признается, что государственной идеи для на­стоящей "эмансипированной" особы вообще не существует. Потому что без понятия долга длительное существование государства немыслимо. Поборница женских прав проклинает брак как проституцию, но если вместо мужчины платит "государство", что это меняет в данном деле?
Если мужчина только субъективен, то есть думает безотноси­тельно к обществу, то это, в конце концов, его дело. Он переходит от одной женщины к другой, развлекается в соответствии со своими сила­ми, расплачиваться же должна женщина, если она остается беременной. Это неизбежное последствие теории эмансипации часто вызывает появ­ление на лбу морщин. Тщательно продумав это, потребовали тогда "со­вершенно энергичных условий" для полигамного мужчины, который, вероятно, и в самом деле мог прийти к мысли испытать несколько свободных браков (Рут Ьре). Но на этом, таким образом, "свободная любовь" должна была снова закончиться. Женщина должна предоста­вить мужчине необходимую степень радости любви.
Другие "эмансипированные" нашли, как известно, лучший выход: аборт, если предохранение не помогло. "Издалека заманчиво подмиги­вает время, когда науке удастся найти безвредные средства для уничтожения зародыша жизни. ... Радостная перспектива для всех тех, кто не одержим rage du nombre". Так писала дама Штекер в "Защите матери".
Этот полный страсти крик пророчицы имеет, конечно, и свою "научную" основу. Что касается аборта, то считают, что он наказуем только благодаря мужскому государству. Совсем иначе бы было в "женском государстве". Там женщине сразу же дали бы разрешение на уничтожение зародившейся жизни. Это тоже должно относиться к правам, к физической свободе женщины. (С гордостью отмечается, что кантон Базеля аборт уже разрешил). Эти ученые в области раскрепо­щения женщин вместе со своими восторженными последователями сно­ва, таким образом, выступают единым фронтом со всей нацеленной на разложение и уничтожение нашей расы политикой демократии и марксизма. Из права на абсолютную личную свободу неизбежно выте­кает отказ от расовых барьеров. "Эмансипированная'' может воспользо­ваться правом общения с неграми, евреями, китайцами. Женщина, при­званная хранительница расы, благодаря эмансипации занимается унич­тожением всех основ народности.
У настоящих "эмансипированных" при всех их рассуждениях, на­ряду с отсутствием понятия чести и долга, отсутствует также почти всякое нравственное обязательство. Они знают только идеи и понятия "развития", "соотношения сил", "перераспределения", а необходимую противоположность идеи развития, идею "вырождения" они почти сов­сем не знают. Поэтому они говорят очень равнодушно о том, что при усилении стремлений к "женскому государству", наряду с женской про­ституцией будет иметь место и мужская (вместе с мужскими борделя­ми). То, что это не сможет достигнуть большого размаха - из-за физи­ческой отсталости мужчины по сравнению со способностями женщи­ны - расценивается как прекрасный знак наступающего великолепия.
Другая сильная группа эмансипированных (фрейлейн Эльбертс-кирхен, фрау Майзель-Гес, Аугспург и т.д.), конечно, борются с про­ституцией, но не столько по общим нравственным причинам, сколько для того, чтобы гарантировать обеспеченность в течение жизни и дру­гим женщинам. Насколько борьба этой группы бесчестна, видно уже из того, что она не хочет признать для себя брачные узы (единствен­но возможный вывод), а пользуется всю жизнь "свободной" любовью. Определенное предчувствие состояния в будущем желанного женского государства даю г нам известные центры наших крупных городов с демократическим управлением. Изнеженные семенящие мужички в ла­ковых ботинках и лиловых чулках, с лентами на рукавах, с изящными

ноздрями, это "типы", которые в будущем "женском государстве" дол­жны стать всеобщим явлением. Истинные и последовательные эманси­пированные рассматривают все это не как падение и вырождение, а как "колебание маятника" от ненавистного мужского государства к женскому раю, как необходимость исторического развития. В резуль­тате происходит отказ от разницы в оценке, каждый ублюдок, каждый кретин может, надувпшсь от гордости, рассматривать себя как необходимого члена человеческого общества и пользоваться правом на свободную деятельность и равноправие,
Теперь перед лицом современного социального положения пре­дотвращение рождения, например, понимается как поступок, совершае­мый в отчаянии. Но одно дело способствовать гибели народа, а другое со всей страстью воли стремиться к государственной власти, которая ставит целью устранение коррумпирующих всех нас предпосылок этого жалкого состояния. Первое означает расовый и культурный закат, второе - возможность спасения для женщины и мужчины, для всего народа.
Мужчину перед лицом современного положения совершенно не следует защищать. Напротив, он в первую очередь виноват в сегодняш­нем кризисе жизни. Но его вина лежит совсем не там, где ее ищут эмансипированные! Преступление мужчин заключается в том, что они перестали быть мужчинами, поэтому и женщина часто переставала быть женщиной. Прежняя религиозная вера мужчины рассыпалась, его научные понятия стали нестойкими, поэтому он и растерял типо- и стилеобразуюшую силу во всех областях. Поэтому "женщина" ухвати­лась за государственный штурвал как "амазонка" с одной стороны, поэ­тому она потребовала эротической анархии как "эмансипированная" с другой стороны. В обоих случаях она не освободилась от мужского государства, а только предала честь своего собственного пола.
У восточных народов была очень распространена религиозная проституция. Священнослужители нигде не отказывали себе в этом удовольствии и благочестивые вавилонянки и египтянки - тоже. Доста­точно проследить, например, историю богини Астарты, чтобы по пре^ образованию этого божества прочитать закат народа. Сначала она бы­ла девственной богиней охоты, даже войны. Затем она слыла короле­вой неба, богиней заднего прохода, богиней любви и плодородия. Под финикийским влиянием она стала духом защиты "религиозной" прости­туции, пока, наконец, не стала символом сексуальной анархии. Это означало конец Вавилона как государства и типа.
Тот, кто мог бы отвратить европейское падение, должен оконча­тельно избавиться от либеральных, разлагающих государство взглядов и собрать все силы, мужчин и женщин, на предоставленных им терри­ториях под лозунгом: защита расы, народная сила, государственное подчинение.

Конструктивный мужнина и лирическая женщина. — Богиня Фрейя. — Задача женщины: единство и сохранение расы. — Эмансипация женщины от женской эмансипации. Не нивели­рование, а органичное разграничение.

Оценки ценности женщины в вышестоящих рассуждениях сделано, конечно, не бьшо. И все-таки для воспитания нового поколения людей с немецким сознанием решающим является понимание того, что мужчина к миру и жизни подходит изобретательно, формирующе (структурно) и обобщающе (синтетически), женщина же лирически. Пусть средний муж­чина в обычной жизни и не всегда обнаруживает структурные возмож­ности, остается факт, что великие государственные учреждения, правовые кодексы, типообразующие союзы политического, военного, церковного характера, широкие философские и творческие системы, симфонии, дра­мы и культовые сооружения все без исключения, пока существует челове­чество, были созданы синтетическим духом мужчины. Женщина же пред­ставляет мир, который по своей красоте и своеобразию не уступает миру мужчины, а равным образом ему противостоит. "Амазонкоподобная" эман­сипированная виновата в том, что женщина начинает терять уважение к своей сущности и присваивать ценности мужчин. Это означает духовное разрушение, перемагничивание женской природы, которая и сейчас продолжает свою мятущуюся жизнь так же, как и "современная" мужская, которая вместо того, чтобы заботиться о структуре и синтетике бытия начала молиться идолу гуманности, любви к людям, пацифизму, осво­бождению рабов и т.д. Заблуждаются и те, кто рассматривает это как переходный период. Женщина благодаря движению "эмансипации" не стала структурной, а стала только интеллектуальной (как "амазонка") или чисто эротической (как представительница сексуальной революции). В обоих случаях она утратила свое самое существенное содержание и не достигла тем не менее мужской сущности. То же касается - наоборот -"эмансипированного" мужчины.
С точки зрения женщины государство, правовой кодекс, науку, философию можно рассматривать как нечто внешнее. К чему тогда вечные формы, схемы, сознание? Не величественнее, не красивее ли стихийное, инстинктивное для глубокого восприятия? Нужны ли кажд­ый раз дела для доказательства души? И не появились ли эти формы и дела мужчин из атмосферы личного женского, формы и дела, которые без женщин бы и не осуществились?
Жизнь - это бытие и становление, сознание и подсознание одно­временно. В своем вечном становлении мужчина стремится путем фор­мирования идей и делами создать бытие, пытается сформировать мир как органичную композиционную структуру. Женщина - это вечная хранительница инстинктивного. Нордические германские мифы пред­ставляют богиню Фрею как хранительницу вечной юности и красота. Если бы ее отняли у богов, они бы состарились и пропали. В их отно­шении к Локи открывается мифическая древняя сущность.
Локи был полукровным богом. Долго совещались по поводу то­го, можно ли его признать в Валгалле как равноправного. Наконец, свершилось. Этот полукровка Локи играл роль посредника, когда вели­каны должны были заново строить замок.Одина. В уплату он потребо­вал Фрею! Когда боги услышали об этом договоре, они отказались его выполнять. Затем Локи обманывает и великанов. Так Один, хранитель права, сам стал виновным. Возмездием стала гибель Валгаллы. В этом мифе заложено глубочайшее, только сейчас пробуждающееся призна­ние: метис выдает, не задумываясь, символ расового бессмертия, вечную юность и делает виновными даже благородных. Что мог шепнуть Один мертвому Бальдуру на ухо, когда он провожал его в последний путь?
В переводе на современный язык германский миф говорит: в ру­ках и в типе женщины находится дело сохранения расы. От полити­ческого гнета любой народ может освободиться, от расового зараже­ния никогда. Если женщины одной расы рожают негритянских или еврейских метисов, то грязный поток негритянского "искусства" бес­препятственно пойдет по Европе дальше, как это происходит сейчас; если еврейская литература публичного дома и дальше будет попадать в дом, как сейчас, если на сирийца с Курфюрстендамм и дальше будут смотреть как на "соотечественника" и человека, с которым можно вступить в брак, тогда в один прекрасный момент наступит такое по­ложение, что Германия (и вся Европа) в своих духовных центрах будет заселена только метисами. При помощи теории об эротическом "воз­рождении" еврей и сегодня - а именно при помощи теорий о женской эмансипации - проникает в корни нашего бытия. Когда Германия со­зреет до того, чтобы решительным веником и беспощадным отбором провести полную чистку, неизвестно. Но если это где-либо и прои­зойдет, то уже сегодня в проповеди поддержания чистоты расы и ле­жит самая святая и великая задача женщины. Это означает сохранение того инстинктивного, еще не объединенной, а потому первоначальной жизни; жизни, от которой зависят содержание, тип и структура нашей расовой культуры, тех ценностей, которые делают нас творческими. Но вместо того, чтобы обратить внимание на это самое важное и ве­ликое, еще многие женщины прислушались к отвлекающим крикам врагов нашей расы и нашей народности и были совершенно серьезно готовы к тому, чтобы за избирательный бюллетень и место в парла­менте объявить мужчине борьбу не на жизнь, а на смерть. Якобы стремление не остаться "гражданкой второго сорта в государстве" по­буждает женщину бороться за "право участия в выборах" (как будто при сегодняшнем господстве денег судьбу можно решить выборами), в то время как инстинкт мужского выбора для нее очерняют журналы и произведения, открыто или скрыто заражающие душу и расу. Женщина несет сегодня деньги в крупные еврейские торговые дома, из витрин которых проглядывает сверкающее падение прогнившего времени, а современный либеральный мужчина с затуманенным национальным со­знанием слишком слаб, чтобы противиться общему течению. Лиричес­кая страсть женщины, которая во времена бедствия могла стать такой же героической, как и формирующая воля мужчины, казалось надолго разрушена - задача истинной женщины состоит в том, чтобы разоб­рать эти обломки. Эмансипация женщины от женской эмансипации -это первое требование женского поколения, которое хотело бы спасти от гибели народ и расу, вечное и инстинктивное, основу всех культур. Времена обывателя и "мечтательного бытия девушек", конечно, оконча­тельно прошли. Женщина принадлежит к общей жизни народа, для нее открыты все возможности получения образования, для ее физического совершенствования существует ритмика, гимнастика, спорт в той же

она не имеет трудностей и в профессиональной жизни (причем законы об охране материнства должны соблюдаться еще строже). Может быть, стремление всех обновителей нашей народности дойдет до такой сте­пени, что сломав враждебную народу демократическую марксистскую выщелачивающую систему, они проложат путь социальному порядку, который больше не будет заставлять молодых женщин (как это сегод­ня имеет место) толпами стекаться на рынок труда, расходующий самые важные женские силы. Для женпгины должны быть открыты, таким образом, все возможности для развития сил, но в одном должна быть ясность: судьей, солдатом и руководителем государства должен быть и оставаться мужчина. Эти профессии сегодня больше, чем когда-либо требуют не лиричной, а даже суровой точки зрения, признающей только типичное и общенародное. Уступить здесь значило бы для мужчин забыть свой долг перед прошлым и будущим. Самый твердый

мужчина именно для железного будущего еще достаточно тверд. Если за издевательство над расой и народом, если за расовый позор когда-нибудь будет полагаться тюрьма или смертная казнь, потребуются стальные нервы и самые жесткие формирующие силы, пока "чудовищ­ное" не станет однажды естественным.
Родные души нельзя нивелировать, уравнивать, их следует ува­жать как органичные сущности и культивировать их самобытность. Структура и лирика бытия - это двойной звук, мужчина и женщина -это создающие напряжение жизни полюса. Чем сильнее каждая сущ­ность сама по себе, тем больше рабочий эффект, культурная ценность и жизненная воля всего народа. Тот, кто позволит себе презреть этот закон, тот найдет в истинном мужчине и в истинной женщине своих решительных противников. Если никто больше не будет защищаться от расового и сексуального хаоса, то гибель неизбежна.
В первой книге высшая ценность германцев была рассмотрена подробно. Ей служат разным образом немецкий мужчина и немецкая женщина. Культивировать ее как жизненный тип может и должно быть задачей мужчины, мужского союза. Мы находимся в центре ужасного процесса брожения, еще многие личности и союзы борются против церковного средневековья и масонства только инстинктивными, нега­тивными оборонительными средствами. Они еще не объединены, пото­му что тип будущего еще только должен быть разработан, а высшая ценность чести не безусловно принята. Великая идея исходит от не­многих с тем, чтобы других сделать вождями, если эти немногие дол­жны будут допустить на руководящие посты только личности, для ко­торых идеи чести и долга стали естественными. Всякая уступка здесь -неважно по каким причинам - отрицательно повлияет на продолжи­тельность процесса становления новой жизненной формации. Сила и душа должны совпадать с расовой точкой зрения с тем, чтобы помочь в создании грядущего типа. Осуществить это - первая и последняя за­дача вождя будущего немецкого общества.

Грядущая империя: создание мужского объединения. — Не­терпимая мысль нового мифа. — Гёте, Иисус, Игнациус, Бисмарк и Мольтке. — Вопя и воспитание типа. — Гряду­щие формы. — Новый миф.

Германская империя, таким образом, в том виде, в каком она су­ществовала после революции 1933 года, становится делом целеустрем­ленного мужского союза, который должен четко представлять себе высшую ценность, которую предстоит внедрить в будущую жизнь. Выс­шая ценность, вокруг которой должны группироваться все другие тре­бования жизни, должна соответствовать самой сути народа. Только в этом случае он выдержит необходимый жесткий отбор, продолжаю­щийся в течение десятилетия, и выдержит с радостью. Но этот един­ственный, самый сокровенный оборот дела должен быть осуществлен; из него вытекает все остальное.
В тезисе о "представительстве Бога" папство черпало свою мо­ральную и теоретическую, а затем также практическую и политичес­кую силу. Эта мифически обоснованная догма одна определяла, вплоть до сегодняшнего дня, типы, историю многомиллионных народов. Эта догма сегодня сознательно и беспощадно отвергается, подавляется и заменяется точно такой же верой в собственные духовные и расовые ценности, верой, вырастающей до мистической силы. Идея чести - на­циональная теория - становится для нас началом и концом всего наше­го мышления и действия. Она не терпит рядом с собой равноценного силового центра, неважно какого типа, ни христианской любви, ни масонской гуманности, ни римской философий.
Все силы, которые формируют наши души, имели свое проис­хождение от великих личностей. Они действовали, ставя цель как мы­слители, вскрывая сущность как поэты, типообразующе как государс­твенные деятели. Они были определенного рода мечтателями, как сами по себе, так и в качестве представителей своего народа.
Гёте не создавал типов, напротив, он воплощал общее обогаще­ние всего бытия. Некоторые его слова вскрыли скрытые до тех пор духовные источники, которые в другом случае не были бы вскрыты. И все это во всех областях жизни. Гёте изобразил в Фаусте нашу сущ­ность, то вечное, которое после каждого перелива нашей души живет в новой форме. Благодаря этому он стал хранителем и жителем наше­го устройства, второго которого у нашего народа нет. Когда времена

ожесточенной борьбы однажды закончатся, Гёте снова начнет заметно влиять на внешние вопросы. Однако в ближайшем десятилетии он отойдет на задний план, потому что ему была ненавистна власть про­образующей идеи, и он как в жизни, так и в поэзии не признавал дик­татуры идеи, без которой народ никогда не останется народом и ни­когда не создаст настоящего государства. Так как Гёте запретил своему сыну участвовать в освободительной войне немцев и предоставил мо­лот кузнеца судьбы Штейну, Шарнхорсту и Гнайзенау, то сегодня сре­ди нас он не является вождем в борьбе за свободу и новое формиро­вание нашего столетия. Нет истинных величин без ограничительных жертв. Обладающий бесконечным богатством не смог сосредоточиться и неуклонно преследовать единственную цель.
Иисус тоже не был создателем типа, он был тем, кто обогащал души. Его личность ввели в союз священников Рима Григорий "Вели­кий", Григорий VII, Иннокентий III и Бонифаций VIII. Он был слугой своих "рабов" с совершенно обратной целью, чем он это себе пред­ставлял. Аналогична ситуация со святым Франциском. Напротив, Маго­мет и Конфуций были типообразующими силами. Они ставили цель, указывали пути. Магомет к тому же принуждал следовать своему уче­нию, в то время как Конфуций создал и сохранил китайскую народ­ность путем незаметного воздействия на нее. Существенно аналогично Магомету Игнатий Лойола выстроил свой тип. Он сознательно растоп­тал чувство чести человека, поставил перед мышлением новую цель, указал достаточно средств и путей, то есть был сознательным воспита­телем душ, и, кроме того, дух иезуитов создал себе тип, определяемый внешне, так сказать, физиономически.
В области искусства мы наблюдаем подобные явления. Здесь имеются личности, которые являются единственными в своем роде и не создают общего стиля, другие, напротив, продолжают жить как ти-пообразующие. Микеланджело, например, обогатил искусство как лиши немногие, но продолжение его манеры работать привело бы к хаосу. То же можно сказать о Рембрандте и Леонардо. Рафаэль же обнаружил большую типообразующую силу. Аналогично проявились Тициан и гре­ческое искусство.
Схожее воспитание предлагает и политическая жизнь. Александр рождает и воплощает идею мировой империи. Рим подхватывает эту идею. Собственное имя Цезарь вырастает до монархических титулов кайзер и царь. В сочетании с церковно-римским мышлением возникает тип властителя божьей милостью. Наполеон означает такую же прео­бразующую силу, как и Цезарь, но до сих пор только глубоко волную­

щую, а не создающую тип. Другим способом разбил Лютер чужую кор­ку над нашей жизнью, но он не провозгласил типа ни в религиозном, ни в государственном отношении. Он должен был заново освобождать наш замысел, пробить брешь в скалах, чтобы помочь пробиться запер­тому жизненному источнику. То, что долгое время, вплоть до великих

его в органичное русло, означало трагизм более поздней немецкой истории.
Перед лицом последовавшего менее чем через 44 года существо­вания краха Второго рейха, помимо рассмотренных уже вначале вопро­сов встает последний: действовала ли в 1870 году вообще типообразу-ющая сила мужского государства или нет? Да или нет? Я считаю, что о Бисмарке будут судить относительно последствий его творчества и его двшкугцих сил, а не средств, применяемых в работе, когда-нибудь так же, как о Лютере, Он относится к тем натурам, которые будучи ода­ренными редко встречающейся волей, могут оставить свой отпечаток на всем времени, чтобы оставить вокруг себя пустыню, усеянную рас­топтанными личностями, которые не подчинились безоговорочно. Де­сятилетиями звучали жалобы, что Бисмарк, чувствуя свое превосходс­тво, рассматривал все министерства как разнообразные частные конто­ры, а министров как своих заведующих канцеляриями. Как бы неумно не вел себя Вильгельм II по отношению к Бисмарку и каким бы по­средственным не казалось его дарование при прочтении его "событий и образов", настоящая картина содержится все же в них. Вильгельм сравнивает Бисмарка с загадочной глыбой на свободном поле. Если ее откатить, под ней найдешь только червей. Это символ нашей полити­ческой истории последних пятидесяти лет. Идея кайзера 1871 года была взглядом назад на внутренне мертвое кайзерство "милостию Божией", одновременно она сочеталась диким браком с хаотическим либерализмом. Только одному Бисмарку удалось вдохнуть в это неор­ганичное образование горячее дыхание жизни. В ощущении своей не­заменимости в нем поднялось властное сознание долга в том смысле, чтобы не допускать преемственности самостоятельной натуры. История Германии существенно не изменилась бы, даже если бы Вильгельм II оставил Бисмарка и дальше на службе. Так великий человек создавал и сколачивал одной рукой империю, а другой вносил факел в соб­ственный дом. И не бьшо другой политической силы, чтобы пгэедотвратить беду.
Наряду с Бисмарком, однако, действовала личность, благодаря



возможность героической борьбы в мировой войне в течение четырех с половиной лет, - Мольтке (важное указание Шпенглера), Создатель большого генерального штаба представляет собой самую мощную ти-пообразующую силу со времен Фридриха Великого. Он не был челове­ком, который ковал душу народа в политической борьбе речей, а был тем, кто помогал воспитывать существующие ценности личности и дс-лал сознание ответственности в частностях предпосылкой для любого действия. Вводимые Мольтке отношения между ответственным полко­водцем и его начальником штаба были прямой противоположностью того, что Бисмарк делал в дипломатии, когда он старался сделать сво­их министров зависимыми от себя в финансовом отношении. Непо­средственный подчиненный бьгл обязан обоснованно и четко представ­лять свои взгляды и заносить их в протокол, даже если они проти­воречили приказу. Этот основной принцип, проводимый сверху донизу, поддерживаемый распоряжениями, которые все без исключения своди­лись к тому, чтобы воспитывать немецкого солдата - несмотря на жесткую дисциплину - самостоятельно думающим и решительно дей­ствующим человеком и бойцом, был немецкой тайной успеха в ми­ровой войне. Несмотря на человеческие недостатки, которьгх никогда нельзя избежать, тип немецкого солдата, распространившийся от прус­ского офицера Фридриха Великого, является живым доказательством того, что и для возникающего Третьего рейха единственным спаситель­ным путем может стать метод графа Мольтке, если нужно избежать нового краха после освободительного подъема и неуверенной радости.
Мольтке бьш личностью непреклонной последовательности, но его динамика не выливалась, подобно динамике Лютера и Бисмарка, в бесплодные вспышки, он также резко переживал глубокую душевную подавленность, подобно душам тех других. В неменьшей степени Мольтке воздействовал на свое окружение в плане принуждения. При­нуждения, но не подавления. Второй рейх Германии бьш основан на полях сражения и создан Бисмарком; но сохранила его, в первую оче­редь, создающая личность и типы сила гения Мольтке. Так получилось, что после Бисмарка канцлерами рейха становились исключительно ну­ли или податливые натуры без определенного направления, которые колебались между своими теориями и либеральными силами, чтобы в конце концов привести немецкий народ в сети враждебных целеус­тремленных дипломатов. Но получилось так, что из серого немецкого войска вышло такое большое число превосходных полководцев и сол­дат, какого не было во всем остальном мире. Действительная Германс­кая империя 1914-1918 годов не находилась больше в Германии, а была на фронте. На фронте у Фолклендских островов и в Циндао, в герман­ской Восточной Африке, в Индийском океане, над Англией. В Герма­нии в министерских креслах сидели пресмыкающиеся и не знали, что делать с сильным государством на поле боя.
Это не было виной системы Мольтке, когда офицерский тип пе­ред войной все больше отмежевывался от остального народа, становил­ся кастой и, наконец, начал проявлять отрицательные стороны такой неорганичной для Германии изоляции. На смену сословию офицеров, основанному только на чести, должны были прийти бесцеремонные торговцы и биржевые спекулянты. Но чтобы осуществить эту замену, необходимо бьшо провести резкие границы, которые с человеческой точки зрения казались неприемлемыми, но были необходимы для соз­дания типа. Этот преследуемый клеветнической еврейской прессой офицер был тем, кто позднее самоотверженно защищал Германию и полностью жертвовал собой на полях сражения, а кроме того из них вышли те, кто с 1914 по 1918 год впервые надел почетную серую форму.
Бюргерская и марксистская Германия лишилась мифа, у нее больше не бьшо высшей ценности, в которую она верила, за которую она была готова бороться. Она хотела завоевать мир "мирным" эконо­мическим путем, набить свой мешок деньгами и так глубоко ушла в торговлю и махинации, что удивилась, когда другим народам это не понравилось, и они заключили союзы против немецких коммивояже­ров. В августе 1914 года высшая ценность войска Мольтке стала, нако­нец, высшей ценностью всего народа. Все, что еще бьшо истинным и великим, отбросило торгашеские шлаки и поблагодарило немецкого солдата за защиту национального понятия чести. Казалось, Мольтке по­бедил Бляихрёдера. Затем главнокомандующий отказался от него. Вме­сто того, чтобы по крайней мере сейчас после многих лет беспечнос­ти по отношению к высшей ценности нашего народа использовать возможность и вздернуть на виселицах тот сброд, который в течение многих лет ее оплевывал, кайзер протянул руку марксистским вождям, реабилитировал, не желая того, предателей страны и сделал гада гос­подином над борющимся за свое существование государством. И на­конец вместе с народом "дождался" благодарности от этого гада 9 ноября 1918 года.
Нет сомнения в том, что тип Мольтке в первое время существо­вания мужского союза, формирующего Германию будущего - назовем его Германским орденом - не очень сильно выдвигался на передний план. И для того, чтобы вырвать души из современной хаотической

неразберихи, нужны были проповеди лютеровского направления, про­поведи, которые гипнотизируют, и писатели, которые сознательно пе-

но понимать, что после победы он должен непременно отказаться от системы Бисмарка и перенести принципы Мольтке и на политику, если он не только хочет сам реализоваться, но создать империю, которая его переживет и которая присягнула одной высшей ценности. Как бы ни складывалась ситуация, при помощи взрывных или формообразую­щих сил, и те, и другие должны иметь духовную нордическую сущ­ность. При помощи потомков, проникших в Европу совершенно чуж­дых рас, нельзя образовать руководящий слой с германским харак­тером, даже если отказаться от святой Германской империи немецкой нации и предоставить будущее "свободной игре сил" в области полити­ки, как это было поднято до принципа в экономической сфере после 1871 года. Но тогда все жертвы во имя духа и крови будут напрас­ными. Через короткий промежуток времени к власти придет такая же демократия, и германская освободительная борьба будет только эпизо­дом на пути к падению, а не приметой нового подъема, к которому было такое страстное стремление.
Вера, миф истинны только тогда, когда они охватили всего че­ловека. Если политический руководитель в рамках своего войска не может испытать своих последователей в частностях, в центре ордена должна проводиться абсолютная прямолинейность. Здесь, во имя буду­щего, следует отказаться от всех политических, тактических, пропаган­дистских соображений. Понятие чести Фрица, метод отбора Мольтке и святая воля Бисмарка - это три силы, которые воплощаются в личнос­тях в разных соотношениях и все служат только одному - чести не­мецкой нации. Они представляют собой миф, который должен опреде­лять тип немца будущего. Признав это, уже в настоящее время начинают его формировать.








Народ и государство






Кайзерство, королевство и государственная мысль. — Рим и центр. — Государство как пустая форма. — Чиновник. — Переворот 1918 года. — Государство как средство само­сохранения. — Монархические и марксистские легитимисты.

Народ, государство, церкви, классы и армии в ходе нашей исто­рии стояли в отношении друг к другу с разным соотношением сил. Принятие римского христианства означало, в принципе, отказ от орга­ничной германской королевской идеи как масштаба мировой деятель­ности в пользу оторванной от земли императорской идеи, как наслед­ства древнего Рима, полученного от Церкви. Это продолжалось тысячу лет, пока - начиная с Генриха Льва и с продолжением от Бранден-
1МЯ
как римская власть императора погибла в болоте дома Габсбургов. Хо­тя Гогенштауфены и были достаточно самоуверенны для того, чтобы объявить свою императогхжую власть немецкой и независимой от Рима (на заседании в Безансоне, например, графы и герцоги Фридриха I чуть не забили до смерти папских легатов, которые называли власть императора папским леном), но эта самоуверенность, тем не менее, не строилась на принципиально установленной теории о превосходстве

императора над папой, не строилась она и на традициях и на продол­жающей действовать типообразующей силе.
* Исключительно поучительным было бы точное сопоставление всех фальсификаций, на которых основываются itj>CTCii:siiii римском Церкви. Наряду с щнх-ловутым 'даром Кон­стантина", слечуст шивать здесь фальсификацию результатов церковного собрания в Пн-ксс, на основании которых было п|юдстаклсно преимущественное положение римского епископа, как существующее с давних пор; далее сфальсифицированные "аутентичные" истории о мучениках, свыше 500 числом: фальсификацию обращения и крещения Коп-гтантнна Великого. Пссидокнрилла и т.д.. короче творя, почти все "'документально'' :швс|к.*ппыс требования римской Церкви основываются па фальсификации документов. ** С|нншп: Хоенсбрёл: 'Орден иезуитов". T I. С. 330.
Рим же сознательно извратил уже в 750 году в свою пользу "дар Константина" (о том, что Константин был крещен, впрочем, в арианс­тве, было скрыто). Папа Хадриан I (Hadrian I) обманул Карла Велико­го, утверждая, что эта дарственная находится в ватиканском архиве и обманутый Ближним Востоком король франков признал, в принципе, преимущество римского епископа, даже когда в 800 году папа еще падал на землю перед Карлом Великим*. Последующие папы уже обо­сновали фальшивым документом свое установленное законом и тради­циями преимущество (несмотря на доказанную впоследствии фальсифи­кацию), появилась целая литература о преимущественном праве Церкви над императорской властью, которая достигла своей высшей точки в булле Unam Santam Бонифация VIII. После этого Бонифаций "объяснил, определил", "что существует святая необходимость того, чтобы каждое существо подчинялось римскому папе". Эта булла была недвусмысленно названа умершим в 1914 году генералом иезуитов Вернцем "догмати­ческим определением", которое торжественно констатировало правиль­ное "соотношение между Церковью и государством на вечные (!) вре­мена". Такое же суждение высказывают и другие церковные учителя. Отсюда неизбежно следуют все оговорки о государственной клятве человека, признающего Рим высшей ценностью. Лемкуль (общество Иисуса), советник германской партии центра, заявил, что ясно, что "никогда" не могут к чему-либо обязывать гражданские клятвы, кото­рые противоречат "церковному праву". Но поскольку это "право" на­стоятельно требует подчинения государства Церкви, то Рим требует принципиально не признавать клятв, которые им не освящены. Уже Занхенц (общеспю Иисуса) приписывает Церкви власть объявлять клятвы ничего не стоящими, а Лемкуль даже открыто защищает дезертирство и даже обязывает делать это католиков, если их принуждают принимать участие в "несправедливой войне" (как в 1866 и 1870 годах)**!
Эта однозначно римско-церковная точка зрения на государство оказывается с точки зрения идеи германского народного государства настоящей противоположностью.
Мятеж 1918 года во всем этом ничего не изменил, потому что марксисты, конечно, тем более ничего общего с немецким народом не имели. Они стремились только протащить определенные международ­ные принципы, используя старый государственный аппарат, и "само го­сударство" начало решительнейшую деятельность против "отрицателей государства". Поменялись роли, бездушная сущность осталась. Но эта сущность после 1918 года стала намного отчетливее, потому что "госу­дарство" общеизвестных ранее врагов народа все же время от времени сдерживало, и только в лице своего прокурора осуждала людей, в от­ношении которых он своими приговорами должен сам бьш признавать, что все их помыслы и действия заключались только в служении наро­ду и в жертвах во имя его.
Государство и народ с 1918 по 1933 годы противостояли, таким образом, друг другу как противники, часто как смертельные враги.
После крушения абсолютистской королевской власти во Фран­ции в 1789 году происходила борьба между демократическими принци­пами и национальной идеей. Обособленная вначале и позже и при­ведшая оба движения в оцепенение, образовалась новая чуждая по крови теория власти, которая нашла свою высшую точку у Гегеля, а затем в новой фальсификации - уравнивая государство и классовое господство - была принята Марксом. Сегодня мы противостоим "госу­дарству" аналогично Риму, только с внутренней стороны проблемы: "государство", которое себя и народ выдало бесчестным экономичес­ким силам, выступало по отношению к широким общественным массам скорее как бездушный инструмент насилия. Взгляд Гегеля на абсолют­ность государства сам по себе воцарился последние десятилетия в Гер­мании (и не только в Германии). Чиновник все больше и больше про­двигался в хозяева и забыл благодаря позиции правящих кругов, что он был и не мог быть ничем другим, кроме как уполномоченным от народа для решения технических и политических задач. "Государство" и "государственный чиновник" высвободились из органичного тела на­рода и отнеслись к нему как обособленный механический аппарат с тем, чтобы заявить, наконец, претензию на власть над жизнью. Такому развитию в боевой позиции противостояли миллионы; но поскольку нечто подобное не отважилось в национальном лагере проявиться от­крыто, то недовольные встали на сторону социал-демократии, не буду-
Как только этот внутренний конфликт будет преодолен, сформируется и внешняя сторона германской судьбы.
Сегодня государство не является для нас самостоятельным куми­ром, перед которым все должны лежать в пыли; государство даже не цель, а только средство для сохранения народа. Средство среди дру­гих, таких, какими должны были быть Церковь, право, искусство и на­ука. Государственные формы изменяются, государственные законы ухо­дят, народ остается. Отсюда следует только то, что нация - это первое и последнее, чему все другое должно подчиняться. Но отсюда следует и то, что существовать могут не государственные, а народные проку­роры. Это изменило бы всю правовую основу жизни и сделало бы не­возможными такие унизительные отношения, которые были на повест­ке дня в последнее десятилетие. Один и тот же государственный про­курор должен бьш раньше представлять императорское государство, а затем республиканское. "Независимый" судья был также зависим от схемы как таковой. И потом могло случиться так, что на основании римского "права" государственный прокурор в качестве "слуги государ­ства" препятствовал правлению народа. Абстрактный "народный сувере­нитет" демократии и презрительное высказывание Гегеля: "Народ - это та часть государства, которая не знает, чего хочет" - говорят о все той же лишенной содержания схеме так называемого "государствен­ного авторитета".
Но авторитет народного духа стоит выше этого "государственно­го авторитета". Кто этого не признает, тот враг народа, будь то само государство. Такова была ситуация до 1933 года.
И это с одной, схематической стороны. С другой стороны, сто­роны содержания, следует сказать, что безоговорочный легитимизм точно так же антинароден, как и старое государственное право. Во­прос о монархии (и монархе) также является вопросом целесообраз­ности, а не догматическим. Люди, которые рассматривают его как таковой, не отличаются существенно формированием своего характера от социал-демократов, которые в известном смысле представляют со­бой легитимистских республиканцев без учета того, что в противном случае может произойти со всем народом. Так чувствует себя пробуж­дающийся справедливый инстинкт немецкого народа сегодня всюду. Так он и победит. Республика должна будет стать народной или исчез­нуть. А монархия, которая с самого начала не избавляется от извест­ных старых предрассудков, точно так же не может существовать долго. Потому что она должна будет погибнуть по тем же причинам, по которым когда-то погибла империя Вильгельма II.
Дух будущего четко заявил, наконец, сегодня о своих требова-
ниях. С 30 января 1933 года началось его госпопсгно.
В XVII веке начался отход папы от открытого мирового господ­ства; в 1789 году династия как абсолютная ценность уступила место лишенному стиля либерализму. В 1871 году государство-идол стало от­межевываться от народа, который его же и создал. Сегодня народ на­чинает, наконец, сознательно претендовать на подобающее ему место.






Z
Авторитет и тип. — Анархия свободы. — Свобода возмож­на только в типе. — Личность идентична типу. — Фрид­рих Ницше.

Требование свободы, как и призыв к авторитету и типу, почти повсюду были выдвинуты неправильно и получили неорганичный ответ. Авторитет в Европе бьш потребован во имя абстрактного госу­дарственного принципа или во имя якобы абсолютного религиозного откровения, т.е. во имя либералистского индивидуализма и церковного универсализма. В любом случае была заявлена претензия на то, что все расы и народы должны подчиняться этому "данному Богом" авторитету и его формам. Ответом на эти навязанные догмы веры бьш крик о беспрепятственной свободе одинаково для всех рас, на­родов и классов. Безрасовый авторитет требовал анархии свободы. Рим и якобинство, в своих старых формах и в более позднем чис­тейшем отношении в Бабёфе и Ленине, внутренне взаимно обу­словливаются.
Идея свободы, как и признание авторитета получают теперь в рамках сегодняшнего расового и духовного мировоззрения совсем дру­гой характер. Народность, конечно, состоит не только из одной расы, но и характеризуется также факторами исторического и пространс­твенного рода, но тем не менее она нигде не является следствием ра­вномерного перемешивания элементов, относящихся к разным расам, а при всем разнообразии характеризуется всегда преобладанием основ­ной расы, которая определяла оигушение жизни, государственный стиль, искусство и культуру. Эта расовая доминанта требует типа. И истинная органичная свобода возможна только внутри такого типа.
Свобода души, как и свобода личности - это всегда образ. Образ всегда объемно ограничен. Но раса является внешним отображением души.
На этом круг замкнулся. Еврейский интернационализм марксист­ского или демократического толка лежит также за пределами этого ор-^ ганизма, как римский авторитет, требующий признания его междуна-, родного значения вместе со всеми церковными претензиями на власть.
Стремление к личности и к типу в самых больших глубинах представляет собой одно и то же. Сильная личность действует стилео-бразующе, а тип при рассмотрении с метафизической точки зрения -существует до нее. Личность, таким образом, представляет лишь его чистейшее проявление. Это вечное стремление в каждой эпохе прини­мает новую форму. На рубеже XIX века мы пережили появление боль­шого числа личностей, которые как цветы нашей общей культуры на­ложили на нее свой незабываемый отпечаток. Эпоха машины надолго разрушила как идеалы личности, так и типообразующие силы. Схема, фабричные товары взяли верх; голое понятие причинности победило истинную науку и философию, марксистская социология задушила своим массовым безумством (количественная теория) всю сущность (ка­чество), биржа стала идолом поклоняющейся материи (материалисти­ческой) эпидемии времени. Фридрих Ницше, напротив, выразил отча­янный крик угнетенных народов. Его яростная проповедь о сверх­человеке явилась мощным увеличением порабощенной, задушенной материальным давлением частной жизни. Теперь, по крайней мере, один в фактическом возмущении неожиданно разрушил все ценности, даже начал яростно неистовствовать. Прокатилось облегчение через души всех ищущих европейцев. То, что Ницше сошел с ума - это аллегория. Чудовищно зажатая воля к творчеству, хоть и пробила себе путь подобно бурному потоку, но, будучи давно уже надломленной,не смогла добиться большего формирования. Она вышла из берегов. Ско­ванное в течение нескольких поколений время понимало в своем бес­силии только субъективную сторону великого желания и переживания Фридриха Ницше и представило глубочайшую борьбу за личность как призыв к выражению всех инстинктов.
К знамени Ницше присоединились тогда красные штандарты и марксистские бродячие проповедники, тип людей, учение которых вряд ли кто разоблачил как бред с такой силой как Ницше. С его именем происходило заражение расы всеми сирийцами и неграми; в то время как именно Ницше стремился к созданию высокопородных рас. Ницше попал в мечты пламенных политических распутников, что бьшо хуже,

чем попасть в руки банды разбойников. Немецкий народ слышал толь­ко об ослаблении обязательств, о субъективизме, о "личности", но ни­когда об отборе и внутреннем высоком строительстве. Прекрасное высказывание Ницше: "Из будущего приходят ветры с тайными взмаха­ми крыльев; и до его ушей доходит добрая весть", - было лишь пол­ным страстного ожидания предвидением в рамках безумного мира, в котором он жил наряду с Лагарде и Вагнером почти как единственный широко мыслящий человек.
Эта безумная эпоха сейчас умирает окончательно. Самая сильная личность сегодня больше не взывает к личности, а взывает к типу. Появляется народный, имеющий корни в земле стиль жизни, новый тип немецкого человека, "прямоугольный душой и телом", сформиро­вать его входит в задачу XX века. Истинная личность современности именно в своем высшем развитии пытается объемно сформировать те черты, провозгласить громче всего те идеи, которые она воспринима­ет, как черты предчувствуемого нового и, тем не менее, древнего типа немецкого человека, воспринимает их как бы заранее. Истинная лич­ность пытается освободиться не от, а для чего-либо!
Тип -это не схема, он так же как личность не имеет ничего об­щего с субъективизмом. Тип - это связанная со временем объемная форма вечного расового и духовного содержания, заповедь жизни, а не механический закон. В признании этой вечной истины воля к типу является также волей к строгому формирующему государственному подчинению поколения, которое застыло в плане субъективно-распу­щенном и традиционном.
Но ощущение типа - это рождение мифа нашей истории, рож дение нордической расовой души и внутреннее признание ее высшей ценности как путеводной звезды всего нашего бытия.
3

Свобода и экономический индивидуализм. — Пахотная земля и честь.

Другое признание заключается в констатации того, что не осяза­емая руками идея народного учения имеет свои корни в самой устой­чивой, материальной действительности: в пахотной земле нации, т.е. в ее жизненном пространстве.
Идея чести неотделима от идеи свободы. Если понимание этой
идеи происходит в различных вариантах, то самый глубокий из них в метафизическом плане заключается в типично германском осознании ее Эккехартом, Лютером, Гёте до X. Ст. Чемберлена, который так четко истолковал ее для нашего времени, в признании параллельности природной закономерности и свободы, объединенных в человеческой особи без возможности дальнейшего решения этой задачи. Подчинен­ный причинности внешний момент отвечает, подобно другим органич­ным сущностям, на раздражения и мотивы, сущность которых и связан­ный с волей аспект все-таки не были и не могли быть затронуты, как бы сильно не препятствовали чисто механически их последствиям. По­чему один только факт, что люди оспаривают эту внутреннюю свобо­ду, доказывает, что она существует.
Огромная катастрофа нашей духовной жизни заключалась в том, что в немецкой жизни все больше начала царить греховная спекуляция в понимании свободы, обусловленная отравлением крови. Будто бы свобода означает то же самое, что и экономический индивидуализм. Этим была нарушена истинная внутренняя свобода исследования, мыш­ления и формирования. Взгляды и воля все больше служили спекуля­ции и инстинкту. Это вторжение "свободы" в органические процессы неизбежно привело к отчуждению от природы, к абстрактно-схемати­ческим, экономическим и политическим теориям, которые больше не прислушиваются к законам природы, а следуют стремлению к разоб­щенности индивида. Так кажущаяся небольшой спекуляция в плане критики познания привела к чудовищной беде в мире, потолгу что день за днем неумолимая природа мстит вплоть до грядущей катастро­фы, при которой рухнет так называемая экономика, сравнимая, вместе с ее искусственным противоестественным фундаментом, с концом ми­ра. Если внешнему давлению не потребуется ломать сильную личность, если оно сможет разбить ее по крайней мере механически, то все же характера. Подобное было вызвано у немецкого народа недостатком жизненного пространства. Все меньше стало в XIX веке пахотных пло­щадей, на которых распоряжались связанные с землей крестьяне, все больше становилось число безземельных, неимущих сельских тружени­ков. В тесном пространстве толкались миллионы в мировых городах, но человеческий поток продолжал расти. Он требовал индустриализа­ции, экспорта, мировой экономики, или того больше: в своей нужде он попал под влияние сирийских заговорщиков, которые не преврати­ли миллионы неимущих в ищущих пространство людей, а захотели сде­лать пролетариями тех, кто еще обладал имуществом с тем, чтобы обеспечить себя армией рабов без земли и собственности и эксплуати­ровать их при помощи недостижимого блуждающего света "мирового удовлетворения". При помощи этой кражи пространственной идеи бы­ло досшгнуто отравление душ: идея народного учения оказалась вдруг незначительным фантомом, проповедники борьбы за пространство бы­ли заклеймены как "враждебные народу империалисты", а справедли­вая, огромная борьба за свободу была фальсифицирована, сбита с пути в марксистском направлении, чтобы в отчаянии закончить свое сущес­твование в болоте международного коммунизма.
Эта истинная созидательная идея свободы может полностью рас­цвести в народной цельности только тогда, когда народ будет иметь воздух для дыхания и землю для обработки. Живое и длительное дейс­твие чести будет видно поэтому только у такой нации, которая распо­лагает достаточным жизненным пространством; и будет глубже там, где поднимается идея замученной национальной теории, там, где зву­чит требование пространства. Поэтому ни чуждый земле иудаизм, ни чуждый земле Рим не знают идеи чести, или точнее, раз они этой идеи не знают, в них нет стремления к пахотной земле, куда сильное и веселое поколение бросает семя, которое принесет урожай. Сегодня,

транство, поэтому и метафизическая борьба идет в конечном счете за неподавляемые глубочайшие ценности характера, означая борьбу за

и плугом за честь и свободу звучит, таким образом, неизбежно призыв к битве нового поколения, которое стремится создать новую империю и ищет критерии, по которым плодотворно могут быть оценены его действия и его стремления. Это призыв националистический. И социа­листический!

Социальный и социалистический, — Национализм и социа­лизм. — Династизм и демократия. — Социализм господ, свободный с древности. — Народ и раса выше государствен­ных аюрм. — "Народ братьев". — Преступление старых политических партий. — Несовершенный государственный аппарат. — Германский орден. — Количественные выборы при демократии. — Отмена права тайных выборов. — Безу­мие большинства при парламентаризме. — Отмена права свободного передвижения как важнейшая предпосылка к спасению. — Легкость передвижения как возможность уни­чтожения мирового города. — Кайзерство, республика, коро­левство.

В целом социализмом называют взгляды, которые требуют под­чинения частного воле коллектива, называется ли он классом, Цер­ковью, государством или народом. Такое определение понятия пол­ностью лишено содержания и дает свободу действий всем самовольным корпорациям, потому что существенное содержание слова полностью отодвинуто на задний план. Если социальная деятельность означает частную акцию с целью спасения частного от духовного и материаль­ного разрушения, то социализм означает осуществляемую коллективом гарантию для единоличника или всей общины от всякой эксплуатации их рабочей силы.
Всякое подчинение индивида требованиям коллектива не являет­ся, таким образом, социализмом, не является им также всякое обоб­ществление, огосударствление или "национализация". Иначе и монопо­лию можно было бы рассматривать как своеобразный социализм, что практически делает марксизм своим враждебным жизни учением: помочь подняться капитализму с тем, чтобы он все сосредоточил в небольшом количестве рук, чтобы потом заменить власть великих экс­плуататоров мира так называемой диктатурой пролетариата. Принципи­ально это вообще означает не изменение отношений, а только ми­ровой капитализм с другим знаком. Потому марксизм всюду шагает с демократической плутократией, которая, однако, всегда оказывается сильнее его самого.
Является ли мероприятие социалистическим, вытекает, таким об­разом, из его последствий, независимо от того, имеют ли они предот­вращающий характер или уже изменяют существующие факты. Решаю­щим для таких последствий является при этом сущность целостности (коллектива), во имя которой осуществляется ограничивающее индиви­да общественно-экономическое указание. Бюргерско-парламентарист-ское государство располагает тысячью ''социалистических" мер, оно облагает в пользу "репараций" все предприятия принудительными ипо­теками; оно регулирует таможенные пошлины, ссудные проценты и распределение работы; тем не менее это классовое государство, пра­вящая партия которого используют меры, обременяющие весь народ. Так же мало мог воспользоваться правом осуществляющий классовую борьбу снизу марксизм, потому что подчиняющиеся ему при его три­умфе миллионы представителей народа рассматриваются не как об­щность, а большей частью как объекты эксплуатации в пользу заинте­ресованных в марксизме членов общества. Поэтому при современных политических условиях слово "государство" употребляется для введения в заблуждение, потому что "государство" стоит на службе у буржуазии или у марксистской классовой борьбы, то есть вообще не существует, как бы его заменитель не требовал поклонения. Как бы конфессиона-лизм и эта ведущаяся с двух сторон классовая борьба не противились этому: социалистическое предприятие не может ни одно из них отме­нить или осуществить. Это может только представитель системы, кото­рый может понять народ как организм, государство - как было изло­жено - как средство для его внешней охраны и внутреннего удовле­творения, для которого такая целостность как "нация" является крите­рием для действий, ограничивающих индивидуум и мелкие коллективы. Из этой системы мыслей, для которой мир начал, наконец, созревать, выделилась роковая борьба XIX века, великая борьба между национа­лизмом и социализмом. Старый национализм бьш часто не настоящим, а лишь прикрытием для аграрных, крупных индустриальных, в даль­нейшем финансово-капиталистических частных интересов, почему слово, когда патриотизм бьш последним прибежищем великих мошен­ников, нередко могло доказать свое право. Марксизм тоже бьш не со­циализмом, а в виде социал-демократии очевидным придатком плуто­кратии, как коммунизм был разрушающим народ буйством против ценностей собственности всех наций, делающих возможным настоящий социализм. Получается, таким образом, не борьба, а уравнивание меж­ду настоящим национализмом и настоящим социализмом, обоснованный вывод, которым Германия обязана Гитлеру.
Социалистическим предприятием образцового типа была нацио­нализация государственных железных дорог Германии, которые были отняты у жадного до предпринимательства частного произвола, и для безопасной работы которых существовала та сохраняющая народ пред­посылка, которая идет на пользу любому немцу. Истинным социалисти­ческим мероприятием является муниципализация электростанций и го­родского водоснабжения, служба которых касается всех без различия классов и конфессий. Социалистическими организациями являются го­родской электрический транспорт, полиция, общественные библиотеки и т.д., причем совершенно безразлично, были ли они введены во вре­мена монархии или республики, что снова свидетельствует о независи­мости этой государственной формы от существа вопроса. Монархия была, как показывает пример государственных железных дорог Герма­нии, а также пример Германского Государственного банка, значительно более социалистической, чем Веймарская республика, которая, подпи­сав диктат Дарса и другие поработительные документы, полностью отдала их под контроль частных - и к тому же еще иностранных -финансистов.
Борьба за существование и частная забота (иногда также умные символы) определяют общественную жизнь человека. Первое - это ес­тественный процесс отбора, второе - чисто человеческая, углубленная христианством, благородная воля по отношению к ближнему. Оба фак­тора, предоставленные сами себе, означали бы смерть любой культу­ры, любого истинно народного государства. Поэтому нет совершенно никакой естественной "христианской" государственной идеи. Истинное государство германского толка заключается в том, чтобы борьбу за влияние привязать к определенным предпосылкам, допустить ее только в подчинении ценностям характера. Современный экономический инди­видуализм как государственный принцип означал поэтому претензию на уравнивание счастливого обманщика и честного человека. Поэтому и победил всюду после 1918 года спекулянт со своими товарищами. Милосердие с их стороны, как подачки диктатора угнетенным миллио­нам или личная благотворительность не устраняет вред, а лишь заклеи­вает шоящиеся раны. Оно действительно составляет контраст безу­держной эксплуатации. Иногда великий обманщик строит для своих десятилетиями эксплуатируемых жертв больницы и заставляет свои газеты прославлять себя как филантропа.
Итак, кто сегодня хочет быть националистом, должен быть соци­алистом. И наоборот. Социализм серого фронта 1914-1918 годов стре­мится стать государственной жизнью. Без него никогда не будет побежден марксизм, никогда не. будет обезврежен международный ка­питал. Отсюда становится понятным, что истинно социалистическая мера - поддающаяся как таковая объяснению исходя из последствий -прежде всего нейтральна по отношению к понятию частной собствен­ности. Она будет ее признавать, если она гарантирует общую безопас­ность, и будет ограничивать ее там, где она создаст опасность. Поэто­му, например, требования национализации железных дорог и личного землевладения представляют собой оба социалистические (и наци­оналистические) требования. Оба служат экономически угнетенным с тем, чтобы создать им условия для культурного и государственного
творчества
С этой новой точки зрения поэтому некоторые жизненные проявления птироких народных масс будут представлены в совершенно ином свете.
Связь между индивидуализмом и экономическим универсализмом за последние 100 лет на политической арене мы можем непосредствен­но проследить в демократическом и марксистском движении, которое исходит из счастья отдельного человека и одновременно провозглаша­ет культуру человечества, стремясь выйти на Пан-Европу, в конечном счете на мировую республику, будь это республика биржевых деяте­лей, будь это формация диктатуры пролетариата как окончательная форма этой мировой диктатуры мировой биржи. План Дауэса и план Юнга, оба представляют собой аналогию сближения универсализма и бескровного индивидуализма. Поэтому получается, что признавать ограниченными следует только взаимные влияния между понятием "я" и обществом, между понятием "я" и нацией, потому что в понятие об­щества - то есть организованных людей - включается органичная для нас связь через ценности характера и идеалы. Из этих взглядов вырас­тает потом также вся идейная и государственная система на основе признания того, что не какой-нибудь абстрактный индивидуализм или абстрактный социализм, как бы упавшие с облаков, формируют наро­ды, а что, напротив, народы со здоровой кровью индивидуализм как критерий не знают, так же как и универсализм. Индивидуализм и уни­версализм, рассматриваемые принципиально и с точки зрения истории, представляют собой мировоззрения упадка, в лучшем случае расколото­го какими-либо обстоятельствами человека, который прибегает к по­следнему догмату навязанной веры, чтобы уйти от своего внутреннего раскола.
Из всего ощущения обновления, из признания древних вечных ценностей и из нового понимания органичных противоречий внезапно возникает для нас яркий сияющий свет, если мы рассмотрим развитие последних исторических эпох. Мы видим, следует еще раз подчеркнуть этот важный пункт, что в течение всего XIX зека с заходом в XX век между собой боролись два крупных движения - национализм и социа­лизм—^и^тш^фа!ег^что^ба^ни^таягт^ф показывает, что в их основе неизбежно лежат органичное здоровое яд­ро, органичные здоровые движущие силы. Неважно какие люди и сис­темы в течение этого периода времени овладели этими волевыми сила­ми и ходом мыслей. Мы видим, что германский старый национализм после его мощной вспышки в освободительных войнах, после его глу­бочайшего обоснования Фихте, после его взрывного появления у Блю­хера, барона фон Штейна и у Эрнста Морица Арндта и в их воинской силе деятельности, воплощенной Шарнхорстом и Гнайзенау, - перехо­дит в руки внутренне отжившего, но в организационном плане еще сильного поколения, как это наиболее четко бьшо представлено систе­мой Меттерниха. Расцветающий национализм сразу после своего воз­никновения вступил, таким образом, в роковую связь с династизмом.
Ценность короля или кайзера сама по себе стояла выше, чем ценность всего народа. Мы видим, как растет придворная экономика, которая раньше была бы доведена до крушения, если бы мощная власть Бисмарка не сделала бы еще одной попытки соединить монар­хию и нацию в единый блок под династическим руководством. Но в то время, как король Фридрих Великий воплощал это единство даже в тяжелые времена, его преемник кайзер Вильгельм II уже утратил эту веру, заявив, что хочет избавить свой народ от гражданской войны, перейдя через границу. Тем самым он отделил династическое понятие от целостности народа и 9 ноября 1918 года разбил династическую идею государства, что постепенно начали понимать все сознательные немецкие национальные круги.
Наряду с династизмом немецкий национализм XLX века был тес­но связан с либеральной демократией, которая становилась все силь­нее и сильнее с ростом промышленных трестов мировой экономики, оптовой торговли и мировых банков. Экономические интересы этих трестов представляли нередко как интересы национальные. Так, напри­мер, германский Ьанк и его прибыли в Турции фальсифицировали в интересах народа Германской империи. Во время войн вы могли ощу­тить, что боевой клич нации заключался не в разъяснении того, что земля, завоеванная германской народной армией, должна была стать собственностью германской империи, а годами говорилось о рудниках Брия (Briey) и Лонгви (Longwy), то есть интересы промышленности и прибыли бьши поставлены выше интересов всей нации. От этой про­тивоестественной связи и от перевернутой иерархии умирает сегодня гражданский национализм, и только новое сознание провозглашает но­вый национализм и в результате объединяется инстинктивно или со­знательно со всеми освободительными германскими войнами прошлого, но прежде всего с безусловным величием тех людей, которые вывели Германию 1813 года из пропасти.
Националист XIX века был отравлен марксистско-либералистски-ми силами, то же произошло и с социализмом. Выше мы уже опреде­лили социалистическое мероприятие, проводимое государством меро­приятие по защите народной общности от всякой эксплуатации, и да­лее государственное мероприятие по защите отдельного человека от жажды наживы. Но и здесь вопрос касается не только формальной де­ятельности самой по себе. Социалистической деятельность становится только на основе ее практического проявления. Поэтому возможно, что социалистическая деятельность, как также уже было установлено, вовсе не сопровождается формальной национализацией. Напротив, она может даже означать приватизацию, освобождение множества отдель­ных сил, если это освобождение принесет с собой усиление общности. Когда Бисмарк однажды был подвергнут нападкам со стороны консер­ваторов как социалист, он заявил, что понятие социализм для него при определенных обстоятельствах не означает ничего страшного. Он со­циализировал железные дороги и помнит деятельность по освобожде­нию крестьян имперскими баронами фон Штейнами, что также пред­ставляет социалистическое мероприятие. В этом смысле наши взгляды теснейшим образом соприкасаются со взглядами Бисмарка. Деятель­ность имперского барона фон Штейна означала освобождение сотен тысяч крестьян от чудовищной навязанной власти. В результате этого освобождения творческих сил поднялись благосостояние и самосозна­ние народа. Деятельность имперского барона фон Штейна остается до сегодняшнего времени величайшей вехой в истории германской соци­алистической свободы.
Это сделало новую идею более понятной. Эта идея ставит народ и расу выше любого государства и его форм. Она объявляет защиту народа важнее, чем защита религиозного вероисповедания, класса, монархии или республики; она видит в предательстве народа большее преступление, чем в государственной измене. При этом германское движение обновления претендует на такую же свободу по отношению к формальному государству, как Рим, оно видит в борце против "госу­дарства", который страдая за свой народ и свою честь, отправляется в тюрьму, на каторгу, не преступника, а аристократа, оно не признает обязательств по отношению к формации, которая берет начало 9 но­ября 1918 года. Но для нас борьба не является "несправедливой", если она случайно ведется и против тех представителей учения, которые в политическом плане фальсифицируют истинную религию, которые
* Отказ от лтого. борьба против государства сама но себе может, например, какое-то в|юмя нести оправданный "антинациональный" отпечиток, если они ведется мужскими характерами, обладающими расовым сознанием, а пс рабскими натурами. Потому что и у таких было отнято, украдено их право на владение землей. Ого мы видели и течение 14 лет, потому что демократический денежный сброд после лкенронрнацнн движимого иму­щества протянул свою руку и к недвижимому имуществу, ограбив крестьян и помещиков косвенно при помощи ипотек, рыночной анархии и т.д. Бисмарк однажды скатач, что государство, которое отнимет* у пего его собственность, больше не будет его отечеством. Это было от|ючсннс хозяина; движимые аналогичными чувствами немцы, у которых от­няли землю, потянулись во вес концы мира, чтобы приобрести собственность; часто име­ющий место более подчини отказ от исторической родины основывается на -угон noBoii силам с приобретенной собственностью. Л клич "собственность • ггго наворованное" был боевым кличем нетворческой рабской натуры. Нет никакого чу;1л в том, что евреи Маркс подхватил .ттот клич и поставил его во главу своего пустого учения. Однако везде, где марксизм каким-либо путем пришел к власти, его смогли разоблачить как неправдивый: у его :>кст|>смпетов тогда как раз наиболее отчетливо щюяинлась жадность к собственнос­ти. Пот-тому ннн;(у и|>сжнсго ограбления иа-юда и „тля всех нролстарнси, именно дчя них, звучит боевой клпч: создание новой собственности, завоевание нового жизненного про­странства.
хотели бы принципиальное предательство страны выдать за свою "ве­ру" Несправедливой войной является война против соотечественников. И смертельными врагами немецкого народа являются поэтому все те силы, которые поднимают конфессию или класс своим боевым кличем против немецких соотечественников*. Новая империя требует от каж­дого немца, участвующего в общественной жизни, клятвы не государс­твенной форме, а клятвы всюду по мере сил и возможностей призна­вать германское национальное учение высшим критерием оценки сво­их действий и действовать в его пользу. Если чиновник, бургомистр, епископ, суперинтендант не может дать такой клятвы, он неизбежно теряет все права на общественный пост. Даже те гражданские права, которые каждый получил раньше в подарок, достигнув 21 года, в но­вом государстве необходимо их заслужить. (Идея, которую национал-социалистическая программа уже представляет). Такие права необходи­мо завоевать безупречным поведением в воспитательных учреждениях и в практической жизни. Немец, совершивший преступление против чести нации, совершенно логично не получает от своего народа ника­ких прав. Мужчин, которые не могут принести клятву немецкому наро­ду из-за конфликтов с совестью, государство не должно преследовать, но само собой разумеется, что они при этом не могут претендовать на гражданские права. Они не имеют права быть учителями, проповедни­ками, судьями, солдатами и т.д. Либеральное мировоззрение в своей враждебной народу бесконечности принесло с собой то, что под уче­нием о свободе убеждений понималось также учение о равноправии всех видов деятельности политического и обучающего типа без ссылки на формирующий центр Поэтому совершенно логично получается, что не только победителю государственной формы, но и подстрекателю против народности, свойственной каждому государству, должны бьпъ предоставлены равные права с тем, кто за этот народ сто раз риско­вал жизнью. Либерализованный духовный метис чаще всего даже счи­тал "человечным" придерживаться интернациональных "мировых идей", а сильный акцент на собственные права народа нагло осмеивать как отсталый. Естественно, что это должно было привести к хаосу.
Но чисто государственный аппарат может осуществить эту рабо­ту по типизации народа лишь несовершенным способом. Государствен­ные законы могут носить только изолирующий и ограничивающий характер, они не поучительны. Государство может и должно, напри­мер, подавлять большевистскую, лишенную отечества партию, но оно может делать это длительно только, если за ним стоят сильная обновляющая жизнь воля и творческая общественная деятельность. Эта деятельность должна бьпъ направлена на сознательное образование мужского союза.
Само собой также разумеется, что в народе должны и будут существовать действующие в политическом плане личности, и группы. "Братский народ" - это утопия, и вовсе не красивая. Полное братство означает уравнивание всех ценностей, всех напряжений, всей жизнен­ной динамики. Борьба и здесь остается искрой, постоянно порождаю­щей жизнь. Но все эти бои должны происходить в рамках одного иде­ала, их ценность должна бьпъ проверена при помощи одного крите­рия: пригодны ли проповедуемые идеи, требуемые мероприятия для того, чтобы облагородить и укрепить немецкую народность, усилить расу, поднять осознание чести нации. Политические партии, которые в своей деятельности спрашивают о том, каким образом можно укрепить международную классовую солидарность или международные конфесси­ональные интересы, в германском государстве не имеют права на су­ществование. Деятельность таких враждебных народу партий в прош­лом и настоящем разъедала и подтачивала душу немца. С одной стороны сторонники марксизма и центра остаются все-таки немцами, а с другой стороны они должны признавать ценности, лежащие за пре­делами германской культуры, как высшие. Проблема грядущей импе­рии германского стремления заключается, таким образом, в том, чтобы проповедовать этим замученным миллионам новое мировоззрение, по­дарить им из нового мифа формирующую высшую ценность, или пра­вильней сказать, дремлющую у всех ценность народности и националь­ной идеи очистить от мусора столетий и поставить всю жизнь под свой знак. Только когда все это произойдет, может возникнуть Гер­манская империя, в противном случае все обещания - пустая болтовня.
Мы знаем с помощью каких сил в 1933 году так называемое го­сударство ноября 1918 года было заменено Германским рейхом. Много лет мы знали человека, который водрузит новое знамя на башнях не­мецких городов. Мы знаем и ощущаем, наконец, сегодня силы пробуж­дающейся от глубокого сна расовой души, силы, которые неизбежно должны дать нам этого человека. Задачей этого основателя нового го­сударства является создание мужского союза, скажем, германского ор­дена, составленного из личностей, которые играют ведущую роль в деле обновления немецкого народа.
При этом неизбежно воцарится низкопоклонство без достойного представления поста кайзера. Результатом же этого состояния будет прямая противоположность постоянству государственной жизни, кото­рая была целью установления исследуемой монархии: дискредитация власти кайзера, беспорядки, революции.
Народ сегодня может редко непосредственно усмотреть великого человека, для этого необходимы предшествующие катастрофы, в кото­рых кто-то один окажется на виду. Поэтому в обычной жизни выборы президента и кайзера, oqmecnyureMbie непосредственно 70 миллиона­ми, это только вопрос денежного мешка. Отсюда следует, что в 99 из 100 случаев во главе окажется не истинный народных вождь, а
Членов этого "Германского ордена" первый глава государства назначит из всех слоев народа после того, как произойдет основание рейха. Предварительным условием являются достижения в деле служе­ния народу, неважно, в каких сферах. Назначенный таким образом со­вет ордена в случае смерти одного из членов будет пополняться путем новых назначений. Глава государства - президент или кайзер, или же король - будет избран пожизненно советом ордена из его среды. (В этом техническом отношении организация римской Церкви служит образцом продолжения нордического древнеримского сената.) С одной стороны, служащие народу силы совета ордена из всех слоев нации поднимутся над своими городскими и окружными союзами, в любом случае при условии выдающихся личных достижений. Связь между на­родом и руководством, таким образом, сохранится, кастовая замкну­тость, имевшая место после 1871 года, будет предотвращена. А с дру­гой стороны, бесконечная демократия и постоянно сопутствующая ей демагогия будут устранены и заменены Советом Лучших. Наследствен­ная монархия, хотя и вынуждала носителя короны, исходя из собствен­ных интересов, согласовывать политику своего дома с интересами на­рода, однако существует опасность упадка династии, как при каждом новом поколении.



этим практически приемлемым путем представляется такой, когда учас­твующим в выборах личностям будет предоставлена возможность отдать свой голос открыто или тайно, как на выборах в парламент, так и на выборах главы государства внутри совета ордена. В связи с выраженным желанием высказать свои взгляды свободно и открыто постепенно станет возможно подготовить ответственных избирателей, чего наверняка нельзя добиться немедленным приказом об открытых выборах.
Под знаком старого парламентаризма каждый отдельный депутат имеет меньше ответственности за свой образ действий, чем любой неограниченно повелевающий монарх. Поддерживаемый парламентом кабинет снова апеллирует при принятии решений к знаменитому "пра­вящему большинству". Если политическая программа удается, парла­ментский министр - "великий человек", если не удается, то - в крайнем случае - соответствующий министр отстраняется и не может быть при­влечен к ответственности. Этот факт, естественно, соблазняет самых бессовестных парламентариев постоянно предлагать себя в качестве министров, чего не было бы, если бы действительно имела место от­ветственность, которая у военачальника предполагается сама собой. Взращенное этой бесчестной системой парламентское ничтожество представляет, конечно, это состояние как выражение известного про­грессивного духа. В действительности же оно представляет собой убо­гое скотское порождение трусливого большинства, которое нагло хо­чет производить суд над всеми и над всем, а когда дело касается ответственности, прячется за массами членов партии. И перед своими избирателями парламентарий ответственности не несет. Он избран "всем народом", как это звучит на языке демократическо-марксистских обманщиков, то есть строго очерченный круг избирателей установить юридически невозможно. Это положение изменится сразу, как только, как бьшо сказано, выбор будет осуществлять точно установленный круг избирателей. С добавлением того, что назначенный главой рейха политический суд может привлечь потерпевшего неудачу министра к отаетственности точно так же, как военньгй суд потерпевшего пораже­ние полководца; министерская гонка станет значительно скромнее, и лишь действительно готовые взять на себя ответственность люди будут стремиться занять те посты, на которые могли нацелиться привычные для демократии 1918 года субъекты с полной перспективой на успех и безнаказанность.
Возвращение избираемых личностей в конечном итоге к первич­ным выборам желательно, но при условии преодоления тезиса, которо­му сегодня все поклоняются, как золотому тельцу: тезиса о беспрепят­ственном праве свободного передвижения. Сегодня наблюдается убийс­твенный для народа поток из села и провинции в крупные города. Города растут, портят народности нервы, рвут нити, связывающие чело­века с природой, привлекают авантюристов и дельцов всех мастей, спо­собствуя тем самым образованию расового хаоса. Город, бывший цен­тром цивилизации благодаря мировым городам, превратился в систему форпостов большевистского упадка. Неестественный, безвольный, трус­ливый "интеллект" объединяется с жестоким, лишенным типа стремле­нием нечистокровных рабов к бунту или с закабаленными, но относя­щимися к чистой расе народными слоями, которые на неправедном фронте под руководством марксизма хотят бороться за свою свободу. Шпенглер пророчит 20 миллионные города и вымершую деревню как наш конец, Ратенау изобразил каменные пустыни и "жалких жителей" немецких городов как будущее, которое приведет к подневольному тру­ду в пользу сильных иностранных государств. Побудительные причины обоих, конечно, были разными, но оба они внушали немецкому народу мысль о невозможности перемен. "Фатальный", так называется сегодня выражение слабости воли или трусости, но оно стало лозунгом тех по­литических преступников, которые хотят наш народ ввергнуть в нище­ту конечного состояния феллахов! Этим планомерно занимается пресса международного марксизма, чтобы безвольную миллионную толпу, сле­дующую за ним, объединить в готовую к штурму массу. Слабовольные философы дают, таким образом, врагам народа "мировоззренческую" основу для того, чтобы завершить длительно подготавливавшееся разру­шительное дело. (То, что Шпенглер тем не менее проповедует силу, силу и силу, представляет собой недостаток последовательности). В основе всех этих приведенных оракулских возгласов о "необратимости развития" лежит негерманский догмат навязанной веры о праве свобод­ного передвижения и повсеместного проживания как "гаранте личной свободы". Но и это, так называемое, незыблемое учение представляет собой только проблему воли. Абсолютный отказ от "права" на свобод­ное передвижение означает, предварительное условие для всей нашей будущей жизни и поэтому должно иметь успех, если даже такой приказ будет воспринят миллионами сначала как тяжкий "ущерб для личности". Но остается только один выбор: "добровольно" встретить жалкий конец на асфальте или "принудительно" процветать на селе или в небольшом городе. То. что выбор уже сделан в пользу отказа от права свободного передвижения, пусть даже сначала в немногих сердцах - показывает, что изменения уже начались.
Это просто неправда, что все акционерные общества, картели и т.д. "должны" объединиться в двух-трех городах и вобрать в себя весь управленческий аппарат; неправда и то, что новые фабрики "должны" всегда появляться в Берлине, чтобы привязать там новые сотни тысяч людей; неправда, что предложение и спрос, как обычно говорят, "дол­жны" управлять жизнью. Напротив, задача истинно народного государс­тва заключается именно в том, чтобы предпосылками к этой игре сил сознательно управляли его представители. Мировой город с его свер­канием, его кинотеатрами и магазинами, биржами и ночными кафе гипнотизирует страну. Под знаком права на свободное передвижение лучшая кровь беспрепятственно течет в мировой город с отравленной кровью, ищет работу, основывает предприятия, увеличивает предложе­ние, привлекает к себе спрос, который снова усиливает иммиграцию. Этот гибельный круговорот может бьпъ ликвидирован только при по­мощи строго регулируемого барьера для жителей. Не в жилищном строительстве в крупном городе, которое вызовет такой же приток, заключается спасение - оно скорее приведет к гибели - а в отмене ли­берального права свободного передвижения, разрушительного для народа. Свободное переселение в города с населением свыше 100 ООО жителей в германском государстве непременно должно быть отменено. Деньги на строительство нового жилья следует давать только в край­них случаях, Их следует в первую очередь распределять по маленьким городам. Новые фабрики можно возводить в городах с населением 100 ООО человек только в том случае, если эксплуатируемый объект нахо­дится на нужном месте (открытые заново залежи каменного угля, соли и т.п.). Современные транспортные возможности обеспечивают распре­деление сил (децентрализацию) всей экономической жизни не только без ущерба для нее, но даже - в конечном результате - с поддающимся расчетам подъемом. Уже только за счет бережного отношения к ра­совой силе, важнейшему капиталу из того, чем мы вообще владеем. В Соединенных Штатах, где сосредоточение (концентрация) прошло вы­сочайшими темпами, гигантские мукомольные предприятия, огромные бойни, куда стекается сырье со всей страны, перегружают сеть желез­ных дорог и увеличивают стоимость готовых товаров за счет транс­портных издержек больше, чем позволил сэкономить отказ от более крупных центров вначале. Развитие скоплений пользующихся правом свободного передвижения людей и товаров вводит в заблуждение само себя. Множатся голоса, которые, не решаясь вначале коснуться безу­мия догмы свободного передвижения, тем не менее при чисто трезвом подходе признают естественность децентрализации. Из чисто экономи­ческих соображений они пришли к тому же результату, что и я, оттал­киваясь от идеи защиты расы. (Форд, например, требует, чтобы хлоп­копрядильные предприятия строили не в огромных городах, w размещали вблизи самих хлопковых полей). Фермер, который сегодня является крупнейшим производителем, не является одновременно круп­нейшим продавцом. Он зависит от тех промежуточньгх ступеней, кото­рые перерабатывают его продукцию, прежде чем она попадет на рынок. Он не может преобразовать ее в готовые товары на месте, а должен загружать транспорт полуфабрикатами. Это роковое развитие, которое пытается лишить корней крестьянское сословие, самую силь­ную опору каждого народа, сословие, которое "никогда не умрет" (Чемберлен), сознательно поддерживается демократией и марксизмом с тем, чтобы увеличить таким образом пролетарсткие полчища. Де-пролетаризация нашей нации - и любой другой - представляется толь­ко за счет сокращения наших мировых городов и основания новых центров. Говорить о внедрении оседлости и национализации посреди огромной кучи камней - это безумие. Американизация, путем "спасе­ния" при помощи автомобилей, как это пытались сделать в Америке, означает трату сил и времени, несмотря на сокращение расстояния. Миллионы, которые ежедневно приезжают в Нью-Йорк со стороны, а вечером снова выбрасываются из него, перегружают транспорт и удо­рожают общую жизнь больше, чем это бьшо бы при строгом ограни­чении и регулировании человеческого потока. Вместо, может быть, сотни крупных отравленньгх людьми центров могут существовать де­сятки тысяч центров, способствующих развитию культуры, если нашу судьбу будут определять головы с сильной волей, а не марксизм и ли­берализм. Образно говоря, наша жизнь идет все еще по одной линии: туда и обратно. В будущем должны иметь место круговорот вокруг органично расположенных центров. Если число жителей города при­ближается к 100 ООО, надо подумать об оттоке. Новым учредителям следует рекомендовать селиться в небольших местах или в сельской местности, а не в подвалах и мансардах, как это любит делать "гуманная" демократия.
Здесь нельзя думать о том, что у нас есть еще один выбор. Достаточно посмотреть затрагивающие жизненный нерв заботы Нью-Йорка, чтобы сразу понять, что на карту поставлено все. Чтобы во­обще справиться с постоянно возрастающим уличным движением, день и ночь работает огромный штаб архитекторов и техников. Дело дошло до сооружения многоэтажных улиц. Под домами должны быть проло­жены пути для автомобилей, тротуары над ними размещены в крытых аллеях. Мосты должны быть перекинуты с одной стороны улицы до другой, запланирована целая сеть мостков, проходов, проездов с по­стоянным искусственным освещением. Новый американский закон о трех зонах позволяет за счет наступления этажей дальнейшее развитое домов в высоту, как показывают проекты архитекторов X. Ферриса, Р. Худа, М. Русселя, Кросселя. Целью всех этих технических стараний, по­казывающих полное право свободного передвижения как основу миро­воззрения, является нагромождение гигантских каменных пирамид, в которых каждая человеческая жизнь должна опустеть, застыть и окончательно умереть. Эта основа мировоззрения должна бьпъ устра­нена, только тогда откроется дорога для преодоления техники самой техникой. Легкость общения создала мировой город. От этой легкости он и умрет. Полис создал греческую культуру, маленький город, сред­ний город - каждую народную цивилизацию в Европе; расширяющийся кругозор бывшего отдельного крестьянина уловил идею государства, не потерявшись в бесконечном. Только так могло возникнуть органич­ное культурное образование.
Легкость общения, пресса (при подобающем управлении), радио и личное наблюдение делают сегодня возможным для каждого взросло­го человека судить о делах города, число жителей которого незначительно превышает 100 ООО человек. Неточности поступающих сообщений он в состоянии уточнить за счет собственных наблюдений. Деятельность муниципальных политиков в отношении благополучия го­сударства соответствует текущим заботам тех, кто занимается промыс­лами, рабочих всех профессий. Здесь открьгга возможность действи­тельной оценки достижений. Для муниципальных выборов открывается, таким образом, возможность первичных выборов широкими народными массами, которые точно так же должны касаться личностей, а не спис-ов. Предлагаются кандидаты от гильдий, союзов и Германского ордена в их местных представительствах. При этом выборщики парламента хоть и опираются на широкую народную основу, но не на безымянную массу. Для муниципальных выборов остается и избирательное право для женщин. Настроенная на конкретные личности и ищущая силу на­родная воля должна идти навстречу правящей воле сверху. Неограни­ченная монархия знала только одно направление сверху вниз, хаоти­ческая демократия - только массовый подпор снизу вверх. Германское государство будущего, организованное силовым актом отдельных лиц, не будет поставлять создающие типы личности по настроению изби­рателей и в результате денежного обмана, а получит их от стоящих у власти руководителей государства и будет обновлять их состав за счет воспитания в Германском ордене. Но выборы, проводимые по схеме, дают творческим личностям беспрепятственную возможность для про­движения. Будущий рейх, таким образом, как уже говорилось, является националистическим и социалистическим, то есть он основан не на по­ловинчатом голосовании, а на страсти, сплачивающей типы, и на свя­занном с расой человечестве. Национализм в процветающей форме яв­ляется предпосылкой и конечной целью процесса, социализм - это государственная гарантия для отдельного лица под знаком признания его единственного учения в пользу защиты расы.
Ьсли с одной стороны это разграничение необходимо для того, чтобы преодолеть народоубийственное мировое государство, то с дру­гой стороны следует предостеречь от стремлений отменить само госу­дарство, дабы не разделить Германию на мелкие колонии с числом жителей, не превышающим двенадцати тысяч. Представители этих за­манчивых идей не видят того, что предпринимают принципиально бес­перспективную попытку ввести снова не имеющую истории "природ­ную" эпоху. Восемьдесят миллионов человек нуждаются в том, чтобы стать соответствующим идее единым целым, узловыми пунктами жизни, достаточно большими для того, чтобы дать множеству сильных личнос­тей возможность дышать одухотворенным воздухом, но достаточно ограниченными в плане формирования, чтобы не дать им пропасть в хаосе сплоченных и все-таки раздробленных миллионов. Только в го­роде формируется культура, только город может стать центром созида­тельной национальной жизни, собрать имеющуюся энергию, сделать установку на целостность, и сделать возможным то мировое поли­тическое обозрение, которое особенно необходимо именно Германии как государству, открытому в таком множестве направлений. Нес­колько центров до 500 ООО и значительно более по 100 ООО жителей являются, таким образом, духовной необходимостью. Причем к де­централизации всех технико-экономических учреждений стремиться следует непременно.
С сознательным отказом от либеральной "свободы" совершенно не связано само военно-политическое стесненное положение, которое заставляет нас разбивать мировые города. Возможные в дальнейшем войны будут сильно зависеть от авиации. Целью химических и оско­лочно-фугасных бомб всегда будут крупные города. Чем разбросаннее будут располагаться фабрики и города, тем меньше ущерба будет от совершенных авиационных налетов. Судьба принуждает нас сегодня, как и раньше, к тому, чтобы весь народ участвовал в борьбе за свое существо ванне. Раньше владелец замка строил стену вокруг домов своего замка, жители которых, как единое целое, должны были учас­твовать во всех боях. Либеральная эпоха создала профессиональную армию, граждане предоставили защиту своей жизни солдату и при этом еще нагло ругали милитаризм. С этой псевдоидиллией покончено: техника, которая соорудила когда-то прочный вал вокруг всего госу­дарства, сама его и разрушила, и восстановила древнее органичное со­отношение между народом и войной. И тем самым мировоззрение и судьба совместно призывают к сокращению мирового города, к воз­ведению городов и дорог со стратегическойцелесообразностью. Если раньше неприступные замки строили высоко в горах, то сейчас самое важное скрывают в бетонных бункерах под землей. Целый город из высотных домов становитсянелепостью. Осознание этого также заста­вит сделать определенные градостроительные выводы.
Вот некоторые основные черты новой государственно-полити­ческой системы, которая сама вытекает из высшей ценности нашего народа и нашей судьбы. Из них в свою очередь следуют другие меро­приятия, которые имеют чисто техническую природу и поэтому лежат вне рамок этой книги.
То, что государство можно рассматривать как поле беспланового перемещения народов, будущему поколению покажется безумием, чем-то безрассудным и самоубийственным, как и все другие требования политического либерализма.
Предстанет ли будущий рейх в облачении императорской власти, королевства или республики, никто из нас не знает. Мы не можем предугадать заранее частностей ощущения формы будущего. Импера­торские короны упали в пыль, республика появилась в результате дея­тельности, которой немцы будут еще стыдиться в течение тысячелетия. Только германская королевская идея - так это представляется - сохра­нила до сегодняшнего дня свой мифический блеск. Она создала орга­ничный хребет времени, когда римская империя безгранично прости­ралась по всему миру. Она лежала в основе создания новой империи 1871 года. Ее и сегодня еще поддерживает родовое чувство. Рухнули 23 династии. Они не должны вернуться, чтобы Германия не подверга­лась заново ужасным внутренним распрям. Земли должны закрыть свои ландтаги и распространять каждую достойную идею родовой королев­ской власти. Со старым понятием "кайзер" связано представление об империализме, в нем содержится только пьгшность и власть. Идея о короле глубже и больше привязана к земле. О своем короле скромный баварец думает так же живо, как и верный пруссак. "Кайзер" был для народа абстрактностью, "Божьей милостью". Мы достаточно сыты опе­реточным поведением времени до 1914 года; но тем более нам против­но убожество, связанное с паразитическим карьеризмом демократии. Мы хотим видеть в германском короле такого же человека, как мы са­ми, но все же кроме того он должен быть воплощением героического мифа. Подобно тому, как место сверкающей островерхой каски в буре сражений занял стальной шлем, так и будущее найдет форму герман­ского национал-социалистического руководства народом в результате рождения орденского государства, как воплощения стремления сегод­няшнего поколения к будущему государства, как компенсация жертв тех двух миллионов, которые отдали свои жизни за Германию.
Из требования поставить учение о народе и расовую защиту в центр всей государственной жизни, возникает картина жизни, которая отличается от хаоса XIX века, как день от ночи. Из бесчестного идеа­ла торговцев вышли кроваво-красная мировая война, мировые возмуще­ния, следствием которых было сильнейшее истощение народов. Самым спелым плодом XIX века был большевизм, самое опустошительное на­ступление чумы восточного духа, который со времен инквизиции по­сылал свои ядовитые испарения на Европу. Из внутренних перемен и возрождения поднимается ясно видимая в общих чертах картина мечты о новом государстве. Миллионы ощущают сегодня новое движение к типу и закону, связанное с землей и опирающееся на честь. Путь ясен. Оставить на нем следы является задачей вечно пульсирующей и шага­ющей вперед жизни. Мастер Эккехарт сказал: "В самых глубоких ко­лодцах самая высокая вода". Германский народ в 1918 году в ре­зультате своей собственной вины упал на самое дно, и в течение пятнадцати лет его внутренние и внешние враги недостойнейшим об­разом мучили и истязали его. И тем не менее нашлись силы, которые достигнув глубины жизни, именно здесь заново открыли вечные перво­источники силы немецкого народа и, готовые к борьбе, несут эти ощущения и признания через бедствия времени. То, что XIX век натво­рил в бюргерском уюте преступного марксистского безумия и обшир­нейшей безыдейности, сегодняшний XX век должен исправлять посре­ди враждебного мира, который никогда еще не противостоял Германии в такой сплоченности.
Поэтому новая теория жизни также не представляет собой мяг­кую проповедь грусти, а является суровым и жестким требованием, потому что мы знаем, что теория гуманности пытается действовать в противовес природе, и что природа за это мстит, уничтожая до по­следнего все эти демократические и другие попытки. Сущность немец­кого обновления заключается в том, чтобы приспособиться к вечным аристократическим природным законам крови и не способствовать от­бору больных за счет слабости, а напротив, при помощи сознательно­го отбора привести к руководству волевую силу, не оглядываясь на то, что осталось позади.
При пробуждении германского прошлого мы видим сегодня пе­ред собой, проходя по Динкельбюлю или Ротенбургу, завершенную германскую культуру, не знающую себе подобной по творческой и бо­евой силе. Мы знаем, что Тридцатилетняя война навсегда разрушила ощущение жизни, что XVII и XVIII века лежат между ними подобно глубоким пропастям, и что только с укрупнением прусского государс­тва снова начала пульсировать совершенно новая жизнь. В освободи­тельных воинах 1813 года и в их участниках мы видим проявление понятия формирования совершенно новой германской истории, и мы, люди современности, присоединяемся к вождям этих освободительньгх войн, как к первым основателям новой государственной идеи и нового ощущения жизни.
Мы вспоминаем о великом бароне фон Штейне, который знал только отечество, называемое Германией, и который заявлял: "К динас­тиям в этот момент великого развития мы совершенно равнодушны; это только инструменты. Мое желание заключается в том, чтобы Гер­мания стала великой и сильной, чтобы снова добиться ее независимос­ти, восстановить национальность и утвердить то и другое при своем расположении между Францией и Россией. Это нельзя сохранить на пути старых, развалившихся и прогнивших форм". "Сопротивление де­мократическим фантастам и княжескому произволу" Штейн обозначил, как линию своей борьбы. Это делаем и мы, подчеркивая только, что вместо демократических фантастов пришли марксистские преступники. И еще один пророк предстает перед нашими глазами, ожидая своего воскрешения: Поль де Лагарде. Никто не видит так, как он вред ли-бералистского Второго рейха, ведущий к падению. Потрясенный, он сетовал: "Наши дни слишком темны, чтобы не предсказать нового солнца. И этого солнца я жду".
И мы чувствуем себя сегодня в безопасности, соответствуя истинно великим людям немецкой нации, довольными и сильными в безусловной вере, представляя как германское обновление восход того солнца, которого ждал Штейн. Лагарде и многие другие, во имя "чего они действовали. Мы внутренне сильны и переполненны как ни одно революционное движение Европы.
Французская революция 1789 года была лишь одним огромным крушением без творческой идеи, мы ощущаем сегодня ее гниение. На-

ше время перелома и признания существенных типов крови означает величайшую духовную революцию, которая сегодня сознательно берет свое начало. И эти вопросы времени ежедневно прижимают нас, и все мы обязаны заняться ими, подвести итоги духовной борьбы и вклю­чить всех пробудившихся в армию пробуждающейся Германии. Долгом и задачей каждого из нас является по-новому осмыслить новые задачи, постоянно встающие перед нацией, с почтением служить им. Тогда эта жизнь и в самом деле станет вечным блаженством.

IV







Нордическое германское право




1
Фальсификация германской правовой идеи. — Самооборона и
защита чести. —"Право " на предательство страны.——
Снисходительная социальная политика либерализма. — Защи­та интересов спекулянтов. — Безнаказанное оскорбление германского народа. — Новый закон.

В фальсификации нордической правовой идеи, признающей честь, заключается одна из глубочайших причин нашей социальной разобщенности, Чисто частнокапиталистическая римская идея "освяща-ег" независимо от того, воплощает ли ее монархия или республика, разбойничий набег небольшой группы людей, которые лучше всего су­мели проскользнуть через ячейки чисто формальной сети параграфов. При этом неизбежно культивировалось духовное обнищание, а право его защищало. Смутная неприязнь угнетенных миллионов, хоть и была фальсифицирована марксизмом, но это было более чем оправдано по сравнению с издевательством над всеми понятиями германского права, вина за которое в равной степени ложится на государство и Церковь.

Владея всей властью, "государство" хоть и издавало так называемые законы, но не во имя чести народа, справедливости и долга, а как по­дарок сверху, якобы из знаменитой 'христианской" любви, милости, из сострадания и милосердия. Это не было ни хорошо, ни справедливо, как нас пытаются убедить многие, восхищенно оглядываясь на пред­военное время. Напротив, это было продолжение оскорбления нашей народности, которое сделал своим принципом либерализм всех форм.
То, что бьшо начато либеральными монархами, завершил марк­сизм во всех своих оттенках, потому что он, несмотря на так называе­мую борьбу против капиталистической демократии, происходит от то­го же поклоняющегося материи мировоззрения, что и она. Никогда еще бесчестное "право" не имело такой власти, как после того, как не­ограниченную власть получили деньги. "Право" возникало везде - не­смотря на свою метафизическую привязку - в результате самозащиты. Сначала в виде неприкрытой борьбы за возможность существования, за сохранение внешней свободы, затем на службе определенным ценнос­тям характера. Атака на честь отдельного лица стала исходной точкой юридически признанной личной обороны. Эта самозащита была затем распространена на сохранение интересов и чести клана. И только по­степенно появились более крупные объединения - Церковь и государ­ство - с тем, чтобы заменить самозащиту в угоду обществу, воплощае­мому епископом или королем, общепринятым судом. По германским понятиям это вмешательство в частную жизнь может быть оправдано только в том случае, если оно представляет собой защиту чести. Цер­ковь отклонила эту первичную идею нордического Запада или же про­тив своей воли приняла частично. Наше действующее право до сегод­няшнего дня знало только так называемое "сохранение справедливых интересов", причем безразлично, имеют ли эти интересы честный ха­рактер или сомнительный. Естественным шагом от защиты чести от­дельного лица к защите клана могло бы бьпъ провозглашение защиты чести народа. Но именно здесь мы стоим, может бьпъ, перед страш­нейшим аналогом падения характера, которое началось давно, но толь­ко сейчас стало известным, как никогда прежде. Во всех "германских'' законах нет ни одного определения среди тысяч, которое бы устана­вливало наказание за оскорбление чести народа! Поэтому могло слу­читься, что имя и авторитет германского народа может кто угодно безнаказанно осквернить. Берлинские евреи называли "Германию" -символ немецкой культуры - проституткой, а весь народ - "вечным бошем", "нацией конторской падали, серой массой избирателей и убийцами"... Ни один прокурор до 1933 года пальцем не пошевелил, чтобы посадить этих людей в тюрьму. Напротив, люди, которые называли этих евреев негодяями, бесцеремонно наказывались за "ос­корбление".
Из этого положения дел вытекало все дальнейшее, гротескное, сумасбродное, чем так богато наше время. Заведомых изменников ро­дины не отправляли ни в каторжную, ни в простую тюрьму, а "наказы­вали" почетом. Пацифистские взгляды открыто приводились германски­ми судьями как смягчающие обстоятельства, в то время как людей, покрытых сотнями ран, и в тяжелейшее время борьбы уничтожавших оплаченных шпионов, приговаривали как участников расправы по при­говору тайного судилища к смерти или пожизненной каторге. Тому, кто наносит народу вред, оказывают почести, а у борца за народ пы­таются отнять честь. К таким ужасным результатам может прийти без­душная "юстиция", потому что ей не хватает критериев в отношении интересов и чести народа. Германское понимание права признает за каждым представителем народа право словом и делом представлять честь нации, в том числе и путем самозащиты действием, если обстоя­тельства не позволяют обратиться в суд. Признавать пацифистские взгляды изменников родины смягчающими вину обстоятельствами, зна­чит уравнять в правах труса с храбрым человеком. Поэтому совер­шенно оправдана постановка, в конце концов, следующего требования: "Каждый немец или проживающий в Германии ненемец, виновный в оскорблении немецкого народа словом, письменно или действием, на­казывается в зависимости от тяжести случая тюрьмой, каторжной тюрьмой или смертью".
"Немец, который совершает указанное преступление за предела­ми рейха, если он не предстает перед судом, объявляется бесчестным. Он теряет все гражданские права, навсегда изгоняется из страны, объявляется вне закона. Его состояние конфискуется в пользу госу­дарства".
В практике пользования правовой идеей, возможно, лежит мощ­ная типообразующая сила, но также и сила типоразрушающая. Если взгляды философского или религиозного характера часто далеки от жизни, то ежедневное существование требует постоянного практичес­кого участия регулирующего закона. В зависимости от высшей ценнос­ти народа, государства или другого правового представительства опре­деляется, формируется или разлагается поведение граждан и стиль мышления. Идея чести и верности была основной чертой германского нордического права, которая действовала и за пределами Германии в плане—строительства народа и государства. Идея римского права гарантировала только настроенный на личное характер капиталисти­ческого времени. Бесчестная идея иудаизма - воплощенная в Талмуде и Шульхан-арухе - создавала разлагающий элемент всегда там, где еврей мог стать "представителем права". Один только факт, что среди "на­ших" сегодняшних адвокатов действует такое чудовищное число евт реев, и действует "успешно", доказывает любому думающему человеку, что немецкое право у нас отобрали.






I
Древнегерманские понятия чести как правовая мысль. — Саксонское зерцало. — Проникновение римского права. — Крестьянские войны как обоснованное возмущение; Лютер. — Рыцарское сословие как "профессиональный союз". — Корпус юрис каноници. — Право лангобардов, саксонское право, любекское право.

На рыцарское понятие чести я уже указывал в начале. Но оно выступает нам навстречу во всех правовых документах германского человека во все времена как вечный миф нордической расовой души. Способность пожертвовать своей жизнью ради идеи исландские саги рассматривают как сущность нордического мужчины. Это благо защи­щалось пожертвованием всех других благ. Сначала каждым персональ­но, затем через представительство общества, воплощенного в судье, и основывающемся также на понятии чести. "Лучше защищать свободу с оружием, чем запятнать ее уплатой процентов", - сообщает Паулюс Диаконус о взглядах лангобардских королей. Достойный уважения Зак-сеншпигель заявляет: "Имущество без чести не следует считать иму­ществом. Не имеющее чести тело обычно по праву считают мертвым". "Прав" по германским понятиям бьш только тот, чья честь была не­прикосновенна; после 1918 года "прав" бьш тот, у кого бьшо больше денег, даже если он был величайший негодяй. "Остальной народ, кото­рый принимает имущество за честь", по городскому праву Шт. Пёль-тена считался неспособным занимать гражданские посты. "Цехи должны быть настолько чисты, как если бы они были собраны из го­лубей", - говорили ремесленники прошлого. "Где верность, там и честь", - говорит Заксеншпигель, а слова Шиллера о недостойной нации, которая не все ставит на честь, является выражением той души, которая тысячелетиями творила в нашей жизни, пока чужое право не заполнило эту жизнь чужой, еще не преобразованной религией и рим­ской государственной идеей.
Чуждые народу имперские доктора внедрили в германские кла­ны чужое право и бесчестные идеи. Они действовали как неприкры­тые слуги господствующих церковных и римско-государственных влас­тей. Уже Гейлер фон Казерберг жалуется на "болтунов", "которые своей болтовней вредят общему делу" и заботятся только о своих собственных делах. В 1513 году появилось его стихотворение "Чуже­земная порода", которая сознательно объясняет потерю германской свободы римским правом. Ульрих фон Гуттен со своей сгороны указы­вает (в беседе "Разбойники") на Нижнюю Саксонию, которая в своем праве обходится без новых докторов. Для Германии было лучше, когда право еще заключалось в оружии, а не в книгах. Так первой и до сих пор единственной социальной германской революцией, полностью оправданной по своей сущности, было крестьянское возмущение в на­чале XVI века против римской кабалы в ее троекратной форме в виде Церкви, государства и неправедного суда. Сегодня, в начале XX века нравственно-духовная революция продолжается. И будет продолжаться до окончательной победы!
Фальсификация древне германского права в пользу ''законных" церковньгх и светских тиранов бьшо причиной социального насилия XV века. Крестьян, которые указывали на свои древние права, осмеи­вали и отправляли домой. Точно также указание "Башмака" на то, что это закабаление "не соответствует слову Божьему" так же мало имело воздействие на римских прелатов, как и на римских докторов у кня­зей. Так, начиная с 1432 года, возникают крестьянские восстания про­тив юнкеров и епископов, но также и против расплодившихся еврей­ских ростовщиков, которые бежали в города под защиту неправедной власти. В 1462 году архиепископ Зальцбургский ввел чудовищные нало­ги, и когда измученный народ поднялся против него, на помощь ему ; поспешил герцог Людвиг Баварский, чтобы разгромить крестьян. В ' 1476 году появился первый "социалист" - Иоганн Бём, который требо­вал экспроприации князей и прелатов. С огромным войском он хотел выступить из Никласхаузена, но бьш арестован, похищен и сожжен в Вюрцбурге. Удивительно, что параллельно этим социальным боям про­ходило мистическое движение бегардов, в котором когда-то принимал участие мастер Эккехарт. Всюду поднимались угнетенные слои нашего народа против враждебных форм мышления, религиозного одурманива­ния, низких нарушений закона. "Башмак" и "Бедный Конрад" прошли под руководством лучших рыцарей (Флорин Гейер) по немецкой земле. Но насилие, совершаемое долгое время угнетенными массами, усмирить бьшо невозможно. Сжигая и грабя, дикие толпы топтали все, что попадалось на их пути. Лютер - чтобы защитить свою рефор­мацию от социальной борьбы - встал на сторону крупных княжеств и лишил стхииную силу крестьянского движения се преимуществ. Так без великого вождя бьшо разгромлено возмущение немецких крестьян, которое бьшо умеренным и основывалось на нравственньгх устремле­ниях, требовало в своих двенадцати тезисах многое из того, что се­годняшняя программа обновления снова вынуждена требовать, но к чему руководители Церкви и государственной сущности в то время так же мало прислушивались, как и в XIX веке, когда бесчестная мировая экономика снова ''законно" закабалила миллионы.
Когда-то действие идеи товарищества бьшо сильнее римско-госу-дарственной. Во главе этой создающей общество силы в раннем сред­невековье стояло рыцарство. Образованный им ленный союз представ­лял собой в переводе на наш язык первый немецкий профсоюз. Этот "профсоюз" и бьш тем, что удерживало всю империю от распада, имен­но он, а не римская Церковь, как это хотели представить нам фальси­фикаторы истории. За рыцарским "профсоюзом" последовали союз го­родов, гильдий, объединения деревень и судов, сельские общины. Это было полнокровной немецкой правовой сущностью, которую следует рассматривать как первый знак утверждения нашей жизни, когда с XIII века начало действовать церковное право corpus iuris canonic!, которое как раз во время мировой войны 1917 года бьшо обновлено и объяв­лено принципиально неизменным.
В соответствии с ним это так называемое "божественное право" не может бьпъ изменено на основании обычаев и ни при каких обсто­ятельствах. Наряду с "божественным", неизменным' правом существует изменяемое низкое право. И оно изменяется при заверении Ц ерковью. Народ в этом участия не принимает. "Народ молится, служит, кается". "Божественное" право - это неограниченная власть папы, епископа, причастия. Как видно и здесь, Рим последователен и высасывает из мифа о представительстве Бога последнюю каплю меда.
Если представить, насколько плодотворным и животворным бьшо когда-то древнегерманское право, тем более можно это ограничение истинных творческих сил немецкого народа оценить во всем их ги­бельном объеме.
В 643 году появилось лангобардское право короля Ротариса и создало большое число процветающих правовьгх школ с центром в
Павии. Основные правовые законы более поздних союзов между горо­дами Ломбардии и в Германии восходили к этому творению лангобар­дов. Франки, Алеманы и т.д. при своих перемещениях несли с собой и свои понятия о праве и вытесняли древнеримское право. Более позд­ние примеси в крови франков и баварцев снова способствовали появ-лснию древнеримского права. "Великая" французская революция озна­чала уничтожение германских составных частей и понимания права. С тех пор "Франция" получила еврейско-римское предопределение. Сак­сонское право создало Англию. Норманнское право послужило основой древнерусского государства. Германское право создало жизнь и обычаи в восточных поселениях рыцарского ордена, в дальнейшем - в Ганзе. Основной закон немецких городов сформировал муниципальную сущ­ность даже на Украине. Любекское право знали и культивировали в Ревеле, Риге, Новгороде. Магдебургское право создало фундамент польского государства.
Оно было связывающим звеном, которое продолжало действо­вать в плане образования типа даже тогда, когда польское государство распалось в результате антиреформации и пошло навстречу своей гибели.





3
Право и политика. — Право и несправедливость как расо­вая проблема. — Формалистическая юстиция. —- Бесчестная экономика без правовой идеи. — Защита расы как высший правовой принцип. — Сущность наказания за бесчестный проступок.

В течении столетий идет спор о том, следует ли ставить право выше политики или политику выше права, т.е. должна ли преобладать мораль или власть... Пока существовали поколения дела, власть всегда побеждала бесконечные принципы. Но если эпохой вместо формирую­щего закона управляло поколение сытых и эстетов, то боевым кличем было постоянно "народное право" и "нравственные принципы", за ко­торыми, однако, чаше всего прячется не что иное, как великая тру­сость. Даже там, где этого не было (Кант), вопрос о праве и политике ставился неправильно. До сих пор оба понятия рассматривали как два существующих сами по себе почт абсолютных единства, а затем в зависимости от характера и темперамента давали свои оценки жела­тельному соотношению между ними. Зато забыли, что они - право и политика - являлись не абсолютными сущностями, а только определен­ными действиями людей с определенными задатками. Обе идеи с точки зрения преобладания народного к стоящему над ними политикой и правом относятся к принципу, который должен управлять ими как с точки зрения внутригосударственных, так и внешнегосударственных отношений и, в зависимости от возможности применения на службе
более высокому, вводится в структуру жизни.
Старый индийский правовой принцип из нордического доистори­ческого времени гласит: "Право и несправедливость не ходят взад и вперед, говоря: вот мы. Справедливо то, что справедливым считают арийские мужчины". Это дает понять, что право так же мало пред­ставляет собой не связанную с кровью схему, как религия и искусство, что оно навеки связано с определенной кровью, с которой оно появ­ляется и с которой оно уходит. Если теперь политика означает в луч­шем смысле истинно государственную внешнюю безопасность с целью укрепления народности, то "право" нигде ей не противостоит, если оно понимается в правильном смысле как "наше право", где оно яв­ляется служащим, а не правящим элементом внутри архитектурного це­лого народности. Как наши искусствоведы смотрели на Элладу только как на образец художественности, а не как на органичное образо­вание, так и наши правоведы смотрят на Рим. Они тоже просмотрели тот факт, что римское право было порождением римского народа и не могло быть позаимствовано нами, потому что оно бьшо соотнесено с другой высшей ценностью, отличной от нашей. Общественный и воен­ный типаж Рима породил в качестве эквивалента чисто индивидуалист­ский основной закон. Pater familias, распоряжавшийся жизнью и смертью членов клана, является аналогом римской объективизации по­нятия собственности, выдвигаемой на первое место. В римском основ­ном законе одновременно заключается канонизация индивидуалистско­го капитализма. Экономическая индивидуальная сущность становится высшей ценностью, которой позволено защищать свои "обоснованные интересы" почти всеми средствами, не задумываясь о том, не терпит ли ущерб честь народа при обосновании этого экономического понятия "я".
Конечно, древнеримское право, имеющее за счет обычного типа­жа неписанные границы, не может нести ответственность за поздне-римские кровосмесительные явления (которые, впрочем, имели неко­торые родственные лангобардские элементы), которыми нас одарили римское государство и римская Церковь с тем, чтобы "законно" завер­шить закабаление свободных народов. Потому что, в результате одного только получения неограниченного частно-капиталистического правового принципа, не имея возможности действительно заново про­жить всю древнеримскую жизнь, он был вырван из органичного госу­дарственного здания, которое служило ему системой опорных балок, получил другую действенность (функцию), и кроме того, функция эта стала абсолютным критерием. Из противоположности к обычно застыв­шему типу безудержность стала'законом. Этот факт до сих пор пыта­ются завуалировать формальностями. "Люди никогда 'не приумножили бы наследие человечества за счет идеи самостоятельного, равноцен­ного государству права, если бы они не поддержали с энергичной субъективностью противоположность ius singolum и ius populi. Здесь суверенитет единой и неделимой государственной власти, там сувере­нитет индивида, - такими были мощные рычаги римской правовой истории"*. Так О. Гирке удачно охарактеризовал форму римской по­лярности жизни. Тысячи параграфов воспринимаются современным индивидуалистическим обществом как камни, которые существуют для того, чтобы их обошли. Это естественно, потому что в силу того, что безудержный экономический индивидуализм, "право" представляется и применяется без ссылки на расу и народ, так как и учение о народе не является определяющим центром, то и пути к экономической цели оцениваются с формально-юридической точки зрения, а не с точки зрения нордическо-германского осознания чести.
Многие, испугавшись возможности этих вещей стать достоянием общественности, пытались спастись тем, что стали требовать "независимости права" от партийной, денежной и прочих властей. Но при этом они не замечают, что эта, так называемая свобода, т.е. отрыв от формирующего центра обязана именно сегодняшнему состоянию бесправия. И все это потому, что политика, как бьшо сказано, по­нималась как победа чисто формального государственного авторитета, а не как достижения на службе народу и его высшей ценности.
* "Социальная задача частного права . Ьср.'мш, IS89 г. ti. t>.
Право и государство находились над нами как два других наслоения, как религия, искусство и наука. Их пустое выражение власти возбудило революционные силы. Сначала силу отчаявшихся социально угнетенных. Сегодня, наконец, и революционную силу нор­дической германской расовой души, у которой отняли ее высшую ценность.
Это важный факт, который, конечно, затемнен правовыми ком­промиссами, представленными, например, в германском гражданском кодексе (в котором снова добились признания лишь некоторые черты древнегерманского правового сознания).
Если связать выводы из этого опыта с высказанными вначале, то получается (сначала во внутригосударственном понимании), что право и политика представляют собой лишь две разные формы выражения одной воли, которая стоит на службе нашей высшей расовой цен­ности. Первым долгом судьи является принятие решения в защиту уче­ния о народе от любых нападок, а обязанность политики - всецело проводить такое решение в жизнь. В другом случае долг политики -как законодательной и исполнительной власти - заключается в том, чтобы издавать только такие законы, которые в социальном, религи­озном и общем плане формирования планов служат высшей ценности нашего народа. В этом судья имеет право совещательного голоса.
Идолом XIX века была экономика, прибыль. Все законы были сориентированы на этот принцип, вся собственность стала товаром, все искусство - предметом торговли, религия в колониях и языческая миссия - пособниками торговцев опиумом и спекулянтов бриллиантами или владельцев плантаций. Напрасно национальная идея боролась про­тив рассеивания нашей жизни, свойственной расе. Она была слишком слаба, потому что была не всеохватывающим мифом, а только счита­лась ценностью у других. Далеко не высшей ценностью, часто в качес­тве удобного вспомогательного средства для эксплуатации. Так и право стало продажной девкой экономики, т.е. страсти наживы, денег, ко­торые определяли политику. "Германская" демократия ноября 1918 года означала победу самой грязной спекулятивной идеи, которую до сих пор знал мир. Если сегодня мы представляем закон в том виде, как он был намечен с самого начала, то это означает сознательное наступле­ние на сущность всех современных демократий и их большевистских отпрысков. Это означает замену бесчестного понятия товара идеей чести и требование полного воцарения народного над всяким интерна­ционализмом. Этой идее в равной степени должно служить все: рели--гия, политика, право, искусство, школа, общественная наука.
Из требования защиты чести народа следует, как самое главное, жесткое осуществление защиты народа и расы.
Это признание духовного показателя совпадает полностью с ду­ховной сущностью различных описаний германского основного закона. Говорят ли, как Гирке : "Мы не можем отказаться от великой германской идеи единства права, не отказавшись от нашего будуще­го"*; хотят ли вместе с М. Ботт-Боденхаузеном на место древнего понятия, на место объединений поставить функцию, динамику**, все, тем не менее, сводится к тому, чтобы через вещи, товары, деньги установить внутренние связи между правом и долгом. Вопреки рацио­нальному методу разобщения этот вид создания права представляет собой волевую, нравственно объединяющую деятельность. Не непри­косновенное право владельца на вещь, собственность одобряет немец (вопреки §903 Германского гражданского уложения), а только влияние этого обладания собственностью. Внедренность в органичное целое, идея долга, живое отношение, все это характеризует германский ос­новной закон и все это соответствует волевому центру, поддержание чистоты которого мы называем защитой чести.
* "Социальная задача частного права". Берлин, 188?) г. С. 12. ** "Формальное и функциональное право". 1926 г.
Ни один народ Европы не является единым с точки зрения ра­сы, в том числе и Германия. Согласно новым исследованиям мы предполагаем пять рас, которые обнаруживают заметно разные типы. Теперь нет сомнения в том, что истинным носителем культуры для Европы в первую очередь была нордическая раса. Ее кровь дала нам великих героев, художников, основателей государств. Они строили прочные замки и святые кафедральные соборы. Нордическая кровь сочиняла стихи и создавала те музыкальные произведения, которые мы почитаем нашими величайшими откровениями. Нордическая кровь сформировала прежде всего и германскую жизнь. Даже те круги, где она в чистоте составляет лишь незначительную часть, имеют от нее свой фундамент. Немецкая раса является нордической и оказывала вли­яние в плане создания культуры и типа на все западные, динарские, восточно-балтийские расы. И преимущественно динарский тип часто оказывается внутренне сформированным в нордическом плане. Это вы­движение нордической расы не означает сеяния "расовой ненависти" в Германии, напротив, оно означает осознанное признание полнокровно­го цементирующего средства внутри нашей народности. Без этого це­ментирующего средства, которое сформировало нашу историю, Герма­ния никогда бы не стала Германской империей, никогда не появилась бы германская поэзия, никогда бы идея чести не овладела правом и жизнью и не облагородила их. В тот день, когда нордическая кровь иссякнет, Германия распадется, погибнет в лишенном характера хаосе. То, что многие силы работают в этом направлении, обстоятельно
Если германское обновление хочет воплотить в жизнь ценности нашей души, оно должно сохранять и укреплять материальные пред­посылки этих ценностей. Защита расы, расовый отбор и расовая ги­гиена являются необходимыми требованиями нового времени. Расовый отбор в плане наших глубочайших поисков прежде всего означает защиту составных частей нордической расы нашего народа. Первым долгом германского государства является создание законов, соответ­ствующих этому основному требованию. И снова Ватикан предстал злейшим врагом культивирования ценного и защитником сохранения и распространения самого низменного. И против серьезной католичес­кой евгеники папа Пий XI в начале 1931 года в своей энциклике "По поводу христианского брака" сказал, что бьшо бы неправильным как-либо нарушать физическую целостность людей, готовьгх к вступлению в брак, которые предположительно могут дать только неполноценнее потомство. Потому что каждый имеет право распоряжаться своими членами и должен использовать их согласно "их естественному назна­чению". Это диктует как разум, так и "христианское учение о нравс­твенности", и светская власть не имеет никакого права через это пере­шагивать. Предоставление возможности беспрепятственного разведения идиотов, детей сифилитиков, алкоголиков, сумасшедших как "христи­анской нравственной теории" - это, несомненно, вершина противо­естественного и антинародного мышления, которое и сейчас многие, вероятно, считают невозможным, и которое в действительности пред­ставляет собой не что иное, как неизбежное влияние той хаотической в расовом плане системы, в качестве которой выступила сирийско-африканско-римская догматика. Таким образом, каждый европеец, же­лающий видеть свой народ физически и духовно здоровым, высту­пающий за то, чтобы идиоты и неизлечимо больные не инфицировали его нацию, согласно римской теории должен предстать как антикато­лик и как враг "христианской теории нравственности". И он должен выбирать, будет ли он антихристом, или основатель христианства действительно представляет разведение всех неполноценных видов как
обсуждалось. При этом они в первую очередь опираются на альпий­ский нижний слой, который, не имея собственной ценности, несмотря на германизацию, остался, по существу, суеверным и рабски настроен­ным. Теперь внешняя связка древней идеи империи распалась. Эта кровь вместе с другими кровосмесительными явлениями двинулась, чтобы стать на службу пере в колдовство или к безоговорочному демократическому хаосу, провозглашаемому в паразитическом, но ин­стинктивно сильном иудаизме.
догму, как этого так смело требует его наместник. Итак, кто хочет здоровую и духовно сильную Германию, тот должен со всей страстью отвергнуть эту папскую энциклику, исходящую из культивирования не­дочеловеков и вместе с ней основы римского мышления, как проти­воестественные и враждебные нашей жизни.
Въезд в Германию, который раньше оценивался по вероиспове­данию, а потом регулировался на основе еврейской "гуманности", сле­дует осущесташть в будущем с нордически-расовой и гигиенической точек зрения. Получение прав гражданства согласно этому для сканди­нава не составит трудностей; притоку же мулатизированнъгх элементов с юга или востока должны быть поставлены непреодолимые преграды. Людям, пораженным болезнью, оказывающей влияние на будущее по­томство, следует запрещать длительное пребывание в нашей стране или при помощи врачебного вмешательства лишать способности к раз­множению. То же самое относится к преступникам-рецидивистам. Бра­ки между немцами и евреями следует запрещать, пока вообще евреям разрешается жить на немецкой земле. (То, что евреи теряют права гражданства и получают новое, подобающее им право, разумеется само собой). Сексуальные отношения, изнасилование и т.д. между немцами и евреями в зависимости от тяжести случая следует наказывать конфис­кацией имущества, выдворением из страны, заключением в каторжную тюрьму или смертью. Государственное право гражданства не является подарком с колыбели, а должно быть заслужено. Только исполнение своего гражданского долга и служба народу имеет следствием полу­чение этого права, которое должно происходить так же торжественно, как сегодняшняя конфирмация. Только если что-то принесено в жер­тву, за него будут готовы пойти на бой.
Это последнее распоряжение почти автоматически поставит на передний план те расовые элементы, которые органично более всего способны служить высшей ценности нашего народа. Достаточно того, чтобы мимо вас прошло несколько рот нашего вермахта или штурмо­вых отрядов, чтобы увидеть в деле эти приходящие из подсознания героические силы. Но чтобы оградить их от нового предательства с тыла, нужно позаботиться о его чистоте.
В одном из приговоров венского суда в обосновании его смягче­ния было сказано, что обвиняемый, главным образом, находился в окружении коммерсантов, поэтому его обман следует рассматривать как менее тяжелый. Это бьшо сказано совершенно искренне. Норди­ческая идея прежних лет строго отделять бесчестные действия от дру­гих поступков, в демократической безрасовой правовой жизни так же исчезла, как и в безрасовой политике и экономике. Последние остатки, правда, продолжают жить в отказе от почетных прав на определенное время или пожизненно. Эти создающие ценности остатки являются так­же последними типообразующими и сохраняющими народ силами, которые, однако, почти истощены. Под знаком демократии даже с продажными министрами обходились как с почитаемыми людьми, тех же, кто называл их негодяями, сурово наказывали. Это происходило во имя защиты государства. Уже только на этом примере видно, что это было за "государство". Новый германский закон снова введет оценку, делающую различие между честным и бесчестным, которая ужесточит наказание за бесчестные проступки. Только таким образом может снова возникнуть тип немецкого человека.






4
Сущность труда и собственности. — Схематическое и родственное мышление. — Собственность как завершенная работа. — Забастовка и увольнение (локаут). — Границы и вечная ценность понятия собственности. — Марксистская фальсификация этой идеи.

Наказание - это не средство воспитания, как нас пытаются убе­дить наши апостолы гуманности. Наказание - это и не месть. На­казание - это (здесь речь идет о наказании за бесчестные проступки) просто выделение чуждых типов и чужеродной сущности. Поэтому наказание за бесчестные проступки должно автоматически повлечь за собой потерю нравственных прав гражданства, в более тяжелых слу­чаях - пожизненное выдворение из страны и конфискацию имущества. Человек, который не признает народность и учение о народе как высшую ценность, лишает себя права быть защищаемым этим народом. То что за предательство по отношению к народу и к стране следует каторжная тюрьма или смертная казнь, разумеется само собой.
Немец имеет, как уже много раз бьшо сказано, роковую особен­ность как наследство гуманизма и либерализма: рассматривать боль­шинство проблем не в связи с кровью и землей, а чисто абстрактно, как будто определения понятий существуют "сами по себе", и что все дело в том, чтобы найти более или менее растяжимое определение для программы самой яростной борьбы. Типом такого абстрактного "пра­вового" философа демократического толка был, например, Карл Хрис­тиан Планк, который и во время германо-французской войны пытался выяснить только, обладает ли Германия правом отстаивания своей жизненной необходимости. В результате долгих философских рассуж­дений он пришел к заключению, что Германия должна отказаться от национальной идеи, потому что эта идея "провокационно" действует на соседей. Но то, что националистическая волна соседних государств должна и в Германий привести к оправданному появлению защитной реакции, "правовому" философу Планку и всем его последователям до Шюккинга и Фридриха Вильгельма Фёрстера в голову не пришло. Практически же в результате этого бескровного схематизма получи­лось то, что у немецкого народа урезали его жизненные права в поль­зу национальной воли других народов. То, что получило внешнеполи­тическое значение, в равной степени прошло и во внутриполитичес­ком плане. Въезжающим восточным евреям с точки зрения чисто абстрактного "права" были предоставлены права, которые не только ничего общего не имели с настоящими правами немецкогонарода, но и противоречили им. И дело, естественно, дошло до того, что из аб­страктного права возникло преимущественное право евреев по отно­шению к немцам.
Тем же способом, каким демократические псевдомыслители бо­ролись за "право", убежденный социал-демократ боролся против "капи­тала". Снова объектом спора для миллионов стало лишенное крови понятие, вернее голое слово. При этом бьшо ясно, что между капи­талом и капиталом существовали существенные различия. Бесспорно то, что капитал необходим для любого предприятия, и только спраши­вается, в чьих руках этот капитал находится и какими принципами он регулируется, управляется или контролируется. Это имеет решающее значение, и крики против "капитала" оказались сознательной дезин­формацией демагогов, которые под понятием враждебного народу ка­питала понимали продуктивные средства и природные богатства, зато упустили из виду свободный международный ссудный капитал.
Если бы сознательному немецкому социал-демократу бьшо ясно, что все дело в том, чтобы этот свободный, легко перемещаемый из одного государства в другое финансовый капитал путем вмешательства власти привязать к государству и народу, тогда борьба против настоя­щего разрушающего капитализма проводилась бы в нужной форме. Он же пошел, одурманенный фразами, за еврейскими демагогами и позво­лил сделать себя в результате разрушения капитала, связанного с землей, поборником разрушающего народ международного финансо­вого капитала.
Причина этой трагической катастрофы снова заключалась в том, что немец слишком легко принимал общие пустые понятия за факты и был готов отдать свою кровь за фантомы.
И в политических кругах до сегодняшнего дня не полностью освободились от таких лишенных крови противопоставлений. Некото­рые писатели заявляют, что сегодня "капитал" или "собственность" господствует над "трудом", и что, следовательно, в плане "вечной спра­ведливости" стремления любого справедливого человека и патриота должны быть направлены на то, чтобы поднять труд как мерило цен­ности над собственностью. В таком абстрактном понимании противо­поставление гак же несостоятельно, как и абстрактные философские исследования в отношении "права" и социал-демократическая борьба против абстрактного капитала. И здесь следует различать между собс­твенностью и собственностью. В настоящем, истинном смысле (в смыс­ле принадлежности) собственность - это не что иное, как воплощен­ный труд. Потому что любое, действительно творческое достижение труда, неважно в какой области, - это не что иное, как создание собственности. (Выше этого поднимается лишь таинственный гений, который вообще не поддается оценке.) Неистребимо проникло в чело­веческую душу стремление поднять результат своего труда над удовле­творением ежедневного бытия таким образом, чтобы после того, как уляжется мгновенный порыв, осталась собственность. И точно так же, как по необъяснимому порыву человек хотел бы продолжиться в своих детях, он стремится оставить свою собственность в наследство будуще­му, своим потомкам. Если бы такое стремление не было бы свойс­твенно человеку, он никогда бы не был изобретателем, первооткрыва­телем, он никогда не был бы творцом. Это чувство личной соб­ственности точно так же распространяется на произведения искусства и научные труды, которые возникли от избытка формирующих сил и не представляют собой ничего другого кроме собственности, получен­ной на основе избытка рабочей силы и избытка трудового достиже­ния. Бороться же против собственности как понятия, таким образом, -это, по крайней мере, бессмысленно. В практическом плане такая борьба приведет к таким же результатам как и социал-демократическая борьба против "капитала".
Конечно, существует и другая собственность, которая представ­ляет собой не результат творческого труда, а использование этого тру­да в биржевых сделках на курсовую разницу или в лживой службе информации. Здесь также создается совершенно практический крите­рий оценки происхождения собственности. Таким образом, следует не вести борьбу против "собственности" как таковой, а добиваться обо­стрения совести, осознания чести и понимания долга в соответствии с ценностями германского характера и способствовать победе этой позиции.
Что же касается труда, то само собой разумеется, что любое занятие, поскольку оно включается в рамки германского сообщества, достойно той же чести, и Адольф Гитлер здесь несколько раз четко очерчивал единственный критерий для трудящегося человека: степень незаменимости человека внутри всего народа определяет оценку зна­чения его труда. То, что и здесь возникает степень значимости, само собой разумеется; но отсюда следует, что труд сам по себе не может бьпъ противопоставлен собственности самой по себе как противопо­ложность. Напротив, противопоставление осуществляется в разграниче­нии между собственностью и собственностью и между трудом и тру­дом, между талантом и талантом. Мы должны заботиться о том, чтобы добытую нечестным спекулятивным путем "собственность" государство конфисковывало или отбирало в виде налогов, а собственность, пред­ставляющую собой воплощенный труд, признавало неприкосновенной как вечный стимулирующий культурный фактор. И при различии меж­ду трудом и трудом следует также создавать стимулирующий момент тем, что в расчете на оценку значения в пользу всего народа каждый будет стремиться к тому, чтобы распространить успехи труда индивида по возможности на более широкие круги. Затем это примет форму основной точки зрения, с позиции которой ни один будущий немец не должен подходить к проблемам работы, собственности, спекуляции и капитализма. Везде следует уважать кровь и все, что связано с народом, как способствующее движению вперед, а не слово, не пустое понятие.
То же самое относится к анализу экономической борьбы внутри народной целостности. Забастовка и локаут взаимно обусловливают друг друга. Если разрешено одно, нельзя запрещать другое. Если про­мышленник имеет право отказать в возможности получить работу, то и рабочий имеет такое же право забрать у него свою рабочую силу. И в частности, организованно, потому что только тогда обе стороны будут иметь соотношение 1:1.
Забастовка и локаут в своей сегодняшней форме являются деть­ми либералистской идеи. Первая ничего общего не имеет с социализ­мом, второй - ничего общего с национальной экономикой. Обе части исходят из понятия ,1я" или класса и их интересов, без учета народной целостности. Прежняя служба третейских судей социалистического ми­нистра была посмешищем и только показывала, как безнадежно безы­дейно использовался государственный аппарат. Существовало даже опа­сение, что здесь будут приняты диктаторские меры, потому что это обусловливало понятную ответственность демократического государс­твенного министра труда. Но это доказало тогда меру нашей беспо­мощности перед мировым капиталом без возможности завуалировать этот факт и переложить вину на чужие плечи. Этого финансовые мар­ксисты боялись по очень понятным причинам.
В результате немецкая творческая нация стала жертвой трех факторов: промышленности, подстрекаемых ремесленников и беспо­мощного министерства демократического и социал-демократического тожа.
Ответственными за великий кризис были наши прежние прави­тельства и партии, на которые они опирались: то есть весь рейхстаг.
Предприниматели, завод и рабочие - это не индивидуальности сами по себе, а члены органичного целого, без которого все они в отдельности ничего не будут значить. Поэтому в силу необходимости свобода действий как предпринимателя, так и рабочего были ограни­чены настолько, насколько этого требуют общие интересы народа. По­этому могут наступить времена, когда стачка и локаут будут запреще­ны. Однако это может произойти только если вступающая в действие правительственная власть сама не вышла из чисто заинтересованных групп. Но отсюда следует далее, что парламентаристская смесь эконо­мического индивидуализма и партийной политики была раковой опу­холью нашего проклятого существования до 1933 года, что поэтому социальный вопрос никогда не мог быть услышан социал-демократией, еще меньше коммунизмом, который всю жизнь хотел поставить с ног на голову, объявив часть целым, и еще в меньшей сгепени его могли услышать и принять во внимание те "национальные" экономические мощности, которые отказали уже в 1917 году, а сегодня представляют­ся еще более бессильными. "Социальным вопросом я не занимался ни­когда, главное было, чтобы дымили трубы", - сказал Хуго Штиннес 9 ноября 1918 года господину фон Сименсу. Так "думает" и сегодня еще часть германской тяжелой промышленности, которая так же культиви­ровала классовую борьбу "сверху".
Так умирают, если смотреть с этой стороны практической жиз­ни, на наших глазах в страшных муках старый псевдонационализм и старье псевдосоциализм. Оба были и сейчас остаются противоестес­твенно связанными с "экономической демократией", отравлены ею, и противоядием для них могут быть только новый национализм и новый социализм, которые обеспечат готовность новой государственной идеи органичной в расовом плане.
Супгность, послужившая основой для таких взглядов, которые не противостоят напрямую ни бюргерско-либералистским, ни марксист­ским догмам, представляет собой древнее, сегодня утратившее свое значение германское ощущение права. Если римское право рассматри­вает только формальную сторону собственности, выделяет эту соб­ственность, так сказать, как дело особое из всех отношений, то гер­манское понимание права вообще не знает этой точки зрения, а знает и признает только отношения. Отношения в плане обязательств между частной собственностью и собственностью общественной, которые придают характеру собственности смысл справедливой собственности. В этом месте наступает, наверное, самое глубокое отравление социа­листической идеи. Наряду с тремя огромными опустошениями благода­ря марксизму, а именно благодаря учению об интернационализме (ко­торый подрывает народную основу всякого мышления и ощущения), благодаря классовой борьбе (которая должна разрушить нацию, т.е. живой организм, подстрекая одну часть к мятежу против другой) и благодаря пацифизму (который должен завершить это разрушительное дело путем оскопления во внешней политике), в качестве четвертого и наверное самого глубокого подтачивания появляется разрушение поня­тия собственности, которое наитеснейшим образом связано с германс­кой личностью вообще. Когда-то марксизм подхватил брошенное Пру-доном слово: "Собственность - это кража", и провозгласил это как принцип борьбы против частной собственности, как лозунг против так называемого капитализма. Этот внутренне лживый лозунг (понятие кражи вообще не может существовать, если нет идеи собственности) привел всех демагогов в марксистское руководство и исключил из него всех честных людей. В итоге получилось так, как должно было полу­читься: при марксистском господстве с 1918 года не собственность бы­ла объявлена кражей, а совсем наоборот, величайшие кражи были признаны законной собственностью.
Этот факт показывает в ярком свете, что скрывает в себе поня­тие собственности.
Безыдейное бюргерство упрекает германское движение обновле­ния во враждебности по отношению к собственности, потому что оно предусматривает возможность экспроприации в случае необходимости во имя национального государства. Так даже обворованньвт инфляцией бюргер цеплялся пугливо за устаревшее понятие собственности и чув­ствовал себя, таким образом, скорее связанным с величайшими вреди­телями народа, вместо того, чтобы объявить себя готовым подвергнуть свои старые идеи строгой проверке. Приведенное выше определение показывает, что во всем споре речь идет только о том, где между кра­жей и законной собственностью начинает действовать идея законности. У германского человека, который идеи права всегда связывает с идеей честных поступков и долга, определить законную собственность не­трудно. В отличие от этого, при старом понятии собственности у де­мократии, люди, которые должны были сидеть в тюрьме или висеть на виселицах, в великолепнейших фраках ездят на международные эконо­мические конференции в качестве представителей гак называемой сво­бодной демократии. Новое понятие, которое нечестно приобретенную собственность не может признать собственностью, стало мощнейшим защитником и хранителем истинно германского понятия собственности, которое полностью совпадает с древнегерманским чувством права.
И здесь мы видим тот же характерный факт, который возвра­щает нас к сказанному выше: социализм для нас не только целесо­образное проведение защищающих народ мер, он, следовательно, не только экономико-политическая или социал-политическая схема, но восходит к внутренним оценкам, те. к воле. От воли и ее ценностей происходит идея долга, происходит идея права. Кровь составляет еди­ное целое с этой волей и в результате появляется слово о том, что со­циализм и национализм не являются противоположностями, а глубоко по существу представляют собой одно и то же, философски обосно-вакные как раз тем, что оба выражения нашей жизни восходят к об­щим, волевым первопричинам, оценивающим нашу жизнь в определен­ном направлении.
Только когда продумаешь и переживешь борьбу нашего време­ни, узнаешь те предпосылки, которые всем остальным отдельным тре­бованиям придают все их содержание, окраску и единство. Но если каждый немец по всем встающим перед ним вопросам жизни проверя­ет себя с точки зрения высшей ценности обусловленной кровью на­родности, то он, конечно, может иногда ошибаться, но всегда может вскоре осознать и исправить свою ошибку.

Власть денег. — Экономика как "судьба". — Изгнание и объявление вне закона. — Создание новой аристократии. — Внебрачный ребенок. — Новый миф как предпосылка к новому экономическому праву. Правовая идея и материальная природная законность.—- Гибель и возрождение.

С представленной государственной и правовой точки зрения вся наша сегодняшняя экономическая система, несмотря на свои гигантские масштабы, представляется нам внутренне прогнившей и пустой. Между­народный процесс образования в мире трестов празднует бесчестный триумф на крупных экономических конференциях с 1919 года. Никогда еще мир не видел более бессовестной власти денег над всеми другими ценностями, в то время как миллионы людей лежали на кровавых по­лях сражения, были принесены в жертву и верили в то, что боролись за честь, свободу, отечество. Это бесстыдство международного бирже­вого пиратства, которое после своей победы позволило сбросить все маски с масонской гуманности, показало с ужасающей отчетливостью не только демократический упадок, но и крушение старого национа­лизма, который с мечом в руке состоял на рабской службе у бирж. Эта власть бирж в качестве высшей ценности признавала только самое себя. "Экономика - это судьба", - гордо заявлял герой международного финансового духа Вальтер Ратенау. Заниматься экономикой ради эко­номики было "идеей" бездуховной эпохи. Во всей экономике XIX века во всех государствах отсутствовала идея чести независимо от того, проводилась ли она националистами или интернационалистами. Поэто­му она и привела к господству негодяев над честными людьми. Во всех выспгих учебных заведениях профессора преподавали так называе­мые законы экономики, которым мы обязаны были подчиняться. Но они забыли, что всякое действие закона имеет исходную точку, пред­посылку, из которой возникает необходимый процесс. Искусственно внушенная нам золотая лихорадка, например, была предпосылкой для международной золотой валюты, которая считается "естественной", однако с устранением золотой лихорадки, она исчезнет так же, как ис­чезла одержимость инквизиторского Средневековья после эпохи про­свещения. Расовый хаос мировых городов - это естественное следствие идеи права свободного передвижения и повсеместного проживания. Диктатура биржи - это необходимое следствие поклонения экономике, прибыли как высшей ценности. Она исчезнет, как только новая идея будет положена новыми людьми в основу экономической жизни. И здесь нордическое понятие чести создаст однажды при помощи своих представителей новое право. Когда-то даже невинный банкрот считал­ся бесчестным, потому что своим крахом губил не только себя, но и других людей. В сегодняшнем мире даже преднамеренное банкротство является хорошим делом, а спекулянт - полезным членом демократи­ческого общества. Право будущего рейха поработает здесь железным веником. Здесь следует усвоить слова Лагарде о евреях, сказавшего, что трихин следует не культивировать, а как можно скорее обезвре­живать. Миллионы стонут сегодня от чудовищной несправедливости и ждут спасение через повышение зарплаты, повышение золотого пари­тета и т.д. Они забывают, что их нищета обусловлена общей пред­посылкой нашей экономики как высшей ценностью. Но они сразу пой­мут, о чем шла речь в последнем столетии, когда веревка и виселица начнут производить чистку. Когда-нибудь вызовет удивление то, как быстро разваливается призрак, когда энергичный кулак сильного и честного человека схватит за воротник гордо шагающий в шелковом фраке сброд от банка и биржи и обезвредит его при помощи легаль­ных средств новой юстиции. Право для нас - это исключительно толь­ко то, что служит германской чести, справедливой экономикой поэто­му является также только такая, которая берет свое начало отсюда, как когда-то благородный промысел, которым даже сегодня еще занимается Ганза.
Можно иметь разное мнение по поводу технических мероприя­тий. Об этом речи не будет, потому что другие положения делают необходимыми средства, которые не могут быть сегодня правильно оценены. Нельзя установить досконально законов духовной революции. Нужно знать только исходный момент и цель и со всей страстью к ней стремиться.
С нашей точки зрения экономика входит в систему типообра-зующих сил как функция, аналогичная праву и политике. Все служит одному и только одному. Будущее емецкое государство поставит в центр своего правосудия два важных дополнительных мероприятия, которые соответствуют органичному процессу естественного отбора: изгнание и объявление вне закона. Если немец позволил себе тяжкое нарушение своего национального долга в результате проступка, кото-рьгй можно искупить и которьвт касается только личной сферы, то для единого немецкого народа перестанет существовать основание продол­жать терпеть в своих рядах этот вредный элемент и кормить его; поэтому он своим судом приговорит его к изгнанию на определенный срок или навсегда. В тяжелых случаях уклонения от германского суда преступника следует объявить вне закона. Ни один немец на всем зем­ном шаре не сможет тогда общаться с ним ни в личном, ни в деловом плане. Это решение должно быть проведено в жизнь всеми политичес­кими и экономическими средствами. Насколько это должно коснуться членов семьи преступника, следует решать в каждом конкретном слу­чае, во всяком случае это необходимо учитывать. Демократическое го­сударство, потакая преступникам, способствует враждебному крови ан­тиотбору, заставляет трудовой народ кормить определенный процент преступников и заботиться также об их обременительном потомстве. Лишение прав гражданства, изгнание, объявление вне закона очень скоро обеспечат заметное очищение зараженной сегодня жизни, подъем всех творческих сил, укрепление уверенности в себе, первую предпосылку также для внешнеполитической активности.
* Профессор д-р Л*..Л. litiinh'ityrici'H. "Женские вопросы и феминизм". Штутгарт, 1926 г. Это, возможно, лучшая работа из тех, что были написаны до снх пор на эту тему. В указанном месте дословно звучит: '"Я тоже сторонник мопогалшн, но это мне не мешает понимать следующий факт: временное многоженство наших предков является причиной того, что вышедший из жалкого севсрозанадпого угла Европы белый челонск наперекор веем и|>епятствням так .многочисленно представлен сегодня, в то »|>смя как с борьбой хрнстиансгва против многоженства началось одновременное падение военно-нолптнческого влияния нашей расы - логическая связь, которая до сих нор не признана и не оценена". Подтверждения -итого факта смотри в отличном сборнике произведении "Сексуальный характер и па|>одпал сила". Дармштадт, 1930 г.
С отвратительным лицемерием рассматривается сегодня вопрос о внебрачных детях. Церкви приговаривают "падших" к позору, презре­нию, исключению из общества, тогда как органические враги нации выступают за устранение всех барьеров, за расовых хаос, групповой секс, за свободу делать аборты. С точки зрения расовой теории вещи предстают совсем в ином свете. Моногамию, конечно, следует защи­щать и всячески сохранять как органическую ячейку народности, но уже профессор Вит-Кнудсен по праву указал на то, что порой без многоженства германский народный поток прежних столетий никогда не появился бы, и не было бы предпосылок для культуры Западной Европы*. Это то, что освобождает этот исторический факт от мора­лизирования. Было время, когда число женщин значительно превышало число мужчин. Сейчас это тоже имеет место. Разве должны эти мил­лионы женщин подвергаться сочувственному подшучиванию как старые девы и лишенными своих жизненных прав идти по жизни? Разве имеет право лицемерное сексуально удовлетворенное общество презрительно судить об этих женщинах? Будущий рейх на оба вопроса отвечает отрицательно. При сохранении моногамии оно будет также оказывать такое же уважение матерям немецких детей, рожденных вне брака и
* Наур-Фшиер-Ярпц. "Человеческий отбор н расовая гигиена". Т. II. С. 178.
обеспечит равенство внебрачных детей с детьми, рожденными в браке в общественном и юридическом плане. Ясно, что борьба будет вестись и против таких определений представителей Церкви и правлений всех "социальных" и "нравственных"' союзов, которые без церемоний счита­ют брак между немцем-католиком и мулаткой католического вероиспо­ведания допустимым и истинно христианским, а против брака между немцем-протестантом и немкой-католичкой используют все рычаги церковного и общественного принуждения. Эти силы стоят на той точ­ке зрения, что расовый позор может быть абсолютно нравственным и христианским, но поднимают лицемерный крик, когда соответствующие законам жизни (биологические) отношения между полами рассматрива­ются как с точки зрения личного и духовного, так и с точки зрения сохранения расы и укрепления народности за счет наследственного размножения. Мы стоим перед фактом, что увеличение рождаемости и Германии на 1000 жителей в 1874 году составляло еще 13.4, в 1904 году 14.5, а в 1927 году только 6.4! Так как показатель смертности мог несколько снизиться, общая картина показывает, что увеличение рож­даемости в 1874 году составляло 0.56%, в 1927 году 0.40%. Более чем удобно! При этом скрывается недостаток способных к деторождению женщин. По Ленцу* для стабилизации численности своего народа Гер­мании требуется на 78 миллионов 1 366 000 живых новорожденных. Но в 1927 [-оду бьшо только 1 1б0 000 новорожденных, т.е. для минималь­ного числа необходимого для сохранения численности способных к деторождению женщин не хватает уже 15%. Существующее в настоящее время увеличение рождаемости поэтому не может быть длительным. Через несколько десятилетий, те кто сейчас имеют средний возраст перейдут в старческий возраст; а потом начнется высокая смертность. Если учесть, что на востоке население постоянно увеличивается - в России ежегодно прибавляется, несмотря на нищету, три миллиона жителей - то вопрос с немецким народом стоит так, что остается или быть готовым победить в будущем споре или погибнуть. Итак, если ввиду множества сознательно бездетных браков при избытке женщин здоровые незамужние женщины произведут на свет детей, то это явит­ся приростом сил для германского сообщества. Мы идем навстречу ве­личайшим боям за саму субстанцию. Но если этот факт будет установ­лен, и из него будут сделаны выводы, то тогда появятся все пресы­тившиеся в сексуальном плане моралисты и президенты различных женских организаций, которые для негров и готтентотов вяжут
напульсники, усердно жертвуют деньги на "миссию" зулукафферов и решительно выступают против ''безнравственности". Если человек заяв­ляет, что сохранение субстанции, которой грозит смертельная опас­ность является самым важным, перед чем все остальное должно отсту­пить на задний план - это требует культивирования здоровой немец­кой крови. Истинная нравсгоешюсть и получение свободы всей нацией без этой предпосылки немыслима. Критерии, которые хороши при упорядоченных мирных отношениях, во времена судьбоносной борьбы могут стать роковыми, могут привести к гибели. Германский рейх бу-душего оценит весь этот вопрос с новой точки зрения и создаст соответствующие жизненные формы. Дополнения к этому рассуждению появятся при оценке расового смешения. Если немецкая женщина свя­жется добровольно с неграми, желтыми, метисами, евреями, то юриди­ческой защиты ей не полагается. То же касается ее рожденных в бра­ке или внебрачных детей, которые с самого начала будут лишены прав граждан Германии. Изнасилование, совершенное лицом чужой расы, наказывается плетьми, заключением в каторжную тюрьму, кон­фискацией имущества или пожизненным выдворением из Германского рейха.
Мужчины же, которые в борьбе за будущий рейх находились на передовых позициях - в духовном, политическом, военном плане, дали основу для создания новой аристократии. При этом в случае внутрен­ней необходимости окажется, что эти люди, пожалуй, на 80 процентов и внешне приблизятся к нордическому типу, так как соблюдение тре­буемых ценностей полностью совпадает с высшими ценностями этой крови. У других наследственность преобладает над индивидуальностью, что бьшо доказано делами. Нет ничего более поверхностного, чем подходить к оценке конкретного человека с сантиметровой меркой и числовыми замерами головы, здесь необходимо в первую очередь про­верить на деле служение нации, с которым культивирование породы должно идти рука об руку к расовому нордическому идеалу красоты.
Новая аристократия, следовательно, должна быть аристократией крови и достижений. Это звание передается от отца к сыну, но будет утрачено, если сын позволит себе совершить затрагивающий честь проступок. Оно не будет воссгановлено и в четвертом поколении, если третье поколение будет иметь малоценные достижения. Герман­ский аристократический орден должен быть в первую очередь орде­ном свободного крестьянства и орденом меча, потому что в крови, ко­торая овладевает этими профессиями, наилучшим образом оказывается лее вероятна предпосылка к получению здорового потомства. Более осторожным должен быть подход к присвоению аристократического титула художникам, ученым, политикам, причем, тем не менее, вели­кие достижения делают возможными и большие почести. Старая демо­кратия платила деньгами, ничем кроме денег. Новая Германия сумеет заплатить народу за службу его великим вождям почестями. С 1918 го­да аристократия - это только имя, а не обеспеченное законом сооб­щество. Появляющийся рейх не будет создавать это аристократическое сообщество, а сделает подтверждение аристократического титула зави­симым от испытания в борьбе за Германию. При не подтверждении ста­рое аристократическое имя переходит в гражданское. Аристократичес­кое звание, полученное на основании действий в мировой войне, сохраняет свое значение без повторного подтверждения.
В результате такого регулирования аристократия больше не при­вязана к касте как горизонтальный слой общества, а проходит верти­кально через все сословия народа и будет стимулировать все здоро­вые, сильные, творческие силы. Эти силы будут направлены не просто на демократический принцип открывать дорогу деловому человеку, даже если он обтирает рукавами тюремные стены, а на достижения, которые с самого начала определены личным и национальным поняти­ем чести.
Этими замечаниями охарактеризованы направления разработки нового права.
Нужно, однако, пойти еще глубже: идея расового права пред­ставляет собой нравственную сторону признания вещной естественной законности. Право воспринималось как нечто святое. Боги, которые вначале были воплощением сил природы, стали в дальнейшем носите­лями нравственной идеи. Народ, который не знает естественной закон­ности, не почувствует в своей сущности и полной ее противополож­ности, нравственного права. То есть мировоззрение, считающее совершенно серьезно, что космос возник произвольно, из ничего, про­возгласит и произвольного бога, не признающего внутренних связей. Создание мира из ничего требует принципиальных убеждений в том, что этот "созидающий" бог и в дальнейшем вмешается или может вмешаться извне в мировой механизм, если захочет. Это отрицает внутреннюю закономерность событий в природе. Таково мировоззре­ние семитов, евреев и Рима. Вера в чудеса шамана неразрывно связана с провозглашением "всесильного" вмешивающегося извне божества. По­этому этим системам незнакома органичная правовая идея, а знакомо только тираническое господство их "бога" или его наместника,

который хотел бы извне навязать свой corpus iuris canonici всему миру как "универсализм".
Нордический западноевропейский человек, который признает вечную естественную законность и благодаря этим духовным взглядам вообще делает возможной истинно космическую науку, когда-то и у Одина потребовал великой аналогии нравственной идее права. Один, верховный бог, был хранителем права и договоров. Право было свя­щенным подобно клятве. Все поколение богов должно было погибнуть, потому что Один сам согрешил против святости договора - даже если это бьшо несознательно и в результате обмана со стороны полукровки Локи. Только его гибель была искуплением. И в этом смысле идея чести оказалась высшим критерием оценки для нордического человека. Оскорбление ее может быть искуплено не иначе, как через смерть. И здесь действует духовно обусловленная естественная законность, мимо которой наши ученые мужи, однако, проходят, ничего не подозревая. Сегодняшнее наше крушение повторяет миф Эдды, которая под знаком ньшешних мировых событий достигает мистического, сверхчеловечес­кого величия. Когда честь, право и воля к власти распались, ушло под землю и поколение богов, разбилась в ужасном кроваво-красном по­жаре 1914 года мировая эпоха. Задача будущего заключается в том, чтобы снова объединить эти три величины под знаком первого под­линно германского народного государства.

V







Германская народная Церковь и школа






Тезисы принудительной веры как еврейская традиция. — На­род, государство, Церковь. — Преодоление ветхого завета. — Пятое евангелие. — Сущность Христа. — Евангелие от Марка. — Ложь во спасение.

Германская народная Церковь - это сегодня мечта миллионов. Установление этого факта означает сегодня требование глубочайшей ответственности от тех, кто эту мечту выражает. Потому что о недостаточности для сегодняшнего дня форм и содержания наших Церквей говорилось достаточно, часто и более чем громко. На более глубоко лежащие корни этого ощущения неудовлетворенности в этой работе указано со всем должным уважением к религиозному мышле­нию, которое в любом отучае облагорожено верой, жизнью и смертью. Но истина требует признания того, что новое стремление нигде еще не проявилось в качестве живого дела, в качестве живого эталона. Ни в одной из германских земель не появилось религиозного гения, чтобы наряду с существующими религиозными типами показать

примером своей жизни новый тип. Этот факт является решающим, потому что ни один сознающий свою ответственность немец не может потребовать оставления Церкви теми, кто к Церкви привязан верой. Этим людям можно, наверное, внушить сомнения, расколоть их в ду­ховном плане, но невозможно дать им настоящую замену того, что у них отнимут. Либеральная эпоха и в церковной области произвела чудовищные опустошения, решив, что она при помощи эволюционных теорий, при помощи "науки" "победила" религию как таковую. Эти духовные пигмеи просмотрели, что понимание и разум представляют только одно средство для того, чтобы набросать картину мира, рели­гия же это совершенно другое средство, искусство опять же третье. Наука схематична, религия имеет волевой характер, искусство симво­лично. Каждая область имеет свои собственные законы. Наука может решительно повлиять на Церковь, если она отважится грубо и неве­жественно вмешаться в ее сферу, что, разумеется, уже имело и имеет место в тысяче случаев. Но никогда настоящая наука не сможет раз­венчать истинную религию только потому, что она является признаком органичных, связанных: с волей ценностей. Если религию понадобится переплавить, создать заново или заменить другой, то внутренние цен­ности должны рухнуть или получить другую иерархию. Трагизм духов­ной исгории последней сотни лет заключается в том, что Церкви сами сделали своими либералистско-материалистические взгляды в области науки, вместо того, чтобы защищать свои позиции в сфере ценностей. И еще больший трагизм заключается в том, что они должны были это сделать, потому что были выстроены в чисто историческом плане и правдивость ветхозаветных преданий и позже материалистических ле­генд выдали за свою существенную составную часть. Так эпоха дарви­низма получила легкую игру и смогла учинить чудовищную путаницу, открыв одновременно (сравни приведенную вначале связь между ин­теллектуализмом и магией) путь для оккулыисгских сект, теософии, антропософии и множества других тайных учений и шарлатанств. Ужасное смятение умов, вину за которое в равной степени несут дог­матизм и либерализм, стало знаком времени. Даже при христианско-со-циальной власти в Австрии за неполные десять лет свыше 200 ООО человек вышли в из католической веры. Не во имя новых религиозных ценностей, а вследствие марксистской эгоистичной работы, разрушаю­щей общие ценности, работы, которая была направлена также против застывших, связанных с материей догм навязанной веры.
Между полчищами марксистского хаоса и верующих привержен­цев Церкви бродили миллионы людей. Внутренне полностью разрушен­ные, они становились жертвами путаных теорий и корыстолюбивых "пророков', стимулируемые большей частью сильным стремлением к новым ценностям и новым формам. И если мы должны констатиро­вать, что истинный гений, который откроет нам миф и воспитает в нас тип, нам еще не подарен, то это признание не освобождает ни одного более или менее глубоко мыслящего человека от обязанности вести такуюборьбу, которая все еще была необходима, если новое чувство жизни стремилось к выражению, создавая душевные напря­жения, Это необходимо пока не пришло время дня великого гения, который бы учил тому и жил так, как раньше миллионы могли лишь предполагать. Как уже было сказано в предисловии к этой работе, она не направлена на современное верящее в Церковь по­коление с целью помешать ему на выбранном им духовном пути, тем более на тех, кто уже в глубине души порвал с церковной верой, но еще не нашел пути к другому мифу. Этих людей необходимо спасти от отчаянного нигилизма при помощи повторного переживания ново­го чувства сплоченности - religare, что означает созидать - возрож­дения древних и все-таки вечно молодых, волевых ценностей, поднять которые до истинных религиозных форм и будет задачей более позднего гения, создать вероятные представления о котором является не менее важной обязанностью каждого в отдельности уже сегодня. Каждого в отдельности, потому что религиозные общины без рели­гиозных гениев сформируются в обычные союзы, мелкие секты, ко­торые еще более невыносимы, чем все другое. Поэтому заниматься религиозными вопросами - это не дело каких-либо существующих эти­ческих, социальных, политических союзов и, наоборот, их нельзя заставить нести ответственность за личное религиозное вероиспове­дание своих членов.
Из расцветающего заново националистического мира духовные силы растут во всех направлениях. Каждым из этих направлений может руководить только великая личность, и возможно, что одна из них во­площает много собранных воедино волевых частиц. Но заявить на это претензию может только действительно великий человек без единого изъяна в характере и душе. Так мы ждем поэта мировой войны, ве­ликого драматурга нашей жизни, великого архитектора и скульптора. Так боремся мы за руководителя нового рейха и намечаем волевые линии и для будущей германской народной Церкви, существенная ос­нова которой уже сегодня четко очерчена. С одной стороны, отказ от материалистического и колдовского мракобесия, показавшего тесную связь либерализма с церковной догматикой, с другой стороны, культи­вирование всех ценностей чести, гордости, внутренней свободы, "ари­стократической души:' и веры в их нерушимость.
Все христианские (правильнее Павловы) Церкви сделали предпо­сылкой для принадлежности к ней признание определенных сверхъес­тественных учений в качестве навязанных тезисов веры (догм). Из общности убеждений образовалось стойкое равенство догм. При даль­нейшем их утверждении сложилась общность интересов или враждеб­ность. Объявление истинными метафизически - религиозных утвержде­ний, исторических и легендарных событий как условия для религии -это еврейские традиции, которые пробивали себе дорогу огнем и мечом и только сегодня - по крайней мере внешне - уступили вынуж­денной, более терпимой точке зрения, готовые, однако, затеять новую борьбу догм. Истинно германский государственный деятель и мы­слитель подойдет поэтому к религиозно-церковному вопросу с другой точки зрения.
Он предоставит беспрепятственно место любому религиозному убеждению, позволит свободно проповедовать нравственные учения разных форм при условии, что все они не будут стоять на пути национального учения, т.е. будут укреплять волевые духовные центры. Поддержку же определенных союзов такой деятель должен будет сде­лать зависимой от их позиции в отношении национального государ­ства. С этой точки зрения вопрос о взаимоотношениях государства, религии и Церкви как института решится сам собой. Истинно гер­манское государство может предоставить существующим в настоящий момент церковным общинам, несмотря на полную терпимость по отно­шению к ним, право на политическую и финансовую поддержку госу­дарства в той степени, в какой их жизнь и практическая деятельность сориентирована на укрепление души. Поэтому оно должено будет за­щищать также новые реформы в такой же степени, как и старые вероучения. Но новые требования уже весьма ощугимо заявили о себе. Согласно им навсегда должен быть отменен так называемый Ветхий Завет в качестве религиозной книги. Вместе с тем не состоится неудачная попытка последних полутора тысячелетий сделать нас духов­ными евреями, попытка, которой мы обязаны материальному господ­ству у нас евреев.
Борющиеся люди (не государственные политики) поэтому дол­жны продолжать укреплять движение, которое стремится вычеркнуть откровенно искаженные и суеверные постулаты из Нового Завета. Не­обходимое пятое Евангелие не должно при этом, конечно, приниматься синодом. Это будет творчеством одного человека, который также глубоко воспринимает стремление к очищению, как он исследовал науку Нового Завета.
В изображении Иисуса можно видеть различные черты. Его лич­ность выступает часто как мягкая и сочувствующая, потом снова как жесткая и суровая, но всегда движима внутренним огнем. В интересам властолюбивой римской Церкви - представить раболепное смирение как сущность Христа, чтобы обеспечить себе как можно больше слуг, воспитанных на этом "идеале". Исправить это представление является следующим обязательным требованием германского движения обновле­ния. Иисус представляется нам уверенным в себе в лучшем и самом высоком смысле этого слова. Для германского человека имеет смысл его жизнь, а не его мученическая смерть, успеху которой он был обя­зан у альпийских и средиземноморских народов. Могущественный и строгий проповедник в храме, человек, который звал за собой, и "все они" за ним шли, а не жертвенный ягненок еврейского пророчества, не распятый является сегодня творческим идеалом, озаряющим нас из Евангелия. И если бы не было этого озарения, Евангелия бы умерли.
Научная критика текста провела предварительную работу, создав все технические предпосылки для создания соответствующего общим взглядам нового творения. Евангелие от Марка содержит, вероятно (да­же в переработанном виде), собственное толкование миссии Сына Божиего в отличие от семитского учения о рабе Божием. Евангелие от Иоанна содержит первое гениальное толкование, ощущение вечной полярности добра и зла в отличие от ветхозаветного представления истины, где Яхве сотворил добро и зло из ничего, сказав о своем ми-

ко лжи, обману и убийствам. Но прежде всего - Марк ничего не знает о Иисусе как "исполнителе" еврейской идеи мессианства, которой нас одарили Матфей и Павел к несчастью для всего западноевропейского культурного мира. Более того. Когда болтливый Петр сказал об Иису­се: "Ты мессия" (Марк, 8, 29), Иисус пригрозил Петру и запретил своим ученикам говорить подобное. Наши Церкви Павлова толка явля­ются, таким образом, по существу не христианскими, а результатом стремлений еврейско-сирийских апостолов, которые ввел иерусалим­ский автор Евангелия от Матфея, а завершил независимо от него Павел. Непроизвольно от фарисея Павла ускользает, например, обще-еврейская вера: "Каким преимуществом обладают евреи, или какова польза от обрезания? Очень большим. Во-первых: им доверено все, что сказал Бог. Но, если некоторые в это не верят, что тогда? Должно ли их неверие отменить веру в Бога? До этого далеко" (Римляне, 3).
Затем типично еврейское самомнение и нетерпимость: "Говорю вам, милые братья, что Евангелие, которое я проповедую, нечеловечес­кой природы, потому ч'ю я воспринял его и изучил не от человека, а в результате откровения Иисуса Христа. - И поскольку Богу было угодно, разлучить меня с матерью и, открыв своей милостью во мне своего сына с тем, чтобы я проповедовал о нем язычникам через Евангелие, я не сразу поклялся плотью и кровью, не пошел в Иеру­салим к тем, кто были для меня апостолами, а отправился в Аравию, а потом снова вернулся в Дамаск." (Галатер, 1)
Одновременно агитация, напоминающая действия моллюска: "По­тому что, хоть я и свободен от каждого, я сам себя сделал рабом каж­дого, получив таким образом многих из них. Я стал евреем, чтобы склонить на свою сторону евреев. Для тех, кто подчиняется закону, я тоже подчиняюсь закону, чтобы привлечь их на свою сторону. Для тех, кто закону не подчиняется, я тоже как бы не подчиняюсь закону (но для Бога я подчиняюсь закону Христа) и тем привлекаю их на свою сторону. Для слабых я становлюсь слабым и привлекаю на свою сторону слабых. Я для каждого разный и повсюду делаю счастливым многих".
И затем неосторожно честолюбиво: "Я скорее умер бы, чем позволил кому-либо уничтожить мою славу!" (1-е поел. Коринфянам, 9). Павел совершенно сознательно собрал всю государственную и духов­ную проказу в странах его мира, чтобы позволить возвыситься низмен­ному. Первая глава 1-го письма к коринфянам является единственной хвалебной песнью "безрассудным перед миром" и одновременно увере­нием в том, что "неблагородное перед миром и презренное" выбрал Бог с тем, чтобы обещать христианам власть судей: "Должны ли вы вершить суд над миром, если не совсем достойны судить более межие дела? Разве вы не знаете, что судить ангелов будем мы? Тем более о благах времени?" (6, 2-3). Для эфесян (1,21) Павел приписывает Иисусу все могущество и власть, их княжества и будущий мир. Совершенно неоспоримо его стремление взбудоражить мир при помощи декласси­рованных элементов всех государств и народов с целью насаждения теократии, что бросает тень на другие его признания. Фальшивая по­корность в сочетании со стремлением господствовать над миром, пламенное, как у всех представителей Востока, "религиозное" требо­вание самому шагать во главе восставших были Павловой фальсифи­кацией великого образа Христа. Иоанн толковал Христа гениально, но его вера, имеющая дело с антиеврейским, враждебным Ветхому Завету духом, была заглушена еврейскими традициями, которые объедин­ились с отходами древнегреческого мира для создания новых форм в римской Церкви. Европа напрасно добивалась обновления этой восточ­ной Церкви. Существующее до сих пор почтение к ее "христианству" обрекли все попытки на неудачу. Но "христианские" Церкви - это чудовищная, сознательная и бессознательная фальсификация простой, радостной миссии Царства Небесного внутри нас, Сына Божиего, ел уж-бы добру и пламенной защиты от зла. Правда, в исходном Евангелии от Марка мы находим также легендарные черты одержимых, что мы точно так же можем отнести к народным сказаниям, как и украша­ющие добавки к приключениям Фридриха Великого и святого Фран­циска, который, говорят, проповедовал даже птицам. Но исходному Марку была абсолютно далека всякая восторженность, в которой пре­обладают элементы Нагорной проповеди. Непротивление злу насилием, подставление левой щеки, получив удар по правой и т.д. - это феми­нистское заострение вопроса, которое у Марка отсутствует. Это фаль­сифицирующие добавки других "авторов". Все существование Иисуса было пламенным противоречием самому себе. За это он должен был умереть. Значение трусливому учению придали только люди со сме­шанной кровью, как, например, Толстой, который именно это место сделал основой для своего пустого мировоззрения.






z
Любовь на службе у национального учения. — Подстрекаю­щая народ клятва священника. — Внешняя форма герман­ской народной церкви. — Старокатолическое движение; Бисмарк. — Протестанство под угрозой. — Германские ре­лигиозные сообщества. — Германская мечта от Одина до Лютера. — От мифа о народности дЬорма германской Церкви.

Религия Иисуса несомненно была проповедью любви. Вся рели­гиозность представляет собой фактически прежде всего душевное воз­буждение, которое находится по крайней мере всегда в близком род­стве с любовью. Никто не будет игнорировать это чувство. Оно создает флюиды от человека к человеку. Но германское религиозное движение, которое должно развиться в народную Церковь, должно будет заявить, что идеал любви к ближнему необходимо подчинить идее национальной чести. Ни одно дело не может быть одобрено германской Церковью, если оно не служит в первую очередь охране народности. Это еще раз обнажило неразрешимый спор в отношении представления, которое открыто заявляет, что церковные связи выше связей национальных.
Но эту столетиями культивируемую точку зрения нельзя было преодолеть ни запретами, ни приказами. Государство со своими члена­ми должно было только позаботиться о том, чтобы не было нападок со стороны Рима и его слуг с точки зрения власти и политики. Римс­кий священник, вступая в должность, должен был дать клятву, озна­чающую не что иное, как подстрекательство к конфессиональной и классовой ненависти. Кроме того она означает прямо таки признание предательской по отношению к стране деятельности, если государство не подчиняется римским интересам. Эта римская клятва епископа зву­чала: "Лжеучителей, отреченных от апостольского престола, бунтовщи­ков против нашего Господа и его последователей я буду по мере сво­их сил преследовать и подавлять". Германское государство должно та­кую клятву запретить. Напротив, оно должно связать всех священников клятвой за сохранение чести нации, подобной прежней клятве монар­хам в некоторых государствах на конституции. В остальном главной задачей пробуждающейся Германии будет деятельность в пользу мифа нации путем создания германской народной Церкви, пока второй мас­тер Эккехарт не снимет напряжение и не воплотит это германское со­дружество душ, не оживит, не сформирует его.
Представителю армии во всех государствах партийно-политичес­кая деятельность запрещена. Это имеет свое основание, заключающееся в том, чтобы сохранить в руках государственно-политический ин­струмент как единое целое, не разъединенное политической борьбой. То же должно касаться и священников всех вероисповеданий. Их сфе­рой является забота о душе, политизирующий парламентский каноник -это в высшей степени неприятное явление политического либерализма. Это фашистское государство уже поняло. Конкордат в 1929 году запретил католическому духовенству политическую деятельность, като­лические союзы бойскаутов тоже были распущены, чтобы не допус­тить образования государства в государстве. Поскольку Ватикан одоб­рил это для Италии, он больше ничего не смог по существу сделать против введения таких же мер и в других национальных государствах.
Если это разъединение бьшо осуществлено согласно словам Иисуса "Отдайте Богу Богово, а кесарю кесарево", то необходимого в другом случае вмешательства национальною государства в церковную сферу вероисповедания совершенно не требуется. Никогда такой го­сударственный деятель не будет влиять на какие-либо метафизические догматы веры или вовсе устраивать религиозные преследования. Поэ­тому борьба за этот мир представлений и эти ценности будет про­исходить от человека к человеку, от формы к форме внутри всего народного организма без использования средств политической власти для этой цели.
Во всех этих религиозно-реформаторских рассуждениях следует делать различия между духовным проповедником и политическим ру­ководителем государства. Если первый открывает внутреннее направле­ние нового поиска и при этом естественным путем подавляет старое содержание и формы при создании заново духовно-интеллектуального организма, то он ни в коем случае не имеет права требовать полити­ческой, судебной и военной защиты государства. Роковым для истин­ного религиозного рвения было то, что римская Церковь при помощи политических организаций добивалась того, чтобы обеспечить себе повсюду "мировой рычаг". Этим она завоевала сегодня положение, даю­щее чудовищно сильную власть, но и стала во многом - благодаря го­сударственным дотациям - зависимой от этих государств в том плане, что денежный запрет во многих местах может опасно поколебать ог­ромный организационный аппарат. Но политическое положение, дающее власть, - старая жалоба лучших духовников в течение столетий - изгнало искренность. То же самое повредило также протестантству, которое не считало возможным отстать в аналогичных стремлениях. Веяние вре­мени на разделение государства и религиозных организаций будет ска­зываться еще долго, поэтому германская Церковь сразу должна будет отказаться от этого и сделать себя зависимой от государства. Она может претендовать только на то, чтобы иметь свободу агитации, чтобы ее сторонникам не наносили ущерб старые Церкви и чтобы при видимом изменении числа сторонников им были предоставлены необходимые церкви. Такие же меры должны утвердиться и для других вероиспо­веданий. Католики и протестанты должны обеспечить свою церковь за счет добровольных взносов, а не добывать деньги угрозами наложения ареста на имущество. Только таким образом будет обеспечено спра­ведливое соотношение между силой веры и внешней формой. Го­сударственный деятель только за счет такого принципа может быть справедливым для всех сторон и отделить религиозную борьбу отдель­ных лиц и групп населения от политической борьбы в целом.
Германская Церковь не может провозглашать принудительные тезисы "верить" в которые каждый ее прихожанин принуждается под угрозой лишения вечного блаженства. Она будет охватывать общины, которые придерживаются красивых католических обычаев (которые часто являются древненордическими), которые предпочитали лютеран­ские формы христианского богослужения, которые, может бьпъ, пред­почтут другую форму христианского богослужения. Но германская Церковь предоставит также равные права тем, кто вообще порвал с церковным христианством и сплотился в новую общину (может быть под знаком духовной силы Эккехарта). Для всех прихожан действуют установленные вначале условия. При создании германской националь­ной Церкви речь идет не о защите каких-либо метафизических утвер­ждений, не о требовании веры в истинность исторических или ле­гендарных повествований, а о создании высокого ощущения ценности, т.е. об отборе людей, которые при всем разнообразии религиозных и философских убеждений приобрели снова глубокую внутреннюю веру в собственный тип, завоевали героическое понимание жизни. Именно этот интеллектуально-духовньгй поворот представляется мне особенно революционным, потому что только за счет этого основной объем прежних религиозных войн - метафизические догматы навязанной веры (догмы) - признаются незначительными, а их представительство является делом отдельного лица, а не общин. Борьба по поводу соот­ношения человека и Бога в Иисусе, спор о любви и милости, о бес­смертии и смертности души выпадают из взглядов германско-немец­кого религиозного обновления, как критерий принадлежности к новой общине возникает признание тех ценностей, которые были нам откры­ты в германском драматическом искусстве и максимально проявились в мистике мастера Эккехарта. Но община должна быть целью, даже если нас, сегодняшних, пронизывает признание того, что мы не будем боль-' ше ее свидетелями; потому что при всех своих силах один даже могу­чий человек не всегда сможет достигнуть высоты своего героического момента. Но сознание общности может поднять его еще выше и повлечь за ним более слабых, более уверенно ввести их в новый рели­гиозный стиль нашего будущего, как когда-то германская армия 1914 года сделала миллионы скромных людей способными на героические жертвы и дела.
После бесчестного Ватиканского собора честные католики, не признавая сущности тысячелетней догматики, пытаются вызвать к жиз­ни так называемый старый католицизм. Многие из этих приверженцев веры подвергались злейшим преследованиям, потому что не захотели позволить топтать свою честь ногами. Бисмарк тогда не воспользо­вался случаем, чтобы защитить этих чистосердечных людей. Само же движение было слишком слабо, чтобы атаковать столетние традиции. Действия Бисмарка были жестоко отомщены. Старокатолические общи­ны хиреют среди могущественной римской техники удушения, имею­щей в своем распоряжении мировые политические средства власти. Эта техника создала себе в Германии послушную партию центра в качестве "гвардии своей святости". "Да здравствует церковная инквизиция!" -кричал в 1875 году иезуит Венг. "Не должно бьпъ никакого конфес­сионального мира!" - отвечала 16 мая 1924 года "Власть меча" после достигнутого триумфа. Так первая действенная попытка способствовать зарождению нового в лоне капитализма осталась бесплодной. Но, не­сомненно, что и сейчас тысячи великолепных немцев действуют в качестве священников внутри римской Церкви и в глубине души стре­мятся со всей страстностью ни к чему другому, как к очищению хрис­тианства от сирийских суеверий и к углублению религиозной жизни путем отказа от государственных денег и соблазна политической влас­ти. Вы все знаете, что за возможность читать немецкие проповеди своим соотечественникам они заплатили потоками крови еретиков, ко­торые когда-то по приказанию Рима должны были взойти на костер инквизиции или были замучены в ее подвалах. Они будут рады, если однажды смогут все очищенное богослужение, служа высоким ценнос­тям, проводить исключительно на святом родном языке. Еще не насту­пило время, когда немецкие священники среди высшей касты, связан­ной с Римом, смогут выступить с требованием преобразований в душе, голове и теле. Но оно наступит. И здесь тоже должны быть свои му­ченики. Но перед германским государством встает тогда долг защи­щать этих людей от преследований и принять их в германскую на­родную Церковь.
То же касается и тех, кто понял, что протестантство перестало протестовать против Рима, зато сегодня оно в неожиданном ослепле­нии проявляет рвение против возрождающейся новой жизни. Бывшие протестантские "отщепенцы" выступили против своей Церкви во имя "религии" "Второго рейха", во имя либерализма. Они выступали за об­новление в "Берлинер Тагеблат". Эго означает церковно-духовное бан­кротство ХГХ века, обнаружившееся во всех областях. Из страха перед этим признаком очевидного краха молодое поколение снова вернулось к строгой церковности. Где оно сейчас безнадежно закоснело на ге­неральских суперинтендантских должностях. Сегодня снова имеет мес­то движение к лютеранской Церкви. Против пробуждающихся здесь новаторов, естественно, раздувается буря. "Лютеранские" кабинетные ученые и фарисеи созывают сегодня из чувства самосохранения мировые конгрессы, как Рим созывал свои соборы. Но на этот раз они смотрят не в сторону либерализирующего явления разложения, а в сто­рону содержательной основы жизни людей, в сторону полнокровного мифа, ощущения жизни, имеющего Центр, вокруг которого все форми­руется и образуется. Во всей Германии существуют уже сегодня за­родышевые клетки этого нового пробуждения. Этот новый германский рейх должен представить и им государственную защиту от предстоя­щих преследований.
Германские религиозные товарищества до сих пор не вышли за пределы теоретических начал. Практические попытки не были вооду­шевляющими. Но чем бы они не закончились, исследования этих сою­зов в области нордической религиозной истории станутосновой борь­бы, которая приведет к победе прежних католических и прежних лютеранских составных частей германской Церкви. Потому что место ветхозаветных историй о сутенерах и торговцах скотом займут норди­ческие легенды и сказки. Сначала просто рассказанные и услышанные, потом - понятые как символы. Нордические германские сказания воз­буждают не мечту о ненависти и убийственном мессианстве, а мечту о чести и свободе. Начиная с Одина через древние легенды до Эккехар­та и Вальтера из Фогельвайде. Гениальной руке принадлежит преиму­щественное право выбрать из духовного поражения тысячелетий дра­гоценные камни германского духа, с которыми до сих пор обращались недостаточно уважительно, и органично объединить их. Обусловленное временем, римским и еврейским влиянием становится сегодня яснее, чем когда-либо. Но тем отчетливее пробивается к нам истинное сер­дечное биение героев наших сказок и героев нашей истории - Экке­харта, Лютера... Для более подготовленных исследователей развернется красочная картина религиозных исканий Ирана, Индии и даже Эллады, картина чуждая и близкая одновременно. Стремление нордической ра­совой души дать германской Церкви ее форму под знаком народного мифа - это тоже величайшая задача нашего столетия. Как римский миф о представительстве Бога папой охватил и связал совершенно раз­ные народы и расходящиеся направления, так и миф крови - однажды понятый - как магнит даст всем личностям и религиозным обшинам, независимо от их разнообразия, четкую структурную опору, связь с центром и животворное внедрение в народную целостность. Подроб­ности осуществления прояснит и определит грядущая жизнь. Сегодня предусмотреть это не дано никому.
Эти члены народной Церкви, защищенные всеми средствами го­сударства от преследований, в остальном же предоставленные сами себе, со своей стороны образуют кристаллизационные центры. Пред­ставленные в их распоряжение в зависимости от величины и значения идеологических общин церкви обеспечат непосредственную просвети­тельскую деятельность, и без насильственного вмешательства в протес­тантство или в римскую Церковь произойдет духовный поворот, который подействует, подобно большому глотку свежего воздуха, пос­кольку тяжелая корка сирийско-римского господства не сможет больше давить на всех стремящихся навстречу чести и свободе. Римский гарус-пик и ветхозаветный суперинтендант постепенно утратят свою власть над отдельными личностями, а следовательно, и над политическими устремлениями. Будут созданы первые предпосылки для религиозного, но также и для культурного и государственного стиля жизни.





3
Изменение церковных обрядов. — Распятие и геройство. — Старое изображение Христа. — Памятники воинам как места паломничества в будущем. — Герои мировой войны как мученики новой веры. — Мастер Эккехарт и герман­ский солдат под стальным шлемом.

С отменой проповеди о рабе и козле отпущения в качестве агнца Божиего, о поручении Петру основать римскую Церковь, об "исполнении" Ветхого Завета, об отпущении грехов, о магических чу­додейственных средствах и т.д. должно произойти соответствующее из­менение народных обычаев (обрядов). Этот процесс должен идти рука об руку с популяризацией великой просветительской литературы, ко­торая должна распространяться священниками германской Церкви в существовавших до сих пор общинах. Но из нового внутреннего отно­шения к образу Христа неизбежно вытекает необходимое, кажущееся на первый взгляд лишь внешним, изменение: замена изображающего муки распятия в церквях и на сельских улицах. Распятие является символом учения о принесенном в жертву Агнце, образом, который дает нам почувствовать крушение всех сил и при помощи почти всегда страшного изображения боли одновременно внутренне подавляет, дела­ет "покорным", что и является целью правящих Церквей. Хоть и сохра­нились еще изображения германских рыцарей и богов в образах св. Георгия, св. Мартина, св. Освальда, но они ведут лишь подчиненное существование. С другой стороны, хоть целование реалистически изо­браженных гноящихся кровавых ран, которое римская Церковь под­держивает у многих южноамериканских верующих, еще не проникло в Северную Европу, но несомненно жалкий распятый стал тем средством, при помощи которого Рим ослабляет души своих приверженцев и
овладевает ими
Германская Церковь постепенно будет вместо распятия использо­вать изображения просвещающего духа огня, героя в самом высоком смысле. Уже почти все художники Европы лишили лицо и фигуру Христа всех признаков еврейской расы. Как бы искаженно учением о Боге-Агнце ни изображали своего спасителя, у всех великих художни­ков нордической Западной Европы Иисус строен, высок, светловолос, с крутым лбом и узким лицом. Великие художники юга также не пред­ставляли себе Спасителя с кривым носом и плоскостопием. Уже в "Воскресении" Маттиаса Грюневальда Иисус светловолос и строен. У груди Сикстинской мадонны белокурый Иисус смотрит в мир "прямо-таки героически", так же, как и голубоглазые головы ангелов с обла­ков. Наше возрождающееся заново ощущение жизни не знает идеала самобичевания, подлинное распятие сегодня не может - как уже гово­рилось - ни быть изображенным в живописи, ни быть высеченным из камня, ни воспетым в поэзии или музыке. Перед всем миром искус­ства, изображающим сегодня спокойную жизнь со спаржей и огурцами, новый рейх поставил великую задачу заботы о германской душе. Цер­кви и общины германской религии следует обязать к тому, чтобы в святых местах, посещаемых паломниками, постепенно заменить нечис­токровные фокусы времён барокко иезуитского толка картинами и скульптурами Создателя жизни, чтобы, между прочим, снова появился Бог с копьем. Далее необходимо установить портреты и изречения мастера Эккехарта и других немецких проповедников. С нефов и с алтарей германской народной Церкви исчезнут гипсовые гирлянды, блеск мишуры и все то, что наводняет нашу жизнь благодаря барахлу иезуитского стиля и позднему нечистокровному рококо. Немецкого архитектора здесь будут ждать задачи, по которым скучают уже тысячи тех, кто устал строить купеческие дома и дворцы для бан­ков. Легче всего позволяет использовать себя наша музыка. У Баха и Глюка, Моцарта, Генделя и Бетховена, несмотря на церковные стихи, пробивается героический характер. Но и здесь чудовищное поле деятельности найдет безыдейная расслабляющая музыка, одно­временно сборники церковных песен будут очищены от песен в честь Иеговы.
От одного только внутреннего возвращения к религиозно-мета­физическим взглядам будет зависеть будущее нашей жизни. Из одного центра выйдет заливающий все поток, оплодотворяющий душу пропо­ведника, государственного деятеля так же, как и фантазию лишенного сегодня центра и поэтому почти безумного художника и мыслителя. Если сегодня проехать по германским городам и селам, то можно с радостью констатировать, что всюду установлены памятники и скуль­птуры героев. Германский фронтовой солдат представляет тип подлин­ного германца, надписи на пьедесталах указывают имена героев, цветы и венки свидетельствуют о любви, которой охвачена память о павших на полях брани... Мы все это пережили сами, еще миллионам жертвы мировой войны были лично знакомы со всеми присущими им челове­ческими качествами. Они еще не смогли стать эталоном в той степени, в какой они им являются. Но это знание человеческих качеств отдель­ных личностей постепенно исчезает. Типичные черты страшного и все-таки великого времени с 1914 по 1918 год станут сильнее и могу­щественнее. Уже подрастающее поколение увидит в памятнике воинам мировой войны святое знамение мученичества новой веры. Это пред­ставляет собой стадию развития, которая прокладывает себе путь во всех государствах Европы. Могилы "Неизвестного солдата" во Франции, Италии, Англии хоть и служили часто местом для парадов, но все-таки уже стали одновременно для миллионов людей мистическим центром, подобно памятникам немецким воинам, непобежденным немецким сол­датом. Множество французских клерикальных газет, например, называ­ют эту новую, тщательно соблюдаемую форму уважения нехристиан­ской и не без основания опасаются, что "Неизвестный солдат" может занять место святых. И хотя непогрешимая Церковь сожгла когда-то Жанну д'Арк, объявив ее затем святой, она также скоро объявит "като­ликом" и "Неизвестного солдата" и при помощи святой воды фальси­фицирует смысл духовного поворота, который она предчувствует, так же как любой другой истинно народный порыв. Она сделала это уже в 1870-1871 годах, когда началось особое почитание героев. Если Герма­ния действительно возродится и будет собирать по воскресеньям де­ревню не вокруг колонн св. Марии, а вокруг скульптур немецких солдат-пехотинцев, тогда ураганньвт огонь поднимется против этого "новоязыческого" обычая так же верно, как крест на церковной башне.
Церковь объявляла каждого убитого миссионера мучеником и причисляла к лику святых. Даже когда Эммеран [1См.: д-p'Jerui. "Баварский клал". Мюнхен, 18й2г.], считающийся по христианским традициям евреем, изнасиловал дочь баварского герцога и потому бьш убит, непогрешимая Церковь объявила этот позорный конец смертью за веру. Сегодня Эммеран - святой, которому молятся в благочестивом Регенсбурге. Но долг подрастающего поколения заклю­чается в том, чтобы имена тех, кто в дождь и непогоду боролся за величие и честь немецкого народа, произносить с почтением и ува­жать так, как они этого заслуживают: как мучеников за народную веру. Здесь, в уголке нашей души, живет также единственная наша на­дежда на то, что народы Европы осознают сущность ужасных ката­строф, признают повсюду истинных народных вождей более позднего времени по самому ценному, по человеческой крови своей нации, на то, что признание последних может стать, наконец, выходом. Вовсе не уважение или признание какой-либо формы "христианства" или либе­рального пацифизма формирует сегодня такую мощную силу для от­лучения душ от Церкви. Напротив, дух и слово римского легата Алеандра: "Мы, римляне, будем заботиться о том, чтобы вы, немцы, побили друг друга и захлебнулись своей кровью", - сегодня объектив­но так же, как 400 лет тому назад. "Войну Лютер проиграл", - гордо сказал Бенедикт XV, обращаясь к еврейскому "историку" Эмилю Люд­вигу. Масонская гуманность с ее лживым торгашеским пацифизмом не может послужить для истинной воли к миру, потому что ее действия­ми правит "коммерция". Лишь признание чести у друга и врага, у не­известного солдата, мертвого, но непобежденного и есть то самое зер­но, которое является сегодня общим для лучших людей Европы, стоя­щих выше всех неполноценных народов. Оно везде уже дало свои всходы. Даст ли оно плоды - это вопрос будущего. Но одно сегодня уже ясно: созреет человек чести только тогда, когда он освободится от сорной травы вокруг себя, которая сегодня нагло разрослась. Все вырождающиеся силы во всю мощь стараются не допустить того, чтооы эти мученики народной чести стали жизненным символом оолее прекрасного германского будущего. Во имя мира на земле и так называемого христианского смирения они сеют раздор или пытаются при помощи лживого пацифизма убить истинную создающую честь любовь к миру.
В ощущении жизни прошедшей эпохи заключалось то, что гре­хом считалось, если католик поднимал руку на католика. В более поз­днее время воспринималось как естественное, когда монархи должны были выступать совместно против республиканцев. XIX век призвал насчитывающие миллионы рабочие армии не выступать с оружием от имени государства против товарищей по классу другого народа. Все эти ценности разрушены. Уважение чести своего народа - это новое, только что зародившееся оцгущение жизни. Во имя этой новой ре­лигии народной чести может пробудиться то нордическое европейское сознание (не в признании так называемых "общих экономических инте­ресов", которыми сегодня нечистокровные "паневропейцы" идут торго­вать), которое единым фронтом должно однажды противостоять черно­му югу и еврейским паразитам, если не все погибнут. Здесь немец должен вернуться к своей великолепной мистике, снова познать вели­чие души мастера Эккехарта и почувствовать, что этот человек и геро­ический солдат под стальным шлемом - это по сути одно и то же. Тогда откроется дорога для гуманной народной религии будущего, для истинной германской Церкви и для единой культуры германского народа.






4
Преобразование идеи любви. — Создание аристократии духа. — Сущность подлинной верности. - Религия Иисуса; Хердер.

Из этих требований вытекает также признание ценности любви. < Как было сказано в первой книге, она не означает типообразующей силы ("Любить можно только индивидуальное" - Гёте), а всегда стояла на службе у другой ценности. Причем, разумеется, извлекающие из этой ослабляющей идеи любви и гуманности пользу - римская Церковь и денежная аристократия - пытались этот факт отрицать. Этой направ­ленной на подчинение силе мы хотим противопоставить правдивость и сознательно поставить любовь под влияние типообразующей силы идеи чести. В результате этого именно любовь приобретает характер чест­ности, подлинности, силы. На месте любви, с целью подчинения, будет стоять - сведенная к формуле - любовь к чести. Теперь в качестве са­мого главного следует добавить, что к добровольно построенной на идее национальной и личностной чести германской народной Церкви примкнут автоматически только те люди - независимо от того, к какой вере они принадлежат, - которые и внешне обладают нордическими чертами. То, что сегодня уже наблюдается в добровольном рейхсвере, повторится в облагороженном смысле в религиозном возрождении.
Жертвенная любовь в этом случае будет помощницей создаваемой духовной аристократии. Но одновременно она будет служить пусть даже только с внешней стороны повторному приобретению немецким народом нордических черт, что было бы невозможно сделать другим путем.
И теперь мы имеем, пожалуй, право сказать также, что любовь Иисуса Христа представляет собой любовь человека, сознающего бла­городство своей души и силу своей личности. Иисус пожертвовал собой как господин, не как раб. Из "аристократии духа" вышел также его великий последователь, мастер Эккехарт, чья любовь на службе этой ценности точно так же была сильной, сознательной, абсолютно не сентиментальной. Эта любовь служила, не "трясясь от страха", как этого требовал Игнатий. Она служила не системе порабощения души и уничтожения расы, она служила исключительно сознающей честь сво­боде. И Мартин Лютер очень хорошо знал, чтоимел в виду, когда не­задолго до своей смерти писал: "Эти три слова: свободный, христиан­ский, немецкий - для папы и римского двора не означают ничего ино­го, как яд, смерть, черт и ад; он не может их ни терпеть, ни видеть, ни слышать. Иначе и быть не может, это ясно" [2Протки панства в Риме, учрежденною чертом. 1545, IV". 124.].
Желательно было увидеть сущность германцев в их верности. Конечно в виду имелась не верность трупа у Лойолы, а верность "вы­бранному самим господину". И в самом деле, в истории многие гер­манцы выбрали себе чужих господ и "верно" служили им: в качестве солдат, философов, теологов. Этих людей мы сегодня будем называть не верными, а дезертирами. Верный - это тот, кто остается верным своей собственной свободе. Многим это удалось в рамках еще не определившейся Церкви, несмотря на то, что почти всем великим сре­ди них угрожали тюрьмой, ядом и кинжалом. Но со времен господства иезуитов ни один нордический человек не мог быть германцем и од­новременно сторонником Лойолы. "Главное - будь верным самому се­бе", только при таких условиях произойдет германское возрождение изнутри и снаружи. "Глубокое уважение к самому себе", как требовал Гете, "быть единым с самим с собой", как учил и жил мастер Экке­харт. Честь и свобода - это идеи, верность - это действие. Честь выра­жается в верности самому себе.
Я полагаю, что совершенно точно знаю, какие бои в религиоз­ной жизни вызываются идеей германской национальной Церкви. Но я думаю, что знаю также и то, что сотни тысяч людей, ведущие уже в

течение десятилетий поиск, заявили о пробуждении нового истинного ощущения жизни, что эти люди устали от старого пошлого скепсиса и, несмотря на индивидуальные переживания, заняты поисками общности. Но никогда в мировой истории старые формы не обновлялись за счет того, что содержание и форма одной сущности просто вводилась в рамки уже существующей другой. Напротив, обе должны были быть перекрыты и объединены совместными взглядами. Следует прочитать последнее, относящееся уже наполовину к вечности, произведение X. Ст. Чемберлена "Человек и Бог" и четко понять, что происходит по­иск прямого пути к личности Христа. Хердер требовал когда-то. чтобы религия об Иисусе стала религией Иисуса. Именно к этому стремился Чемберлен. Совершенно свободный человек, внутренне овладевший всей культурой нашего времени, проявил самое тонкое ощущение ве­ликой сверхчеловеческой простоты Христа и изобразил Христа таким, каким он однажды явился: посредником между человеком и Богом.
Чтобы вернуться к нему, нужно выдержать огромную духовную борьбу, если мы не хотим задохнуться во лжи и бесславно погибнуть. Нужно отказаться от чужих пророков и принять руку помощи тех людей, заслуга которых заключается в возрождении самых прекрасных качеств германской души. Миф о римском наместнике Бога следует также преодолеть, как и миф о "святой букве" в протестантстве. Но­вый объединяющий и формирующий центр лежит в мифе о народной душе и чести. Служить ему - долг нашего поколения. Новое спаситель­ное сообщество будет основано следующим поколениям...

Воспитание характера. — Различные типы школ. ˜˜ Свобод­ное исследование и свобода учений. — История как оценка; признания иезуитов. — Деградация либералистической "раз­ведки ".

Если государственный деятель германского будущего ко всем ре­лигиозным движениям своего народа независимо от личного вероис­поведания относится с величайшей осторожностью и, по возможности, избегает вмешательства в борьбу, то школа требует совершенно иной, положительно определенной, целеустремленной и убедительно пред­ставленной позиции. Первоочередной задачей воспитания является не передача технических знаний, а создание характера, т.е. укрепление тех ценностей, которые затаились в самой глубине германской сущ­ности и должны тщательно культивироваться. Здесь национальное госу­дарство без всякого компромисса должно претендовать на единолич­ную власть, если оно хочет воспитать граждан государства, пустивших корни в землю, которые однажды должны осознать, за что они в жиз­ни борются, к какой системе ценностей они, несмотря на отдельные черты, относятся.
Единственный великий духовный хаос сегодняшней жизни пред­ставляет собой следствие безудержной борьбы множества идейных систем за господствующее положение. Среди них бескровный гума­низм, который, заглядывая глубоко в прошлое, за схематичной тре­нировкой памяти задушил истинный импульс жизни; реализм, который платит дань духу времени либералистской техники. С недавних пор -это усиливающиеся церковные попытки снова присвоить себе контроль за школами.
У нас рогшо столько типов шкод, сколько существует систем, основывающихся на разных ценностях, считающихся высшими. Сущес­твуют конфессиональные школы, которые вполне серьезно даже гео­графию и математику собираются преподавать на основе своих ветхо­заветных откровений, хотя, преисполненные злобой, вынуждены при­знать, что сразу после их "религиозного" представления творения Яхве из ничего, Ноева ковчега и после знаменитых 6000 лет сотворения ми­ра провозглашается вечность вселенной и утверждается миллион лет в качестве предпосылки нашего существования на земле [3Иезуит Картраии открыто T|>e6oiiiCi конфессиональною счета и письма.]. Принцип сво­бодного исследования стоил Европе лучшей крови в отличие от Церкви, которая в надменной ограниченности и сегодня еще по чис­той логике отваживается проповедовать вещи, побежденные разумом, как "вечную истину" и вопреки своим "ученым в области естественных наук" доказывает только то, что не нордический порыв к исследова­нию истины и познания руководит действием, а враждебная нам систе­ма навязанной веры, с которой внутри давно уже покончено. Армия римских церковных ученых. преследует только одну цель - естествен­ную науку; вообще всю науку поставить на службу старому суеверию, раз и навсегда разгромленному Коперником. Так Хаммерштайн (общес­тво Иисуса) утверждал, что Церковь превысила свои права, когда не разрешила в естествознании говорить о происхождении человеческого рода от разных предков в связи с тем, что при этом падет пропове­дуемое учение о первородном грехе [4f Церковь и 1"осу;ц1|н.тво. С. 131.]. Старое повествование об Адаме и Еве открыто поднимается, следовательно, до уровня критерия для всех исследований! Папа Пий XI в начале 1930 года в энциклике не­двусмысленно подтвердил предопределение Ватиканского собора, по которому "здравый смысл" для того и существует, чтобы доказывать истину навсегда установленной "веры". Таким образом, Церковь после" довательна только тогда, когда она выступает против свободы обуче­ния и признает только одно изображение мировых событий, а именно то, которое излагает ее учение откровения.
Яснее всего это проявляется, естественно, в одном предмете, ко­торый больше всего воздействует на мир человека, в преподавании истории. Потому что история, больше чем все другие, представляет со­бой опенку, а не пустое перечисление фактов. То, что римская "исто­рия" все свои фальсификации отвергает, само собой разумеется. То, что она проклинает всякий истинный национализм, также делается все­гда последовательно, в крайнем случае она может его время от време­ни использовать как средство в определенных целях. То, что Лютер был гнусным негодяем, для римских учителей во всех государствах разумелось само собой. Каждый может говорить об "отвратительном культивировании", которое позволял Лютер, и поэтому евангелисты для него - это "зачумленные люди". Иезуитское произведение Imago prini saeculi объявляет Лютера "мировым чудовищем и страшной чумой". Папа Урбан VII называет его "отвратительным чудовищем". И это про­должается до сегодняшнего дня. Совершенно неправильно было бы се­товать на это, не понимая в корне римской системы. "Печально об­поят дела с наукой, которая не может предложить ничего другого кроме печного поиска истины". Эта действительно великолепная фраза инсбрукского профессора Йозефа Доната+ раскрывает самые большие глубины направленного против Европы духовного мира, против кото­рого все, что было в нас истинного и великого издавна боролось и проливало кровь и уверяло Фауста.- "Того, кто постоянно находится в стремлении, мы можем спасти".
Ветхозаветная и в дальнейшем доказуемо сфальсифицированная научная '"истина" римского исторического изображения хоть и сомни­тельна в том плане, что каждый ученик гимназии может ее сегодня разоблачить, но показывает дальнейшее существование римских тези­сов, показывает, как мало определяют человека одни только взгляды, как сильно при этом действуют воля, инстинкт и фантазия. Римская система всей своей властью обращается именно к этим свойствам чело­веческой души. Орден иезуитов представляет собой опробованный ин­струмент для того, чтобы запуганное "я" при помощи подстегивания фантазии поставить себе на службу и сделать разум слепым к вещам, которые сразу видит пробудившийся рассудок человека. Весь церков­ный римский аппарат с колыбели до могилы действует, пытаясь овла­деть фантазией и не допустить в этом влиянии паузы. Отсюда магичес­кое действие причастия, отсюда одурманивающие разум формы, отсюда требование конфессионального преподавания - вплоть до преподавания чистописания.
Этой замкнутой системе до сих пор пытался противостоять только размягчающий либерализм. Он является неприятным следствием происшедшего наконец прорыва нордической души Роджера Бэкона к Леонардо, Галилею, Копернику. Но через требование свободы исследо­вания он не пробился к политическому ядру. Но в конце концов - сам того не желая - принцип определил также свободу учения либерализу­ющей эпохи: догму о том, что каждому полагается свое, и что всякая форма - это не что иное, как барьер и помеха для развития.
* По;цюбност|| смотри: Хогчппрпгх. "Орден псдуитои".
Эта '''лишенная предпосылок" наука идет сегодня навстречу свое­му трагическому концу, после того, как она сама создала гибельную предпосылку к нашему расовому падению. Намеченное вначале пони­мание мировой истории как истории расовой представляет сегодняш­ний отказ от этого погибающего учения гуманизма. И здесь идея гер­манского обновления противостоит римской и либеральной, как ясно осознанное и обоснованное в себе требование. Она отрицает так

называемое лишенное предпосылок познание, она борется против обращения к фантазии, она сознательно признает духовно и расово обусловленную волю как исходный феномен и предпосылку ко всему своему существованию. И она требует оценки прошлого и настоящего в зависимости от того, усиливают или ослабляют эту единственную волю, создающую культуру, исторические события или личности. Не о том сегодня возникает вопрос, не вредят ли знания адамовым "насле­дуемым грехам", не тем характеризуется величие Фридриха, что он за­воевал власть, а тем что он и его дела были вехами на пути к вели­чию Германии. Поэтому уже сегодняшнее наше поколение требует при всем добросовестном отношении к фактам новой оценки нашего прошлого, как в плане политической, так и в плане культурной исто­рии. Отсюда вытекает, однако, и отклонение принятой до сих пор не­ограниченной свободы обучения в любом направлении для всех про­фессий. Свобода исследований остается, конечно, неотъемлемым завое­ванием в борьбе против Сирии и Рима. Во всех областях. Нельзя зату­шевывать историю, нельзя затушевывать и слабости наших великих мыслителей, но необходимо ищущей душой почувствовать и сформиро­вать возвышающееся над ними вечное, мифическое. Тогда возникнет целый ряд духов Одина, Зигфрида, Видукинда, Фридриха II Гогенштау-фена, Эккехарта, духа из Фогельвайде, Лютера, Фридриха Единственно­го, Баха, Гёте. Бетховена, Шопенгауэра, Бисмарка. Далеко в стороне от этой духовно-расовой линии развития германской души стоят для нас Инститорис, Канисий, Фердинанд II, Карл V. Далеко в стороне окажут­ся однажды и Рикардо, Маркс, Ласкер, Ратенау. Служить этой новой оценке призвана школа будущей германской империи. Ее самой благо­родной, если не единственной задачей в ближайшем десятилетии, яв­ляется деятельность в области просвещегтя и воспитания до тех пор, пока эта оценка не станет естественной. Но эта школа ждет еще ново­го великого учителя германской истории, обладающего волей к гер­манскому будущему. Он придет, когда миф станет жизнью.

Антагонистическая оценка гения. — Кант и Гете в свете иезуитской "науки". — Преследование национального чувства вплоть до настоящего времени. — Родной язык и иезуитский порядок обучения. — Бескомпромиссное решение!

Если при этом оценка германского прошлого противостоит в це­лом враждебно римской и еврейско-либеральной оценке, то это тем более касается оценки великого отдельного человека. Здесь в защите германских великих идей заключается самое важное право вмешатель­ства народного государства в школу. Следует уяснить себе то, что римская мировоззренческая система, основной смысл которой лежит вне всяких политических ценностей, должна увидеть воплощение на­ции, гения совсем в другом свете. Она удивительным образом коснется духовных чужих заповедей, узнав, что иезуитский писатель Т. Майер представляет Иммануила Канта - как раз самого благородного препода­вателя идеи долга - как "источник нравственной, а также религиозной гибели для государства и общества". Его товарищ по ордену X. Хоф-фманн заявляет, что Кант "никоим образом" не решил задачи заложе­ния основ истинной науки. Причем интересно слышать эти слова из уст представителя мировоззрения, которое подавляло всякую науку вез­де, где оно имело достаточно власти. Еще более последовательным яв­ляется К. Кемпф (общество Иисуса), который провозглашает: "Кант поколебал веру в нашу способность мыслить". Совершенно четко вы­сказывается ведущий иезуит Т. Пеш, который имеет наглость сравни­вать Канта с "дыханием чумы". По его мнению Кант отравляет якобы всю жизнь нации, и мышление его представляет собой "введение в заблуждение и мистификацию", тогда как Картрайн (общество Иисуса) подчеркивает, что теория нравственности Канта подрывает якобы основы всякого нравственного порядка, а Брорс (общество Иисуса) пытается убедить немцев в том, что вряд ли кто-либо другой так навредил "нашему отечеству", как Кант. Согласно почитаемому всеми обманутыми католиками патеру Дуру, "добродетельный герой" Канта "есть не что иное, как морализирующий нигилист"; систематическая работа мысли должна сломать "колдуна Канта", мировоззрение "изжив­шего себя маразматического старца из Кенигсберга".
То, что писатели римской Церкви в Мартине Лютере видят "по­зорное пятно Германии", "свинью Эпикура", "подлого вероотступника" или называют его и вовсе "грязной свиньей", "растлителем монахинь" и
"свиным рылом" (Феттер, общество Иисуса), ввиду обстоятельств цер­ковной борьбы уйдет в прошлое; ужасно то, что приходится констати­ровать, что вплоть до нашею времени ведущие церковные писатели и сейчас еще занимаются очернением Гёте. Ведущий иезуит Векслер не­истовствует против "языческой безбожной литературы", рекомендуемой в качестве "национального образования" и против "так называемых ве­ликих классиков". Дос (общество Иисуса) возмущается по поводу мне­ния о том, что нет образования без знания Гёте и Шиллера, но ут­верждает, что "с идола сорвана маска", что разгромит Гёте и "некото­рых других модных кумиров". Но с особым бешенством это делает величайший "критик искусства" из ордена иезуитов швейцарец Баум-гартен, который выпустил в свет два мерзких памфлета против герман­ского Веймара. Для этого господина Шиллер является "ремесленником от литературы", который роется в поисках "пикантных исторических материалов, чтобы заполнить свое "ревю" и заработать свой гонорар". Гёте представляется ему в высшей степени посредственным сборщиком фрагментов. В отношении "Фауста" Баумгартен понял только то, что "все его помыслы и стремления" вертятся только вокруг Гретхен и Елены. Остальная поэзия Гёте становится "прославлением самых обыч­ных приземленных поступков, глупых театральных приключений, поис­ка чувственных наслаждений" "эгоистичного полубога, разглашающего тайны старца", который представляет "опасность для религии и нра­вов". Отсюда для иезуита следует вывод о том, что произведения Гёте по сути должны быть ограничены в обращении, причем школе не раз­решалось принимать участие в "культе Гёте": "вместо бесконечных безапелляционных решений молодежи следует открывать, как низко Гёте стоит как человек, как пусто и поверхностно его мировоззрение, как безнравственны и пагубны его жизненные принципы..." "Юноши и мужчины не будут больше воспринимать Вертера, Вильгельма Майсте-ра и Фауста как типы истинного германского духа, а должны видеть в них поэтические образы времени, очень низко павшего в нравствен­ном отношении". Таким ограниченным и подлым образом из величай­шей культурной силы в руках иезуитов появляется "бывший ярмароч­ный горлопан из Плюндерсвайлера, Веймар для иезуита Диля - это вообще "грязная лужа".
Вся эта борьба инстинктивно и сознательно в результате посто­янного культивирования в течение столетий планомерно направлялась против великих представителей народа, связанных с типом для того, чтобы загасить для этого народа путеводные звезды его жизни, отнять у него его собственные идеалы,—сковать поток его органичной жизненной силы. Слова генерала иезуитского ордена Никкеля из XVII века о том, что национальный дух представляет собой чуждый, злоб­ный, несущий чуму ветер, являются сегодня основным убеждением не только иезуитов, но и римской Церкви вообще, даже если она не всег-» да может провести его ввиду национального пробуждения. "Он (нацио­нальный дух) - заявляет Никкель в циркулярном письме ко всему гво-ему ордену от 16 ноября 1656 года, то есть через несколько лет после окончания Тридцатилетней войны - является заклятым и злейшим вра­гом нашего общества; его мы должны всей душой опасаться... К ис­треблению этого чумного духа вы должны стремиться, несмотря на просьбы и предупреждения". В конце ХГХ века известный римский ка­толический писатель Картрайн заявил: "К самым бесславным достиже­ниям нашего времени относится принцип национальностей". В годы "благополучия" (1920-1928) германский национализм бьш охарактеризо­ван "германским" кардиналом Фаульбахером как "величайшая ересь" на съезде католиков в Констанце и во всей церковной римской прессе (только на немецком языке). Мюнхенский пастор д-р Мёниус под за­щитой своих покровителей окончательно сформулировал эти взгляды в одном предложении: "Католичество сломает хребет любому нацио­нализму".
Но этим тянущим вниз силам сегодня уже противостоят непо­колебимые духовные силы, так что к борьбе против расового хаоса можно однажды приступить сознательно, если мы будем начеку и ни­когда, ни на один миг не забудем, что все, в том числе то, что мы понимаем под народной культурой в широком смысле, было отобрано у этих сил в ходе многовековой борьбы. Отсюда становится понятным возникновение народного хаоса и его организаций. Я говорю все, до самого корня родного языка. В уставах иезуитов мы читаем: "Исполь­зование родного языка во всех делах, касающихся школы, никогда не должно быть разрешено..." Там, где это самое нежное движение души становилось заметно, Рим выступал против него. Грубо, если он имел власть. Как бы терпимо уступая, если он чувствовал себя слабо. Когда в дальнейшем Рим вынужден был снизить свои требования, Орден в 1830 году попытался исключить по крайней мере поэзию (!), и это в то время, когда немецкая классика уже существовала, а Гете был бли­зок к могиле. В 1832 году, после 250-летней борьбы, "порядок обуче­ния" иезуитов вьптужден был разрешить преподавание родного языка, чтобы не бьпъ полностью вытесненным. Но и здесь следует заметить, что, как констатирует Хоенсброех, новое официальное издание уставов (Флорешия 1892/93) содержит также "порядок обучения", не включаю щий небольшие изменения 1832 года. Официально, таким образом, по­рядок от 1599 года существует с полным основанием, и конкордаты, законы для школ империи и т.д. нацелены на то, чтобы превратить германскую школу в инкубатор кипящего народного хаоса. А ведущий иезуит Дур позволил вырваться у себя высказыванию: "Это осталось и впредь принципом: тренировка в родном языке достойна рекоменда­ции, но делать из него специальный школьный предмет не следует..."
Эти примеры показывают необходимость бескомпромиссного решения школьного вопроса. При всей терпимости к формам веры ни один немецкий государственный деятель не имеет права передать вос­питание молодежи Церкви, потому что следствием этой уступки бу­дет - сначала осторожное, а затем все более сильно повторяющееся -оттеснение великих личностей немецкой народности, что подобно обесцениванию творцов нашей культуры, которые не стояли на службе у Церкви. Поддержка протестантством католических требований к вос­питанию показывает, что оно, ценя только свои сферы, совсем не со­знает опасности для общегерманской культуры и слепо представляет церковные интересы, противостоящие германским. Человек "сам по се­бе'' ничего не представляет, он является личностью только, если в ду­ховном и интеллектуальном отношении присоединяется к органичному ряду предков из тысяч поколений. Укреплять, обосновывать это созна­ние и воспитывать таким образом волю, продолжать наследование поз­нанных ценностей, бороться за целое - это составляет задачу государс­тва, которое может воспитать истинных граждан, только руковод­ствуясь этим познанием. Подводить метафизический фундамент под это исходное ощущение, утешать тех, кто совершает ошибку, и укреплять души должно стать задачей духовенства. Эта задача требует самой вы­сокой степени человечности, она настолько велика, что может запол­нить также жизнь величайших личностей. Но, поскольку во многих че­ловеческих обществах проповедники любой конфессии вынуждены стремиться к тому, чтобы поставить его частью над целым, их нельзя подвергать соблазну воздействия на всех граждан без исключения. Особенно, если среди них находятся представители систем, которые принципиально стремятся принизить великих деятелей немецкой культуры.
Все другие споры по поводу школы и проблемы, какими бы важными они ни были, могут здесь остаться без внимания. В порядке обобщения можно много еще сказать. Сегодняшний спор о школе име­ет ту же причину, что и борьба вокруг политики: у нас нет больше образа Германии. Результатом всех старых партий никогда не могла поэтому бьпъ германская школа, а только нетворческий компромисс между католичеством, протестантством и еврейским либерализмом, т.е, духовное разделение народа.
Спор вокруг школы, пожалуй, яснее всего раскрыл все крушение нашего времени, но одновременно доказал право германского идеала, который не признает компромисса, а требует своего господства. Кон­фессии являются не самоцелью, а временным средством на службе у национального ощущения жизни и ценностей германского характера. Если они таковыми не являются, то это говорит о заболевании народ­ной души.
Конфессии до сих пор были шаблонами, пытавшимися закрепить свои нормы в живом существовании народов. Отсюда духовные войны. Они не прекратятся до тех пор, пока народы как ценности сознания не исчезнут в случае победы церковных вероучений, или, пока на­родное бытие не навяжет Церквям свои жизненные законы. В первом случае можно отказаться от всяких свойственных расе жизненных форм. Во втором случае начнется создание истинной цивилизации.
Отказ от германского идеала в Германии - это неприкрытое предательство народа. Будущее поставит это преступление на один уровень с предательством страны во время войны. Поэтому неудиви­тельно, что партии, которые совершили предательство по отношению к стране, начертали и предательские по отношению к народу девизы на своих черных и красных знаменах.
Предпосылкой для любого германского воспитания является при­знание того факта, что не христианство дало нам цивилизацию, а что христианство долгим существованием своих ценностей обязано герман­скому характеру. (Здесь можно разглядеть причину того, почему в не­которых государствах христианство этих ценностей не обнаруживает.) Поэтому ценности германского характера - это то вечное, на что должно ориентироваться все остальное. Кто этого понять не хочет, тот отказывается от германского возрождения и сам себя приговаривает к духовной смерти. Человек же или движение в целом, которые способс­твуют окончательной победе этих ценностей, имеют моральное право не щадить всего, что им враждебно. Их долг духовно подавлять его, не давать ему развиваться организованно и сохранять его политичес­кое бессилие. Потому что, если воля к культуре не превратится в стремление к власти, ей нет смысла вообще начинать борьбу.

VI







Новая государственная
система




1
Внутренняя и внешняя политика. — Путь на Восток; Ген­рих Лев. — Польша и Чехия. — Расовый упадок во Фран­ции. — 100 миллионный народ. — Цветная армия военного времени. — Современный альпийский тип; Лапуге. — Пан-Европа как Франко-Иудея. — "Значение" истории. — Гер­манский центр Европы. — Схематизм во внешней политике как опасность для органического мышления.

Великая мировая революция, которая началась в августе 1914 года и на всех территориях сокрушила старых богов и кумиров, перемешала не только духовную и внутриполитическую жизнь каждого народа, но и перепутала раз и навсегда линии границ довоенного времени. Временное урегулирование в Версале, которое в июне 1919 года было признано представителями ненемецкой теории покорности в качестве связывающего закона Веймарской республики, не сковывает, а ускоряет органичное течение заново формирующегося мира. Насильственное сокращение германского жизненного пространства подобно силе судьбы вынуждает всех немцев окончательно решить их древнюю

жизненную проблему. В либерализующей трусости до 1914 года ее не хотели видеть и с трогательной близорукостью превратили всю Герма­нию в сплошную машину. В результате к небу поднялось больше труб, чем выросло деревьев. И все это для того, чтобы накормить растущие миллионы голодных, но без серьезного намерения завоевать для них землю, на которой они могли бы посеять свой собственный хлеб. Судь­боносный вопрос, касающийся жизненного пространства и хлеба, Ниж­няя Саксония решила мечом, размахивая им перед плугом, но интерна­ционализирующие потомки этих рыцарей и крестьян забыли благодаря проповеди о "завоевании" мира "мирным экономическим путем", что их не было бы, не будь германского меча. Сегодня не поможет больше никакая игра в прятки, никакое хилое указание на "внутреннее заселе­ние" как на единственное спасение, потому что это мало что изменит в общей судьбе нации. Сегодня поможет только преобразуемая в целена­правленную деятельность, воля добыть пространство для миллионов подрастающих немцев. Это требует проявления характера. Это требует признания того, что пока Франция будет при помощи политической власти распоряжаться нами, процветания немецкого народа не будет. Это напряжение может быть снято только при помощи дальновидной европейской политики. Если Германия откажется от того, чтобы напра­вить волю своего сообщества в единственную точку, то есть на жизнен­ное пространство и политическую свободу, то и Восточная Пруссия погрязнет в кровавом болоте, и враг все ближе будет подбираться с востока и запада к основам германской сущности. Поэтому первое требование германской политики заключается в содействии истинному миру в противовес Версальскому договору и его последствий. Это так­же вызовет истинное понимание ситуации у всех немцев.
При этом крайне важно с расово-политической точки зрения подчеркнуть, что определяющий сегодня французскую жизнь тип не имеет почти ничего общего с типом старой Франции, а должен счи­таться потомком другого расового слоя (восточных круглоголовых) в отличие от более раннего (северо-западного с продолговатым чере­пом). Француз Вашер де Лапуж (Vacher de Lapouge) давно уже устано­вил это и приходит к заключению о том, что характер сегодняшнего француза совсем другой, нежели бьш в прошлом. "Это проявляется, -говорит Лапуж, - в незначительных мелочах. Достаточно сравнить поэ­зию кафешантана, настоящую негритянскую поэзию, с народной поэзи­ей Средневековья, чтобы заметить духовный отход". "Впервые в исто­. рии к власти пришел круглоголовый народ. Только будущее может показать, как будет завершен этот странный эксперимент".
Идеи демократии - это идеи восточных народов, покоренных ра­нее нордической расой, К ним относятся северные французы, герман­цы, славяне. Они победили в 1789, 1871 годах во Франции, в 1918 году открыто в Германии. Борьба германского обновления - это борьба за действие германской героической идеи против демократической торга-шсской идеи, борьба за европейскую расовую силу и се свободу. Луч­шие представители каждого народа имеют все основания начать анало­гичную борьбу в рамках собственной народности.
Уже только благодаря политике французского парламента, кото­рая при помощи всей Африки угрожает Западной Европе, политичес­кий Париж предстает сегодня в качестве первостепенной опасности для всей Европы. Когда греческие государства в прошлом воевали друг с другом, они добывали себе все новые партии рабов из Малой Азии и Африки. От этих рабов, и в меньшей степени от политической борь­бы друг с другом, погибли древнегреческие кланы.
Это вторжение чуждой крови при деградации крови нордичес­кой сочеталось в то время в Риме с идеей безрасовой мировой импе­рии. Сегодня после хаоса мировой войны и идеи мировой революции появляется идея безрасовой Пан-Европы.
Самый громогласный проповедник этой идеи, граф Гуденхове-Калерги (Goudenhove-Kalergi), имеет частично "европейское", частично японское происхождение. Следовательно, он является подходящим че­ловеком для того, чтобы провозгласить старое требование погибающей эпохи о безрасовом едином государстве. Кроме того паневропейское движение признает современное status quo, или по-немецки, оно при­знает господство французского штыка и его мелких восточных союз­ников над пробуждающейся Европой. Пан-Европа в таком случае должна называться: Франко-Иудеей. К тому же Пан-Европа отвергает Англию, но включает Индокитай и все африканские колонии Франции.
Все европейские государства основаны и сохранены нордичес­ким человеком. Этот нордический человек при помощи алкоголя, ми­ровой войны и марксизма частично деморализован, а частично истреб­лен. Ясно, что белая раса не сможет удержать свои позиции в мире, не наведя порядок в Европе. Отсюда следует только одно требование, которое миллион раз воспринималось как необходимое и которое объясняет таким образом некоторые успехи "ланевропейской" пропа­ганды - это внешнеполитическая защита европейского континента. Но из этой органично верной идеи вытекает вывод прямо противополож­ный тому, который сделали "паневропейцы" с Курфюрстендамм и из клубов лож в разных государствах. Чтобы сохранить Европу, необхо­димо в первую очередь снова оживить нордические источники силы Европы, укрепить их: то есть Германию, Скандинавию с Финляндией и Англию. Напротив, влияние Франции, которая на юге уже полностью заселена мулатами, следует сориентировать таким образом, чтобы она прекратила быть территорией нашествия африканцев, что при сегод­няшних обстоятельствах имеет место во все возрастающей степени. Необходимо, чтобы перечисленные нордические империи - а также еще США - признали эту предпосылку для своего собственного энер­гичного существования. Это сделало бы также лишним неизбежный в другом случае конфликт между приближающейся черно-белой респу­бликой Францией и Германией и предоставило бы эту республику выбранной ею судьбе, устранив угрозу для всей Европы быть ею отравленной.
В остальном, в руках благоразумных французов, имеется возмож­ность оздоровления своей страны. Правда, уже не на основе бывших нордических традиций, а в соответствии со своей альпийско-западной расовой особенностью, и если она откажется от претензий на господ­ство в Европе, исключит Польшу, Чехословакию и другие страны из так называемой Малой Антанты, целенаправленно возьмет в свои руки изоляцию негров и евреев и удовлетворится обусловленной ее населе­нием границей. Такая Франция могла бы жить в рамках своей культу­ры беспрепятственно со стороны Германии, и это было бы в любом случае сильным фактором европейской политики. Но "сто миллионов французов" хоть и обеспечивают ей дешевую славу временного господ­ства, но обеспечивают ей также в будущем расовое и государственное падение. Способна ли Франция сделать разумный вывод, это большой вопрос, на который никто не может ответить однозначно.
"Пан-Европа" как внешнеполитический органичный факт может существовать только после органичного размежевания сфер влияния отдельных стран [5Смотри н сии.ш с :ггнм мои доклад и Риме о "кризисе и ио.нюжлепнп Европы" {В книге "Кровь и честь". Мюнхен, 1934 г.)].
"Направление развития истории вовсе не проходило с Востока на Запад, а ритмично менялось. Однажды Северная Европа отправила плодотворные народные волны, которые создали в Индии, Пергии, Эл­ладе, Риме государства и культуры. Потом с Востока потянулись и просочились в Европу восточные расы, к тому же Малая Азия послала туда тип человека, который дошел до сегодняшней Южной Баварии. Затем по европейским полям прошли полчища монголов и тюрков.
Сегодняшнее крушение родило новое ощущение жизни, которое будет иметь свои последствия. Внешняя необходимость подкрепляет эту неиз­бежную смену направления. "С Запада на Восток1' -должно звучать от Москвы до Томска. "Русский", который проклинал Петра и Екатерину, был истинным. Ему не следовало навязывать Европу. Но тогда он дол­жен скромно перрнргти гной пентр тяжести в Азию. Только таким образом он, может бьпъ, смог бы наконец, достигнуть внутреннего ра­вновесия, не изворачиваться постоянно в фальшивом смирении, одно­временно самоуверенно претендуя на то, чтобы сказать "свое слово" потерявшей свой 'путь" Европе. Это "слово" он должен сказать после того, как покончит со смесью Бабёфа. Бланка, Бакунина, Толстого, Ленина, Маркса, называемой большевизмом, не в адрес Запада, а на Восток, где для этого "слова" есть место. В Европе места больше не осталось.
Не лишенная расы и народного характера "Центральная Европа", которую провозглашал Науманн, не франко-еврейская Пан-Европа, а нордическая Европа, является лозунгом будущего, будущего с германс­кой Центральной Европой. В этой Европе каждому будет отведено свое великое место и роль: Германия как расовое и национальное государство, как центральная власть континента, как охрана Юга и Юго-Востока, скандинавские государства с Финляндией, как второй союз для охраны Северо-Востока, и Великобритания в качестве гаран­тии для Запада и заокеанских стран в тех местах, где это необходимо в интересах нордического человека. Это требует еще широкого обоснования [6Я не хоп-.т бы ядсеь под|юбпо oeniitnit.i мниться n;t отдельных кршщшшальнмх, непо­средственно европейских п]юб.|сма.\, поскольку они уже освещены н ясной <|юр.ме. Смо-i]ir Лдты/) Гнш.н'р "'Моя борьба", то.ч 2 и .мою работу "Существенная структур национал-счщналмлма".].
И еще одно принципиальное разграничение. Сегодня по праву существует активная защита некоторых государств от национализма, и схематичное течение называет это защитой от западного духа. Этот "западный дух" по существу представляет собой не что иное, как смесь поздней французской культуры с еврейскими демократическими идея­ми, которая потерпела политическое поражение в сегодняшней парла­ментской системе. Не следует, таким образом, абстрактно говорить о господстве так называемого "Запада", гораздо понятнее было бы гово­рить о системе еврейско-французских идей. Политическое развитие, например, Англии проходило совсем другими путями, чем у Франции, и тот, кто знаком сколько-нибудь с английской историей, тот знает,



возражает, говоря, что после того, как существовавшие до сих пор марксистские партии социализм предали, новое движение призвано установить именно социализм. Не существует совершенно никакого аб­страктного национализма, как нет абстрактного социализма. Но немец­кий народ существует не для того, чтобы защищать своей кровью абстрактную схему, а наоборот, все схемы, системы идей и ценности являются в наших глазах лишь средствами для укрепления жизненной борьбы нашей нации извне и увеличения внутренней силы при помо­щи справедливой и целесообразной организации. Развивать и привет­ствовать национализм как расцвет определенных ценностей мы должны поэтому только у тех народов, о которых мы знаем, что силы их лич­ной судьбы никогда не вступят во враждебное противоречие с влияни­ем немецкого народа. Таким образом, восторженное отношение к национализму само по себе не может создать органичное движение об­новления. Мы можем констатировать, что южноафриканские метисы, например, или метисы в Ост-Индии тоже делают "националистические" революции, что негры с Гаити или из Санто-Доминго ощущают "нацио­налистическое" пробуждение, что под лозунгом о праве на самоопреде­ление народов совершенно схематично претендуют на свободу все неполноценные элементы на земном шаре. Все это нас либо не ин­тересует, либо интересует в том плане, что дальновидная германская политика обещает при ее использовании усиление германской культу­ры, и в рамках этого германского пробуждения - усиление герман­ского народа.






г
Восточная Италия — центр мировой политики. —Мо­билизация цветных рас Антантой. — Восстания в англий­ских и голландских колониях. — Рука Москвы в Азии. — Кантон. — Конфуцианская жизненная статистика.

Весь мир с напряжением смотрит сегодня на Дальний Восток, совершенно справедливо ощущая, что там, в многих тысячах километ­ров от Европы, происходят события, которые непосредственно касают­ся нашего бытия. В китайской борьбе против белой расы (даже если вначале она была направлена в основном против англосаксов) нроявля­ется ярко выраженная примета проходящего по всему миру движения, враждебного Европе. Мы можем констатировать, что после мировой войны черные выступают с совсем другим самосознанием, чем до того, как они были призваны под английские и французские знамена. В Америке действует аналогичное движение (Гарвей, Дюбуа), а на негри­тянском конгрессе совершенно неприкрыто ставится в качестве поли­тической цели изгнание белых из всей Африки. Аналогичное движение можно констатировать среди египтян. Хотя вначале оно со всей энер­гией было подавлено Англией. То же можно сказать и об освободи­тельном движении индийцев.
Несомненно, большая Индия охвачена чудовищным брожением, и все-таки индиец в соответствии со своим темпераментом всю борьбу ведет сначала с чисто оборонительных позиций, и вождь молодой Ин­дии, Махатма Ганди, все время заявляет, что он не думает выступать против Англии с применением насилия. Однако наряду с ним дейс­твует активистское крыло - сначала под руководством Даса, затем под управлением национал-большевистского пундита Неру, который, кажет­ся, постепенно набирает вес. Восстание нескольких сот миллионов ин­дийцев вполне возможно. Голландское правительство со своей стороны уже было вынуждено подавить опасные восстания в своих колониях на Яве, охватившие очень широкие круги населения. Но всего отчетливей вся антиевропейская борьба проявилась в многомиллионном китайском возмущении, которое, несмотря на многообразие, обнаружило макси­мальную энергию.
Сильное движение брожения среди цветных народов является прямым следствием мировой войны. На плечах руководителей сил Антанты лежит груз страшного преступления, которое заключается в том, что они мобилизовали чернокожих и метисов против немецкого народа, чему способствовало оскорбление ими Германии в течение це­лого года, и втянули их в войну против империи белой расы. Величай­шая и непосредственная вина здесь, несомненно, лежит на Франции, которая сама после войны с цветными захватила колыбель европей­ской культуры, Рейнскую область, на Франции, военные которой со­вершенно открыто заявили во французском парламенте, что французы представляют собой "стомиллионный народ" и располагают не двумя армиями, белой и цветной, а "единым войском". Этим программным заявлением французская политика поставила черную расу вровень с белой, и подобно тому, как 140 лет тому назад Франция ввела эман­сипацию евреев, так и сегодня она стоит во главе загрязнения Европы чернокожими, и если так пойдет дальше, вряд ли ее можно будет рассматривать как европейское государство, скорее как выходца из Африки под руководством евреев.
Англия считала, что после 1918 года она полностью достигла своих военных целей. Германские колонии были разграблены, вся гер­манская частная собственность во всех странах была конфискована в пользу Антанты, германский торговый флот скоропалительно был от­дан жалким героям ноября 1918 года, германский военный флот лежал затопленный в водах Скапа Флоу (Scapa Flow). С экономической точки зрения разгромленная Германия не составляла больше конкуренции, а в качестве раба Антанты должна была заниматься в течение десятиле­тий, обливаясь кровавым потом, подневольным трудом. И все-таки уже сегодня стало ясно, что Великобритания не только не полностью одер­жала победу в этой войне, но и движется навстречу тяжелейшим по­трясениям всего своего государства "мирового господства".
Участие британских колоний и так называемых доминионов в мировой войне против Германии подняло на чудовищную высоту чув­ство собственного достоинства южноафриканцев, канадцев и австра­лийцев и, как когда-то теперешние Соединенные Штаты отделились от Англии, так сегодня очень сильны сепаратистские силы в указанных доминионах, и Лондон смог воспрепятствовать развалу Британской им­перии только тем, что гибко пошел навстречу всем пожеланиям доми­нионов на самоуправление; сегодня Англия уже не является больше империей с центральным управлением, а представляет собой союз го­сударств. И теперь оказывается, что освобожденные от цепей, вырос­шие под лозунгом права на самоопределение народов силы уже невоз­можно обуздать. И хотя еврейское Сити в союзе с лейбористской пар­тией вполне могло лелеять надежду заключить выгодное деловое согла­шение с еврейско-большевистской Москвой, однако бесцеремонная большевистская деятельность в Англии имела следствием совершенно неожиданное отрицательное отношение всею народа, включая англий­ских рабочих, и либерально-еврейские попытки каждый раз энергично отвергались. Сильное антибольшевистское направление внутри консер-вятивной партии толкало Англию впредь во все более усиливаюпгуюся враждебную Москве политику, тогда как Москва со своей стороны, как бы под давлением исторической необходимости, должна была приме­нять свою силу на Востоке. Раньше большевизм стремился в надежде увлечь за собой Европу, главным образом подавить силой Германию, Центральную Европу. Благодаря энергичному сопротивлению немцев (частично также Польши и Венгрии) этот удар пока бьш отражен. Но так как московский большевизм не мог быть бездеятельным и не захотел навсегда оставить лозунг мировой революции, то он был вы­нужден опробовать свои силы в другом направлении. Здесь он вначале натолкнулся на Турцию, которая на первых порах воспользовалась союзом с Москвой, но потом все больше отходила от большевизма и сегодня может рассматриваться как замкнутое национальное государс­тво. В результате Москве не оставалось ничего другого, как проникать в своих поисках дальше на Восток: в Монголию, в Маньчжурию и дальше в Южный Китай. Здесь проповедь социальной революции встретила живейшую симпатию в кругах китайского эксплуатируемого рабочего класса, и если знать, в каком ужасном положении находятся китайские рабочие, то становится понятным, почему Москва этим мил­лионам эксплуатируемых должна казаться лидером в борьбе за лучшую жизнь. Это социал-революционное течение объединилось с националис­тической, антиевропейской революционной пропагандой, которая под­готавливала китайских интеллектуалов уже несколько десятилетий. Название Кантон объединяет эти течения. Они выходят за рамки само­стоятельности Китая и выдворения всех европейцев. Такова общая си­туация, которой противостояли в Китае европейские силы под руко­водством Англии. Чтобы понять великую борьбу во всей ее глубине, следует указать на силы, действовавшие в прошлом.
Можно как угодно оценивать Китай и его жизненные формы. Фактом является то, что несмотря на всевозможные расовые противо­речия, он бьш в отличие от рассеченной Европы создан из единого духовного центра. Философия, религия, мораль и государственная тео­рия органично соответствуют друг другу. Китаю посчастливилось в том, что он, несмотря на определенные народные оттенки, сумел соз­дать истинную соответствующую расе культуру, существовавшую более 3000 лет и каждый раз возвращаю11гуюся к своим первоначальным фор­мам, несмотря на расплывчатую теорию даосизма, несмотря на привне­сенный извне буддизм и различные революции. Китай и Конфуций представляют одну сущность, совпадающую с расой и народом. В Кон­фуции китайская культура воплотилась самым совершенным образом. Он являлся учителем, святым и государственным деятелем. Поэтому су­ществует как конфуцианская религия, так и конфуцианское государс­тво. Если понять этот факт во всем его значении (перед лицом государств Европы, где народная и государственная идея столетиями стояли в тяжелейшей вражде с церковной), то тогда только можно осознать всю внутреннюю силу китайской культуры. Характерной чертой китайского идеала является во-первых то, что он сдержанно относится к метафизическим спекуляциям и во-вторых, что отвергает всякое экстремальное учение нравственного характера. Надежный по форме, исключительно вежливый, корректный и образованный джентльмен был идеалом всего Китая, несмотря на тот факт, что под этой формой часто дремали необыкновенно сильные страсти. Произве­дение конфуцианца Чюнг Юнга (Tschungyung) "Книга соразмерной середины" уже в своем заглавии точно высказывает то, что предпола­гал великий учитель: не показывать ни великого страдания, ни вели­кой радости, помогать людям, лелеять миролюбие, вершить справедли­вость, бьпъ бережливым, своим положительным примером активно влиять на развитие добродетели молодежи... Таково "благородство", та­ков идеал Конфуция. Как он учил, так он по-видимому и жил. В "Бесе­дах" Конфуций обстоятельно изображается своими сторонниками. С мелкими чиновниками он говорил "откровенным образом", с более крупными "мягко, но решительно". По отношению к князю он вел себя "уважительно, но не раболепно". При исполнении своих служебных обязанностей он старался придерживаться установленных правил. Он жертвовал и тогда, когда имел скудное питание, сидел на определен­ном способом свернутой циновке, оказывал высшее почтение старости, короче, с паломником и с министром он оставался одним и тем же по форме и поведению. Эта расовая сущность Китая, выразившаяся в уче­нии этого человека, показала необыкновенную типообразующую силу, которая оказывала влияние в течение двух тысячелетий до сегодняш­него революционирования Востока. Китайский народ бьш, таким обра­зом, в подлинном смысле народом, потому что он обладал всё опре­деляющим, свойственным расе идеалом. Перед великолепием того фак­та, что более трехсот миллионов людей не только на словах, но и в жизни (несмотря на всю человечность) почитают один тип, блекнут все нападки против конфуцианства, поднятые главным образом неис­товствующими проповедниками-миссионерами.
Лао Цзы, конечно, нам представляется крупнее Конфуция, хоть он и выходит за рамки мягкой середины признающего справедливые формы соперника и ищет метафизическую основную причину бытия, которую он находит в Дао, т.е. в смысле, в "правильном пути", в ми­ровом разуме. Конфуций тоже употребляет слово Дао, но он остере­гался делать выводы подобно Лао Цзы. Его учение было произведени­ем для просветленных умов, а Конфуций хотел указать путь и форму широким массам. Так он победил Лао Цзы.
Конфуций подчеркивает, что не хочет вносить ничего нового, а только уважать и облагородить старое, поскольку им пренебрегли. В этом учении с самого начала обнаружилось, что он важное значение придает традициям, тому, что почитающий предков китаец всегда ува­жал. Сильный стимул к нравственному действию и настойчивости за­ключается далее в требовании того, чтобы сделать отца ответственным за дела своего сына. Поэтому в дворянское сословие возводили не только имеющую заслуги личность, но и ее предков, которые сделали возможным ее появление. С другой стороны, Конфуций наказывал не только преступника, но одновременно и его отца. Этот факт показыва­ет снова, как личное систематически подавляется в пользу типичного. Все это доказывает необычайную духовную инертность, которая крис­таллизуется вокруг среднего идеала, может быть противоположно европейцу, но в любом случае своеобразно, оригинально и поэтому достойно восхищения.






з
Вмешательство Европы в Китай в Х1Хвеке. — Изоляция Японии. — Опиумная война. — Англия и иудаизм. —Демо­кратическая китайская революция; Сунь Ят Сен.

В замкнутый китайский мир в XIX веке вмешался западный эко­номический империализм в сочетании с такой же усердной, как и внутренне необоснованной миссионерской деятельностью. Ситец и опиум, изделия из отходов Европы хлынули в Китай, нарушив прежде всего равновесие китайской жизни портовых городов, с тем, чтобы по­том проникнуть все дальше, в глубь страны. Подавленные техническим величием, даже образованные китайцы "украшали" свои квартиры зале­жавшимся кичем крупных торговых домов европейского Запада и по­сылали своих сыновей в Европу и Америку, чтобы они научились там "новой мудрости". Молодые китайцы заразились экономическим субъек­тивизмом и индивидуальным европейским мышлением, их либеральное влияние внесло свою лепту в сегодняшнюю деморализацию Китая. Но и протесты не заставили себя ждать. "Боксерские восстания" - это лишь жестокий симптом этого. Более глубоко осознав это, именно ки­тайская (а также японская) интеллигенция встала во главе движения с целью расового обновления и освобождения Востока. Писатель Уносу-ке Вакамия (Unosuke Wakamyia) писал, что новое великоазиатское дви­жение преследует цель защитить азиатскую культуру и экономику от европейского вмешательства. Программа общества Азия-джи-квэй (Asia-gi-kwai) точно так же требует возвеличивания всех азиатов. Граф Оку-ма после русско-японской войны основал паназиатское общество. В своих речах он говорил о грядущем крушении Европы: XX век увидит руины западноевропейских стран. В 1907 году он заявил в "Индо-япон-ском обществе", что глаза Индии, полные надежды, направлены на Японию, что было подчеркнуто в "Таймин" (газета в Осака), которая требовала японской помощи в революционировании Индии. Профессор Камба из университета Киото увидел в Японии ведущее государство в неизбежном будущем споре с Европой.
В 1925 году началась великая мировая революция на Востоке. Для полного завоевания мирового господства власти должны победить также Японию. Для этого им был необходим побежденный Китай. В то же время большевизм разжег социальную революцию. Как никогда бы­ли разбужены инстинкты, дремавшие в Китае. Китай сегодня потерял свой мистический типообразующий идеал; сотни корыстных, подстре­каемых чуждыми силами соперников развязали войну. Существовавшие раздоры не преодолеваются во имя конфуцианского идеала, а раз­дуваются под новыми чуждыми лозунгами. Современный либеральный анархизм взрывает и китайский тип. Самый далеко идущий переворот, исход которого нельзя предвидеть, пущен в ход. Если верить всему, кровавая борьба закончится однажды уходом Европы из восточной Азии. И желательно также, чтобы Китай покинули и миссионеры, тор­гующие опием, и всякие темные авантюристы. Ибо не во имя необхо­димой защиты белой расы европеец проник в Китай, а для пользы еврейско-торгашеской страсти к наживе. Этим он обесчестил себя, разрушил целый культурный мир и вызвал справедливое возмущение в свой адрес. Китай борется-за свой мир, за свою расу и свои идеалы так же, как великое движение обновления в Германии против расы торгашей, которые сегодня владеют всеми биржами и определяют дей­ствия почти всех правительств. Что касается исторического хода разви­тия великих войн в Китае, то они начались, в основном, с насиль­ственным ввозом опия. Китайское правительство очень скоро осознало вред этого продукта и уже в 1729 году запретило потребление опия и его разведение. Эти запреты в дальнейшем все более ужесточались, однако эти действия китайского правительства натолкнулось на сопро­тивление английской компании "Восточная Индия" (Ост Индия). Разре­шение продажи опия имело, в частности, цель снова привести в поря­док жалкие финансы в Индии, а за деловыми господами из компании "Восточная Индия" встало, логично как всегда, в качестве политичес­кой силы английское государство. После того, как оно было побежде­но, император Тао Куанг (Tao Kuang) заявил: "Я не могу препятство­вать ввозу этого яда. Корыстолюбивые и развращенные люди из жаж­ды наживы на чувственности и слабостях человека собираются пере­черкнуть мои желания, но ничто не заставит меня получать доходы of пороков и бедствия моего народа".
Центром всей английской торговли опием бьш Кантон, то есть тот город, откуда выпшо сегодняшнее так называемое освободительное движение. За короткий период времени доказуемая контрабанда опия увеличилась до 1700 ящиков в год. Но объем ее продолжал увеличи­ваться. Когда же однажды китайское правительство произвело обыск в домах английских коммерсантов, оно смогло конфисковать не менее 20 ООО ящиков опия. В конце тридцатых годов прошлого столетия дело дошло до крупного конфликта между британским правительством и Китаем. Для защиты контрабанды опия пришлось использовать англий­ские пушки. Китай бьш побежден, а заключенный в Нанкине в 1842 году договор, установил, что Англии передается "на вечные времена" Гонконг. Кантон, Эмой (Аптоу), Нингпо (Ningpo), Фушоу и Шанхай должны были быть открыты для британской торговли. Кроме того Китай бьш вынужден заплатить 21 миллион долларов на возмещение военных убытков. Англия при этом продала кораблям китайских кон­трабандистов право на плавание под британским флагом!
Это положение вновь обострилось. В 1856 году началась вторая опиумная война. На этот раз при участии Франции. Последующий за ней позорный для Китая договор, заключенный в Тьен Цзыне (Tien­tsin), полностью "оправдал" торговлю опием. Это, длившееся десятиле­тиями, связывание Китая в интересах капиталистической системы, раз­рушающей народ, должно бьшо безусловно каждый раз приводить к напряжениям. И сегодня мы стоим на пороге величайших потрясений.
Даже для знатока обстоятельств нелегко точно оценить все си­лы, которые сегодня могут участвовать в борьбе, их значение и целе­вую установку. Признанные специалисты дают противоречивую по очень важным пунктам оценку различным китайским партиям и лич­ностям. И это вполне естественно, поскольку истинную побудительную причину руководителей истолковать сразу невозможно.
Важными представляются здесь в равной степени два пункта, на которые до сих пор не обращали внимания или это внимание было недостаточным.
Со времени окончания мировой войны и почти полной победы международного финансового капитала, в основном руководимого ев­реями, политика владельцев этого капитала, несомненно, преследует цель поставить независимое еще островное государство под контроль денежной аристократии. Совещание в Вашингтоне в 1921 году обязало Японию отказаться от своих завоеваний в русско-японской и мировой войне и принудило ее далее остановить модернизацию своего флота. Чтобы забрать Японию полностью в свои руки, нужно бьшо - как бы­ло сказано вначале - сделать Китай плацдармом агрессии. Этого можно бьшо достагнуть или с помощью англо-американского воздействия -т.е. военно-технической мощи - или с помощью китайских войск, стоя­щих на службе у финансовой аристократии. И здесь мы подходим к крайне важному для сегодняшней мировой политики факту.
До и во время мировой войны еврейская финансовая аристокра­тия объявила о совпадении своей политики с политикой Великобрита­нии. Англия завоевала для еврейских торговцев бриллиантами когда-то Южную Африку (Левис, Бейт, Левизон и т.д.). Она передала крупным еврейским банкам во владение все финансовые трансакции (Ротшильд, Монтегю, Кассель, Лацардс и т.д.). Она позволила также торговле опи­ем все больше переходить в еврейские руки: еврей лорд Ридинг (Иса­аке) организовал важные переговоры по вопросам кредита с Северной Америкой, пока, наконец, Англия в результате так называемой Бэлфур-ской декларации не взяла на себя охрану еврейских интересов во всех государствах. "Франкфуртер цайтунг" со своей стороны точно знала, что имела в виду, заявив, что Бэлфурская декларация была "ферментом (английской) победы". Несмотря на это вмешательство еврейского фи­нансового капитала в английскую жизнь, достаточно сильно прояви­лись тем не менее консервативные силы с тем, чтобы проводить во всех странах активную политику по крайней мере против открытого большевизма и развернуть сильную антикоммунистическую пропаганду. Ответ на это дало еврейство, хоть и не впрямую в Англии, а за пре­делами Великобритании. Этим ответом становится подстрекательство всего большевизма во всем мире против Англии, далее полная под­держка вначале китайского юга всей еврейской мировой прессой и, в-третьих, созыв так называемого антиколониального конгресса в Брюс­селе (март 1927 г.). За этим последовало подстрекательство к воз­мущениям всех колониальных народов Востока, в первую очередь всех индийцев, затем китайцев. Вся эта акция, действие которой мы можем ежедневно видеть на страницах демократическо-большевистской прес­сы, имеет, очевидно, цель принудить Англию к дальнейшим уступкам всемирному еврейству, а с другой стороны, при помощи получающих поддержку китайских генералов осуществить антияпонские вы­отупления в Китае, а затем совершить подавление независимой еще от финансовой аристократии "мятежной" Японии.
Япония, конечно, имеет ясное представление о закулисной сто­роне этой политики Москвы и международных финансов и на осно­вании инстинкта самосохранения должна все силы приложить к тому, чтобы укрепить силы Маньчжурии (если даже и не настолько, чтобы она смогла стать независимой от Японии). Поэтому японские офицеры снабдили раньше китайскую северную армию всеми техническими нов­шествами и совершенно независимо от того, каким будет соотношение сил в будущем, Япония будет всеми силами способствовать разделению власти в Китае.
Что касается движения, названного первоначально движением "Кантонцев", то оно осуществляется партией, которая называется го­миньдан, что означает то же самое, что и национальная партия импе­рии. Кантон, как уже говорилось, был центральным пунктом, где Ки­тай особенно болезненно ощущал власть современного колониального империализма. Здесь в то время сильнее всего чувствовалось действие национально-революционной китайской энергии. Она восходит к вос­питанному полностью на европейских национальных представлениях д-ру Сунь Ятсену, подлинному основателю партии гоминьдан. Свои стремления и принципы Сунь Ятсен изложил письменно [7Суш, Ятсен. "Основные учения о «ннюдностн", "30 лет китайской революции". Бер­лин. 1927 г.]. В его личной воле к сокрушению старых традиций Китая во имя национального об­новления сомневаться приходится также мало, как и в желании пода­вить всякую чужеземную опеку. В своих речах он настойчиво указыва­ет на то, что ничто не ускоряет гибель страны больше, чем подавле­ние ркрн^мич^кими трепстиями вгтягти которыми рягпппягают янгпо-саксонские силы (в которых он особенно подчеркивает еврейское влияние). Но Сунь Ятсен совершил катастрофическую ошибку в оценке Сокртгкой России. Он увидел в ней государство, которое "в момент величайшей опасности" выступило на борьбу "против несправедливости в мире". Этому некритическому заступничеству за власть большевиков Китай обязан страшными годами, когда пробольшевистская политика Сунь Ятсена продолжала проводиться после его смерти, пока здоро­вый, связанный с землей, инстинкт китайцев энергично не воспроти­вился разрушительному влиянию, не устранив окончательно опасности в крупных торговых городах.
Вокруг Сунь Ятсена как учителя сгруппировалась многочислен-тая китайская интеллигенция, которая ознакомилась во всех государс-гвах Европы и Америки с чуждым миром идей и в качестве национал-эеволюц ионной группы вернулась в свое отечество. Если еврейская мировая пресса не могла удержаться от громкого восхищения вождями кантонцев, то сразу следует заметить, что этих ведущих национал-ре­волюционных интеллигентов, конечно же, нельзя больше рассматривать как китайцев, связанных с природой китайского характера. Многие от­бросили старые традиции и грезили в своих далеко не всегда китай­ских представлениях о "демократии", "суверенитете для народов" и подобных вещах, которым они научились в Европе и Америке. В определенном смысле они походили, пожалуй, на русских либералов, которые освободились от старьгх русских форм, чтобы потом осущес­твить совершенно не имеющую корней в нации революцию, пока сами, наконец, не были низвергнуты восставшими силами хаоса. Нечто по­добное готовится и в Китае [8Вывший ведущий китайский министр иностранных дел правительства Кантона, напри­мер, Евгении Чей, является человеком, который но свидетельству очевидцев уже совсем не производит впечатления человека, относящегося к китайской расе, он говорит по-ан­глийски как англичанин, одевается но последней лондонской моде н ходит только в со­временных лаковых ботиках. Его дочь была воспитана полнощью к американском духе, ходили н титулах п вызывала своей пмапеппщюнанпостмо возмущение в каждом истин­ном китайце. Такими же склонностями обладали и всевозможные советники, окружав­шие Чена.], поскольку бьшо ясно, что в тот момент, когда внутренние раздоры усиливались и на Юге, позиция биржевых сил продолжала улучшаться. Ссуды и залоги на таможнях, железные дороги и т.д. и здесь представляют собой путь к ослаблению против­ника, а именно противника, испытывающего недостаток в деньгах и неспособного длительное время обеспечивать армию довольствием. Не­смотря на все общеизвестные явления коррупции, попытки национали­зации Китая достойны удивления. Чем они закончатся предсказать не может никто.
Европейские государства проявляют по отношению к китайскому конфликту, как и к другим колониальным возмущениям заметную неп-пределенность, которая тем более понятна, когда, например, в самом Лондоне между собой борются различные силы: еще не сломленная ан­глийская национальная воля, связанная с британским экономическим империализмом; ей противостоят методы и интересы чисто еврейского финансового капитала. Эти силы воздействуют с переменной интенсив­ностью на английскую внешнюю политику, и еврейство, конечно, не­упустило случая по возможности закрепиться и в консервативных партиях.
Теперь для нас, как для немцев, так и для представителей белой расы вообще, встает вопрос как мы относимся к Китаю в частности и ко всей колониальной политике европейских народов в целом при се­годняшнем кризисе, который, несомненно, имеет величайшее значение в мировой политике.





4
Британец — не мелкий лавочник; германец. — Древняя и новая Индия. — Ганди, Тагор, Васвани. — Индийский наци­онализм, рефлекс Европы. — Британец как связующий элемент индийского населения. — Мусульманское движение борьбы. — Суэц, Гибралтар.

Британец издавна был менее строго охвачен государством по сравнению с европейцами континента, поскольку он мог создать такую свободную форму жизни, будучи островным жителем; но ''мелким ла­вочником он не был никогда". Англичанин Гермейнс (Germains) прав, заявляя: "Завоевывающий мир англичанин, выделяясь своими добродете­лями и ужасая страстями, самоуверенный, грубый и храбрый одновре­менно, поднимает свою руку и... создает мировую империю как твор­ческий господствующий народ! [9"Правда о халтурщиках".
арийцев, он должен был бы признать, что ариец деградировал почти до конца. Он оставил героические песни, глубокую, великую филосо­фию, которую потом загнали в экстремальное, безбрежное, джунглепо-добное нечто, которое способствовало развитию расового хаоса. То, что немногие возрожденные и заново вдохновленные импульсами евро­пейской воли индийцы в состоянии еще вырастить из этого темного коренного населения народ, имеющий хотя бы приближенную об­щность с их идеями, может справедливо отрицаться до тех пор, пока такой народ не будет создан. Призыв святого древнего университета в Наланде с его 3000 преподавателей звучит так же печально, как и возглас о "сияющем великолепии" индийца "фядущего времени", тогда]" Это господство существует, разве что сильно тронутое при помощи Сити, по сей день.
Для оценки британской политики и будущей колониальной дея­тельности решающим является расовый человеческий материал этих колоний и представляющих интерес территорий. Китай только что был рассмотрен R этом плане. Экономический империализм по сравнению с этим старым культурным народом был гибельным для обеих сторон. Отсюда вытекают органично определяющие будущее требования (смо­три ниже). Совсем иначе дело обстоит с Индией, Египтом, Сирией, Южной Африкой.
Каждый европеец видит в древней Индии страну своей мечты. Во времена технического озверения не самые худшие ищут спасения в идеях Яйнавалькии, Шанкары, восхищаются героем Рамой, богом Криш­ной, поэтом Калидасой. Это имело следствиием то, что эти европей­ские искатели Индии проповедовали освобождение через древнюю Индию и совсем не заметили, что эта арийская Индии благодаря этим открывающим сердце идеям поздних Упанишад погибла. Напротив, мо­жно бьшо наблюдать совсем другое явление, которое уже сейчас ока­зывает политическое воздействие на мир: вспышку индийского нацио­нализма в обладающей национальным сознанием европейской Брита­нии. В процессе угнетения, при победном шествии западноевропей­ской национальной идеи в раздробленной Индии во многих душах вновь пробудилось народное самосознание во всех его жизненных проявлениях.
Мы видим здесь явно европейское ощущение жизни, которое, правда, сразу же снова ослабляется замечаниями о том, что не цвет кожи и не предки сделали Брамана, а характер. Здесь открывается весь трагизм самого индийца, выдающегося из 300 миллионов своих соотечественников. Потому что, если бы он хотел показать развитие
Люди начали не только изучать религиозные книги, но снова увлеклись героями Рамой и Арджуной. Индийцы ездят сегодня по Ев­ропе, восхваляют величие своего народа и требуют для него свободы. Рабиндранат Тагор усматривает в форме ненасильственного индийско­го национализма освобождение мира, Ганди проповедует непрерывное пассивное сопротивление как народное движение. Параллельно идут более энергичные стремления, вся энергия которых поддерживалась только Индией. "Аскетизм не мог долго подавлять арийское мышле­ние", - провозглашает к нашему удивлению современный индийский проповедник Вашвани (Vasvani). Молодежь должна углубиться в исто­рию, тогда она узнает, что великие патриоты всегда были "творчески­ми, динамическими умами". Индийцу следует преподавать "историю ге­роев". "Историю пока не преподают в свете развития индийской расы", говорит далее Вашвани.
как сразу после этого идеи национальности и расы стали называть "идолами"'. Творческая сила арийско-индийских форм мышления и жиз­ни как результат нордической расы и индийской природы хоть и ве­лика, но расовая субстанция, из души которой когда-то возникли идеи и государства, исчезла без остатка. Поэтому Индия дала только устало­го Ганди с его пацифизмом, а не полководца, воплощающего возрож­дение нации.
Сюда относится и то, что из индийского религиозного здания магометанство выбило мощные каменные глыбы, которые невозможно вернуть на место по указанным уже причинам. Кто знает сущность распространяющейся веры в Коран, в ее воздействие на души малоази­атских народов, тот поймет, что чуждая арийскому индийцу неполно­ценная раса может стать надежным инструментом в руках ислама. Индийская религия терпима до растворения, ислам фанатичен до само­пожертвования. Хотя индиец утверждает, что мягкий тверже твердого, подобно учению Лао Цзы он говорит: "Будь смиренен, и ты будешь повелителем человечества". Эти речи привели к тому, что раса погиб­ла, а сердечное великодушие в чужих руках стало безобразнейшим фо­кусом. Всюду победила идея, за которой стояла воля к власти. Войны между индусами и мусульманами, которые прекратились с тем, чтобы образовать общий фронт против Англии, в один момент будут направ­лены на самое дикое убийство, в результате чего британец покинет эту страну. Пусть любой из тысячи упреков, которые "индиец" бросает Англии, будет справедлив: тот факт, что Англия существует, как один центр власти, предотвращает падение крови, возвращение в более худ­шие времена, чем те, которые есть сейчас. Ганди, Дас, Вашвани и т.д. были возможны только благодаря европейскому давлению. Никого это не удовлетворяет больше, чем нас, когда они и их соратники строят для своего народа учебные заведения, предоставляют врачей, утоляют голод и проповедуют старинное почитание героев. Но что Индии необходимо иметь над собой господствующую руку - несомненно.
Как с нордической в целом, так и с немецкой точки зрения в частности, господство над Индией со стороны Великобритании следует поддерживать. Это может осуществиться без всякой задней мысли и одновременно с полнейшей симпатией к Великой Индии прошлого и к современным ее учителям. Отвергать нужно те попытки, которые на основании сентиментального восхищения личностью Ганди требуют ассимиляции Индии и хотят сделать из нее "английский доминион", потому что эта попытка влечет за собой расовое смешение, а вместе с ним и закат белой цивилизации в этой стране (политика, проводимая в

1929 году правительством лейбористской партии). Великобритания в своих интересах и в интересах белой расы не имеет права здесь усту­пать, если она не хочет такого же крушения, которое испытали ее пред­шественники по управлению Индией. Когда-то здесь правили португаль­цы. Их роскошные постройки в Гоа (Goa) дают путешественнику еще сегодня представление о былой политической мощи этого народа. Но, тем не менее, девственный лес и непроходимые джунгли овладели этим городом, змеи обвивают изразцовые элементы древних дворцов, в то время, как насчитывающее полмиллиона нечистокровное население от светлокожих и до самых смуглых его представителей свидетельствует о новом падении человека в расовое болото, о поглощении белой крови и ее подсознания темной, цепкой, но бесплодной силой местной расы.
При внешнем рассмотрении мир ислама в настоящее время рас­колот [10Сравни: Г. Си. ион. "Мир ислама и новое время". Верпнгсродс, 1925 г.], в Аравии бушуют ожесточенные религиозные распри между различными сектами, индийцы типа беспомощно-пацифистского Ганди протягивают ему свои руки в знак индийского национального брата­ния, Анкара стала турецкой по национальности и отказывается дальше играть роль "мировой руки Мекки". Сюда же относится отмена хали­фата Кемалем Ататюрком. Но все же в исламских центрах поднимается сильное и агрессивное духовное настроение, которому поверхностное общество уделило недостаточно внимания. Это заметно прежде всего в Каире. Здесь старый университет Эль-Асхар (El Azhar) действует в направлении антиевропейской, антихристианской пропаганды и воспи­тывает фанатичную молодежь. Из Каира по всему свету расходятся тысячи религиозных произведений, сотни тысяч листовок, которые поддерживают ненависть мусульманского духовенства в Африке и Вос­точной Азии и проповедуют агрессивность в самой острой форме. Знатоки сообщают, что один книжный магазин Каира ежемесячно по­сылает 5000 брошюр только на Яву. "Битва (ислама) выиграна, мы не "владеем" только предметами', - заявляет как эхо в ответ на эту агита­ционную работу крупная мусульманская газета в Мадрасе. "Из Сьерра Леоне, с одной стороны, и Борнео, с другой, нас спрашивают о красо­те ислама", - ликует другая газета в Данке [11Сравни: Г. Си. ион. "Мир ислама и новое время". Верпнгсродс, 1925 г.]. В одной только Индии издается три перевода Корана, 20 ООО экземпляров одного из них было продано за год только в одной Калькутте. Листовки в форме амулетов в миллионах экземпляров рассылаются верующим. Британская Западная Африка насчитывает сегодня на 16 миллионов жителей 11 миллионов мусульман, Восточная Африка на 11 почти 2. Того считаетсямусульманским наполовину, Нигерия - на две трети, Голландская Индия на 50 миллионов имеет 36 миллионов магометан. Везде, там где в ко­лониях происходит смешение рас, ислам находит среди метисов вос­торженных сторонников, обещая в то же время неграм свободу в ре­зультате совместной борьбы против Европы. Индиец Вашвани пишет [12"Культура Индии и се исламские борцы". Штуттгарт, 1926 г.]: "Я говорю вам (европейцам), будьте начеку!" Древний индиец говорит: "Остерегайтесь слез слабости. Уже все слабые на Востоке, индусы и мусульмане в Индии, Египте, Персии, Алжире и Афганистане страдают от господства эгоистичного агрессивного империализма Запада". Перед этой, когда-то, по-видимому, объединившейся ненавистью цветных рас и метисов, управляемой фанатичным духом Магомета, у белых рас име­ется основание, более чем когда-либо, быть начеку.
То, что Англия остается в Суэце в качестве защитницы Северной Европы от вторжения Малой Азии, но одновременно для того, чтобы держать исламскую силу под угрозой в рамках Мекки, в Индии, Египте и Сирии, представляет собой акт сохранения Европы. Что касается Константинополя, то перед ним находятся балканские народы, интере­сы которых требуют постоянного вооружения Турции. За ними распо­ложена Украина, которая не может допустить господства Турции над Византией. Снос всех укреплений Дарданелл и интернационализация Босфора могла бы удовлетворить как Россию, так и Англию.
С появлением воздушного флота Гибралтар потерял для Велико­британии свое значение. Тем не менее, нельзя смириться с тем, что Франция подчиняет себе расположенное напротив Марокко. В резуль­тате возникает необходимость сближения между Лондоном и Мадри­дом. В сферу этих интересов попадает необходимость расширения Италии, которая должна сохранять силу своего народа вблизи метропо­лии. Итальянская политика, если она хочет быть органичной, касается прежде всего Туниса, Триполи и некоторых островов Средиземно­морья. На западе этого региона действует, таким образом, союз Лондон-Мадрид-Рим, который дополняя северную систему государств (Берлин, Лондон, Осло, Стокгольм, Копенгаген, Хельсинки), поддержи­вает ее, никоим образом ей не мешая.
Британские доминионы становятся все самостоятельнее. Однако при определенньгх обстоятельствах это не мешает тому, чтобы их энергичное развитие оставалось тесно связанным с Англией. Южная Африка должна будет остаться в нордических руках как гарантия дру­гого морского пути в Индию. Осуществляемые в настоящее времязаконы, направленные против индийцев, будут применены и к черно­кожим, метисам и евреям, чтобы сделать возможной органичную жизнь в Южной Африке и создать там духовный опорный пункт, если черное пробуждение станет опасным.






5
Пробуждение черных. — Эфиопия; Маркус Гарвей. Южная Африка. — США как нордический вызов. — Решение вопроса о желтых, черных и евреях. — Не распространение, а концентрация. Задача Филипин.

Над этим пробуждением еще иронизируют, однако делают это только очень близорукие люди. Миф крови в другой форме ожил так­же и под черной кожей. О прежних "дворцах" в Тимбукту и на Ниле мечтает не только Маркус Гарвей, но вместе с ним многие тысячи нег­ров, пробудившихся интеллектуально.
Несмотря на большую раздробленность, во многих местах мира автоматически образуются уже негритянские центры, сознательно до­бивающиеся "Африканской империи". Так в Эфиопии, в Либерии, в Западной Африке это расовое движение подкрепляется религиозными идеалами, которыми негры обязаны - даже если и косвенно - христи­анским проповедникам. Чернокожий Бог, чернокожий Спаситель и чер­нокожая Дева Мария являются уже общеупотребительными представле­ниями. Более важными являются центры сильных в финансовом от­ношении негритянских союзов в Америке. На самых экстремальных позициях стоит группа Гарвея, более умеренной представляется партия Дюбуа (Dubois), еще более осторожно высказывается союз "Новые негры". В 1925 году был основан боевой союз против белой расы, ко­торый называет себя "The Negro Champion" (негритянский чемпион). О его целях высказался упомянутый Дюбуа [13"Белое знамя". Август 1925 г. Издательство Йог. Баум, Пфуллппгсн.
нется в тот момент, когда Европа направит свои силы против Азии. Тогда для черного мира наступит момент поднять меч за окончатель­ное освобождение и возвращение Африки". И если сегодня негритянс­кий народ еще не представляет мощной силы, то миф крови уже раз­бужен и здесь. Его сила через 50 лет чудовищно вырастет. До этого нордический человек должен предусмотрительно позаботиться о том, чтобы в его государствах больше не бьшо негров, желтых, мулатов, евреев. Это сознание составило проблему Америки.
И в Соединенных Штатах Америки расовая политика должна по­влиять и повлияет на мировую политику, так же, как когда-то идея демократии определила жизнь почти всех штатов. Северная Америка -это государство, в котором масонские "права человека" были осущес­твлены прежде всего. Брат Вашингтон стал типом этого стремления, а американское провозглашение свободы примером для Droits de 1Ъотт (права человека) французского восстания. Освобождение негров в юж­ных штатах было осуществлено, правда, для того, чтобы заниматься торговыми операциями, но сделано это под боевые крики о "правах человека". Сейчас каждый отдельный американец проклинает этот не­гритянский вопрос. Каждый отдельный, потому что как государство устаревший либерализм все еще добивается "свободы", даже если она внедряется при помощи резиновой дубинки. Негритянский вопрос сто­ит во главе всех вопросов в Америке. Если здесь, наконец, отказались от глупого принципа равенства и равноправия всех рас и религий, то сами собой напрашиваются необходимые выводы в отношении к жел­тым и евреям. Здоровый инстинкт почти преодолел демократическую теорию за счет установления расовой границы, но невозможно воспре­пятствовать тому, что негры усвоят "цивилизацию", откроют торговые дома, станут адвокатами, сознательно сплотятся в политическом плане, благодаря скромному образу жизни внесут в свои общие кассы круп­ные суммы и начнут сознательно мечтать о черной мировой империи от Каира до мыса Доброй Надежды. Именно здесь необходимо вмеша-
жно завершить этот процесс в создании еврейского центра в иеру­салиме. Дипломатия всех народов готовится к грядущему столкновению между Соединенными Штатами и Японией, а чернокожий уже вполне сознательно ждет этого!
За Китай, как уже было сказано, идет борьба как за стратеги­ческий плацдарм или тыловое прикрытие. Новая мировая война неиз­бежна, если не осуществить формирование государств на основе расо­вого мифа. Удаление желтых из процветающего Запада и Америки является жизненной необходимостью, которая поднимается над всеми бумажными "правами". Но она требует также признания расового права на жизнь для японского культурного народа. Отсюда для будущего североамериканского расового государства вытекает то, что оно отка­зывается от своего права на владение своими восточноазиатскими ко­лониями, чтобы заселить их японцами из Калифорнии. Это звучит
нег. Сегодня начинается эпоха в1гутреннего сосредоточения (концентра­ции), которая приведет к органически разделенной в расовом плане сис­теме государств. Осознать эту идею и трудиться над ее осуществлением призваны сегодня все философы, историки, государственные деятели всех народов. Народная идея фальсифицируется сегодня международной биржей, в то время, как происходит подстрекательство к войне между государствами и подавляется любое мероприятие, любая мысль, которые могли бы оказать смягчающее влияние.
И весь сегодняшний "пацифизм" оказывается при рассмотрении с этой точки зрения полностью лживым движением. Ведь оно основыва­ется на признании демократии, т.е. власти денег. Ее самолечение "все­мирным разоружением" есть не что иное, как обман с целью отвлечь народы от истинной причины появления нарыва на их теле. Не разо­ружением армии и флота нужно добиваться мирового удовлетворения, а полным уничтожением бесчестной демократии, безрасовой государс­твенной идеи XIX века, опустошения мировой экономики при помощи финансов, которые сегодня "во имя народов" приведут к гибели всех государств, если не будет признана, принята и воплощена в жизнь ре­лигия крови. Очищенная от черных, желтых и евреев, сознательно вос­питанная в нордическом европейском духе, Америка в тысячу раз сильнее той, которая подорвана этой чуждой кровью, даже если она имеет такие большие колонии и морские опорные пункты. Мировая политика Англии была возможна не только благодаря своему островно­му положению, но и благодаря тому факту, что саксы и норманны создали единый народ, и потому, что центр был чистым в расовом от­ношении. Сегодня, когда в Лондоне евреи из Сити влияют на политику и одновременно поставляют "пролетарских вождей", британская поли­тика уже потеряла свое постоянство. Если дом Англии не будет очи­щен, если Англия по неосторожности сдаст свои далеко расположен­ные на земном шаре позиции, то катастрофы не избежать. И в связи с этим заново встает китайская проблема.]: "Какой бы дикой и ужасной не была эта позорная война, она ничего не значит по сравнению с борьбой за свободу, которую будет вести черное, желтое и коричне­вое человечество против белого до тех пор, пока не прекратятся навсегда неуважение, оскорбление и угнетение. Черная раса будет



Желтая опасность в Калифорнии точно так же обострила расо­вую проблему. В мировой политической практике есть пример тому, насколько малую роль может играть так называемый правовой вопрос в расовых войнах, то есть фактически в элементарном переселении на­родов. Япония перенаселена, человека нужно привязать к жилью, что­бы его не раздавили. Это его жизненное право и необходимость. Пра­вящий еще сегодня в Северной Америке слой белых людей обязан сохранить себя и должен охранять свой западный берег от желтого нашествия. Под лозунгом бесчестной власти денег, которая строит свои банковские дворцы, именно благодаря расовой розни, этот во­прос решить невозможно. Бесчестная власть денег должна неизбежно стремиться к мировому господству за счет мировой задолженности. Установление расовьгх органичных границ на земном шаре означает в такой же степени неизбежность конца международной валюты, имею­щей золотое обеспечение, а вместе с этим конца еврейского мессианс­тва, которое почти воплотилось в господстве мировых банков и дол­
тельство американского законодательства и сознательно начаться высе­ление чернокожих обратно в Африку. Лишение политических и граж­данских прав и организация планомерно увеличивающейся из года в год высылки чернокожих в Центральную Африку были бы акциями, способными обеспечить существенный выигрыш, при котором каждый негр мог бы быть заменен белым, а США как государство стало бы более однородным. Если этого не произойдет, то сегодняшние 12 мил­лионов чернокожих за короткое время увеличат свою численность до 50 миллионов и в качестве армии большевизма нанесут белой Америке решительный удар.



Китай китайцам. Нордическая государственная система, ор­ганичное разделение рас.

Государственный деятель, который имеет в виду только норди­ческие европейские и нордические североамериканские интересы, под­держит боевой клич, который направлен против сегодня1ыних европей­ских и американских государств: Восточная Азия восточным азиатам! Японию и Китай следует оценивать иначе, чем Индию, Африку и т.д. Эти две страны должны получить возможность позволить своим наро­дам по крайней мере жить. Для этого необходимо, чтобы в их распо­ряжении находилось все жизненное пространство от Маньчжурии до Индокитая и Малакки вместе с прилегающими к ним островами. Пре­пятствовать проникновению желтых в Северную Америку и Австралию, но одновременно желая колонизировать или освоить Дальний Восток -это капиталистический бред, который сегодня начинает мстить вспыш­ками восстаний в Китае. Возможно, что используемая в преступных це­лях техника белых сегодня победит, возможно, что желтого оттеснят, задушат. Но тогда он неизбежно обратит свое лицо в другую сторону и пойдет по следам Чингиз-хана, Тамерлана и Аттилы. То, чего не смогли сделать Ленин и Троцкий, чтобы довести дремавшие в больше­визме силы до последней стадии развития, станет фактом благодаря мировой политике ослепленной Европы и ослепленной Америки. Смо­жет ли тогда уже деморализованная и надолго обессиленная Россия сдержать надвигающийся многомиллионный поток желтых? Более чем сомнительно! И слова Бисмарка о том, что однажды желтые будут по­ить своих верблюдов в Рейне, сбудутся.
Спасение от гибели совершенно точно заключается совсем в противоположном выводе, чем тот, который приблизительно делает Шпенглер. Не капитанов индустрии и Цезарей, царящих над безлич­ностными массами, следует утверждать в качестве "судьбы", а следует признать, что это "будущее" уже сегодня стало наполовину прошлым, что всюду появляются силы, которые из гибели старого уже формиру­ют новую картину мира. И эти процессы "необратимы"! Эти силы на­шей души и нашей крови также являются "судьбой", каковой были стремление к открытию мира в XV и XVI веках, к человеческой куль­туре и мировому государству в XVIII и XIX веках.
Соединенные Штаты Америки, по единодушному мнению путе­шественников, - прекрасная страна будущего, имеющая перед собой великую задачу, после того, как будет покончено с устаревшими идея­ми основания и теперешним процентным составом (т.е. будет отбро­шена идея Нью-Йорка) с новыми силами приступить к осуществлению новой идеи расового государства, которую некоторые пробудившиеся американцы уже предчувствовали (Грант, Стоддард). Эта задача - высе­ление и расселение негров и желтых, предоставление восточноазиат-ских владений Японии, воздействие на подготовку черной колонизации Центральной Африки, выселение евреев на территорию, где весь этот "народ" может разместиться, в соответствии с направленной на это бу­дущей европейской политикой.
Попытки последних десятилетий завоевать даже самый дальний уголок мира при помощи пушек с тем, чтобы держать эксплуатируе­мые народы в "мире и порядке" не бьш показателем силы, а свиде­тельствовал о слабости, точно так же, как слишком многочисленная полиция в государстве говорит не о сильной его структуре, а о его непрочности. Возражения о том, что Европа и Америка должны, на­пример, "подстраховать" себя в Восточной Азии с тем, чтобы сохра­нить свою торговлю в Китае, а вместе с ней уберечь сотни тысяч и даже миллионы человек у себя на родине от краха, несостоятельны и могут претендовать на актуальность только внутри современного вар­варского экономического империализма. Настолько плотно заселенная страна как Китай должна вывозить свою продукцию, и нет необходи­мости в бронированных кораблях, чтобы произвести погрузку чая и пряностей и взамен выгрузить европейские товары. В течение десяти­летий Китай представляет собой огромный рынок для химической и технической продукции Запада, необходимый Китаю, чтобы сохранить возможность увеличения богатств своей земли. Китай будет заключать торговые договора со всеми государствами в своих собственных инте­ресах, чтобы обеспечить в своей стране работу, заработок и порядок, не испытывая давления со стороны торговцев опием из Калькутты и Бомбея. Он сумеет, конечно, достаточно хорошо защищаться, если за­нимающиеся ростовщичеством мировые банкиры захотят видеть все культурные страны в качестве плантаций для своих займов, выкачивать проценты и сделать хозяином всей страны комиссара по финансам, как это цинично сделал диктат Дауэса с Германией. И это хорошо.
Сегодняшние государственные задолженности рассматриваются уже как гражданско-правовой договор. Разрыв многих договоров об уплате дани, несмотря на невозможность их выполнения, для многих народов могут иметь следствием тяжелейшие конфликты с мировыми государствами, точнее с банкирами, управляющими этими государства­ми. Вмешательство в дела так называемых Государственных железных дорог или в дела Государственного банка также повлекло за собой тя­желые внешнеполитические осложнения. "Немецкими" железные доро­ги, деньги, все государство назывались, таким образом, не по праву. Немецкими здесь были только работающие рабы, правили же францу­зы, евреи, американцы. Такое состояние долго поддерживать было не­возможно, и если при изменении политического положения последует разрядка, виноваты в этом будут лишь жадные до денег представители демократии. После Германии одно государство за другим попадало в сети той разбойничьей системы мировой политики, которой мы обяза­ны диктатом, касающимся дани. Но одновременно начинается и про­буждение. Этот факт, особенно на основании германского подъема в 1933 году, неизбежно приведет, в основном, к постоянным лозунгам.
Не международный частный синдикат (Ратенау), не всемирные экономические тресты, поставленные над всеми народами как "цель и смысл мировой истории", не безрасовый союз народов должны провоз­гласить нордическое германское обновление в отношении европейской и мировой политики, а определяемые расой государственные системы, которые сосуществуют в форме симбиоза. Они не должны погибнуть при бесконечном перемешивании в бесформенном хаосе, что является сегодня неизбежным следствием прежней демократической мировой политики. Должны главенствовать также государственные системы, ко­торые на основании этого органичного разделения гарантируют поли­тическое господство белой расы над земным шаром.
Поэтому идея обоснованной расой мировой политики в отноше­нии Восточной Азии означает выделение, выбивание одного государст­ва за другим из сегодняшней всегосударственной и надгосударственной финансовой системы, которая давно на четыре пятых управляется евреями. Безрасовой Пан-Европе, хаотическому "мировому правосудию", ненародной масонской мировой республике противостой! эта новая идея нордической сущности, как единственно опасная для них, благо­даря своей органичности. Все другие больше не действуют. И согласно этой оценке борющихся cm в плане мировой поггитики снова возника­ет утверждение упомянутой вначале государственной системы, созда­ние которой соответствует только интересам нордических культур и формирующих государство сил: германско-скандинавского блока с целью защиты Северной Европы от коммунистической волны, предот­вращения образования опасности, концентрирующейся на Востоке; союза этого блока с Англией, господство которой над Индией также обеспечено только предотвращением политической власти азиатов;

несмотря на имеющиеся большие напряжения, взаимной поддержки ра­совой политики белых в Северной Америке при условии отмены аме­риканских требований дани от Германии и Англии; военного союза под руководством Италии; на Дальнем Востоке желтой государствен­ной системы при совместной охране жизненных интересов белых Се­верной Америкой и Европой. Насколько эта органичная воля сможет пробиться, покажет будущее.
Сама Германия в этом случае получит, наконец, возможность обеспечить своим 100 миллионам достаточно жизненного пространства в Европе. Причем политика здесь вновь восходит к метафизике: вну­тренняя свобода творчества народа также привязана к политической независимости, но только эта независимость может гарантировать продолжительность и силу национального понятия чести. Поэтому при­зыв к собственному пространству, к собственному хлебу является так­же предпосылкой к победе духовньгх ценностей, к формированию не­мецкого характера. В этой великой борьбе за существование, в борьбе за честь, свободу и хлеб такой творческой нации как германская, ее народ вправе ожидать того уважения, которое безоговорочно оказыва­ли менее значительным нациям. Земля должна быть свободна для об­работки руками немецких крестьян. Только это одно даст возможность немецкому народу, сжатому в тесном пространстве, вздохнуть свобод­но. Но в результате этого произойдет и возникновение новой культур­ной эпохи - эпохи белого человека.

Единство СУЩНОСТИ



i
Монолит прошлого, настоящего и будущего. — Один как преходящая фигура и вечное сравнение. — Его возрождение в Альтифасе, Эккехарте, Бахе. — Сила для смерти. — Фран­ки в Галлии. — Древняя Германия.

Народ потерян как народ, не существует больше как таковой, если, оглядываясь в его исгорию и познавая его волю к будущему, мы больше не увидим единства. В каких бы формах не протекало прош­лое, но если нация дойдет до того, что и в самом деле отречется от признаков своего духовного пробуждения, она отречется при этом и от корней своего бытия и становления и обречет себя на бесплодие, потому что история не представляет собой развитие из ничего в не­что, из незначительного в великое, преобразование сущности во что-то иное. Первичное пробуждение в расовом и народном плане при по­мощи национальных героев, богов и поэтов является уже навсегда апо­геем. Это первое большое мифическое высшее достижение в основном уже больше не "совершенствуется", а только принимает другие формы. Присущая Богу или герою ценность, является вечной в хорошем так же, как и в плохом. Гомер представлял собой вершину греческой куль­туры и защищал ее при ее падении. Яхве - это живущий ипстишсгами

иудаизм, пера в него - это сила какого-нибудь мелкого еврейского спе­кулянта из Польши,
Это единство действительно и для немецкой истории, для ее лю­дей, ее ценностей, для древнего и нового мифа, для основных идей немецкой народности.
Форма Одина отмерла, т.е. Одина, самого главного из всех бо­гов как воплощения природной символики, объективно преданного по­коления. Но Один [14Герман Вм|»т находит в древнем мп|>е богов также черты упадка. В частности, влияние .>cKHMOccKoii |к1сы. Это может быть и так, но собственно германскою народа лто не каса-стся.] как вечное зеркальное отражение древних духовных сил нордического человека сегодня живет так же как и 5000 лет тому назад. Он объединяет в себе честь и героизм, создание песни, т.е. ис­кусства, защиту права и вечный поиск мудрости. Один узнаёт, что по вине богов, за нарушение договора со строителями Валгаллы род бо­гов должен погибнуть. Видя эту гибель, он, тем не менее, приказывает Геймдалу созвать своим горном азов на решающую битву. Неудовлет­воренный, вечно ищущий бог, странствует по вселенной, для постиже­ния судьбы и сущности бытия. Он жертвует глазом, чтобы познать глубочайшую мудрость. В качестве вечного странника он является сим­волом нордической вечно ищущей в своем становлении души, которая не может самоуспокоенно вернуться к Яхве или к его наместнику. Неукротимая воля, которая первоначально так сурово звучала в боевых песнях о Торе на нордической земле, уже с самого начала своего появления свидетельствовала о внутренней, устремленной, ищущей муд­рость метафизической стороне Одина-странника. Но тот же дух вновь проявляется у свободных великих остготов, у благочестивого Вульфи-лы. Это проявляется также - совпадая даже во времени - в усиливаю­щемся рыцарстве и у великих нордических западноевропейских мисти­ков во главе с величайшим из них - мастером Эккехартом. И снова мы констатируем, что когда во фридерицианской Пруссии душа, поро­дившая однажды Одина, снова ожила у Хоенфридберга и Лойтена, одновременно она возродилась в душе Томаскантора и Гёте. С этой точки зрения глубоко оправданным кажется утверждение о том, что нордическое героическое сказание, прусский марш, сочинение Баха, проповедь Эккехарта, монолог Фауста - все они представляют собой различные выражения одной и той же души, творение той же воли, вечные силы, которые сначала объединялись под именем Один, а в новое время нашли воплощение в Фридрихе и Бисмарке. И пока дей­ствуют эти силы, живет и творит еще нордическая кровь в мистичес­ком объединении с нордической душой в качестве предпосылки для любого истинно типичного творчества.
Живым является только миф и его формы, и за него люди гото­вы умереть. Когда франки покинули свои древние родные рощи, и их тела и души лишились корней, постепенно покидали их и силы, кото­рые помогали противостоять сильным и сплоченным жителям Галлии. Напрасно Теодорих пытался обратить короля франков Хлодвига в ари­анство, чтобы обеспечить по крайней мере национальные предпосылки в отношении к Риму. Подстрекаемый своей истеричной женой вождь сильнейшего в военном отношении германского племени осуществил духовный переход в римский лагерь. И хотя ни он, ни другие франки не думали о том, чтобы отказаться от своего героизма, они поставили его рядом с христианством, чтобы бороться за него, за свою славу и свою власть. Обусловленный первым шагом римский миф заглушил за­тем древнегерманскую идею крови и смог взять на себя ведущую роль. Теперь все войны происходят под знаком креста. И когда этот крест, наконец, победил, началась борьба внутри "обращенного" мира против еретиков и протестантов, которые со своей стороны также несли знак креста на поле боя. Потом миф о мученическом кресте умер, что се­годняшние Церкви пытаются также утаить, как когда-то германцы ута­ивали смерть древних богов, потому что за христианский крест нельзя больше втянуть в войну ни одну североевропейскую армию, даже ис­панскую или итальянскую. Сегодня хоть и умирают также за идеи, сим­волы и знамена (или только за идеи), но ни один из этих эталонов не несет знака, который когда-то победил "благочестивого" Хлодвига. И то, что не наполняет живых огнем настолько, чтобы они отдали за это жизнь, сегодня мертво, и ни одна сила не возродит это к жизни. Что­бы можно бьшо сегодня еще оказывать влияние во имя "креста", Цер­кви вынуждены прятаться за идеи и символы пробужденного заново мифа. Но это как раз и есть знаки силы, уничтожить которую стре­мился когда-то "Бонифаций" и Виллибальд, знаки той крови, которая когда-то создала Одина и Бальдура, которая когда-то дала мастера Эккехарта, начавшего наконец сознавать самого себя, когда было про­изнесено слово Пангермания, когда и Гёте снова увидел задачу нашего народа в том, чтобы сломать Римскую империю и основать новый мир.
z

"Абсолютная истина", античность и германское мышление. — Народная "полуправда". — Видимость, ложь, заблуждение, грех. — "Знание" расы.

Мыслитель древней Греции предполагал, что раньше или позже разум сделает возможным полное познание вселенной. Поздно, слишком поздно стало ясно, что человеческая сущность заключает в себя невозможность понимания "абсолютной истины", а также предполагае­мого смысла событий на земле. Даже если нам искомую "абсолютную истину" провозглашают - мы не сможем ни осознать, ни понять ее, по­тому что она не будет иметь ни пространства, ни времени, ни причи­ны. Несмотря на это, поток стремления к абсолютному проходил все еще через души людей. Подобно преисполненному надежды древнему миру и сегодняшние корпоративные философы серьезно и по-деловому занимаются поисками или охотой за так называемой вечной истиной.' Эту истину они ищут на пути чистой логики, делая выводы все дальше и дальше от аксиомы рассудка. Последнее мнение базируется, таким: образом, в основном на первых утверждениях, а значит представляет собой не что иное, как логический анализ, разбор массы идей до мельчайших абстракций идей рассудка. В этой плоскости исследования -с точки зрения рассудка - одной предполагаемой истине противостоит кажущееся вечным заблуждение. Отсюда понятно отчаяние Шопенгауэра при изучении мировой истории, отсюда - капитуляция Хердера при поиске абсолютного "замысла", отсюда ¦¦ бесконечные попытки пред^ ставить так называемое создание письменности у всех народов, гума­низацию всех рас, единое человечество в качестве "вечных целей". Идеи чисто абстрактного схоластического характера, которые вытекают из желания их автора, но также из сферы интересов их создателей.
Эта точка зрения владеет и сегодня всем нашим философствова­нием. Те мыслители, которые хотят передать нам мировоззрение, свя­занное с народом, видят в этой желанной народной истине только часть "вечной истины", то есть движутся в рассудочно-разумной логи­ческой плоскости нашей сущности, как будто она является единс­твенной платформой для изучения человека. Но есть еще и другие.
Если я положу горошину на внешнюю сторону указательного пальца, накрою ее средним пальцем и слегка покатаю ее, у меня воз­никнет ощущение, что я держу две горошины. В этом и тысяче других случаев истина противостоит иллюзии, а мнение основывается на чувственном восприятии. В плоскости нравственной воли - это ложь, которая здесь противостоит истине. Во всех этих случаях утонченный немецкий язык располагает достойными внимания оттенками, которые указывают на все новые сферы понятия "я"; обгдим для всех является только то, что логическая, наглядная, волевая истина всегда представ­ляет собой отношение суждения к чему-то, находящемуся вне его. Поэ­тому Шопенгауэр считал возможным утверждать совершенно отвлечен­но, что "внутренняя истина представляет собой противоречие".
Но это будет не так, если мы кроме трех противопоставлений поймем идею совсем другой истины, которую я хочу назвать органич­ной истиной и которой посвящено содержание всей этой книги.
Организм живого существа представляет собой форму, т.е. он понимает для себя целесообразность своего внутреннего и внешнего строения, целеустремленность своих духовных и мыслительных сил. Форма и целесообразность органично представляют собой одно и то же (X. Ст. Чемберлен). Первое показывает сущность с точки зрения зрительного восприятия, второе - с точки зрения познания разумом. А что необходимо познать, и что составляет ядро нового взгляда на мир и государство в XX веке? Это то, что органичная истина лежит в себе самой и проявляется в целесообразности жизненной формы. То, что в первой книге было противопоставлено друг другу как бытие и его форма, в углубленном и расширенном смысле оказывается общим кри­терием во всех областях. Целесообразность определяет жизненную структуру живого существа, нецелесообразность - его гибель. Одновре­менно здесь содержится средство для облагораживания формы или придания ей уродства. При более глубоком рассмотрении такое вмеша­тельство в образование формы означает двойной грех: грех против природы и грех против развивающихся внутренних сил и ценностей. Покоящаяся сама в себе органичная истина охватывает, таким образом, логические, наглядные и волевые плоскости прямо-таки в трех измере­ниях; форма и целесообразность при этом являются понятным мерилом не "части вечной истины", а сами являются истиной, пока они вообще могут проявляться внугри наших форм зрительного восприятия.
Логическую часть этой общей истины, т.е. владение инструмен­тами понимания и разума, представляет критика познания. Наглядная часть общей истины раскрывается в искусстве, а также в сказках и ре­лигиозном мифе; волевую часть (в тесном взаимодействии с наглядной) символизируют теория нравственности и религиозные формы. Они все­гда стоят - если истинны - на службе у органичной истины, то есть на службе у связанной с расой народности. Оттуда они приходят, туда они уходят. И решающий критерий они все находят в определении, растут или не растут форма и внутренние ценности этой расовой народности, формируются ли они более целесообразно с усилением жизненной силы или нет.
При этом древний конфликт между знанием и верой, если и не разрешается, то объясняется на его органичной основе, и в результате возникает возможность нового рассмотрения. Поиски "абсолютной веч­ной истины" воспринимались исключительно как вопрос знания, т.е. дело, если и невозможное в техническом плане, то, тем не менее, по­стижимое приблизительно. Это Рыло совершенно неправильно. Послед­нее возможное "знание" расы заключается уже в ее первом религиоз­ном мифе. И признание этого факта представляет собой последнюю собственную мудрость человека. Если Гёте в своей чудодейственной манере говорит, что знание нравится нам как что-то всегда новое, не­бывалое, мудрость же как "самовоспоминание", то этим сказано - с другой стороны - то же самое. Собственное, наполненное мудростью созерцание мира, и органичное самосовершенствование означают ощу­щение того потока крови, который объединяет древнегерманских поэ­тов, великих мыслителей и художников, немецких государственных де­ятелей и полководцев. Мифическим воспоминанием является тот мо­мент, когда образ саксонского герцога Видукинда представляется великим и родственным Мартину Лютеру и Бисмарку. Сокровеннейшей жизненной мудростью и новым мифическим ощущением является тот момент, когда миф о Бальдуре и Зигфриде оказывается аналогичным сущности немецкого солдата 1914 года, и заново зазеленевший мир Эдды, после гибели древних богов, означает для нас также возрожде­ние Германии из сегодняшнего хаоса.
Самый мудрый человек тот, чье личное самовоплощение лежит на одной линии с жизненным изображением великой германской крови. Величайшим героем нашего времени будет тот, кто в результате мощ­ного мифического преобразования души миллионов отравленных и вве­денных в заблуждение подчинит этому древне-новому желанию типич­ного и тем самым заложит основы тому, чего еще никогда не было, но что окрыляло стремление всех наших искателей: немецкому народу и истинной народной культуре. И все это является существенно новым и составляет миф нашего столетия, умея внезапно, жертвуя жизнью, проникнуть в самую небольшую хижину крестьянина, в самое скромное жилище рабочего и даже в аудитории наших высших школ. Так ясно, как здесь, это не бьшо высказано еще нигде. Пришла пора это сделать и нужно суметь извлечь из этого все необходимые выводы.
Только то, что плодотворно, является истинным. —Цен­ность гипотезы. — Ложь как болезнь германцев, как жиз­ненный элемент евреев. — Единство мифа, сказки, сказания и философии.

Но выводы порой имеют веский характер. Потому что, если из­речение Гёте: "что плодотворно, то единственно истинно" - определяет сущность всего органичного, то появляется новый, совершенно не свойственный сегодняшней жизни, критерий оценки. Тогда при позна­нии внутренней истины окажется, что в высшей степени правдивым может бьпъ и впадение в заблуждение, в иллюзии и даже в грех, если такое впадение в соответствии с рассудком, взглядами и волей делает заблуждающегося плодотворным и повышает его творческую силу. Здесь большая ценность основывается, например, на тех естественно­научных гипотезах, которые в дальнейшем в материальном отношении оказались неверными: они почти всегда побуждали пытливый ум к но­вым размышлениям, к открытию новых фактов, короче, они улучшали жизнь. Заблуждения в зрительном восприятии привели нас к открытию лучепреломления и т.д. И здесь органичная истина также снова протя­гивает руки мистике мастера Эккехарта, потому что если он отводил греху и раскаянию всего лишь третьестепенное значение и искал фак­та возвышения над ними, то это говорит о том, что и он измерял со­бытия мерой органичной истины. Непонятливый мог бы из этого за­ключить, что тем самым и лжи предоставляется свобода действия. Ни в

и если каждый человек принимает на себя сколько-то лжи, то ни один германец не считает, что это "хорошо" для него, потому что она про­тиворечит сокровенной ценности характера, которая одна делает нас плодотворными. Ложь, таким образом, является не только волевым, но одновременно и органичным грехом. Она злейший враг нордической расы. Кто безудержно предается ей, тот внутренне погибает и уходит внешне из германского окружения. Он поневоле будет искать общения с бесхарактерными полукровками и евреями. Здесь проявляется инте­ресная контригра, которую можно наблюдать во всех других сферах. Если органичная с точки зрения воли ложь означает смерть нордичес­кого человека, то для еврейства она означает жизненный элемент. Па­радокс в том, что постоянная ложь представляет собой "органичную" истину еврейской противоположной расы. Тот факт, что истинное со­держание понятия чести им чуждо, влечет за собой по законам рели­гии часто даже приказной обман, что изложено в Талмуде и в Шуль-хан-Арухе (Schulchan-Aruch) прямо-таки монументальным способом. "Ве­ликими мастерами лжи" назвал их жестокий правдоискатель Шопенгау­эр. "Нация торговцев и обманщиков", подчеркнул Кант. Поскольку это так, еврей не может прийти к власти в государстве, которое является носителем обостренного понятия чести. Точно по той же причине не­мец не сможет по-настоящему жить внутри демократической системы, быть в ней плодотворным тружеником. Потому что эта система по­строена на массовом обмане и эксплуатации в большом и малом. Или он преодолевает ее, переболев ядовитой болезнью, в идейном и мате­риальном отношении, или безнадежно погибает в грехе против своей органичной истины.
Жизнь может быть - как было обозначено - изображенапо-раз-ному. Сначала это происходит мифологически-мистическим способом. Тут выступают четкие законы мира и заповеди души как индивидуаль­ности, которые обладают вечной ценностью толкования, пока жива раса, которая их создала. Поэтому жизнь и смерть Зигфрида - это веч­ное бытие, поэтому воплощенное в "Сумерках богов" стремление к ис­куплению как признанному неизбежному следствию нарушения догово­ра - т.е. как к искуплению после преступления против органичной внутренней правды - это вечное движение германского сознания ответ­ственности. Аналогичное содержание истины обнаруживают и немец­кие сказки, которые существуют вне времени и только ждут чистые пробудившиеся души, чтобы расцвести заново. Они в любое время мо­гут перелиться в новую форму нашего толкования мира: в абстракт­ную. Она означает не развитие в плане прогресса, а только постоянно ищет эпохальные формы воздействия имеющегося уже мифического со­держания, выраженного соответствующим времени образом. Мировоз­зрение, следовательно, будет "правдивым" только тогда, когда сказка, сказание, мистика, искусство и философия смогут взаимно переклю­чаться и выражать одно и то же разным способом, имея предпосылкой внутренние ценности одного типа.
Сюда необходимо приобщить религиозный культ и политичес­кую общественность, как миф, созданный самими людьми. Воплотить это в реальность является целью расового культурного идеала нашего времени. Когда-то высоко поднятое распятие повлияло на внезапную переориентацию тысяч людей, смотрящих на этот символ. Сознательно и подсознательно соединились все ассоциативные факторы - Иисус Христос, Нагорная проповедь, Голгофа, воскресение верующих - и час­то сплачивали миллионы для дел во имя господства этого эталона. И сегодняшнее время упадка имеет свой символ - красное знамя. При виде его и здесь появляется множество ассоциаций у миллионов: миро­вое братство неимущих, пролетарское государство будущего и т.д. Каждый, кто поднимает красное знамя, оказывается вождем в этой им­перии. Старые антисимволы пали. Достали и черно-бело-красное знамя, которое развивалось в тысячах битв. Враги немецкой нации знали, что они этим делают. Но что они действительно смогли сделать, то это от­нять у почетного знамени 1914 года его внутренний миф. Но уже под­нят новый символ, который борется со всеми другими - свастика. Если этот знак развернуть, он будет эталоном старо-нового мифа; кто его видит, думает о чести народа, о жизненном пространстве, о чистоте расы и жизнеобновляющем плодородии. Все еще витают в воздухе вос­поминания о том времени, когда свастика в качестве знака благополу­чия вела нордических переселенцев и воинов в Италию, Грецию, когда она нерешительно появлялась в освободительных войнах, пока не ста­ла после 1918 года эталоном для нового поколения, которое, наконец, захотело стать "единым с самим собой".
Символом органичной германской истины сегодня бесспорно является черная свастика.






4
Меибниц как провозвестник органичной правды. — Хердер — "гуманист" и германский знаток души; внутренняя ценность народности. — Ницше, Ранке. — Утверждение и признание. — Центр блаженства.

Как четко прослеживаемое течение, наряду с поиском "абсолют­ной истины", проявляет себя совершенно иная точка зрения на поня­тия "я" и "ты", на понятия "я" и "мир", "я" и "вечность". Лейбниц пред­стает в новом времени как предчувствующий и уже четко осознающий ее проповедник. Вопреки механической атомистике Хоббе, который утверждал, что в результате соединения кусков (которые не являются частями формы) возникает общество, некое целое; вопреки абсолю­тистской теории о наличии абстрактных "вечных" законов формы и схем, Лейбниц провозглашает, что это объединение отдельного и об­щего происходит в отдельной личности, формируется живым и непов­

торимым образом. У математического схематизма логически понимае­мого неизменного бьггия было отвоевано признание становления таин­ственно формирующегося бытия. Ценность этого становления заключа­ется как раз в сознании возможного совершенствования в результате самовоплощения. Необходимое решение поставленной школьной задачи бытия при помощи атомистики, механизма, индивидуализма и универ­сализма отрицается и преобразуется в стремящееся вперед приближе­ние к самим себе. Но это обосновывает новую нравственность: душа не получает новых абстрактньгх правил извне, она также не движется к внешней поставленной цели, она ни в коем случае не "выходит из себя", она "идет к самой себе".
Этим уже обозначено совершенно другое понимание "истины": для нас истина это не логическое "правильно" и "неправильно". Истина требует логичного ответа на вопрос плодотворно или неплодотворно, автономно или несвободно?
И именно Хердер, который искал абсолют на одном пути - "гу­манистическом", именно он еще глубже проник в великую идею Лейб­ница и стал учителем, особенно для нашего времени, как немногие да­же среди великих. У Лейбница душа и вселенная противостояли друг другу как совершенно разделенные сущности. "Не имеющая окна" мо­нада могла связаться с другой только предположив, что и здесь проис­ходит автономный очистительный процесс самовоплощения, т.е., что монада "отражается". Хердер ставит между обеими общее национальное сознание, как наполняющее жизнь событие. За жизнью признается -независимо от всех законов рассудка - собственная ценность. Подобно тому, как полнокровно и своеобразно существует человек и народ, они воплощают также собственную ценность, т.е. проявление нравст­венной природы, которая не погибает в потоке так называемого "про­гресса", а утверждается - и по праву - как форма. Это растущее (орга­ничное) явление обусловлено внутренними ценностями, но и характе­ризуется также барьерами - если можно употребить это слово - его можно принять или отвергнуть как целое. Давление со стороны аб­страктного может уничтожить форму, а вместе с ней продуктивную способность. Хердер сознательно высмеивает так называемьгх "продви­нутых", которые сущность человеческой формы собираются измерить своими просвещенными "детскими весами" и произносит слова, кото­рые в наше время звучат как радостная весть: "Каждая нация имеет свой центр счастливого блаженства в себе так же, как каждый шар -свой центр тяжести". За этот таинственный центр боролись поколения;





существенным в нашей жизни; Шляйермахер учил, что "каждый чело­век должен представлять человечество своим способом, чтобы в рам­ках бесконечности стало реальным все, что может выйти из его лона"; Ницше со всей присущей ему страстностью, возмущаясь узким схема­тизмом, требовал в дальнейшем подъема жизни и искал истинное в отдельной личности: только то, что создает жизнь, имеет добродетель, имеет ценность, и жизнь говорит: "Не следуй мне, следуй себе". Ранке [15"История пап'".] заявляет в деловом представлении, что если в Европе еще раз (после Рима) к власти будет стремиться интернациональный принцип, то про­тив этого мощно прорвется органично национальное, и заверяет в дру­гом месте [16Об пнохах iiouoii истории. доклад.
идет не о признании форм веры, а о признании ценностей души и ха­рактера. Обусловленные временем внешние формы с их особым ощу­щением жизни ушли в небытие, расовая душа справилась со старыми вопросами при помощи новьгх форм, но ее формирующие волевые си­лы и ценности души остались в их направлении и сущности теми же. Но по ним одним можно судить о сущности и истории нордического человека, после того, как блаженный центр пережил свое возрожде­ние. Поэтому "благородная душа", внутренняя свобода и честь остают­ся и определяют все остальное, пока родственная кровь течет в милли­онах граждан нордической Европы. Поэтому "вечная истина" - это все­сторонняя правдивость.
Здесь мы подошли кзавершению. Лейбницева монада противо­стоит другой, такой же богатой личности, "не имея окна". Хердер и его последователи уже искали посредничества народа. Сегодня мы до-] почти парадоксальным образом: "Каждая эпоха является не­посредственно богом, и ее сущность основывается вовсе не на том, что из нее вьгходит, а в самом ее существовании, в ее собственном "сама". Это другой - "более правдивый" - поток органичного поиска истины, отличный от схоластическо-логическо-механической борьбы за "абсолютное познание". Полнейшее саморазвитие из "центра счастливо­го блаженства", а это на языке этой книги означает: из усвоенного ми­фа нордической расовой души служить в любви к чести народа.
Подобна ли душа Богу и бессмертна ли она? На этот вопрос правдоискатель, который основывается только на логике, взвесит "за" или "против" все возможные доводы рассудка, затем он либо сознает свое бессилие, либо докажет утвердительный или отрицательный от­вет; органичный же правдоискатель будет утверждать "да" или "нет" и признавать свою причастность к ним. Вера в неповторимость личнос­ти, монады, в ее богоподобие и неистребимость является отличитель­ным признаком христианских и нехристианских нордических герман­ских мыслителей. Эта вера - даже в разньгх проявлениях исторических эпох - сделала ее плодотворной, но также дала великих художников, героев и государственных деятелей. И эта плодотворность является свидетельством истины, которая нам более ценна, чем умозаключение по аналогии о пути органичной целеустремленности. И в нравственно-метафизической области возникает, таким образом, нечто, что мы признали в области искусства. Полученную соответствующую истинную форму и ее содержание в данном обзоре совершенно невозможно от­делить друг от друга. С отказом от соответствующей нам формы в пользу так называемой вечной, абсолютной истины мы не только не приближаемся к этой "истине", но даже отталкиваем от себя возмож­
Но из понимания того, что чистый, соответствующий рассудку конечный результат формалистического типа не является жизнеопреде-ляющим, а может представлять собой только средство прояснения, вы­текает также новое отношение к вере арийцев. Одни хотят реанимиро­вать эту веру, прекратившую существование, другие отвергают это де­ло, указывая на его убожество, или заявляют, что вера настолько мало нам известна, что все, созданное на ее основе, более невозможно. Обе стороны неправы, потому что сам вопрос поставлен неправильно: речь
ность такого приближения. Но здесь также оказывается, что искусство снова сможет стать у нас живым только в том случае, если наше су­ществование станет настоящей жизнью. Наши ученые философы усмат­ривают "абсолютную истину" в "объединении конечного с бесконеч­ным", поэтому "народную истину" следует проверить на то, представля­ет ли она в этом смысле приближение к "истине". При этом забывает­ся, что у нас вообще отсутствует всякий критерий для подобной оценки, потому что, чтобы здесь действительно иметь возможность оценки, каждый из нас должен полностью владеть условной "вечной истиной". Здесь необходимо, таким образом, переориентировать свое мышление на совсем другой центр, отличный от логически-рассудочно­го вычисления вероятности, а именно на тот "центр счастливого бла­женства", о котором говорил Хердер, видевший, что мы можем стать едиными с самими собой, чего страстно желал мастер Эккехарт. Необходимо отречься от господствующего положения схоластически-гуманистского классического схематизма в пользу органичного расово-народного мировоззрения. Причем критику познания, естественно, пре­зирать не следует.
бавляем: то, что их сближало, что побуждало их к аналогичному раз­витию внутренней формы, была общность духовного слияния крови, которая создала всеобъединяющий поток, представляющий сосюй часть всей жизни. Эта кровь, обусловливающая родство личности, могла соз­давать и культивировать новые разновидности, но тем не менее, по отношению к личности совсем другой крови монада по-прежнему "не имеет окна", а одиночество станет беспомощностью; нет моста истин­ного понимания между ней и китайцем, не говоря уже о сущности си­рийского или африканского полукровки. Следовательно, не монада и "человечество" влияют друг на друга, а личность и раса.
Но в результате этого познания в свете полного сознания высту­пает другая болезнь навтих дней: это относительность вселенной. Ин­дивидуализм признается "относительным" как и бесконечный универса­лизм. Оба вновь стремятся к логически понимаемой сумме своих поис­ков и разбиваются об это. Здесь в свои права вступает органичное ми­ровоззрение народа, которое с давних пор пробило себе дорогу, когда механический индивидуализм старался заковать мир в свои цепи. Сис­тематики философии инстинктивно прошли мимо этих свидетельств нордического бытия, потому что сущность этого волевого натиска не представляет собой логической системы, а означает только движение души. Сегодня это истинно органичное мировоззрение в рамках руша­щейся атомистичной эпохи требует больше, чем раньше: своего права, своего права хозяина. От центра чести как высшей ценности норди­ческого западноевропейского мира оно должно с окрыленным блажен­ством ощутить свой центр и бесстрашно заново формировать жизнь.





5
Неосхоластика универсальной школы. — Человечество, культурный круг, народность. — Таинственное "содержание составной части". — Душа расы, народность, личность, культурный круг. Против тирании схем рассудка.

Индивидуалистическое учение, согласно которому отдельное су­щество существовало для себя, а "человечество" образовалось в резуль­тате объединения отдельных особей, сегодня полностью исключено из серьезного рассмотрения. Примечательно и высказанное в первой кни­ге утверждение, подтверждающее, чго универсализм - это брат-близнециндивидуализма, и это проявляется в том, что универсализм страдает той же болезнью, что и его мнимый противник. Оба интеллек-туалистичны, т.е. отдалены от природы. Универсалистическая школа (О. Шпанн) успешно опровергла материалистический ограниченный ин­дивидуализм - и впадает в аналогичные заблуждения, которыми он бьш порожден. Чисто абстрактно была сооружена последовательность ду­ховного, схематично была начата новая структура системы мира, что­бы на.основе древних представлений Платона о том, что род предшес­твует виду, разработать "духовную градацию исторического человечес­кого общества"; человечество - культурная сфера - круг народов -народность - племя - территориальная сфера - представитель народа. Причем категорически подчеркивается, что человечество предшествует культурной сфере, которая предшествует кругу народов и т.д. Эту, даже сегодня несколько подозрительную последовательность стадий и ценностей, пытаются сдобрить, заявляя, что из духовного первенства еще не следует равнозначность составных частей. Это особенно ярко проявляется в народности, в то время как культурная сфера и челове­чество выглядят беднее и менее понятными. Уже здесь проявляется ог­ромный разрыв в универсалистской теории, которая держится за чисто интеллектуалистическую классификацию и целиком занимается новой схоластикой, стремясь, однако, одновременно при помощи дружеских комплиментов присоединить к себе в качестве второстепенного эле­мента созревающую теорию о жизненньгх законах. И это несмотря на то, что со всей желательной четкостью констатируется: "Наднародная Церковь предшествует народной Церкви" и после доказательства того, что религия предшествует государству: "Отсюда следует, что государс­тво как высший институт стоит над специальным институтом "Церкви"; но что оно также находит свой prius в религии, как сама Церковь, а именно: в созданной и сформированной Церковью религии, потому что другой нет" [17О. Шпанп. "Общественная философии". Мюнхен. 1928 г. С. 103, 107. 109 и т.д.
зя пощупать руками, и тем не менее, она воплощена в связанной кровью народности, увенчана и сплочена как эталон для сравнения в великих личностях, создающих творческим действием культурную сфе­ру, которую в свою очередь несут раса и расовая душа. Эта целост­ность представляет собой не только "дух", а дух и волю, то есть жиз­ненную совокупность. Это органично объясняет "составные части" народности их первопричинами, связанными с кровью и душой, а не лишенными сущности культурными сферами и бескровными комби­нациями человечества, из которьгх не видно причины возникновения признаваемой за ними богатой народной культуры.
При таком понимании органичная философия нашего времени уходит от тирании чисто рассудочньгх схем, от того изготовления ду­ховных оболочек, в которые снова надеются заключить душу рас и на­родов с неосознанным или сознательным намерением отдать ее в ка­честве средства в руки какой-нибудь "последней целостности". Когда Шпанн, вопреки древнегреческой мудрости, утверждает, что Бог - это мерило всех вещей, а религия эта находится только в (католической) Церкви, потому что "другой нет", то это представление оказывается утверждением того, что священник является мерилом всех вещей. В противоположность этому новое мировоззрение нашего времени заявляет: "Связанная с расой народная душа является мерой для наших идей, действий и волевого стремления, последним критерием наших ценностей. Вместе с этим раз и навсегда падают как материалистичес­кий безрасовый индивидуализм, так и чуждый природе универсализм во всех его разновидностях в качестве римской теократии или масон­ской человечности, но также и вся "общая" эстетика последних двух столетий. Убрана куча совершенно бескровного интеллектуалистичес-кого мусора, чисто схематичных систем, которые надевали на нас в прошлом, подобно испанскому сапогу, и должны были надеть еще раз в настоящем. Произошло единственное, но все решающее преобразова­ние нашей позиции, и несущественным представляется то, о чем
ненных душах родственников погибших воинов тот миф крови, за который герои умирали, воспринимаю и ощушался заново и более углубленно. Этот внутренний голос требует сегодня, чтобы миф крови и миф души, расы и понятия "я", народа и личности, крови и чести, один, совершенно один и бескомпромиссно проходил через всю жизнь, нёс ее и определял. Он требует для немецкого народа, чтобы смерть двух миллиона героев была не напрасной, он требует мировой револю­ции и не терпит больше другой высшей ценности рядом с собой. Вокруг центра народной и расовой чести должны сплотиться личности, вокруг того таинственного центра, который издавна оплодотворял ритм германского бытия и становления, когда Германия обращалась к нему. Это то благородство, та свобода мистической дупти, сознающей честь, невиданно широким потоком принесшей себя в жертву, перейдя границы Германии и не требуя никакого "заместительства". Отдельная
тен тысяч душ является не чем-то, что отмечают в качестве курьеза с ученым зазнайством в каталогах, а новым пробуждением, образующим ячейки духовного центра. "Я х о ч у" Фауста после того, как он про­шел всю науку, представляет собой веру нового времени, которое стремится к новому будущему, а эта воля является нашей судьбой. Но эта воля различает не только сущность старьгх и новых культур, чтобы потом отстраниться, а отвергает с сознанием чувства собственного достоинства высшие ценности наслаиваемых на нас культурньгх сфер, как оказывающих парализующее действие. То, что наши исследователи останавливаются на истории формирования, не будучи способными к самостоятельному формированию, показывает, что их воля к формиро­ванию сломлена. Но ничто не дает им права выдавать свою непродук­тивность за общую судьбу. Новый миф и новая типообразующая сила, которые борются у нас за выражение, вообще не могут быть "опро-вергтгуть!". Они пробьют себе путь и заявят о факте своего существо­вания и величия.
Сегодняпший миф точно так же героичен, как образы поколе­ний, живших 2000 лет тому назад. Два миллиона немцев, которые во всем мире умирали за идею "Германия", вдруг обнаружили, что могут отбросить весь XLX век, что в сердце простого крестьянина и скром­ного рабочего старая сила, создающая миф нордической расовой души, жива так же, как она была жива в германцах, когда они переходили через Альпы. В повседневности слишком часто не замечаешь, какая не­обыкновенная духовная сила оживает в человеке, когда в разорванном знамени полка он усматривает самого себя, во всех делах полка в те­чение многих столетий видит частицу себя и дела своих предков. Матрос, который стоя на киле "Нюрнберга", на глазах врага погружал­ся в воду с развивающимся немецким боевым флагом в руке, безымян­ный офицер с "Магдебурга", который спрятал на себе тайный шифр и с ним утонул, - это эталоны, мифы, типы, не признанные в сегодняш­нем хаосе. Правильно ли мы оцениваем готику, барокко, романтику в]. Тем самым универсалистическая школа раскрывает тот факт, что она носит свое имя, не из чисто профессионально фило­софских, а из теократических соображений. Но благодаря этому рас­крывается также то, что следует понимать под термином "составная часть": в конечном же итоге излияние содержания, которое заключает­ся в "человечестве" или в "сформированной религии", потому что отку­да должна происходить эта "составная часть", если народность - это третьестепенная величина, не имеющая органичных предков?
Мы устанавливаем следующую структуру, соответствующую зако­нам жизни: 1. расовая душа; 2. народность; 3. личность; 4. культурная сфера. Причем, мы предполагаем не последовательность, направленную сверху вниз, а наполненный новой энергией цикл. Расовую душу нель­
Если Освальд Шпенглер хотел конструировать историю личнос­тей как удивительные, спустившиеся с абстрактного неба "культурные сферы", как первые данности, то Отмар Шпанн как современный по­борник схоластического средневековья разбавил ее водой с мнимым превосходством организующего "сверху" мыслителя.
ожесточенно спорили целые поколения, и новый сверкающий, велико­лепный, полный жизни центр нашего бытия вступил в свою упоитель­ную деятельность.





6
Этому новому и в то же время старому мифу крови, многочис­ленные фальсификации которого мы испытали, угрожали в тылу от­дельной нации, когда темные сатанинские силы всюду вступили в дейс­твие за побеждающими армиями 1914 года, когда вновь началось вре­мя, где Фенрир разорвал свои цепи, Гела с запахом тления пронеслась над миром, и мидгардский змей взволновал мировой океан; но все миллионы и миллионы людей смогли быть готовы к жертвенной смер­ти только под одним лозунгом. Этот лозунг гласил: "Честь народа и его свобода". Мировой пожар заканчивался, безымянные жертвы были востребованы и принесены всеми, но тогда оказалось, что в тылу армий демонические силы победили силы божественные. Безудержнее, чем когда либо они раскованно бушевали в мире, вызывали новое вол­нение, новые пожары, новые разрушения. Но в то же время в скло­
Борьба 1914 года. — Пробудившийся миф крови, — Расовая мировая революция. — Идея "Германия". — Знамя. — Вопло­щение будущего.
Этот старо-новый миф приводит в движение и обогащает уже миллионы человеческих душ. Сегодня тысячью языками он говорит, что мы не "кончились в 1800 году", а с возросшим сознанием и взвол­нованной волей впервые хотим стать самими собой как целый народ: "единый с самим собой", чего добивался мастер Эккехарт. Миф для со­
душа умирала за свободу и честь своего собственного возвышения, за свою народность. Эта жертва одна может определять ритм будущей жизни немецкого народа, культивировать новый тип немца. При стро­гом сознательном отборе теми, кто его изучил и жил им.
конечном итоге не имеет значения. Важна не эта форма выражения нордической крови, а то, что эта кровь вообще существует, что старая воля крови еще жива. Немецкая народная армия в обмундировании за­щитного цвета была доказательством готовности принесения жертвы, ради создания мифа.. Но сегодняшнее движение обновления является знаком того, что бесчисленное множество людей начинает понимать, что два миллиона погибших героев - это мученики нового жизненного мифа, новой веры.
Место роскошной униформы заняла почетная одежда защитного серого цвета, прочная стальная каска. Ужасные распятия времен барок­ко и рококо, которые на всех углах улиц демонстрируют растерзанные члены, вытесняются постепенно строгими памятниками воинам. На них высечены имена тех людей, которые умерли за высшие ценности свое­го народа как признаки вечного мифа крови и воли, за честь немец­кого имени.
Это сила, которая с 1914 по 1918 годы приносила жертвы, хочет теперь формировать. Она борется против всех сил, которые не хотят признавать ее первой и высшей ценностью. Она существует и не по­зволит больше изгнать себя. Она уже указывает пути, на которые бу­дут вынуждены ступить даже ее сегодняшние заблуждающиеся германс­кие противники.
Бога, которого мы почитаем, не было бы, если бы не бьшо на­шей души и нашей крови, - так звучало бы признание мастера Экке­харта для нашего времени. Поэтому делом нашей религии, нашего права, нашего государства является то, что защищает, укрепляет, обла­гораживает, осуществляет честь и свободу этой души и этой крови. Поэтому святыми местами являются все те, на которых немецкие герои умирали за эти идеи. Святыми являются те места, где надгробия и па­мятники напоминают о них. А святые дни - это те, в которые они когда-то боролись за нашу честь и свободу.
Святой час для немца наступит тогда, когда символ пробуждения и знамя со знаком возникающей жизни станет единственной господствующей верой в империи.


СОДЕРЖАНИЕ




Введение 3
Книга первая
Борьба ценностей

Часть первая
Раса и ее душа
Глава 1. Новая мировая история. — Человечество и раса 19
— Культурные памятники старины. — Легенды древнего мира. — Переход жителей атлантики через Северную Африку. — Североатлантичес­кие следы в Египте; амориты. — Арийско-ин-дийская волна. — Ритуальное разложение; насильственное обновление религии. — Учение Атмана — Брамана. — Индийский монизм и распад Индии. — Ахурамазда и Ангромайниу. — Персидский дуализм.
Глава 2. Северная Эллада. — Религиозная гомеровская 29
эпоха. — Аполлон в качестве греческого иноска­зания. Классическое и романтическое толкование Греции. Якоб Буркхард и Иоганн Якоб Бахофен.
— Материнское право и отцовское право в ка­честве расовых доказательств. — Пеласгическая ближневосточная хтоническая религия. — Борь­ба принципа света у Гомера и Эсхила. — Дионис как свидетельство смешения рас. — Учреждение брака и гетеры. — Пеласгический Пифагор и ро­довой коллективизм. — Две плоскости развития Эллады. — Вымирающий гоплит. — Последние познания Сократа и Платона.
Глава 3. Древнее северное республиканское римское госу- 44
дарство. — Аристократические кланы; Карфа­ген, Иерусалим. Патриции и плебеи. Принятое императорство. — Ублюдок Каракалла. — Но­вая оценка римской истории. — Новая оценка римской истории и учение "культурного круга".
— Враждебное Риму этрусское государство. —
Гетеры и власть духовенства в Этрурии. — Магический жертвенный культ, разоблачение солнечного мифа. — Открытия Грюнведеля. — Этрусский Харуспекс, "великая мать ", демонизм
— ведьмомания и дантов ад как поражение эт­русков. — Рационализм и колдовство. Христиан­ство и Павел.—- Германская Северная Италия.
Глава 4. Германцы как создатели государства в Западной 62
Европе. — Чемберленова идея строительства? (И. St. Chamberlainsche Baugedanken). — Нацио­нальная идея и народный хаос. — Нордическая и другие расы в Европе. — Римский универсализм и собственная европейская законность. — Ересь как показатель характера. — Франция сегодня и в прошлом. — Альбигойцы и вальденсы; свобода учений! Преследование вальденсов в XIV, XV и XVI веках. — Гугеноты как носители германс­кой воли. — Мученики и воины; Колиньи, Монморанси, Конде. — Изменение характера французов. — Татаризованная Россия. — Линия судьбы Франции.
Глава 5. Германское великодушие. — Современная демо- 79
кратия. — Симпатии в Германии к современным французам. — Обстоятельства времени и неиз­менные ценности. — Таборитство как контр­протестантизм. — Чешское засорение расы: Хассенштайн, Паллаки, гугеноты, поляки, чехи.
— Окруженная хаосом Германия. — Бывшее нордическое формирование России. — Господ­ство монгольской крови. — Различные предста­вители народностей нордической расы.
Глава 6. Критика и оценка сведений. — Высшая оценка $Т
как признак культуры. — Жизнь расы как обра­зование мистического синтеза. — Не познание а признание. — Три борющихся системы. — Внеш­няя борьба или внутреннее обновление? — Наука без предпосылок и наука с предпосылками. — Наука в качестве создания крови. — Внутренняя законность и одержимость; учение иезуитов. — Современная кабалистическая финансовая наука, еврейское колдовство.
Глава 7. Ощущения, разум, опыт, разумные идеи. — По- 94
пярностъ всех явлений. — Динамическая сущ-
ность и статическая оценка. — Еврейский
культ материи; Яхве. — Рим и раздвоенная
сущность протестантизма. — Создание персид-
ской религии и христианство. Методическое
разделение двух миров, исторический факт нор­дической сути. — Понимание "действительнос­ти" в Индии и Германии. — Колдовство Ближ­него Востока в христианстве; никейство.
Глава 8. Кривая солнечного мифа и нордической филосо- 101
фии. — Рационализм и неовитализм. — Созна­ние и вегетативное бытие. — Жизненно важное первобытное состояние — современная функция. — Солнечный миф и законы природы. — Куль­турный пессимизм, "мировая безопасность" и проблематика природы. — Глубочайший закон настоящей культуры. — Способствующая воз­никновению культуры пропасть между вегета­тивным и осознанным; Палагий ( Palagnyi). — Германская близость к природе и метод позна­ния. — Улучшение породы на службе ценностей, связанных с кровью.

Часть вторая Любовь и честь.
Глава 1. Образование народа при помощи господствую- 109
щего идеала. — Понятие чести в Индии. Гре­ческий идеал. — Александр Великий и персы. — Честь в качестве центральной идеи на севере Западной Европы. — Викинг. —¦ Фихте о куль­туре убеждений. — Разложение ценностей за счет идей гуманности. — Народная мудрость о высших ценностях.
Глава 2. Проникновение идеи любви в германский мир. — 117
Аристократия веры. — Вызов германского вели-
кодушия. — Управление Церкви без идеи о люб-
ви. — Стадо и пастырь. — Прежние компро
миссы с Римом. — Отстранение христиан в римской системе. — Миф о заместительстве Бога. — Мужской союз священников. — Со­временные римские программы; Адам. — Обо­жествление священников. — Причастие как волшебный материализм. — Преобразование древнегерманских божеств и фальсификация древнегерманских обычаев; святой Мартин, свя­той Освальд, большой кубок. — девять миллио­нов мертвых еретиков на пути любви. —Миро­вая Церковь и мировое государство.
Глава 3. Благотворительность. — Церковное сострада- 126
ние. — Закон принудительной веры с отпущени­ем грехов и его торговая подоплека. — Церков­ное заступничество как акт. — Папа как тип шамана. — Перенесение ответственности; неконтролируемая загробная жизнь. — Иезуит­ство: последствие римской системы. — Игна-циус и бесчестное повиновение трупам; 26
марта J 553 года. — Иезуитство и пруссачество как несовместимые типы. — Тщетное возму­щение Деллингера, Шульта, Штрассмайера. — Ватиканский собор. — Сущность Рима. — Ве­ликое дело Лютера: спасение от ламаизма.
Глава'4. Кайзер и папа, воплощение двух ценностей 137
"Божьей милостью". — Древнегерманское ры­царство, Эдда, Беовульф, Хелианд. — Петр и Хаген. Рыцарское сословие. — Стремление Рима к покорению рыцарства; Григорий VII.
Глава 5. Папа в качестве апостола. — Папский хаос в 140
IX, X и XI веках; Стефан VI, Георгий III, Бони­фаций VII, Бенедикт XI, Григорий VI. — Германские кайзеры как спасители папства и защитники образования и цивилизации. — Отто I и германская национальная Церковь; Отто III. — Клюниацензы как вспомогательное сред­ство Церкви. — "Долговечность" Рима; Конфу­ций, Лао-Цзи.
Глава 6# Освобождение бюргерства в XVI веке. — Ганза 146
Бранденбург-Пруссия как система воспита­ния. — Фридершишиский офицер. —Масонская гуманность как противостоящая Риму Церковь.
Гуманность, демократия, освободительные-войны, империя Бисмарка. — Рабочее движение как нравственный протест. — Международный коммунизм. — Маркс как капиталист. — Жер­тва в марксистской системе в той же роли, что и любовь в римской. — От сословной чести к чести национальной.
]Глава 7. Третья форма любви. — Русское стремление к 152
страданиям. — Русский безличностный атеизм.
— Психологизм как болезнь души. — Образы Достоевского. — Чаадаевский пессимизм. — Евангелие от русского "человечества". — Эрос (чувственная любовь), церковная любовь и отча­яние по Достоевскому. — Распад как освобож­дение русского человека.
Глава 8. Самоотречение Церкви от власти. — Гибель 158
древнего национализма. — Гибель марксизма. —
'овременное возрождение.

Часть третья
Мистика и действие

Глава 1.
Мистика как тончайшее ответвление понятия 160
чести. — Свобода и беззаботность души даже по отношению к богу. — Грех протестантства.
— Германские религиозные общины; умерший Вотан (Один). — Мистика как германское воз­рождение. — Медленное созревание религиозной идеи; Иисус, Конфуций, Эккехарт.
Глава 2.
"Внутренняя ценность" Эккехарта. —"Несо- . ..,. .163 творенный свет души". — "Аристократия души". —- "Дальше неба". — Идеальное от вре­мени и пространства. — Смерть — не "гре­ховного золота". — "Я" как моя собственная причина. — Ничтожность хороших ценностей.
Глад* 3
Отказ от "представительства (замещения) Бога". — Человек - хозяин всех своих ценностей.
"Все конечное только средство''. — Экке­харт - динамик. — "Человек должен быть сво­бодным ".
Новая архитектоника души. —"Аристократи- 171
Глава 4.
ческая душа" выше любви, смирения, сострада­ния, милости. — Уединение выше чем любовь. — "Быть единым с самим собой". — "Свободен от чужих идей". — Новое толкование и отклонение церковных вероучений. — Отклонение греха и раскаяния.
Эккехарт как предтеча Канта. — Воля, "ко- 176
торая может все". — "Бог не—принуждает волю" — "У кого больше воли, у того больше любви. " — Иронизирование по поводу церковного вероучения. — Разум, память. — Беспричинная религия. — Ритм понятия "Покой в боге" и движение души как мудрость Эккехарта. — "Честь победы".
Глава 5. Римская "критика познания". — Три типа миро- 180
воззрения: имманентность, трансцендентность, трансценденталъностъ. — Римско-еврейский соз­датель и его творение. — Аналогия ентис (Analogia entis). — Арийская мысль о богоподоб-ности души. — Освоение Римом учения Плато­на о бытии и становлении. — "Смятение перед Богом". Существование и статус кво.
Глава 6. Революционная деятельность Эккехарта. — Бег- 185
гарды и "Брат Эккехарт". — Травля инкви­зиции. — Смерть Эккехарта. — Фальсификация его "опровержения". — "Дерзость " языка стра­ны. — Эккехарт как создатель немецкого языка. — "Самой аристократической является кровь ".
Глава 7. Эккехарт и Гёте. — Сознание и действие. — 190
Признание Бетховена. — Люциферова победа над миром.
Глава 8. Лао Цзы. — Иудаизм и действие. — Действие 194
как сравнение. — Индийское бегство от дей­ствия. — История как развитие души. — Чрез­мерность.

Книга вторая
Сущность германского государства.




Глава 1.
Часть первая Расовый идеал красоты

"Общая" эстетика. — Обусловленные расой оценки. — Греческий герой как человек норди­ческого типа. — Силен как расово чуждая фигу­ра. — Ублюдок (отпрыск) эллинизма. — Норди­ческий идеал красоты Гомера. — Сократ как негрек. — Уничтожение прекрасного добрым.

Глава 2.
— 211
.222
Человек согласно классической эстетике Древнегреческая и западноевропейская классифи­кация нордического символа красоты. — Человек нордического типа в западноевропейском изобра­зительном искусстве. — XIX век без символа красоты. — Импрессионистская, "классическая" и экспрессионистская импотенция. — Критерий эстетического удовлетворения и границы его действия.
Глава 3. Содержание как проблема формы. —Стати-






Глава 4.
ческие состояния и динамическое развитие. Признание Шиллера. — "Песня Нибелунгов" как символ нордической западноевропейской души. — Елена как повод к действию. — Форма искус­ства Гомера. —Зигфрид, Кримхильда, Рюдигер.
Эстетическая воля. — Признания Вагнера и Бальзака. — Борьба гуманистической эстети­ческой ценности с нордической западноевропей­ской.





.231


Часть вторая



Глава 1. Исходная точка Шопенгауэра. Объект-субъект 236
Глава 2.
Глава 3. Глава 4.
— неразрешимые сопоставления. — Ошибки догматического материализма и догматического идеализма. — Мир как представление. — Про­рыв критического мировоззрения. — Воля и акт движения. — Воля как природный принцип. — Повторное введение отвергнутого понятия причинности. — Снятие "воли" разумом. — Ничто.
Двусторонность шопенгауэрского понятия воли 242
— Целесообразная слепая воля. — Воля, порыв и сила влечения: не количественные, а качествен­ные различия. — Разделенная надвое сущность желания человека. — Отрицание порыва через волю.
Шопенгауэр: человек и учение. — Признание 247
Шопенгауэром нордической личности.
Пять областей формирующей воли .250

Часть третья Стиль ЛИЧНОСТИ и
целесообразности
Глава 1. Искусство пространства и времени. — Двои- .... .252 ственностъ художественного творчества. — Стремление к совершенной гармонической красо­те и вакхическое. — Наивное и сентименталь­ное. — Идеалистическое и реалистическое. — Типичное и индивидуальное. — Методы и законы сущности.
Глава 2. Греческая и готическая архитектура. — Дре- 257
внегреческий храм как пластика и наружная архитектура. — Функции пространства. — Направление души в готике. — Готический ин­терьер как преодоление пространства. — Связь готического кафедрального собора с окружаю­щей средой.
Глава 3. Религиозная подоплека искусства. — Бездушный 264
иудаизм. — Субъективизм ислама. — Арабеска.
Глава 4. Индивидуальное. — Рубенс, Бернини, Хальс. — 270
Сущность барокко. — Эклектический XIX век.
-— Чувство стиля нашего времени; грядущая архитектура.
Глава 5. Личность как западноевропейское признание. — Индивидуализм и универсализм. — Чувство бесконечности и личность. — Тристан и Ганс Сакс. — Индийское переселение душ и Христос. — Самовоплощение. — Вера в бессмертие и учение о карме. — Учение о предназначении и понятие судьбы; Шпенглер.

Часть четвертая Эстетическая воля
Глава 1. Бесконечность, душевное напряжение. — Уле- 295
тучивание души и внутренняя активность. — Искусство как общее выражение формирующей воли. Мифология. —- "Потерянный сын" как во­левое творение. — Произведения Достоевского; ошибочное толкование Волъкелъта. — Не "эс­тетическая свобода", а внутренний стимул. — Князь Мышкин и Томас Будденброк.
Глава 2. Отталкивающие характеры как эстетические . ... .300 объекты. — Хилок и Рюдигер. — Проблема при­нятых ценностей. Распятие Матиаса Грюне­вальда.
Глава 3. Классическая эстетика" — Сексуализм и 302
психология искусства; Мюллер-Фрайенфельс и Гроос. — Эстетика проникновения (интуиции); Липпс. — Теория музыки Шопенгауэра как отрицание его системы. — "Эстетическое со­зерцание " как пробуждение формирующей воли.
Гармония и силы ха-
Кант и возвышенное. рактера" как тезис Канта. — Не реакция как причина переживания, а собственное творение. — Признания Берлиоза, Ницше, Бетховена. — Музыкальная драма Вагнера. — Одно искусство.







Глава 5.
— Три искусства — Музыка-драма и моторный запуск; Эгмонт и Брунгильда. — Произведение Вагнера как выражение самого существенного в нордическом характере западноевропейского ис­кусства.
Интимное и душевное. — Келлер, Мерике, Раа­бе. — Покой Греции и западноевропейская "ти­шина". — "Блэк хауз". — "Глубина". — "Юрг Енач". — Герман Лене; "Оборотень". — Кнут






.317


Гамсун. — Стремление; "Парацельс" Э. Коль­бенхейера.
Глава 6. Искусство как завоевание мира. — Перенесение 322
центра тяжести с религиозной на эстетичес­кую волю. — "Рабочие поэты" и их предатель­ство социального движения. — Герхарт Хаупт-ман. Международное объединение (интернацио­нал) метисов. — Тип красоты фронтовика. — Новое чувство жизни. — Грядущий поэт миро­вой войны.

Книга третья
Грядущая империя

Часть первая Миф и тип
Глава 1. Мечтатели как люди действия. — Мечта Ика- 331
ра; Виланд. — Мечта о рае. — Мечта евреев о мировом господстве. — Мечта Поля де Ла-гарда.
Глава 2. Еврейский миф. — Фарисей и активное отрица- 335
ние мира. — Паразитизм враждебной расы. — 7мл от Иосифа до Ротенау. — Сионизм. — Го­ризонтальный жизненный слой. — Ортодоксаль­ная теория "нации".

Глава 3.
Римские средства воспитания. — Противоре- 340
чивые учения одного и того же ордена. — Пий IX о Бисмарке и разрушении Германии. — "Германия". ^= "Федерализм" Константина Франца. — "Мстящая справедливость' за "отделение". — "Церковная банда святее народной". — "Величайшая ересь". — Задача нашего времени.



Часть вторая
Государство и поколения
Глава 1. Мужская и женская полярность. — Родовой 351
коллективизм как средство отрицания закона полюсов. — Символы распада. — "Неспособ­ность женщины". — Исторический обзор ственное целевое объединение как ячейка, послу­жившая основой зарождения государства. — Египет и его тип. — Мандарин. — Древнеин­дийские мужские сообщества кшатриев и бра­манов. Эллада; юношеский возраст. Римский патер фамилиас. — Римское объединение священников. — Германское рыцарство. — Тип германского солдата. — Другие мужские сооб­щества.
Глава 3. Французская революция и женская эмансипация ЗбО
— Социальная обстановка в J 9-ом веке. — Союз за право голоса для женщин. — Политическая эмансипация женщин как явление упадка. — Против "милитаризма". — Недостаток типо­образующей силы у женщины.
Глава 4. Женщина и наука. — "Наука" эмансипирован- ЗбЗ
ных. — Власть женщины и "женское государс­тво". — Права женщины при Людовике XVI. — Америка. — "Двойная мораль" мужского государства.
Глава 5. Индивидуалистическая мысль. — Отрицание 367
идеи долга. — Свобода полов. — Крупные города как первая ступень на пути к "женскому государству". — Вина мужчины.
Глава 6. Конструктивный мужчина и лирическая жен- 371
щина. — Богиня Фрейя. — Задача женщины: единство и сохранение расы. — Эмансипация женщины от женской эмансипации. Не ниве­лирование, а органичное разграничение.
Глава 7. Грядущая империя: создание мужского объеди- 375
нения. — Нетерпимая мысль нового мифа. — Гёте, Иисус, Игнациус, Бисмарк и Мольтке. — Воля и воспитание типа. — Грядущие формы.
— Новый миф.

Часть третья Народ и государство
Глава 1. Кайзерство, королевство и государственная 381
мысль. — Рим и центр. — Государство как пус­тая форма. — Чиновник. — Переворот 1918 года. — Государство как средство самосохра-
нения. — Монархические и марксистские пеги-
тимисты.

Глава 2. Авторитет и тип. — Анархия свободы. — Сво- 385
бода возможна только в типе. — Личность идентична типу. — Фридрих Ницше.
Глава 3. Свобода и экономический индивидуализм. — 388
Пахотная земля и честь.
Глава 4. Социальный и социалистический. — Национализм 390
и социализм. — Династизм и демократия. —
Социализм господ, свободный с древности. —
Народ и раса выше государственных форм. ¦¦
"Народ братьев". — Преступление старых по-
литических партий. — Несовершенный государс-
твенный аппарат. — Германский орден. —
Количественные выборы при демократии. —
Отмена права тайных выборов. — Безумие
большинства при парламентаризме. — Отмена
права свободного передвижения как важнейшая
предпосылка к спасению. — Легкость передви-
жения как возможность уничтожения мирового
города. — Кайзерство, республика, королевство.

Часть четвертая
Нордическое германское право
Глава 2.

Фальсификация германской правовой идеи. — ... Самооборона и защита чести. — "Право" на предательство страны. — Снисходительная со­циальная политика либерализма. — Защита интересов спекулянтов. — Безнаказанное оскор­бление германского народа. — Новый закон.
Древнегерманские понятия чести как правовая 413
Глава 3.
мысль. — Саксонское зерцало. — Проникновение римского права. — Крестьянские войны как обо­снованное возмущение; Лютер. — Рыцарское со­словие как "профессиональный союз". — Корпус юрис каноници. — Право лангобардов, саксонское право, любекское право.
Право и политика. — Право и несправедливость 4l6
"'лава 4.
как расовая проблема. — Формалистическая юстиция. — Бесчестная экономика без правовой идеи. — Защита расы как высший правовой принцип. — Сущность наказания за бесчестный проступок.
Сущность труда и собственности. — Схемати- 423
ческое и родственное мышление. — Собствен­

иость как завершенная работа. — Забастовка и увольнение (локаут). — Границы и вечная цен­ность понятия собственности. — Марксистская фальсификация этой идеи.
Глава 5. Власть денег. — Экономика как "судьба". — Изгнание и объявление вне закона. — Создание новой аристократии. — Внебрачный ребенок. — Новый миф как предпосылка к новому экономи­ческому праву. Правовая идея и материальная природная законность. — Гибель и возрождение.



Часть пятая
.437
Германская народная церковь и школа

Глава 1. Тезисы принудительной веры как еврейская тра- . .
.443
диция. — Народ, государство, Церковь. — Пре­одоление ветхого завета. — Пятое евангелие. — Сущность Христа. — Евангелие от Марка. — Ложь во спасение.
Глава 2. Любовь на службе у национального учения. — ,.
Подстрекающая народ клятва священника. — Внешняя форма германской народной церкви. — Старокатолическое движение; Бисмарк. — Про-тестанство под угрозой. — Германские религи­озные сообщества. — Германская мечта от Одина до Лютера. — От мифа о народности форма германской Церкви.
ГЯШШ Ъш Изменение церковных обрядов. — Распятие и ..
•453
геройство. — Старое изображение Христа. — Памятники воинам как места паломничества в будущем. Герои мировой войны как мученики новой веры. — Мастер Эккехарт и германский солдат под стальным шлемом.
Глава 4. Преобразование идеи любви. — Создание ари- . .
стократии духа. — Сущность подлинной вер­ности. — Религия Иисуса; Хердер.
Глава 5. Воспитание характера. — Различные типы 456
школ. — Свободное исследование и свобода уче­ний. — История как оценка; признания иезуи­тов. — Деградация либералистической "развед­ки".
Глава 6. Антагонистическая оценка гения. — Кант и 460
Гете в свете иезуитской "науки". — Преследо­

вание национального чувства вплоть до настоя­щего времени. — Родной язык и иезуитский порядок обучения. — Бескомпромиссное решение!






Глава 1.









Глааа 2.




Глава 3.
Часть шестая
Новая государственная система

Внутренняя и внешняя политика. — Путь на Восток; Генрих Лев. — Польша и Чехия. — Ра­совый упадок во Франции. — 100 миллионный народ. — Цветная армия военного времени. — Современный альпийский тип; Лапуге. — Пан-Европа как Франко-Иудея. — "Значение" исто­рии. — Германский центр Европы. —Схематизм во внешней политике как опасность для органи­ческого мышления.
Восточная Италия - центр мировой полити­ки. — Мобилизация цветных рас Антантой. — Восстания в английских и голландских колониях. — Рука Москвы в Азии. — Кантон. — Конфу­цианская жизненная статистика.
Вмешательство Европы в Китай в Х1Хвеке. — Изоляция Японии. — Опиумная война. — Англия и иудаизм. — Демократическая китайская рево­люция; Сунь Ят Сен.





.465









.471




.476

Глава 4. Британец не мелкий лавочник; германец.
Древняя и новая Индия. — Ганди, Тагор, Вас-вани. — Индийский национализм, рефлекс Европы. — Британец как связующий элемент индийского населения. — Мусульманское движе-

ние борьбы. — Суэц, Гибралтар.
Глава 5. Пробуждение черных. — Эфиопия; Маркус Гар­вей. Южная Африка. — США как нордический вызов. — Решение вопроса о желтых, черных и

.487



Глава 6.
евреях. — Не распространение, а концентрация. Задача Филипин.
Китай китайцам. — Нордическая государствен- 491
ноя система, органичное разделение рас.


Часть седьмая Единство СУЩНОСТИ
Глава 1. Монолит прошлого, настоящего и будущего. — 495
Один как преходящая фигура и вечное сравне­ние. — Его возрождение в Альтифасе, Экке-харте, Бахе. — Сила для смерти. — Франки в Галлии. — Древняя Германия.
Глава 2. 'Абсолютная истина", античность и германское 498
мышление. — Народная "полуправда". —Види­мость, ложь, заблуждение, грех. — "Знание" расы.
Глава 3. Только то, что плодотворно, является истин- 501
ным. — Ценность гипотезы. — Ложь как болезнь германцев, как жизненный элемент евреев. — Единство мифа, сказки, сказания и философии.
Глава 4. Лейбниц как провозвестник органичной правды 503
—Хердер — "гуманист" и германский знаток души; внутренняя ценность народности. — Ницше, Ранке. — Утверждение и признание. — Центр блаженства.
Глава 5. Неосхоластика универсальной школы. —Челове- 507
.510
чество, культурный круг, народность. —Та­инственное "содержание составной части". — Душа расы, народность, личность, культурный круг. Против тирании схем рассудка.
ГлЯМ & Борьба 1914 года. — Пробудившийся миф крови. . .
— Расовая мировая революция. — Идея
"Германия". — Знамя. — Воплощение будущего.

бльфрод Розснбсрг




Mucb XX веко
Оценка духовно-интеллектуальной борьбы фигур нашего времени





Сдано в набор 10.02.98 г. Сдано в печать 15.04.98 г. Формат 60x84/16. Объем 30,75 п. л. Бумага офсетная № 1. Печать офсетная. Заказ № 0376/98. Тираж 2000 экз.

Отпечатано в ГПО 'ТИНТАРС", г. Каунас.

<<

стр. 2
(всего 2)

СОДЕРЖАНИЕ