стр. 1
(всего 3)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

Академия наук СССР Отделение литературы и языка М. К. АЗАДОВСКИЙ
ИСТОРИЯ
РУССКОЙ
ФОЛЬКЛОРИСТИКИ том II
ГОСУДАРСТВЕННОЕ УЧЕБНО-ПЕДАГОГИЧЕСКОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО МИНИСТЕРСТВА ПРОСВЕЩЕНИЯ РСФСР Москва — 1963 ТЕКСТ ПОДГОТОВЛЕН К ПЕЧАТИ Л. В. АЗАДОВСКОЙ. ПОД ОБЩЕЙ РЕДАКЦИЕЙ Э. В. ПОМЕРАНЦЕВОЙ.





ОГЛАВЛЕНИЕ



Глава 1. Фольклорные изучения в 40—50 годах XIX века 3
Глава 2. Русская мифологическая школа. Буслаев, Афанасьев 47

Глава 3. Вопросы фольклора в общественно-идейной борьбе 60-х
годов XIX в. и возникновение революционно-демократической
фольклористики 85

Глава 4. Фольклористика в трудах молодой филологической школы 132

Глава 5. Собирание фольклора во вторую половину XIX и в начале
XX века 209
Глава 6. Русская фольклористика в конце XIX — начале XX века 253

Глава 7. Маркс и Энгельс о фольклоре. Начало формирования русской
марксистской фольклористики 324

Послесловие 347

ГЛАВА 1
ФОЛЬКЛОРНЫЕ ИЗУЧЕНИЯ В 40—50-х ГОДАХ XIX ВЕКА
§ 1. В сороковых годах изучение русского фольклора впервые получает более или менее определенные организационные формы, что дало возможность значительно расширить базу исследования. В эти годы начинают свою работу научные учреждения сыгравшие чрезвычайно крупную роль в судьбах изучения и русского фольклора и древнерусской литературы. Еще в 1834 г. была учреждена Археографическая комиссия, особенно энергично начавшая работать как раз в 40-х годах, в 1846 г. организуется Русское Географическое общество. Учреждение последнего связано с колониальной политикой царского правительства. Был задуман и организован в 20—30-х годах ряд кругосветных экспедиций, собравших разнообразные научные материалы, в том числе — и особенно — этнографические; в 40-х годах был совершен ряд экспедиций в отдаленные окраины страны, в частности на север России, в Северо-Восточную Сибирь (например, известные экспедиции А. Миддендорфа и др.). Для разработки результатов этих экспедиций и было учреждено Географическое общество, первым председателем которого был пользовавшийся репутацией либерального деятеля в. кн. Константин Николаевич.
Но в еще большей степени повлияли на открытие Географического общества господствующие общественные тенденции, не считаться с которыми правительство уже не могло и которые оно пыталось сочетать со своими планами и целями, или, вернее, приспособить к своим задачам. Географическое общество очень быстро переросло свои первоначальные задачи и стало широко общественным учреждением, вокруг которого группировались представители различных идейных течений, объединившиеся на почве изучения страны. Таким образом, из каких бы тенденций ни исходили организаторы Географического общества, самый
3
факт учреждения научного объединения отвечал требованиям, которые выдвигала передовая наука того времени, и в какой-то степени свидетельствовал о ее влиянии.
В следующие десятилетия открываются филиалы Общества в Иркутске, Тифлисе, Оренбурге, позже в Киеве и других местах. Эти филиалы, также, конечно, возглавляемые крупными правительственными чиновниками, становятся на местах центрами, объединяющими местные прогрессивные и демократические круги. Так, например, в Иркутске, где был открыт (1851) первый филиал Географического общества (под названием «Восточно-Сибирский отдел Географического общества»), в числе первых деятелей отдела были декабристы (Н. А. Бестужев, С. Г. Волконский и другие), позже в нем принимали участие петрашевцы, ссыльные поляки, нечаевцы, народовольцы и т. д., вплоть до первых марксистов и деятелей большевистской партии21. Географическое общество было первым частным научным объединением и потому являлось своего рода общественной отдушиной в тяжелые годы николаевской реакции, и это было одной из причин усиленного внимания к деятельности Общества и его отделов со стороны прогрессивной русской печати; особенно внимательно за деятельностью Географического общества и его отделов следил Чернышевский, посвятивший ряд рецензий различным изданиям Общества.
a Крупными деятелями Географического общества в Сибири были Ф. Я. Кон и Е. М. Ярославский.
В программу Географического общества входило всестороннее изучение России и населяющих ее народов, и очень скоро этнографические изучения заняли в нем одно из первых мест, в том числе и вопросы фольклора, причем не только русского, но и всех народов, входивших в состав обширного Российского государства. Соответственно этому в составе общества было организовано специальное этнографическое отделение, во главе которого встал академик К. Бэр и активнейшими членами которого, направлявшими всю работу отделения, явились Кавелин, Надеждин и Срезневский.
К. М. Бэр (1792—1876) по основной своей специальности был естествоиспытателем; его труды относятся главным образом к области эмбриологии, но он принадлежит к числу тех натуралистов, которые не замыкались в рамках своей дисциплины, но стремились объединить ее со всем кругом наук о человеке и природе. Параллельно представителям гуманитарных наук, стремившимся к сближению с естественноисторическими науками, Бэр искал связи с науками гуманитарными. Эти тенденции станут очень распространенными в западной науке 60-х годов, Бэр их отчетливо формулировал еще в 40-х годах.
Посредницей между двумя областями научных знаний являлась для него этнография, которую он определял как науку о
4
народных особенностях. В одном из первых заседаний Географического общества он выступил с речью «Об этнографических исследованиях вообще и в России в особенности»13. «История человечества,— говорил он, — имеет два рода данных: одни, собранные на камне, пергаменте и бумаге, и другие, составляющие часть настоящей жизни народов»0. Эти последние и должна изучать этнография. Ее отличие от истории в том, что она «описывает в настоящем те отношения», о которых последняя «повествует, когда они уже прошли»11. Поэтому этнография представлялась ему существеннейшей основой для будущих исторических работ, и он в широких очертаниях рисовал объем и характер этнографических исследований. «Все, что народ сохранил от прошедшего, может повести часто к весьма важным заключениям. Сюда мы отнесем — физические свойства народа, умственные способности его, религию, предрассудки, нравы, способы к жизни, жилища, посуду, оружие, язык; поверья, сказки, песни, музыку и проч.»е.
В этом процессе сближения фольклористики с этнографией особенно значительную роль сыграла историко-юридическая школа. Наиболее видная роль в ней принадлежит Константину Дмитриевичу Кавелину (1818—1885), заслугой которого является постановка и разработка вопросов бытовой этнографии. Он первый в русской науке высказал мысль о необходимости тщательного исследования бытовой и реальной обстановки, в которой складывались и бытовали народные предания и поверья. Его
f
обширный разбор книги «Быт русского народа» (Спб., 1848) А. Терещенко принадлежит к важнейшим памятникам русской этнографии и русской фольклористики. В нем он подверг сокрушительной критике «методологические» установки автора; он требовал изучения «фактической основы» так называемой народной мудрости, высказав при этом ряд положений, намного опередивших свое время (в частности, им уже была намечена «теория пережитков», позже разработанная Тэйлором).
«Записки Русского Географического общества», изд. 2, кн. I—II, Спб.,1849, стр. 64—
81.
c Там же, стр. 72. d Там же, стр. 71. е Там же.
f «Современник», 1848, № 9, стр. 1—49; № 10, стр. 85—139; № 12, стр. 95—138; см. также К. Д. Кавелин, Собрание сочинений, т. 4, 1900, стр. 5—168.
В противовес отвлеченным концепциям, извращавшим подлинный характер процессов народной жизни, Кавелин настаивал на необходимости глубокого изучения бытовых фактов, видя в этом ключ при анализе фольклорных памятников. Кавелин предложил применить к анализу народного предания метод реального объяснения: в основе тех или иных обрядов или обычаев лежат, по мнению Кавелина, конкретные явления — исторические,
5
бытовые, натуралистические. Отсюда исходным пунктом анализа являлось, по Кавелину, отыскивание прямого и буквального смысла предания или обычая. Позже, когда выступили русские мифологи в лице Буслаева и Афанасьева, Кавелин резко возражал против их метода, противопоставляя их умозрительному анализу метод реалистической критики8.
Но Кавелин в сущности игнорировал (что было типично для либерального крыла западников) всю мировоззрительную сторону древней народной жизни и отрицал ее творческие процессы, в народном же предании видел только пассивное отражение какой-то некогда существовавшей действительности. Народ олицетворял собой, по воззрениям Кавелина, пассивное, а отнюдь не действенное начало: «калужское тесто», из которого можно лепить, что угодно. Такие построения приводили в конечном счете к полному отрицанию народной культуры, что в сущности и является центральной идеей его «Мыслей и заметок о русской истории»11.
Другим крупным представителем историко-юридической школы был Н. В. Калачев (1819—1885). Основной его специальностью была история права, которая являлась для него «органическим созданием народной жизни» и разработка которого, по его мнению, была немыслима без обращения к данным фольклора и этнографии. Им был создан специальный журнал типа непериодических сборников под названием «Архив историко-юридических сведений, относящихся до России» (1850— 1861), и «Архив исторических и практических сведений, относящихся до России» (1858—1863), в котором был помещен ряд ценнейших материалов и исследований по вопросам фольклора и этнографии.
Одно время он являлся центральным историко-этнографическим журналом, и в нем сотрудничали как западники, так и славянофилы (Кавелин, Соловьев, Забелин, Афанасьев, Буслаев, Погодин и другие). «Архив» широко знакомил читателя и исследователя с идеями западноевропейской филологической науки.
§ 2. Наряду с Бэром и Кавелиным большую роль в Географическом обществе играл Н. И. Надеждин, начало деятельности которого относится еще к пушкинскому времени, но который как ученый-этнограф и фольклорист сложился главным образом в 40-х годах.
Как общественный деятель и мыслитель, он представляет собой довольно своеобразное явление. Место его в истории русской
6
общественной мысли до сих пор не определено с должной четкостью и ясностью; его сближали с различными течениями, зачисляя то в разряд реакционеров, то прогрессистов и демократов. Надеждина причисляли и к славянофилам и к западникам, причем каждый исследователь находил в сочинениях Надеждина достаточный материал для оправдания того или иного общественно-политического приурочения.
Обилие противоречивых моментов в литературной деятельности Надеждина позволило одному из исследователей назвать его публицистом «хамелеонствующим»1, что, конечно, совершенно неверно. А. Н. Пыпин считал, что Надеждин сочетал в себе идеи славянофильства и западничества; эту же концепцию повторил позже в своем университетском курсе M. H. Сперанский.
g «Отечественные записки», 1851, № 5, отд. V, стр. 53—64; К. Д. Кавелин, Собрание сочинений, т. 4, 1900, стр. 200.
h «Вестник Европы», 1866, № 6, стр. 325—404; К. Д. Кавелин, Собрание сочинений, т. 1, 1897, стр. 583—676.
1 Н. Рожков в «Очерках по истории русской критики», т. I, M—Л., 1929, стр. 108.
Противоречия Надеждина отмечал и Чернышевский. Суждения Надеждина, писал он, представляют «странный хаос» и «ужасную смесь чрезвычайно верных и умных замечаний с мнениями, которые невозможно защищать»; но вместе с тем он считал Надеждина одним из самых замечательнейших людей в истории русской словесности и видел в нем «человека замечательного ума и учености»-'.
Николай Иванович Надеждин (1804—1856)—разночинец и демократ по своему происхождению; это обстоятельство отразилось и на его литературных мнениях и теориях, и на его литературной борьбе. Он принадлежал к тому же поколению, что и Полевой, и так же, как и он, выступил против дворянской гегемонии в литературе. Но формы и сущность этой борьбы были у них различны. Полевой отражал прогрессивные позиции русского общества начала 30-х годов и возглавлял самый передовой журнал своего времени; Надеждин связал свое имя с деятелями правого крыла русской литературы. Он вошел в состав «Вестника Европы» и явился союзником консервативной партии в ее борьбе с романтизмом.
Надеждин в «Вестнике Европы» выступает и против Пушкина и против Полевого, выступает против романтизма и против «либерализма», которые представлялись ему нераздельным целым и которые он расценивал как «нигилизм». Эта борьба с Пушкиным и Полевым занимает собой весь первый период его деятельности. Борьбу с романтизмом он повел, опираясь на романтическую же философию, т. е. философию Шеллинга; наиболее полным выражением его литературных взглядов явилась его диссертация «De origine, natura et fatis poeseos, quae Romantica audit» (Mosquae, 1830) («О происхождении, природе и судьбах романтической поэзии»). Из арсенала романтизма он заимствовал
7
только одно орудие — учение о самобытности, которое и положил в основу своей теории.
Основной тезис Надеждина сводился к следующему: и классицизм и романтизм изжили себя, искусство будущего не в повторении какой-нибудь одной из этих форм, но в их синтезе. Такой синтез должна осуществить русская литература, в чем и проявит свою самобытность. Эта самобытность есть вместе с тем и самобытность историческая. Россия в своей исторической жизни должна пойти особым путем, отказавшись от романтических путей (т. е. путей революции) и осуществляя реальную политику, которая должна состоять в развитии национальных начал.
Другой стороной его теории было понимание литературы как народного самосознания. «Великая умственная деятельность начинается с самосознания», — писал он, а потому и задача литературы — прежде всего познать себя». А это означало обращение в первую очередь к проблеме народности. Внимание его как критика и было направлено преимущественно на эту сторону. Это же определило его место в литературе, в которой он явился фактически сторонником передовых идей. Для пропаганды своих идей он основал в 1831 г. журнал «Телескоп», ставший наряду с «Московским телеграфом», который он пережил всего на два года, влиятельнейшим журналом 30-х годовк.
' Н. Г. Чернышевский, Полное собрание сочинений т. III, 1947стр. 140. к «Телескоп» уделял большое внимание народной поэзии: в нем был опубликован ряд статей и материалов не только по русскому фольклору, но и по фольклору славян и западноевропейских народов. Например, Юр. Венелин опубликовал в нем свой этюд «О характере народных песен у славян задунайских», 1835, ч. 27, № 9—11; Ф. Кони «Нечто о старинных народных шведских песнях», 1834, ч. 21, № 17; М. Макаров — статьи о русских сказках и исторических песнях, ч. 17, 1833, № 17 и № 19; ч. 18, № 21 и № 23 и
др.
Поиски самобытности, которую он уравнивал с понятием народности, заставляли его с одной стороны выступать против всевозможных проявлений подражательности в литературе, в частности против байронизма, в чем он сходился с Полевым. С другой стороны, они же вели к переоценке писателей типа Булгарина и Орлова, в деятельности которых, несмотря на всю сознаваемую им ее низкопробность, он стремился все же видеть «стихийное действие здоровых начал»; они же заставляли его признавать лозунги официальной народности.
Последнее обстоятельство смущало многих исследователей, однако не следует придавать ему чрезмерно важное значение. Для Надеждина эти лозунги не были боевыми, как, например, для Шевырева, Погодина или деятелей «Маяка». Для него они были в сущности общей формулой консерватизма, без той специфики, которую вкладывали в ее содержание присяжные защитники и пропагандисты этих лозунгов. Надеждин уже потому не может быть причислен к их числу, что его консерватизм носил критический характер. В противовес Шевыреву и
8
Погодину, он отрицательно относился к старому русскому быту и отказывался идеализировать русское историческое прошлое.
Он утверждал, что у нас нет прошлого, т. е. нет полноценного исторического прошлого. Наши отечественные предания представляют собой лишь «дремучий лес безличных имен, толкущихся в пустоте безжизненного хаоса»1.
В продолжение семисот лет русский народ, по утверждению Надеждина, только «растягивался физически», «наполнял свою ландкарту и составлял себе ту огромную географию, которая теперь изумляет вселенную». Лишь с XV века под сенью самодержавия московских царей начинает вырабатываться политическая организация русского народа; с этого времени, собственно, и начинается русская история. «Но это начало, как везде, смутно, дико, безобразно», таким образом, наша история продолжается, по Надеждину, только одно столетие, и потому нам «трудно тянуться до других европейских народов». «Сто лет в жизни народа — минута; и вот почему можно и должно сказать, что у нас нет истории».
Критическое отношение Надеждина к русскому прошлому позволило ему увидеть в какой-то мере союзника в Чаадаеве, чье «философическое письмо» он опубликовал в «Телескопе» (хотя и не разделял полностью воззрений Чаадаева). Это же критическое отношение к русскому прошлому содействовало его сближению с либеральным западничеством, и оно же сказалось в неприятии того течения в русской литературе, которое открывал своими «Сказками» Пушкин. «Европейские литературы,— утверждал он, —возвращают теперь свою народность, обращаясь к своей старине. У нас это возможно ли? Таково ли наше прошедшее, чтобы восстановлением его можно было осеменить нашу будущность?..»111.
Надеждин встал в ряды основных теоретиков идеи народности, хотя ее определение и ее понимание у него не отличались четкостью, как, впрочем, и все его общественные позиции. В его концепции народности отсутствовал народ; его борьба за народность была борьбой за особое место Русского государства и никак не связывалась с борьбой за освобождение народных масс, что было основным содержанием понятия народности У Белинского, или Герцена, или позже у Добролюбова и Чернышевского. Его отношение к народу не поднималось выше сознания необходимости поднятия его культурного уровня; другими словами, это была типичная позиция либерализма с изрядной долей консерватизма.
«Телескоп», ч. 10, 1832, № 14, стр. 238. 1 «Телескоп», ч. 9, 1832, № 9, стр. 123.
Но, несмотря на явно консервативный характер своих воззрений, Надеждин тем не менее сыграл весьма положительную роль в истории русской критики, потому что поставил новые и
9
важные проблемы, — уже одно это обеспечивает ему место в ряду передовых деятелей русской мысли. Он стремился преодолеть романтизм и намечал пути реалистического искусства; он не мог до конца понять значение народности, но он неизменно обращал внимание читателей на важность этой проблемы и стремился найти обобщающую идею для объяснения исторического процесса. Наконец, своей острой и безусловно талантливой критикой он расчищал почву для появления Белинского, который был одно время его ближайшим сотрудником в журнале, — неслучайно, что «Литературные мечтания» появились именно в журнале Надеждина.
В ссылке Надеждин ближе и непосредственно ознакомился с народной поэзией и народным бытом. Его интерес к этим проблемам стал более определенным и более конкретным. Подобно Грановскому, он ищет теперь обоснования народности в науках, стоящих ближе к естествознанию. Он совершенно отходит от эстетики, от критики и истории литературы и обращается к географии и этнографии; об этих новых интересах его свидетельствуют статьи, опубликованные им в «Библиотеке для чтения», в «Литературных прибавлениях» к «Русскому инвалиду», в «Энциклопедическом лексиконе» Плюшара и др.
Основой исторического исследования он считает теперь географию, задачи которой, в духе идей Риттера, понимает широко. География, по мнению Надеждина, должна изучать роль климата и почвы в истории, условия и формы расселения, борьбу человека с природой и т. д. Материалом для такого изучения должны служить следы различных древнейших поселений, археологические памятники, топографические имена, анализу которых Надеждин придавал особо важное значение. В тесной связи с географическими элементами стояли моменты этнографические.
И. И. Срезневский в некрологе, посвященном Надеждину, так излагал сущность его воззрений на этнографию: «Этнограф должен наблюдать все разнообразные особенности, представляющиеся в роде человеческом, где они есть, как есть, и через полное, всестороннее обследование их в их внешней раздельности выяснять существенную между ними внутреннюю связь и большую или меньшую общность, так чтобы и здесь разнообразие частностей, возводясь к своим естественным разрядам, совокуплялось наконец в стройную картину живого развития одного начала жизни, которое есть человечество»11.
Для этнографа существуют две основные точки зрения, с которых он может обозреть эту общность: первая — язык, вторая— народ; «народ, как органическая связь семей и поколений людей, обособляется качествами тела и души, особенностями
10
телесного организма, наклонностей и физического быта и особенностями нравов, понятий и быта духовного»°.
Далее этнограф должен изучать взаимное влияние народностей, неизбежное в истории человечества, когда «происходит обоюдный размен понятий, нравов, привычек, — одним словом, всех национальных особенностей», которые позже уже до того срастаются с восприявшими их народами, что кажутся уже «не прививками и приростами, а существенными чертами их самородного, самобытного образа».
Отсюда вытекает основной вывод: необходимо отделить черты наносные, чуждые, заимствованные, с одной стороны, и черты своеобразные, самородные, самобытные — с другой; в этом и заключается, по Надеждину, основная задача этнографической критики.
11 «Журнал Министерства народного просвещения», 1856, т. XG, отд. VII, стр. 79. "«Журнал Министерства народного просвещения», 1856, т. ХС, отд. VII, стр. 79.
Особое внимание обращает он на изучение разнообразных форм народного предания, видя в них важнейший исторический источник. «Припомним о живых преданиях, которые хранятся в устах народа, — писал он, — как они, при свете существенной критики, могут быть полезны и важны для истории !»p.
Надеждин указывает в этой статье на пример европейских народов, которые давно уже приступили к восстановлению своих «неписанных преданий», и призывал к такой же работе своих соотечественников. «Пора и нам взяться за это важное, еще не тронутое поле».
Надеждин принимал самое деятельное участие в организации Географического общества и был энергичным деятелем его этнографического отдела. На одном из заседаний отдела он выступил с речью «Об этнографическом изучении народности русской»11, в которой намечал широкую программу работ в этой области и которая в сущности легла в основу занятий Этнографического отдела. В этой речи Надеждин дал определение своего понимания народности. Под народностью, говорил он, «разумею совокупность отличительных черт, теней и оттенков, условливающих особую, самообразную бытность «человечности», или как говорится обыкновеннее «народности русской»; сказать короче еще «этнографию» собственно «русскую !»r.
Эта наука о народности должна «подмечать и описывать все собственно русское, все, чем мы, народ русский, отличаемся от прочих народов в своем складе и быте, в своих способностях, расположениях, потребностях и привычках, в своих нравах и понятиях; нравах, — как являются они на том раздольном просторе домашней, своеобычной жизни, где всякий человек сам
11
себе господин, где у русского человека в особенности, по собственному выражению, «душа на ладони, сердце за поясом»; понятиях— также в том самодельном, доморощенном наборе и убранстве, в каком они, с завета праотеческой старины, из рода в род, передаются в так называемых народных приметах и поверьях, сказках и песнях, пословицах и прибаутках»^.
Таким образом, этнографическое изучение народности являлось прямым продолжением его литературно-эстетических исследований. Выработанное тогда понимание народности подкреплялось теперь новыми фактами и получило солидный научный фундамент; в основном оно оставалось таким же консервативным и по существу подменялось «национальной самобытностью»; естественно, что пресловутая триада находила место и в его этнографических разысканиях.
В русской фольклористике роль Надеждина является до некоторой степени исторической; его деятельностью открывается новый период в исследованиях и научном понимании фольклора. Народная поэзия обычно входила в состав исторических или историко-литературных изучений; в 40-х годах уже возник вопрос о самостоятельном изучении народной словесности как таковой, но, конечно, еще не в виде особой науки о фольклоре, как ставится вопрос в настоящее время, но путем включения в науку, ведающую изучением особенностей различных племен, т. е. этнографию.
В этом взгляды Надеждина почти целиком совпадали с позицией Кавелина.
Надеждин так раскрывал задачи и объем новой науки: этнографию он сравнивал и сопоставлял с географией. Обе они, по мнению Надеждина, принадлежат к наукам описательным: география описывает землю, этнография — все разнообразные особенности человеческого рода. Надеждин различает понятия «народ» и «народность». Предмет этнографии — народы, а содержание—описание народностей. Она должна приурочить «людское» к «народному» и через то понять «общечеловеческое». Конечной

«Библиотека для чтения», 1837, т. XX, отд. 3, стр. 132.
«Записки Русского Географического общества», 1847, кн. 2, стр. 61—115.
Там же, стр. 61.
«Записки Русского Географического общества», 1847, кн. 2, стр. 62—63.
же целью этнографии должно явиться создание «стройной картины живого развития одного начала жизни, которое есть «человечество»/.
Таково фактическое и идейное содержание этнографии. Конкретно же она прежде всего изучает то, что полнее всего раскрывает народность, т. е., во-первых, «язык народа» («главный залог и главный признак народности»), во-вторых, «телесную» и «духовную» стихии народа. Последние составляют две другие части народоописательной науки, которые он называет: «этнография физическая» и «этнография психическая»»11. Под
12
первой Надеждин понимает то, что теперь целиком отходит в область антропологии, что же касается «этнографии психической», то в нее он влагал все проявления «духовной стороны природы человеческой», т. е. «умственные способности, силу воли и характера, чувство своего человеческого достоинства... стремление к беспрерывному самосовершенствованию — одним словом, все, что возвышает «человека» над животностью»\ Конкретно это обозначало: народная психология, семейное устройство народа, домохозяйство, «жизнь и образованность общественная, поколику развита народом из самого себя, религия, как народ ее себе придумал или присвоил»™. Эту совокупность тем Надеждин, как и Кавелин, объединил еще другим понятием — «народный быт», — понятие, которое именно с этих пор (т. е. в эпоху 40-х годов) и приобретает право гражданства в науке. Примеры более или менее удачных опытов разработки народного быта он находил у Сахарова, Снегирева, Даля.
Надеждин был прекрасно эрудирован; он был особенно хорошо знаком со славянской наукой (со славянскими учеными он находился и в личных, дружеских связях), которая была для него посредницей в знакомстве с наукой Запада; знал он и Гриммов, оставаясь, однако, совершенно чуждым их мифологическим концепциям. Наибольшее влияние на него, как и на историков-западников, оказал Риттер. Вслед за Риттером и Гриммами он указал на необходимость ввести в область фольклористики русские сказки, перестав смотреть на них только как на предмет развлечения и забавы. Этой теме им был посвящен специальный доклад, прочитанный в Географическом обществе, «О русских народных мифах и сагах, в применении их к географии и особенно к этнографии русской»х. В этой речи он указал на необходимость различения «мифов» и «саг» (нем. «Sagen» — сейчас принято переводить как сказание); под «мифом» он предлагает понимать совокупность всякого рода легендарных сказаний, «безвременных» и «безместных»; под «сагами» (сказаниями) — «народные сказки, выращенные на событии», т. е. связанные с историческими переживаниями. Одним из древнейших народных преданий представлялась ему «Голубиная книга», где языческие предания тесно слились с христианскими и которая является лучшим памятником народного прошлого и русской народности. По его мнению, это — «исповедь русского человека о самом себе», изучить эту исповедь — «значит изучать самого русского человека по самым верным данным, какие мы имеем в его давноминувшей старине»у.
13
t Там же стр. 67. u Там же, стр. 72.
v Н. И. Надеждин, Об этнографическом изучении народности русской. «Записки Русского географического общества», 1847, кн. 2, стр. 76. w Там же.
х «Русская беседа», 1857, т. III, отд. Смесь, стр. 1—20, IV, отд. Смесь, стр. 19—63. у «Русская беседа», 1857, IV, ч. 2, стр. 62.
Таким образом, в понятие «народный быт» входили целиком все проявления устного творчества: былины, песни, сказки, пословицы и пр. — все это входило в область этнографии и рассматривалось и изучалось наряду с другими проявлениями «народной психики» и «народной культуры» как духовной, так и материальной.
Речь Надеждина об изучении русской народности очень близка по характеру и основным тенденциям к речи Бэра, являясь как бы дополнением к ней и дальнейшим ее развитием. Как и у Надеждина, этнография в представлении Бэра обосновывала консервативные тенденции; этнографические изучения, вскрывая подлинные и «самомалейшие отличительные черты народности», явно вскрывают вместе с тем и «недопустимость» каких-либо революционных изменений. Перемена в образе жизни народа только тогда может иметь место, — утверждал Бэр, — когда она постепенно и медленно подготовлена, когда не прямо противоречит прежнему положению его, но естественным образом из него проистекает.
Надеждину же принадлежит один из первых опытов разработки этнографической программы. Это «Инструкция этнографическая», опубликованная в «Своде инструкций для Камчатской экспедиции, предпринимаемой Русским Географическим, обществом» (Спб., 1852)z.
Основными задачами изучения Надеждин выдвинул: 1) установление туземной этнографической номенклатуры и 2) распределение этой номенклатуры в живом туземном употреблении, по исследуемому пространству. «Два изложенные предмета,— писал Надеждин, — суть самые главные и основные в предстоящих экспедиции paботах по части этнографии. Если на них будет обращено все должное внимание, то через это, на исследуемом пространстве, сами собой определятся положительные, так сказать, «этнографические пункты». Такими пунктами, по Надеждину, были: 1) быт вещественный, 2) быт житейский, 3) быт нравственный и 4) язык. Первые два пункта охватывают по существу тот круг явлений, который теперь принято называть «материальной культурой»; в раздел же третий входили, по его инструкции, явления духовной культуры во всей их целокупности, включая сюда и религиозные представления и народное творчество. Частично эти вопросы затрагивались в последнем разделе, таким образом, проблемы народной словесности
14
утрачивали свою самостоятельность и являлись лишь материалом для изучений языковых или для понимания «народной характеристики». «Народное баснословие», — утверждала надеждинская инструкция,— нужно изучать как источник религиозных мнений народа; «сюда же идут и все те народные обычаи и обряды, которые, не имея религиозного характера, в основании своем суть не что иное, как разные виды домашнего суеверия; каковы обряды и обычаи, соблюдаемые без всякой видимой цели и пользы при разных житейских случаях: при родинах, при свадьбах, при похоронах и поминках умерших; при необыкновенных естественных явлениях, при начале, в продолжении и при окончании разных видов работ и промыслов, при эпидемических болезнях и других народных бедствиях и т. д.».
В разделе «Язык» он отмечает семь пунктов, подлежащих изучению: сторону звуковую (фонетическую), словарную (лексическую), «этимологическую гибкость языка» (под этим, несомненно, подразумевается морфология языка), «синтаксический склад речи» (сюда же Надеждин относил вопрос о народном стихе, формулируя его

z Первым опытом детально разработанной программы этнографических изучений является замечательная инструкция (на немецком языке) историка Г. Миллера, составленная им для участников академической экспедиции XVIII века, сохранившаяся только в рукописи и едва ли известная тогда Надеждину. Она опубликована Д. А. Клеменцом. (Материалы для истории этнографических и антропологических коллекций имп. Академии наук. Сборник Музея по антропологии и этнографии при имп. Академии наук, Спб., 1900).
следующим образом: «есть ли что-нибудь похожее на версификацию»), затем подлежат изучению «географическое разнообразие языка» и его «историческое состояние», т. е., другими словами, широко ставился вопрос об изучении диалектов, и, наконец, среди этих разнообразных лингвистических проблем он выдвигал (под пунктом пятым) и задачу изучения народной словесности или, как было формулировано в инструкции, «народной словесной производительности». «Есть ли в народе такие словесные памятники, которые помнятся и передаются слово в слово»22.
С другой стороны, помимо своего значения для всестороннего изучения языка, народное творчество характеризует «народный темперамент». Надеждин намечает здесь следующие вопросы: «господствующие страсти и пороки», «народные понятия о добродетели и правде» и пр. Чрезвычайно важно отметить, что Надеждин первый в этой связи поставил вопрос, до сих пор еще малоизученный: о народной эстетике. Эта часть так формулирована в инструкции: «степень восприемлемости изящного; народный тип красоты, в особенности женской; любимые формы, пропорции и цвета». И рядом с этим в этом же плане он включает вопрос о народных забавах и увеселениях: «игры, пляски, музыка, напевы песен, вкус к зрелищам и т. д.»ьь. По этому же принципу были построены и инструкции, рассылаемые Географическим обществом на места; они сыграли большую роль в мобилизации местных работников для этнографических изучений.
15
Надеждин явился также одним из пионеров изучения национального фольклора народов России, подчеркнув его эстетическое значение, что было совершенно необычно для его времени (см. очерк о народной поэзии зырян, опубликованный в альманахе «Утренняя заря», Спб., 1839). Он же настаивал на необходимости для русской науки заняться изучением русской народности в целом, т. е. включив и «русских вне России» (русских трансильванских, галицийских и закарпатских), и дал (в речи об этнографическом изучении народности русской) краткую этнографическую характеристику русского населения Закарпатья, подчеркнув его единство с русской народностью.
§ 3. Унаследованные от Грановского принципы, которые развивали Надеждин и Кавелин, надолго определили направление фольклорных изучений в России. Включение фольклористики в этнографию имело свои положительные стороны. Положительное начало было прежде всего в том, что фольклорные изучения получили более определенную организационную форму и новую базу, что очень выгодно отразилось на собирательской работе.
aa «Свод инструкций», стр. 26. Н. И. Надеждин отметил в инструкции и важность вариантов: он требовал записи подобных памятников, «целиком подслушанных и записанных из уст сведущих туземцев, с присовокуплением к ним и вариантов, буде есть» (там же, стр. 29). bb Там же, стр. 26—27.
Вторым положительным моментом было углубление научной стороны изучений: включение фольклора в разряд этнографических исследований поднимало его на более высокий уровень, вырывая из сферы умозрительных, эстетических концепций или из разряда второстепенных документов в исторических исследованиях. Изучение народного быта, понимаемого чрезвычайно широко, становится самостоятельной научной задачей. Наконец, положительное начало было и в том, что памятники русской народной поэзии стали изучаться наряду с фольклором других народов России. Это вело к уничтожению разрыва между русским фольклором и фольклором так называемых национальных меньшинств в России и народов, более отсталых в культурном отношении, к более правильному пониманию культуры последних и более четкому представлению о процессах и сущности народного творчества в целом. Характерно, что Надеждин был одним из первых, обратившихся к изучению фольклора малых народностей. В результате русский фольклор включался в общую цепь эволюционных процессов жизни всего человечества, являясь одним из существеннейших разделов в его изучении.
Но рядом с этим положительным значением возникли и моменты иного характера: трактовка фольклора только как явления быта, отнесение народной поэзии целиком к этнографическим документам невольно суживало горизонт исследования и извращало представление о подлинном характере народного предания. Былины, исторические песни, сказки, народная лирика оказывались в одном ряду с такими явлениями, как формы одежды, утвари, средств передвижения и т. п.
Таким образом, утрачивалось представление о творческой роли фольклора и его значении в жизни народных масс. Вопросы
16
живого народного творчества, их связи с его творцом и носителем— народом, то, что так волновало Белинского или Герцена,— отходят на задний план или, вернее, совсем выпадают из поля зрения исследователей. Вместе с тем в фольклоре подчеркивались и выдвигались на первое место моменты его архаики, что в некоторых случаях могло вести (и действительно порой вело) к смыканию с реакционными концепциями, также стремившимися растворить народную поэзию в старине.
Однако, несмотря н консервативный характер этнографических концепций Бэра, Надеждина, а также и Кавелина, предпринятая ими организация этнографических изучений явилась важным фактором в деле глубокого познания народной жизни в целом и народного творчества в частности. Большое организационное и пропагандистское значение имела упомянутая выше программа Надеждина. Это был первый опыт этнографической программы и первый опыт собирания материала путем рассылки специальных программ. Опыт удался в полной мере; рассылка программы Надеждина принесла весьма ощутительные результаты в виде большого количества описаний быта населения, отдельных обрядов, записей песен, сказок, словарных материалов и т. д. И уже очень скоро Общество стало центром собирательской деятельности этнографов и фольклористов во всей стране. »Уже в 1851 г. Общество получило семьсот рукописей, а в следующем году число их далеко превысило тысячу. Это пополнение архива неизменно продолжалось вплоть до наших днейсс.
В пятидесятые же годы XIX века Общество приступило и к широкой разработке материалов архива и к их широкой публикации. Для реализации последней цели было организовано специальное издание: «Этнографический сборник». Первый том вышел в 1853 г. (под редакцией К. Д. Кавелина и Н. И. Надеждина), но на четвертом томе издание было прекращено вследствие запрещения цензуры публиковать материалы, относящиеся к народному быту, и возобновилось только в 60-х годах (вышло еще два тома). На основе собраний архива были созданы в 50—60-х годах первые своды отдельных фольклорных жанров: сборник сказок (Афанасьев), заговоров (Л. Майков), загадок (Худяков). Значение этих изданий прекрасно охарактеризовано Пыпиным: «...благодаря определенным и по возможности всесторонним вопросам этнографических

сс Подробное описание Архива выполнено Д. К. Зелениным (Д. К. Зеленин, Описание
рукописей Ученого архива Русского Географического общества, вып. I—III; Пг., 1914—
1916). Издание не закончено. «Описание» сделано по алфавиту губерний и оборвалось
на Саратовской губ. Губернии и области, входящие в состав Сибири и Дальнего
Востока, в описание не вошли. Однако и в настоящем своем виде «Описание»
Д. К. Зеленина является одним из ценнейших источников для каждого фольклориста и
этнографа.
программ, в нашей литературе является с 50-х годов, в изданиях Общества и вне его, громадная масса местных описаний, где народный быт рисуется в
17
целой картине его внешней обстановки, с его историческим прошлым, нравами и обычаями, преданиями и народной поэзией. Это было нечто прежде небывалое в литературе, и новый материал доставлял основу для новых исследований, о которых едва помышляла прежняя этнография»»41.
В это же время изучение народной словесности в довольно широких размерах входит и в сферу работ Академии наук. В 1841 г. «Российская Академия» была преобразована в «Отделение русского языка и словесности»; с 1851 г. во главе его встал И. И. Срезневский, значительно способствовавший усилению издательской деятельности отделения и, в частности, публикации фольклорных и диалектологических материалов. С 1852 г. начали выходить «Известия отделения русского языка и словесности», к сотрудничеству в которых Срезневский сумел привлечь широкий круг сотрудников (с 1853—1854 г. в «Известиях» сотрудничал и Добролюбов, тогда еще студент Педагогического института). «Известия» большое внимание уделяли фольклору, и в 1855 г. вышел отдельной книгой специальный сборник под заглавием «Памятники великорусского наречия», где были собраны различные фольклорные и языковые материалы, опубликованные ранее на страницах «Известий»»^.
Работа Географического общества и Академии наук, особенно, конечно, первого, значительно содействовала и росту массового собирательства. В предыдущих главах уже отмечался неизменно увеличивавшийся рост собирательской деятельности на местах; этот рост сопровождался также и расширением социального состава собирателей и углублением местных научных интересов. Но в 20—30-х годах действуют все же еще одиночки, это отчасти характерно и для 40-х годов, но уже их конец, а особенно 50-е
годы приносят новую форму фольклорно-этнографической работы на местах; в эти годы
ff
уже начинает складываться массовое краеведческое движение .
В эти годы нет почти ни одного района в стране, где бы не появлялись местные собиратели, направлявшие свое внимание на вопросы истории, экономики, этнографии, языка и фольклора. Местные собиратели посылают ответы на программы центральных учреждений, публикуют свои материалы в местных изданиях («Губернских ведомостях», «Памятных книжках» и т. п.), создают местные краеведческие издания, иногда посылают свои наблюдения в центральную печать; наконец, что еще пока сравнительно редко, публикуют свои наблюдения в виде
18
dd А. Н. Пыпин, История русской этнографии, т. II, Спб., 1891, стр. 53. ee «Памятники великорусского наречия», Спб., 1855.
ff
Самый термин «краеведение» сложился позже, получив широкое признание в нашу эпоху; перед революцией был очень распространен термин «родиноведение»; в середине XIX века принято было говорить: «изучение края», «познание края», иногда употребляли термин «отечествоведение», часто понимаемый в том смысле, как позже «родиноведение».
gg Наряду с этим часто бывали случаи, когда духовенство, продолжая традиции русского средневековья, выступало с гонениями против народной песни и народной обрядности, обзывая то и другое «кощунственным» и «греховным делом». В ряду гонителей
отдельных изданий. Социальный состав их очень разнообразен: от дворян и купцов до крестьян включительно, но преобладающим элементом являются разночинцы: сельские и городские учителя, волостные писаря, служащие статистических комитетов, провинциальные врачи и т. д.; довольно большое число фольклорно-этнографических описаний выполнено представителями духовенства, преимущественно сельского88.
Разнообразны были и политические убеждения этих местных деятелей: очень многие из них разделяли славянофильские теории и даже лозунги официальной народности; были, наконец, среди них и приверженцы «Маяка», стоявшие уже на самых крайних реакционных позициях, однако самый размах местного собирательства и вообще работы на местах по изучению народной словесности, народного языка и быта был обусловлен общим прогрессивным движением, во главе которого стояли Белинский, Герцен и писатели-реалисты 40-х годов, а позже Добролюбов, Чернышевский.
§ 4. Во многих случаях часто бывает даже трудно точно определить общественные позиции этих ранних деятелей русской фольклористики и этнографии, настолько они неясны и противоречивы. Ярким примером в этом отношении является деятельность Даля.
Владимир Иванович Даль (1801—1872) выступил как фольклорист в начале 30-х годов; главнейшие его работы «Толковый словарь живого великорусского языка» и «Пословицы русского народа» вышли в начале 60-х годов, но расцвет его деятельности как фольклориста и этнографа относится всецело к 40-м годам. В этот период собран им основной фонд его словарных и фольклорно-этнографических материалов и опубликованы главнейшие статьи его по вопросам народного быта и творчества1111, наконец, в 1846 г. вышло в свет первое собрание его сочинений
19
под заглавием «Повести, сказки и рассказы казака Луганского. ч. 1—4».
народной поэзии выступала и местная администрация, — это не могло не отражаться на собирательской работе.
11 «Полтора слова о нынешнем русском языке» («Москвитянин», 1842, № 2, стр. 532— 556); «Недовесок» к этой статье (там же, № 9, стр. 81—103); «О поверьях, суевериях и предрассудках русского народа» («Иллюстрация», 1845—1846); «О русских пословицах» («Современник» 1847, т. III, июнь, стр. 143—156); «О народных врачебных средствах» («Журнал Министерства внутренних дел», 1843, август, стр. 161 — 186); «О наречиях русского языка» («Вестник Русского Географического общества», ч. 6, 1852, стр. 1—72.) К 50-м годам относится серия очерков из русского быта, объединенных позже в книгу «Картины из русского быта», Спб., 1861 (продолжение в «Русском вестнике», 1867, январь, апрель, 1868, февраль). Основные капитальные труды Даля: «Толковый словарь живого великорусского языка», 1863—1866; «Пословицы русского народа», 1862. Кроме того, небольшой сборник «О поверьях, суевериях и предрассудках русского народа», изд. 2, 1880, Собрания сочинений В. И. Даля выходили неоднократно (1861, 1883 и др.); наиболее полное вышло в издании М. Вольфа в десяти томах (1897—
1898).
Даль не был цеховым ученым; врач по образованию (он учился в Дерпте, где был университетским товарищем Языкова). Он был типичным самоучкой и дилетантом, как это вообще характерно для собирателей 30—40-х годов. Неясно, каким образом созрело в Дале решение на всю жизнь отдаться изучению быта и языка русского народа. В своей автобиографии он так рассказывает об этом: «Во всю жизнь свою я искал случая поездить по Руси, знакомился с бытом народа, почитая народ за ядро и корень, а высшие сословия за цвет или плесень, по делу глядя, и почти с детства смесь нижегородского с французским была мне ненавистна по природе... При недостатке книжной учености и познаний, самая жизнь на деле знакомила, дружила меня всесторонне с языком: служба во флоте, врачебная, гражданская, занятия ремесленные, которые я любил, —все это вместе обнимало широкое поле, а с 1819 года, когда я на пути в Николаев записал в Новгородской губернии дикое тогда для меня слово: замолаживает (помню это доныне) и убедился вскоре, что мы русского языка не знаем, я не пропустил дня, чтобы не записать речь, слово, оборот на пополнение своих запасов. Греч и Пушкин горячо поддерживали это направление мое, также Гоголь, Хомяков, Киреевские, Погодин; Жуковский был как бы равнодушнее к этому и боялся мужичества»»11.
Этот интерес к особенностям русского языка нашел почву и опору в общественных и литературных настроениях 20—30-х годов, когда в центре внимания стали вопросы народности. Почти одновременно со сказками Пушкина, «Вечерами на хуторе близ Диканьки» Гоголя и началом собирательской деятельности Киреевского выпустил свои «Сказки» и Даль".
Полное заглавие этой книжки Даля было следующее: «Русские сказки, из предания народного изустного на грамоту гражданскую переложенные, к быту житейскому приноровленные и поговорками ходячими разукрашенные казаком Владимиром Луганским. Пяток первый, Спб., 1832». Это заглавие весьма характерно и ясно показывает основной интерес и метод Даля. Он не пошел по пути Пушкина, советовавшего не злоупотреблять особенностями народного старинного говора; он не старался уловить и самый дух народной сказки, а «перекладывал» и «приспособлял» ее.
20
Метод Даля скорее всего можно сблизить с сахаровскими «Сказаниями», и очень возможно, что последний, в свою очередь, в своих подделках в значительной степени опирался и на приемы изложения Даля. Даль в своих «Сказках» свободно изменял сюжеты, комбинировал их, вносил в них исторические славянские имена, вносил черты сентиментального стиля и сплетал сказочную фантастику, всегда конкретную, с отвлеченными понятиями и образами, совершенно чуждыми народной сказке (например, «на островке растет береза — золотые сучья; на самой макушке висит клетка воздушная из проволоки-невидимки; а проволока та свита из одних чистых поцелуев девственных, переплетена лучами взоров очей карих и голубых»). Основным тоном сказок этого пятка является утрированный, цветистый, балагурный стиль раешника, далекий от стиля народных сказителей .
11 Цитирую по А. Н. Пыпину, История русской этнографии, т. I, Спб., 1890, стр. 343— 3344.
JJ Печататься Даль начал еще в конце 20-х годов, будучи студентом. Первым его литературным выступлением были стихотворения, напечатанные в журнале А. Воейкова «Славянин» (1827); но его стихи не имели никакого значения, и первым литературным выступлением Даля нужно считать его повесть «Цыганка», опубликованную в «Московском телеграфе»(ч. 36, 1830, № 21—22), в которой уже отчетливо проявились этнографические интересы автора.
kk См. Е. Баркова, В. И. Даль как беллетрист, «Воронежский историко-археологический вестник», вып. 1, 1921, стр. 23.
11 Наиболее удачным опытом Даля является его сказка «Об Иване-Лапотнике», сюжетом которой послужили народные анекдоты о женском упрямстве. Е. Баркова так характеризует эту сказку: «Перед читателем проходят ряд живых, ярких бытовых картинок, начиная от избушки крестьянина до типичной свадьбы в современной обстановке помещичьей усадьбы. Здесь нет уже подделок под затеи простонародного рассказчика; сам сюжет так переработан, что из бродячего мотива получилось произведение личного творчества художника-реалиста, где он вполне является «замечательным знатоком приемов и ухваток народной речи и обычая, без притязаний на «реформаторство в языке», как сказал о нем Пыпин» (Е. Баркова, В. И. Даль как беллетрист, «Воронежский историко-археологический вестник», вып. 1, 1921, стр. 25).
В поздних сказках Даль стоит уже ближе к подлинному языку и художественному методу народной сказки, но «балагурность», «нарочитость», порой напыщенность в той или иной мере проявляются на всем протяжении его творчества11. «Сказки» Даля в основном были проявлением чисто внешнего понимания народности, и в этом отношении они характерны для позиции Даля в целом.
Огромный знаток обычаев народа, народной речи, народной поэзии Даль оставался на всю жизнь чуждым внутренней жизни народа; он не понимал ни подлинных нужд народа, ни основных задач народной жизни; в сущности он не высоко ценил и самую народную культуру. Даль усвоил и на всю жизнь сохранил некое музейное отношение к народу, ценя в нем более всего то, чем он не походил на образованные классы. В. И. Семевский в своем исследовании «Крестьянский вопрос в России в XVIII и первой половине XIX века» (1888) убедительно вскрыл равнодушное отношение Даля к крепостному праву; Даль скорее сочувствует ему, неоднократно подчеркивая «благодетельную» роль помещика для малокультурного мужика. В 60-х годах Даль возбудил против себя негодование всего прогрессивного
21
общества своими статьями о «грамотности» и «просвещении», которые фактически являлись статьями о вреде или во всяком случае преждевременности грамотности для русского крестьянина1™11.
До сих пор1111 лучшим очерком, вскрывающим основные позиции Даля, являются посвященные ему страницы в труде Пыпина: «Сравнивая Даля с последующим ходом литературы, изображавшей народный быт, легко увидеть, что Даль по своему отношению к народности является писателем старой школы. В тридцатых годах влечение к народности у тогдашних партизанов ее00 было инстинктивное и неясное; они восхищались народной песней, обычаем, преданием; в народном языке видели верх литературного совершенства. Современники Даля догадывались, что между жизнью образованного класса и жизнью народа есть какой-то разлад, и думали, что он может быть покрыт и сглажен культом народности, но они совсем не понимали, как это может сделаться. Им казалось, что стоит сблизиться с внешним народным бытом, принять некоторые из брошенных обычаев, покинуть «иноземщину» и заговорить народным языком;— им не приходила мысль, что такими поверхностными и придуманными, а не выходящими из жизни средствами нельзя сделать ничего; что такое внешнее, без изменения существенных отношений, принятие обычая (напр., платья) будет маскарадом,— почти насмешкой над народом (или смехом для него); что в «иноземщине» заключается, между прочим, вся наука; что народный язык, как ни прекрасен, крайне беден для выражений понятий высшей категории. Но у них не было совсем, или было очень мало, критического взгляда на общественное положение народности; большею частью они удовлетворялись тогдашним ее положением, даже восторгались им; этнографы и писатели этой школы, на словах великие любители народа, на деле не раз становились к нему в ненавистное отношение соглядатаев и сыщиков (в делах по расколу)... не все, конечно, доходили до этого, но вообще критической или просто человеческой мысли о народе не было; люди этой школы думали, что отдаление общества от народа может быть исправлено одним сентиментальным романтизмом, подделкой под народность, а самый народ — пусть остается крепостным; или же, не мудрствуя
11 Одна из этих статей была помещена в «Русской беседе», М.,1856, т. III, отд. Смесь, стр. 1—16: «Письмо к издателю А. И. Кошелеву». Обширная полемическая литература, вызванная этой статьей, приведена в «Источниках словаря русских писателей» С. А. Венгерова, т. II, Спб., 1910, стр. 185; см. также А. Н. Пыпин, История русской этнографии, т. I, Спб., 1890, стр. 419.
11 После смерти М. К. Азадовского была опубликована статья о Дале В. И. Чичерова в книге «Пословицы русского народа». Сборник В. Даля, М., 1957, стр. V-XXVIII. —Ред. 00 Пыпин имеет в виду Сахарова, Снегирева и др.
22
лукаво, они просто придерживались взглядов «Маяка», как Загоскин»рр.
Чрезвычайно образно это соотношение между внешней народностью и народностью подлинной, проникнутой горячим сочувствием к народу, основанным на глубоком внутреннем его знании, выразил Чернышевский: Даль, писал он, великолепно знает все русские говоры, «собрал чуть ли не до 50000 русских пословиц и чуть ли не полмиллиона слов и оборотов простонародной речи. А между тем... ровно никакой пользы ни ему, ни его читателю не приносит все его знание. По правде говоря, из его рассказов ни на волос не узнаешь ничего о русском народе, да и в самих-то рассказах не найдешь ни капли народности». Чернышевский сравнивает Даля с петербургским извозчиком: Даль так же хорошо знает народ, как любой опытный извозчик город. Извозчик превосходно знает каждый переулок, «ну, а попробуй человек, не знающий Петербурга, узнать что-нибудь о Петербурге от этого извозчика, — ничего не узнает, или узнает такую дичь, что и знающий человек не распутает потом»44.
Огромное значение работ Даля совершенно бесспорно; неумение же Даля при этом подняться выше простых фактических наблюдений, неумение осознать подлинное значение материалов, которыми он, единственный, владел в таком количестве, вскрыты и охарактеризованы Чернышевским очень метко и правильно.
Эти же черты характеризуют и общие фольклористические позиции Даля. Его понимание народной поэзии и народного предания примитивно-романтическое, основанное на непосредственных заключениях от содержания памятника к народному характеру. Его понимание пословиц является регрессом хотя бы в сравнении со взглядами Полевого. Пословицы для Даля были
23
рр А. Н. Пыпин, История русской этнографии, т. 1, 1890, стр. 416—417.О взглядах M. H. Загоскина на народность очень полно говорил Аполлон Григорьев в статье «Развитие идей народности в нашей литературе со смерти Пушкина» (см. Собрание сочинений под ред. В. Ф. Саводника, вып. 3, М., 1915, стр. 44—51). О «Рославлеве» он писал: «Непроходимая пошлость всех чувств, даже и патриотических, фамусовское благоговение перед всем существующим — даже до кулака; восторженное умиление перед теми сторонами старого быта, которые были недавно и правдиво казнены великим народным комиком Грибоедовым; не китайское даже, а зверское отношение ко всему нерусскому, без малейшего знания настоящего русского, речь дворовой челяди вместо народной речи, с прибавкою нескольких выражений, подслушанных у ямщиков на станциях...» (там же, стр. 44). «Чем дальше шел покойный Загоскин в своей деятельности, тем все ярче и ярче выступали в произведениях его черты невежественного барства и умиления перед пошлостью доброго старого времени» (там же, стр. 44—45). Такого рода народность Ап. Григорьев называет народностью Фамусовых, «Маяка» и «Домашней беседы».
qq Н. Г. Чернышевский, Полное собрание сочинений, Гослитиздат, т. VII, 1950,
стр. 983—984.
«сводом народной опытной премудрости» и «житейской правды» народа. М. Шахнович так формулирует сущность романтических воззрений Даля на пословицу: «Даль отрицает то, что первоначально всякая пословица имеет устный или книжный источник, что она сочинена одним определенным лицом и становится безличной в процессе фольклоризации. «Пословицы, — писал В. И. Даль, — не сочинялись, а рождались». «Кто сочинял пословицу — неведомо никому... Это сочинение и достояние общее, как и сама радость и горе, как выстраданная целым поколением опытная мудрость, высказавшаяся таким приговором». «Пословицы не сочиняются, а вынуждаются силою обстоятельств, как крик или возглас, невольно сорвавшийся с души». «Там, где В. И. Даль дает какие-нибудь объяснения, он исходит в анализе пословиц, этих, по его мнению, «цветов здравого ума», только из своего здравого смысла»»"'.
Но и наивные теоретические позиции Даля, и его дилетантизм, и реакционный характер его воззрений отступают на задний план, когда мы оцениваем весь его колоссальный вклад в русскую науку. Даль всю жизнь был неутомимым собирателем: он собирал лубочные картинки и издания, записывал слова, предания, пословицы, поговорки, песни, сказки. Архив Даля до нас не дошел, а сам он далеко не все смог опубликовать; многие из собранных им материалов вошли в другие издания и сборники. Песни он передал Киреевскому, сказки — Афанасьеву, лубочные картины передал в Публичную библиотеку, и позже они явились одним из составных и существенных элементов труда Д. А. Ровинского «Русские народные картинки».
Материалы Даля исключительны по своему богатству. Собранные одним человеком, они поражают своей грандиозностью, разнообразием и свидетельствуют о неустанной и неистощимой энергии собирателя.
Главным же трудом Даля, составившим и основное содержание его жизни и обеспечившим ему навсегда почетное место в истории русской науки, является «Толковый словарь живого великорусского языка».
«Словарь» Даля представляет собой до сих пор драгоценнейшее пособие для истории русского языка и одну из самых увлекательных книг; не даром он вызвал восхищение В. И. Ленина, который, конечно, прекрасно видел и его устарелость. В задачи настоящей работы не может входить анализ и оценка лингвистической стороны «Словаря», но его значение не ограничивается этой стороной. «Словарь» Даля является незаменимым
24
пособием и для фольклориста и для этнографа. Даль широко пользуется материалами народных поверий, обрядов, пословиц, сказок и т. п. К сожалению, фольклорно-этнографическое значение «Словаря» еще не изучено и не вскрыто в нашей науке в полной мере. Сам же Даль видел в своем «Словаре» выполнение великого гражданского и национального подвига. В центре всех трудов Даля лежит утверждение, что «мы не знаем русского языка», — не только не знаем, но ему и негде учиться. В высшем обществе русский язык отсутствует; русский литературный язык еще не сложился, стало быть, остается обратиться только к «живому русскому языку», который Даль называл и чистым «родником», который должен освежить мертвую словесность, и мощным «рудником», в котором общество должно найти чистое золото русского слова. Только после того, как будет изучен «язык народа», можно будет уже «от него» идти дальше. Таким образом, «Словарь» Даля представляется ему как бы завершением той работы, которую он начал своим «пятком» сказок. Любопытно, что в борьбе за чистый народный язык Даль выступал не только против иностранных слов, но и против церковнославянских, впрочем, к последним он относился более терпимо и допускал их в целях обогащения языка.
Важное место в истории русской фольклористики занимает и второй крупный труд Даля — его сборник пословиц. Это — крупнейшее русское собрание пословиц, содержащее в себе свыше 30000 текстов и явившееся в полной мере итогом всех предыдущих изучений.
Крупным недостатком всех предыдущих сборников пословиц (включая сборник Снегирева и вышедший в начале 50-х годов сборник Буслаева) была неточность

'' М. О. Шахнович, Краткая история собирания и изучения русских пословиц и поговорок. Сб. «Советский фольклор», № 4—5, М.—Л., 1936, стр. 322. Цитаты из Даля, приводимые автором, взяты из Далевского предисловия к сборнику «Пословицы русского народа». Это предисловие имеет типичное для Даля вычурное и якобы исконно русское заглавие: «Напутное».
источников. Составители черпали материал и из устной речи, и из рукописных памятников, и из книжных текстов; это приводило к тому, что подлинно народные пословицы смешались с книжными образцами и изречениями или же давались в обработанной уже книжником или писателем форме. Даль в основном шел от устной традиции; из книг он заимствовал, по его собственному свидетельству, не более 6000 пословиц; он тщательно пересмотрел прежние собрания и исключил из них несколько тысяч, правда, он руководствовался при этом очень условными критериями, опираясь главным образом на свое понимание народности.
Сборник В. И. Даля «Пословицы русского народа» был ценнейшим вкладом в русскую фольклористику благодаря обилию материала (30130 номеров), благодаря тому, что он явился сводом пословиц, бытовавших в народных массах.
Наконец, примененный впервые Далем предметный принцип в распределении материала дал возможность отчетливо выделить взгляды народных масс на различные социальные явления, что отразилось и на судьбах самого сборника, который смог увидеть свет только после смерти Николая I, в эпоху 60-х годов,
25
в период значительного ослабления цензурных трудностей^.
§ 5. Широта и энциклопедичность Даля не были только его исключительными свойствами; Даль был самым крупным среди собирателей 40-х годов, но не одиноким и не единственным; эти свойства в значительной степени характеризуют собирательство 40-х годов, как оно характеризовало и старших сверстников Даля: Снегирева и особенно Сахарова. Деятели этой поры старались охватить все стороны народного быта: и внешний быт, и язык, и народную поэзию. Они собирают вместе с тем и старинные документы, занимаются археологическими обследованиями и т. п. Такими, например, «местными Далями» являются Н. А. Костров (1823—1881), сотрудник П. Киреевского,


ss История издания пословиц Даля представляет собой яркую страницу, иллюстрирующую трудности, которые приходилось преодолевать русской фольклористике. Правительство с недоверием, а порой и прямо враждебно относилось к попыткам всестороннего и глубокого изучения народной жизни, выходящим за пределы, установленные теорией и практикой официальной народности. Особенно ревниво относилась к этим вопросам церковная цензура, зачастую продолжавшая традиции допетровской Руси.«Русские народные стихи» Киреевского с большим трудом смогли увидеть свет после весьма длительных и упорных хлопот по преодолению препятствий, поставленных духовной цензурой. Позже запрещениям и отдельным изъятиям подвергались издания сказок. Судьба «Пословиц» Даля была еще оригинальнее: его сборник встретил первоначально осуждение даже не со стороны цензуры, а самой Академии наук, на рассмотрение которой представил свою рукопись Даль. Академия дала труд Даля на рецензию одному из своих сочленов, протоиерею И. С. Кочетову, который написал в своем отзыве буквально следующее: «Сборник Даля вреден и опасен, постигая на развращение нравов». Архивное дело об отказе Академии наук печатать сборник Даля опубликовано М. О. Шахновичем в приложениик его статье «Краткая история собирания и изучения русских пословиц и поговорок», «Советский фольклор», М.—Л., 1936, № 4—5, стр. 364 — 368;см. также Н. О. Плещунов, «К истории печатания «Пословиц русского народа» В. И. Даля» («Известия Азербайджанского филиала Академии наук», Баку, 1937, № 2, стр. 29—39), где приведен ряд дополнительных архивных материалов: отзыв цензора Шидловского, письма Даля и его же ответ (оставшийся неотправленным) на отзыв Академии; Даль категорически отказывался делать какие-либо изменения и поправки в сборнике:«поправок в пословицах я не понимаю; это не мое сочинение», — писал он(см. Н. Плещунов, ук. соч., стр. 33).
давший ряд ценных публикаций по фольклору и этнографии сибирского населения11, и алтайский краевед Степан Иванович Гуляев (1805—1888)uu, с именем которого связан большой ряд самых разнообразных статей и очерков краеведческого характера, главным образом прикладного значения; ему же принадлежит и цикл выдающихся очерков по фольклору русского населения Алтая. Первый очерк его «О сибирских круговых песнях»
26
появился еще в 1839 tw; в нем Гуляев сообщил ценнейшие сведения о характере местной народной поэтической традиции и обратил внимание на сохранившиеся в русском населении памятники старинной былевой поэзии. Несколько лет спустя он опубликовал большое собрание песен и этнографических наблюдений под заглавием «Этнографические очерки Южной Сибири»™™ и ряд былинных текстов в «Известиях отделения русского языка и словесности Академии наук» (1853—1854); наконец, в 60-х годах им был составлен замечательный сборник алтайских былин и исторических песен, увидевший свет только в конце XIX векахх.
Фольклористические труды С. И. Гуляева имеют весьма важное значение в истории изучения русского фольклора: они раскрыли фольклорное богатство русского населения Сибири, установили наличие былевой традиции, непосредственно связанной со сборником Кирши Данилова. Этот замечательный памятник в течение долгого времени оставался одиноким и изолированным явлением в русской литературе; записи Гуляева позволили точнее установить и место его происхождения, и среду, из которой он вышел, и ту традицию, которую он представлял.
Из других местных собирателей этих годов следует особо выделить, кроме Е. Авдеевой7, в Сибири — М. Ф. Кривошапкина (1829—1900), автора работы «Енисейский округ и его жизнь» (Спб., 1865), в Архангельской губ.— П. Ф. Кузмищева (1798— 1850), главнейшие публикации которого также относятся к 40-м годам (они печатались в «Архангельских губернских ведомостях» (1847), в «Астраханских губернских ведомостях» (1841), в «Москвитянине» (1842, № 3, стр. 237—259; № 11, стр. 246— 254) и др.22.
В Олонецкой губ. энергично работал сосланный туда петрашевец А. П. Баласогло, записи которого почти целиком (за ничтожным исключением) погибли; в Изюмском уезде Харьковской губ. записывала песни Н. С. Соханская (1823—1884), ставшая впоследствии под псевдонимом Кохановской известной писательницей; записи ее опубликованы в «Русской беседе» (1860).
Также продолжали свои публикации в местных губернских ведомостях саратовский краевед-собиратель А. Леопольдов; на
«Москвитянин», 1851, декабрь, № 24, кн. 2, стр. 245—270: «Онские селения» (ряд описаний свадебной обрядности и др.).
1111 См. М. К. Азадовский, История русской фольклористики, т. 1, Учпедгиз, М., 1958, стр. 345. — Ред.
vv «Отечественные записки», 1839, т. III, № 5, отд. VIII Смесь, стр.53—72.
ww «Библиотека для чтения», 1848, т. 90, № 9, отд. III, стр. 3—58, № 10, отд. III, стр. 59—
142
хх В составе сводного сборника Н. С. Тихонравова и В. Ф. Миллера «Русские былины старой и новой записи», М., 1894.
11 См. М. К. Азадовский, История русской фольклористики т. I, М., 1958, стр. 347—348. 22 О нем: В. И. Савва, П. Ф. Кузмищев — корреспондент В. И. Даля. («Чтения в Историческом обществе Нестора Летописца», кн. XX, 1907, отд. V, стр. 13—57.)
27
севере — П. И. Савваитов (впоследствии известный историк и археологааа), Ф. Студитскийььь и другие.
Вопросы фольклора, главным образом сами материалы, занимали большое место в научной и общей печати. Кроме «Архива» Калачова и «Известий» Академии наук, фольклорные тексты и статьи по фольклору находили место на страницах «Чтений Общества истории и древностей российских», а по их временном прекращении (1848) во «Временнике» того же общества (1849—1857), в «Вестнике» и «Записках» Русского Географического общества. Все эти издания служат до сих пор важнейшими пособиями при изучении русского фольклора и фольклора других народов нашей страны. Они же первые обратились и к учету собранных и опубликованных ранее материалов. Так, например, «Временник» с первого же номера стал помещать библиографические обзоры статей и материалов по этнографии (в широком смысле этого слова), печатавшихся в старых журналах и «Губ. Ведомостях»; большое внимание библиографии материалов по истории и этнографии (включая фольклор) уделял «Архив» Калачова, где это дело было поручено Афанасьеву и т. д.ссс.
Наконец, большое внимание вопросам изучения народного быта и народной поэзии уделяла и общая журналистика: «Библиотека для чтения», «Отечественные записки», «Современник» и др.
§ 6. Широко развивались фольклористические изучения в этот период и на Украине, где отчасти они являлись продолжением тенденций украинской фольклористики тридцатых годов, но в основном отражали новые веяния общественной мысли. Как и фольклористы тридцатых годов, украинские фольклористы 40—50-х годов были тесно связаны с русскими изучениями и в свою очередь оказали в ряде случаев значительное воздействие на последние. Из деятелей этой поры следует особо выделить
28
троих: Метлинского, Кулиша и Костомарова, как теснейшим образом связанных с русскими изучениями.
Амвросий Лукьянович Метлинский (1814—1870) принадлежал к харьковскому кружку фольклористов, группировавшемуся вокруг Срезневского. Он своеобразно соединял безнадежно-пессимистический взгляд на существующее положение украинского языка и украинской национальной культуры с чрезвычайно прогрессивными воззрениями на народ как активный фактор национального возрождения.
В предисловии к сборнику своих стихотворений («Думки и песни та шче-де-шчо», Харьков, 1839), выпущенному под выразительным псевдонимом Амвросия Могилы, он писал: «Южнорусский язык, которым говорили наши первые летописцы, как бы в ковчеге от потопа времен уберегшие завет прародителей русского царства к потомству,

ааа Вологодские песни («Москвитянин», 1841, ч. III, № 5, стр. 1—9). bbb Народные песни Вологодской и Олонецкой губернии, М., 1841. ссс Например: M. H. Капустин, Указатель книг по русской истории, географии, статистике и русскому праву, вышедших в 1848 году. («Архив историко-юридических сведений»... кн. 1, М., 1850; его же указатель книг... за 1849 год. Там же, кн. 2, половина 2-я, М. 1854); указатель А. Афанасьева к «Сев. архиву» (там же, кн. 1); его же указатель к «Отечественным запискам» (там же, кн. 2, половина 2-я); указатель М. Полуденского к «Московскому Вестнику» («Временник Московского общества истории и древностей российских» (кн. XIX, М., 1854); его же к «Вестнику Европы», 1802—1830 («Чтения в О-ве истории и древностей рос-сийск.», 1860, кн. IV); указатель этнографических статей в «Московитянине» П. Бартенева («Временник», кн. XXI, 1855); указатель Ив. Калугинак «Русскому Зрителю» («Временник», кн. XXIV, 1856); указатель Гр. Геннади к «Губернским Ведомостям» (там же, кн. XX, 1854, XXIII, 1855)и мн. др.
южно-русский язык, на котором отцы наши воспели в думах своих жизнь и славу Южной Руси, этой священной колыбели могучего царства,— язык, на котором, вероятно, звучали речи князей киевских... которого слова и выражения и доныне звучат в святом писании... южнорусский, говорю, язык, со дня на день забывается и молкнет — и, придет время — забудется и смолкнет... и слова его только, может быть, в заунывных песнях долетят к потомству... и слова его найдет потомство в темных для себя местах летописи, подивится этим родным незнакомцам, назовет их недосмотром переписчика — и исправит... »
Соответственно этому ложному тезису и оригинальное поэтическое творчество Метлинского, собранное в указанной его книге, целиком построено на мотивах «национальной скорби», на противопоставлении мрачному и безнадежному будущему славного прошлого гетманской Украины.
Однако фольклористическая практика Метлинского далеко не соответствовала этим пессимистическим установкам. Начав собирательскую работу по указаниям Срезневского, Метлинский продолжил ее по собственному почину и следуя своим собственным целям. К работе этой он сумел широко привлечь и студенческую молодежь.
Позднейшие теоретические высказывания Метлинского уже чрезвычайно далеки от его ранних взглядов. «Достойны внимания, сохранения, исследования, —писал он в 1852 г., —не только творения великих писателей, не только язык высшего образованнейшего сословия, но и всякое старинное и областное слово и выражение, всякий особенный народный говор, а тем более наречия, как великорусское и малорусское, с незапамятных времен употребляемые миллионами народа...» «Теперь уже странно смешивать язык литературный, господствующий, вообще русский, с каким-нибудь из народных наречий,—или рассуждать
29
о том, должно ли писать на областном наречии,— или не понимать, что все хорошо кстати, на своем месте, и не может заменить одно другого, как не может быть одной для всех одежды, как не может быть цветка без листьев, а листьев без корней. Теперь уже редко кто может думать, что люди, написавшие что-нибудь удачно на каком-нибудь народном наречии, принесли бы больше пользы для литературы, если бы писали на литературном языке...»666 «Развитие частей не вредит жизни и красе целого, составляя, напротив того, условие его совершенства; так и развитие отдельных отраслей языка служит к общему его богатству и совершенству... » «Хорошие сочинения на языке народном, кроме пользы для простого народа, которому вполне понятен только его собственный способ выражения, кроме необходимости их для изображения народа его же собственной речью, в которой выражается народная особенность, ничем не передаваемая на другом языке, — также чрезвычайно важны для познания народных наречий»888.
Подобные взгляды совершенно естественно приводили Метлинского к весьма прогрессивным в своей сущности мыслям о языке народа как могущественном (и основном) средстве поднятия национальной культуры. «Что бы ни говорили (думая или не думая),— писал он в одном письме,— а для многих привычный язык надолго останется если не единственным., то самым сильным средством воспитания». Человек весьма умеренных политических убеждений, он вместе с тем констатировал тяжелое положение крепостных, невыносимый гнет со стороны помещиков, разнузданность

«Байки и прибаютки Левка Боровыковського», Киев, 1852, стр. VI. «Байки и прибаютки Левка Боровыковьского», Киев, 1852, стр. VII. Там же, стр. VIII. Там же, стр. X.
местных полицейских властей, издевающихся над населением, и т. д.
Результатом фольклористической деятельности Метлинского явился изданный им обширный сборник народных песен — «Народные южнорусские песни» (Киев, 1854), куда, впрочем, вошла лишь часть собранного им и его сотрудниками материала,— большой сборник песен сохранился в рукописи в архиве Русского Географического общества, куда был передан, по-видимому, И. И. Срезневским. Но и изданный сборник появился в свет отнюдь не в полном своем виде и лишь по прошествии семи лет всевозможных цензурных мытарств.
Сборник Метлинского принадлежит к крупнейшим явлениям украинской фольклористики и не только как ценное и богатое собрание материалов, но и по своим принципиальным установкам; в его основе лежали мысли о значительности и действенности народного творчества. К народному творчеству Метлинский относился, как к живому организму, и потому решительно возражал против какого бы то ни было схематизма в классификации
30
народных песен. Он предложил свою «систему» (I. Песни житейские. II. Песни годовые. III. Песни и думы поучительные. IV. Думы и песни былевые. V. Песни бытовые. VI. Песни шуточные), но сам же подчеркивал ее условность.
Метлинский отчетливо сознавал, между прочим, значение вариантов, которые довольно богато представлены в его сборнике; причем варианты он печатал не петитом, а обычным шрифтом, декларируя тем самым их полную равноправность с основным текстом (это обстоятельство он сам подчеркнул в одном из писем к Кулишу). Большое внимание уделял он и вопросу о подлинности публикуемых им песен.
Один из первых среди фольклористов он поставил вопрос о подлинной народности собранных и опубликованных песен. В письме к Срезневскому, возражая на какие-то его (оставшиеся нам неизвестными) замечания, он писал: «...хотя во многих случаях нет никакой возможности решить, когда и кем сочинены произведения народной словесности, и нередко мы считаем ее народною, потому что собираем от народа, однако есть некоторая разница в этих произведениях. Очень может быть, что даже чистейшие народные произведения по духу и форме сочинены во время оно людьми весьма образованными, но совершенно не отрешившимися от языка и духа народного, между тем как некоторые духовные стихи пахнут какою-то книжностью, каким-то сочинительством».
«Итак,— заканчивал свои возражения Метлинский,— сколько мог и умел, я печатал народное и неподдельное... Вы почти не верите, чтобы можно отыскать и теперь еще былины, а я уверен, что можно, но трудно: надобно искать по разным местам и долго выпытывать и выискивать удобных случаев. Что поместил я из книг, за то книги и ручаются. Признаюсь, что ни мне, ни другим не случилось слышать, чтобы кобзари воспевали свою кобзу у самих себя; но такую песню, будто бы записанную Афанасьевым (Чужбинским.— Ред.) я перепечатал из Известий. Она очень хороша, и могла быть сочинена каким-нибудь даровитым Кобзарем в новое время»»111*.
Письмо к И. И. Срезневскому от 16 декабря 1854 г. (Харювська а романтиюв, т. 2. ред. А. Шамрая, Харк., 1930, стр. 198).
Эта примечательная полемика весьма интересна и важна как показатель возросших требований украинской фольклористики к публикации фольклорных материалов. За двадцать лет, отделяющих первые опыты собирательства от выхода сборника «Народных южнорусских песен», Метлинский прошел сложный и длительный путь: начав с романтического отношения к фольклору как своеобразному экзотическому материалу, он пришел к утверждению активной действенности фольклора как проявления народного духа», неизменно высокого и содержательного, несмотря на все и всяческие неблагоприятные условия развития
31
духовной жизни народа. Недаром в конце 40-х годов он близко сошелся с П. И. Якушкиным.
Современная критика встретила сборник Метлинского сдержанно: в ряде рецензий и критических отзывов отмечалась широта охвата песенного материала в сборнике, но наряду с этим особенно подчеркивались его действительные и мнимые недостатки: попавшие в него ненародные песни, зашифрованность в ряде случаев имен непосредственных собирателей, сотрудников Метлинского, чрезмерное, по мнению критиков, внимание, уделяемое им вариантам, и т. д.
Как ясно теперь из приведенных выше объяснений самого Метлинского, часть этих обвинений была направлена не по адресу, часть же (например, в вопросе о вариантах) была навеяна недостаточным разумением задач фольклорного собирательства и публикаторства, в которых Метлинский зарекомендовал себя передовым представителем новой формации фольклористов. Недаром, по позднейшему признанию Потебни, сборник Метлинского был первой книгой, по которой он «учился присматриваться к явлениям языка»111.
Метлинскому же принадлежит одна из первых программ для собирания фольклорных памятников. Первоначально она была опубликована в «Черниговских губернских ведомостях» (1853, № 23), а затем перепечатана в виде приложения к сборнику «южнорусских песен».
Другим крупнейшим деятелем этого периода является Пантелеймон Александрович Кулиш (1819—1897). Кулиш является своеобразной и не вполне еще ясной фигурой в украинской литературе и украинском культурном процессе вообще. Не имея в сущности никакого систематического образования, он был подлинным автодидактом и уже в середине 40-х годов выступал претендентом на профессорскую кафедру, поддерживаемый виднейшими профессорами Петербургского университета (например, П. А. Плетневым). Подобно Срезневскому, он являлся замечательным организатором, внося во всякое дело бездну энергии, темперамента и задора, объединяя вокруг себя людей, а затем резко расходясь с ними и наживая себе врагов на всю жизнь.
Рано начав свою литературную деятельность (первые его выступления относятся к 1840 г.), Кулиш проходил этапы, сделавшиеся в то время традицией, в частности, увлекшись и фольклорным собирательством. В начале 40-х годов у него были уже груды записей, на которые он, впрочем, смотрел лишь как на подсобный материал для собственного, оригинального художественного творчества. Лишь в 1844 г. знакомство с Максимовичем и
32
Костомаровым привело его к мысли об ином, непосредственном использовании собранного материала1".
Из писем к Срезневскому видно, что был задуман коллективный сборник под общим заглавием «Украинские народные песни», собранные таким-то, таким-то и т. д. К участию в этом сборнике привлекались Срезневский, Метлинский и Костомаров, который должен был также написать и общее введение. Кроме непосредственных личных записей, предполагалось включить в издание и тексты старых сборников: Цертелева, Лукашевича, Максимовича и Срезневского; таким образом, намечался план
kkk
111 А. Н. Пыпин, История русской этнографии, т. III, Спб., 1891, стр. 422.
JJJ Иерем1я Айзеншток, До етнограф1чних план1в 1840-х pp. «За сто лго», кн. IV, 1929,
стр. 12—24.
kkk У Срезневского планы были еще шире: он предполагал создать уже совершенно
своего рода согрша украинских песен .
Проектированный сборник не осуществился по ряду причин, среди которых едва ли не наиболее значительной была личная несогласованность между собой главных участников. Однако Кулиш и позднее продолжал носиться с мыслью об использовании собранных им самим и накопленных другими фольклорных коллекций. Кулиш же довольно рано начал собирать и записывать украинские народные сказки. Савченко говорит о нем, как о пионере научной записи украинских сказок. К началу 1847 г. он подготовил к печати сборник «Украинские народные предания», тогда же принятый Бодянским для очередного тома «Чтений». Однако этот сборник увидел свет только в 1893 г.111, так как том «Чтений», в котором были помещены кулишевские «Предания», был запрещен за напечатанный в нем перевод книги Флетчера, а потом последовал арест и самого Кулиша по делу об «Украинско-Славянском» («Кирилло-Мефодиевском») обществе; впрочем, часть материалов из этого сборника была включена Кулишем во второй том его «Записок о Южной Руси»1™11™ Тогда же он подготовил и большой сборник «Украинские народные песни», оставшийся в рукописи и который только недавно был обнаружен (хранится в рукописном отделении Всесоюзной Библиотеки имени В. И. Ленина™111).
Воззрения Кулиша на фольклор в эти годы типично романтические. Новейший исследователь характеризует этот строй мысли Кулиша как своеобразный хуторянский романтизмооо, формулу
33
которого дал сам Кулиш в одной из статей начала 60-х годов: «чи то ж наш простий люд не варт, щоб ми его образу подобилися?»ррр. Отсюда и его восприятие народных певцов, которых рисовал он в вальтер-скоттовских очертаниях и которых по примеру В. Скотта именовал бардами («украинские барды»), отсюда же характерная для Кулиша идеализация нищих. «Малороссийские нищие занимают первое место по развитию поэтических и философских способностей» — писал он в «Записках о Южной Руси» (т. I, стр. 43). Самым крупным трудом Кулиша и вместе с тем одним из самых замечательных памятников украинской фольклористики являются его «Записки о Южной Руси», т. 1—2, Спб., 1856—1857, которые сам Кулиш в предисловии к первому тому (стр. V—VI) характеризовал как «энциклопедию разнообразных сведений о народе, говорящем языком южнорусским».
Действительно, в отличие от большинства предшествовавших издателей украинских фольклорных материалов, Кулиш не ограничивался публикацией материалов одного какого-нибудь фольклорного жанра, но стремился охватить самые разнообразные жанры и материалы. Наряду с думами и песнями он печатал сказки, предания, легенды, сведения о кобзарях, лирниках и пр.
полный корпус украинских песен, включив в него и тексты, опубликованные галицкими
собирателями. Против последнего возражал Кулиш, ссылаясь на недостаток средств.
111«Чтения Общества истории и древностей российских», 1893, кн. I.
™™™ По свидетельству Н. Костомарова («Отечественные записки», 1857, кн. VI, Критика
и библиография, стр. 43), целый ряд песен и дум в сборнике Метлинского был сообщен
Кулишем.
«Записки отдела рукописей Всесоюзной библиотеки имени Ленина», вып. V, Т. Г. Шевченко, 1939, стр. 69.
000 В. Петров, Пантелимон Кулиш у п'ядесят1 роки, т. 1, Кш'в1929, стр. 42—43. ррр «Основа», 1861, ноябрь—декабрь, стр. 127.
Кулиш так пояснял свои задачи: «Надобно сознаться откровенно, что, странствуя из села в село по малороссийским губерниям, в период моей юности, я редко имел в виду собственно науку. Меня увлекала поэтическая сторона жизни народа. Я гонялся за драмою, которую разыгрывает мелкими отрывками целое малороссийское племя. Мне нужно было видеть постановку сельской жизни на театре природы; и то, что внес я в свои записные книжки, составляет только малую часть моих изучений, которые управлялись постоянно одним только чувством—непреодолимым желанием видеть и слышать народ в разнообразных особенностях единиц его»»™
Издание фольклорных материалов для Кулиша было одним из средств, как он сам заявлял, высказать одновременно «критические взгляды на многое в малороссийской жизни по поводу объяснений некоторых из этих вещей». Иными словами, публикуя и комментируя фольклорные записи, Кулиш предполагал направить внимание читателя в сторону общественно-принципиальных вопросов, волновавших широкие круги интеллигенции накануне крестьянской «реформы» 1861 г., и в сущности «Записки о Южной Руси» являются типичным памятником переломной эпохи: с одной стороны, они еще всецело во власти романтических представлений о народе и народной поэзии, с другой — отражают настроения последующей эпохи.
Эти замечания Кулиша раскрывают и его понимание задач
34
этнографии и фольклористики. Этнографические и фольклорные материалы для него, как и для Костомарова, интересны лишь как средство познания народа, его «живого языка» и мировоззрения Как правильно отметил В. Петров, «этнография как наука и этнографизм в литературе» представлялись ему вполне равнозначными задачами"1', и именно это понимание обусловило и замысел и план, и детали «Записок». Осуществить в полной мере свой замысел Кулиш не смог по целому ряду причин, в первую очередь по причинам цензурным, хотя в ряде случаев ему и удалось сообщить печатаемым им материалам публицистическую направленность и остроту. Но самым важным и замечательным в «Записках», что и делает их важнейшим памятником украинской фольклористики, был метод подачи материала. Кулиш не отрывал рассказа, песни, думы от создавшей их обстановки и от исполнявших их людей. Он в сущности предвосхитил последующую практику так называемой «русской фольклористической школы» и первый практически поставил вопрос об индивидуальности народного певца. Он первый наряду с текстами дал зарисовки и их носителей — лирников и сказочников, поставив вместе с тем и вопрос о народной интеллигенции. Правда, Кулиш исходил из иных позиций, чем последующие фольклористы, ставившие и разрешавшие те же задачи; практика последующих фольклористов выросла из идей 60-х годов, из реалистических тенденций этой эпохи, Кулиш же еще был во власти ранних романтических представлений о роли и личности певца,— представлений, в значительной степени продиктованных Вальтером-Скоттом и Мицкевичем. Он сравнивал украинских певцов с шотландскими бардами, а сами думы с шотландскими и испанскими балладами и гомеровскими поэмами, и эти романтические настроения явились причиной некоторого как бы забвения книги Кулиша в последующей фольклористической практике: она оказалась как-то вне общей магистрали науки о фольклоре, и только позднейшие изучения, уже в нашу эпоху, вновь подчеркнули значение этого замечательного памятника.
1 П. Кулиш, Записки о Южной Руси, т. I, Спб., 1856, стр. 234.
В. Петров, Пантелимон Кулиш у п'ядесят1 роки, т. I, Кш'в, 1929, стр. 548.
В работе над «Записками» Кулиш опирался и на сотрудников. Одним из них был художник Лев Жемчужников (1828— 1912), брат известных в русской литературе Алексея и Владимира Жемчужниковых. Льву Жемчужникову принадлежит большой вклад в сборник Кулиша: он познакомил его и с кобзарем Остапом Вересаем, он же записал и ряд сказок. Нужно отметить высокое качество его записей и особенно его умение наблюдать и воссоздавать образы певцов и сказителей. Опубликованная им в «Основе» (1862, № 2, стр. 87—100) статья «Несколько замечании по поводу народных песен» представляет собой весьма ценный этюд по психологии народного творчества.
35
Романтический подход Кулиша к памятникам народного творчества вызывал у его современников, подходивших к материалу уже с иными критериями, сомнения в подлинности его текстов и упреки по адресу редактора в правке текстов. Первый выдвинул эти обвинения в печати А. Н. Пыпшн888, последующие исследователи, в том числе и автор специальной монографии о Кулише, В. П. Петров, говорят только об отборе, но не о правке как таковой. Цитированные выше слова Кулиша, где он говорит о своем намерении воссоздать «драму малороссийского племени», в сущности довольно четко вскрывают отношение Кулиша к материалу. Прекрасную формулу дает Ал. Грушевский, говоря, что Кулиша прежде всего интересовал поэтический синтез народной жизни™, что и явилось принципом отбора материалов. Но каковы бы ни были исходные позиции Кулиша, сборник его в целом представляется бесспорно и жизненным и правдивым, что, между прочим, всегда подчеркивал в своих высказываниях о Кулише Шевченко.
Метлинский и Кулиш представляли прогрессивную линию в украинской фольклористике; наиболее же прямым и последовательным представителем этой линии в ее наиболее демократической форме был Тарас Григорьевич Шевченко (1814—1861). Шевченко не был ни в какой мере специалистом-фольклористом, однако без учета его фольклористических взглядов общая картина развития украинской фольклористики не может считаться сколько-нибудь полной и исчерпывающей. Фольклористические принципы Шевченко, не сформулированные им в теоретических высказываниях, а практически использованные в собственном творчестве, оказали могущественное влияние и на его современников и на всю последующую украинскую фольклористику. Как и в русской фольклористике, эту демократическую линию характеризуют черты восприятия народа как активного фактора отечественной и мировой истории, представление о фольклоре как о народном творчестве, неизменно живущем и существующем до тех пор, пока жив и существует народ. Отсюда и оптимизм в размышлениях о настоящем и будущем народной поэзии (в частности, украинской), которая признавалась верным отражением «души народной».
Знакомство Шевченко с фольклорным материалом было чрезвычайно обширно и шло многими путями: здесь были и непосредственные впечатления и наблюдения, идущие от времен самого раннего детства и непрестанно пополняемые в продолжение всей жизни поэта, здесь было и пристальное внимание к печатным фольклорным сборникам и отдельным записям, попадавшим в поле его зрения. Необходимо отметить также и большую
36
широту фольклорных интересов Шевченко, которая производила бы впечатление специально научных штудий, если бы нам заведомо не было известно, что она является следствием острого, наблюдательного взора и прекрасной, точной памяти, позволявшей ему, даже по прошествии многих лет, вспоминать виденные или слышанные факты, сталкивать их друг с другом и обобщать (ср., например, в дневнике запись от 15 июля 1857 г. с интересными наблюдениями и обобщениями относительно похоронной обрядности и др.).
При этом все высказывания Шевченко о фольклоре пронизывает единая основная мысль, что произведения народного творчества отнюдь не являются какими-то незаконными детьми, пасынками художественной литературы, что они своей

sss «Современник», 1857, № 5, стр. 23.
ш О. Грушевский, 3 сорокових рок1в. Зап. Наук, Товар. им. Т. Г. Шевченка, т. 85, 1908, стр. 81 — 105.
поэтичностью, своей художественностью подчас превосходят общепризнанные образцы прекрасного. Эту мысль Шевченко высказал в несколько иронической форме, но тем не менее серьезно по существу в одной из повестей своих — «Прогулка с удовольствием и не без морали». Рассказывая о том, как усиленно, долго и тщетно искал он литературный образ для задуманной поэмы, автор-рассказчик замечал: «Я искал рукавиц, а они за поясом торчат; я искал образца для своего будущего произведения и искал черт знает где. Перебрал в памяти литературы всех образованных и древних, и новых народов, кроме литературы санскритской и своей возлюбленной родной. Чудаки мы, в том числе и я!» И дальше: «Недавно кто-то печатно сравнивал наши, т. е. малороссийские, исторические думы с рапсодиями хиосского слепца, праотца эпической поэзии. А я смеялся такому высокомерному сравнению, а теперь, как разобрал да разжевал, так и чувствую, что сравниватель прав, и, с своей стороны, я готов даже увеличить его сравнения. Я читал, разумеется, в переводе Гнедича, и вычитал, что у Гомера ничего нет похожего на наши исторические думы-эпопеи, как, напр., дума «Иван Коновченко», «Савва Чалый», «Алексей-попович пирятинский», или «Побег трех братьев из Азова», или «Самойло Кишка», или, или, — да их и не перечтешь. И все они так возвышенно-просты и прекрасны, что, если бы воскрес слепец хиосский да прослушал хоть одну из них от такого же, как и сам он, слепца кобзаря или лирника, то разбил бы вдребезги свое лукошко, называемое лирой, и поступил бы в михоноши к самому бедному нашему
„ uuu
лирнику» .
Ироническая заостренность этой тирады совершенно очевидна. Она направлена против фольклористов и поэтов, которым для определения удельного веса и значения украинских дум обязательно было сопоставление их с поэмами Гомера, с песнопениями Оссиана и т. д. и которые, подобно молодому Кулишу, настойчиво пытались сочетать Гомера с украинскими думами
37
и полагали, что украинский народный эпос может получить всеобщее признание лишь после того, как будет создана на украинском эпическом материале эпопея, подобная великим эпопеям древности «Илиаде» и «Одиссее» (имеем в виду поэму Кулиша «Украша»»). Таким образом, в устах Шевченко сравнение с Гомером звучало как утверждение подлинного фольклоризма в противовес фольклоризму псевдонародному, архаическому, культивировавшемуся в украинской литературе большинством его предшественников и современников. Этот трезвый и глубоко прогрессивный взгляд сближает поэта, с одной стороны, с Пушкиным, с другой — с Добролюбовым и революционными демократами, представляющими одну восходящую линию развития фольклористических изучений в России.
Этот взгляд привел Шевченко к методу творческой работы над фольклорным материалом, совершенно отличному от метода его литературных предшественников и современников. У последних мы встречаем либо простой пересказ определенного фольклорного источника (или группы источников), зачастую даже без учета его стилистической специфики и идеологической направленности, либо в лучшем случае композицию подлинных отрывков различных фольклорных источников, приправленных собственным изобретательством поэта, более или менее удачным; именно так сначала работал Кулиш в упоминавшейся «Укра1не».
Метод Шевченко более тонок и художествен. Пользуясь фольклорным, сырым материалом, т. е. художественными средствами народной поэзии, он создает из него нечто новое, чрезвычайно близкое фольклору, но свое.
Иными словами, если у Срезневского, Метлинского, Костомарова, Кулиша и

uuu Тарас Шевченко, Повне з1брання твор1в в десяти томах, Кш'в, т. 4, 1949, стр. 238—
239.
многих других мы видим либо подражание народной поэзии, либо стремление «поднять» последнюю до обычных норм и канонов художественной литературы, шевченковский фольклоризм дает блестящие образцы подлинного сотворчества поэта с народом, требует подхода к народному творчеству как к определенной данности, рассмотрения и оценки его с точки зрения канонов народной эстетики.
Эти заветы великого поэта украинского народа, подкрепленные всем его оригинальным творчеством, оказали чрезвычайно действенное влияние на дальнейшее развитие украинской фольклористики, показав правильное понимание идеи народности, вложив в нее новый смысл подлинного демократизма, а благодаря тесным связям украинской фольклористики с русской и их беспрерывному взаимодействию оказали значительное влияние и на последнюю.
§ 7. Деятельность Метлинского является характерным примером последовательной эволюции прогрессивного фольклориста в соответствии с требованиями времени, но деятельность Николая
38
Ивановича Костомарова (1817—1885) представляет обратный пример — статичности фольклористических изучений почти на протяжении полувека. Двадцатилетним юношей Костомаров познакомился со сборниками Максимовича и Сахарова, и последние определили надолго его интересы. «Меня поразила и увлекла писал он в своей «Автобиографии», — неподдельная прелесть малорусской народной поэзии; я никак и не подозревал, чтобы такое изящество, такая глубина и свежесть чувства были в произведениях народа, столько близкого ко мне и о котором я, как увидел, ничего не знал. Малорусские песни до того охватили все мое чувство и воображение, что в какой-нибудь месяц я уже знал наизусть сборник Максимовича, потом принялся за другой сборник его же, познакомился с историческими думами и еще более пристрастился к
vvv
поэзии этого народа» .
Этот эстетический интерес вскоре принял и характер общественно-политический, чему немало содействовало и личное влияние Срезневского, с которым он сблизился в Харькове, и уже очень рано он выдвигает в качестве основной проблемы изучений историческую роль народа. Свои юношеские настроения он так формулировал в своей «Автобиографии»: «Я пришел к такому вопросу: отчего это во всех историях толкуют о выдающихся государственных деятелях, иногда о законах и учреждениях, но как будто пренебрегают жизнью народной массы? Бедный мужик земледелец-труженик как будто не существует для истории; отчего история не говорит нам ничего о его быте, о его духовной жизни, о его чувствованиях, способе проявлений его радостей и печалей? Скоро я пришел к убеждению, что историю нужно изучать не только по мертвым летописям и запискам, а и в живом народе. Не может быть, чтобы века прошедшей жизни не отпечатались в жизни и воспоминаниях потомков: нужно только приняться
˜ www
поискать — и верно найдется многое, что до сих пор упущено наукою» .
В соответствии с общим направлением украинской фольклористики Костомаров ищет следы исторической жизни народа в фольклоре, продолжая в этом отношении и Срезневского, и Метлинского, и Гоголя. Гоголь подходил к познанию истории украинского народа как художник; Срезневский на первый план выдвигал задачи документальной публикации; его «Запорожская Старина» прежде всего должна была утвердить значение фольклора как исторического источника; Костомаров же стремился к органическому использованию в историческом исследовании фольклорных материалов наряду с материалами архивными и в тесном взаимодействии с ними. На этом основании построена его диссертация «Об историческом значении русской

«Автобиография», М., 1922, стр. 148 — 149. w Там же, стр. 148 народной поэзии» (Харьков, 1843).
39
Выдвигая тезис о необходимости для историка «изобразить событие так, как оно было», Костомаров одновременно повторял обычные возражения против исторических документов и свидетельств. Он отмечал и подчеркивал противоречия письменных источников, неясность и эскизность летописей, их ограниченность и т. д. Эти «недостатки исторических материалов», — писал он, — «заставляют историка искать других источников, которые бы сделали для него живее и вразумительнее темное и неопределенное»»™
Эти «другие источники», по мнению Костомарова, может представить народная поэзия. Он утверждает существование определенного народного характера, «по которому целая масса может быть рассматриваема, как один человек»»577 Историк должен уловить и понять этот характер, и для этого нужно пойти тем же путем, каким изучают отдельного человека, т. е. найти «Такие источники, в которых бы народ высказал себя бессознательно»222. Таким источником могла бы быть литература, являющаяся выражением общества, но последняя неизбежно отражает только какой-нибудь класс народа, какую-нибудь может быть самомалейшую часть его; «между тем, как все остальные части имеют литературу свою, непритворную, свежую»аааа. Такой литературой и является народная поэзия. «Истинная поэзия, — пишет он, — не допускает лжи и притворства; минуты поэзии — минуты творчества; народ испытывает их и оставляет памятники, — он поет; его песни, произведения его чувства не лгут; они рождаются и образуются тогда, когда народ не носит маски... Народная песня имеет преимущество пред всеми сочинениями; песня выражает чувства не выученные, движения души не притворные, понятия не занятые. Народ в ней является таким, каков есть: песня — истина. Есть другое, столь же важное достоинство народной песни: ее всеобщность. Никто не скажет, когда и кто сочинил такую-то песню; она вылилась целою массою; всякий, кто ее поет, как будто считает за собственное произведение; нигде не является народ таким единым лицом, как в этих звуках души своей,
bbbb
следовательно, ни в чем так не выказывает своего характера» .
Из этого вытекала целостная программа исторического изучения народной песни и ее исторической интерпретации; Костомаров намечал следующие тезисы:
«В значении важности для дееписателя, песни могут быть рассматриваемы в следующих отношениях:
40
1. Как летописи событий, источники для внешней истории,— по которым историк
будет узнавать и объяснять происшествия минувших времен. В этом ,отношении
достоинство песен еще не так велико: во-первых, потому что сюда принадлежат только
так называемые исторические песни, во-вторых, потому что цветы фантазии часто
закрывают истину.
xxx Н. Костомаров, Об историческом значении русской народной поэзии, Харьков, 1843,
стр. 9.
ууу Там же.
222 Там же.
ш™ Там же, стр. 10.
bbbb Там же. Любопытно, что позже, приблизительно через 25 лет, аналогичные суждения встретятся у Штейнталя в его известной статье «Эпос» (2е^сш"1й fur V6lkerpsycho1ogie u. 8ргас1ш^ег^с11ай, Bd. V, 1868).
2. Как изображения народного быта, источники для внутренней истории, по
которым историк мог бы судить об устройстве общественном, о семейном быте, нравах,
обычаях и т. п. В этом отношении песни имеют уже большее достоинство, но
представляют также большие недостатки, именно потому, что те черты, которых будет искать историк, являются часто неясно, отрывочно и требуют дополнений и критики.
3. Как предмет филологического исследования. В этом отношении песни для
историка — драгоценность; но значение их здесь частно и касается преимущественно
истории развития языка, а не вообще народа.
4. Как памятники воззрения народа самого на себя и на все окружающее. Это самое
важнейшее и непреложное достоинство песен. Здесь не нужно даже никакой критики,
лишь бы песня была народного произведения. Жизнь, со всеми ее явлениями, истекает
из внутреннего самовоззрения человеческого существа. На этом основывается то, что мы
называем характером: особенный взгляд на вещи, который имеет как всякий человек, так
и всякий народ»сссс.
Эта большая цитата, при всей своей терминологической неопределенности и расплывчатости, очень четко характеризует направление научных интересов Костомарова в области фольклористики. Положениям, высказанным им в своей диссертации, он оставался верен и гораздо позднее и, например, в 1874 г.скШ снова подчеркивал, что «к числу исторических материалов, не менее важных, как летописи и акты, принадлежат изустные памятники народной поэзии»ееее, представляя себе эту связь
фольклора с историей столь же общо, непосредственно-прямолинейно и упрощенно, как
ffff
и тридцать лет назад .
41
Возражая издателям сборника, поместившим между историческими много песен, несомненно и прямо относящихся к семейному быту, Костомаров с своей стороны предлагал принять за основное правило — считать между народными песнями историческими все те, где выражается движение народной жизни в какой бы то ни было ветви ее. Это свое предложение он обосновывал следующим образом: «История имеет дело с жизнью человека в обществе себе подобных, а жизнь проявляется движением, последствием же движения бывают изменения жизненных признаков и условий. Как материал для истории могут поэтому назваться историческими все песни, представляющие всякие изменения, выражающие собою движение жизни; всякое явление народного быта и жизни народа, не существующее в наше время, но существовавшее прежде, служит признаком движения и, следовательно, принадлежит истории»^^.
На этом основано и его исследование «Бунт Стеньки Разина»»1*1111 (1859), в

сссс Н. Костомаров, Об историческом значении русской народной поэзии, Харьков, 1843,
стр. 10—11.
dddd В рецензии на «Исторические песни малорусского народа» В. Антоновича и М. Драгоманова, «Вестник Европы», 1874, кн. XII, стр. 573—629. ееее Там же, стр. 573.
ffff
ffff В числе последних по времени, предсмертных работ Костомарова была одна, так и не доведенная им до конца и представляющая переработку его диссертации (см. «Историческое значение южнорусского народного песенного творчества», «Беседа», 1872, № 4—6, 8, 10—12); «История козачества в памятниках южнорусского народного песенного творчества», «Русская мысль», 1880, № 1, 2, 5—8; «Борьба казаков с поляками», «Русская мысль», 1883, № 7—8; «Семейный быт в произведениях южнорусского народного песенного творчества», «Литературное наследие» Спб. 1890) работа, предельной выразительностью подчеркивавшая его верность принципам. Усвоенным на заре его научной деятельности.
gggg В рецензии на «Исторические песни малорусского народа» В. Антоновича и М. Драгоманова, «Вестник Европы» , 1874, кн. XII, стр. 575. 1111 См. Н. Костомаров, Бунт Стеньки Разина, изд. 2, Спб., 1859.
значительной степени опирающееся на фольклорные источники и являющееся в отношении целого ряда приведенных фольклорных материалов первоисточником. Вообще Костомаров испытал на себе значительное воздействие идей шестидесятничества; во время ссылки в Саратов он некоторое время находился под непосредственным влиянием Чернышевского; это, несомненно, отразилось и на характере его научных интересов, в частности, в этой идейной атмосфере сложился у него и замысел исследования о Разине, но его исторический метод, вернее — его позиции как историка-фольклориста оставались неизменно одними и теми же.
Конечно, Костомаров был гораздо осторожнее, чем его предшественники, в оперировании фольклорными материалами и историческими фактами, а большой талант историка-художника придавал его картинам и сопоставлениям особую выразительность и убедительность, которые, однако, ни в коем случае не оправдывали самого метода в глазах позитивистской современной критики (особенно в 60—80-х годах). Необходимо также иметь в виду, что в историографической практике самого Костомарова провозглашенные им принципы, имевшие в 40-х годах, несомненно, прогрессивный характер, как разрушавшие каноны дворянско-помещичьей историографии и противопоставлявшие идеализации шляхетско-старшинской верхушки идеализацию массы казачества, массы украинского народа, в своем дальнейшем развитии обнаружили явно реакционную, националистическую сущность; они в значительной степени способствовали рождению небезызвестной впоследствии «теории» безбуржуазности
42
украинской нации —теории, по которой украинский народ был народом, так сказать, исконно демократическим, так как не имел собственной буржуазии, а аристократия его была тесно связана с народной массой.
Для своего времени диссертация Костомарова — выдающееся событие, оценить которое вполне сумели только поздние исследователи, особенно Потебня, обязанный ему очень многими элементами. Она носит двойственный характер, и в ней своеобразно преломились различные тенденции, во власти которых находился молодой Костомаров. С одной стороны, это типичный памятник его демократических устремлений, что и сказалось в основной задаче, поставленной исследователем: уразумение народного мировоззрения и народного характера, ключом для которого и должна была явиться система символов народной поэзии. Другими словами, Костомаров нащупывал путь, которым пошли позже многие исследователи: о сущности фольклорных образов к заложенной в них системе народного мышления и народного уклада жизни. Костомаров еще не понимал динамики народной жизни не представлял путей общественного развития, что было вполне естественно для того времени, но самую постановку проблемы в том виде, как это сделал Костомаров, следует признать замечательным явлением в русской, да и не только в русской, литературе. С другой стороны, книга Костомарова отразила романтические тенденции своего времени, весьма характерные для всего харьковского кружка. В основном она написана под влиянием романтиков; в ней сильны отзвуки шеллингианства и в некоторой степени влияние Крейцера. От Шлегеля и Крейцера он заимствовал самый термин «символика», придав, правда, ему другое толкование. Костомаров усвоил учение о символике природы, которое является продолжением «естественной религии», и перенес эту систему взглядов на народную поэзию. Таким образом, бесспорный демократизм Костомарова оказался в этой работе окутанным мистикой, и на фоне 40-х годов, в годы резкого размежевания прогрессивных и реакционных сил, сомкнулся невольно для себя с последними, что и привело не только к холодному, но даже враждебному приему книги со стороны передовых деятелей этого времени, например Белинского. В значительной степени этому содействовала и монархическая идея в его диссертации. В главе шестой, озаглавленной «Общественная жизнь русского народа», Костомаров так анализировал общественные воззрения великороссов по их песням: «Первое, главное лицо, связь и сила целой массы народа, у великороссов есть царь. Идея о царе соединяется у них с идеею о боге; власть его на земле есть отражение божеской власти на небе...»; «царя и народ связывала обоюдная любовь, как отца с детьми...»; «народ принимает участие во всем, что касается царя, желая ему счастья, по своему, от глубины души...»; «народ приписывает безусловную справедливость и суд правдивый; нигде не
43
видно, чтоб даже разбойник, ведомый на казнь, роптал против царя...»1111 и т. д., все это сопровождалось обильными цитатами из песен.
Эти положения Костомарова вызывали и недоумения и протесты как современной, так и позднейшей критики, но дело сложнее, чем может представиться с первого взгляда. При оценке книги Костомарова прежде всего нужно помнить, что перед этим Костомаров пережил большой личный — научный и общественный — крах. Его первая диссертация была признана вольнодумной и вредной книгой и даже уничтоженаяи; вся его дальнейшая научная карьера была под ударом, и потому он сознательно подчеркивал такого рода моменты в своей книге.
Сочетание элементов прогрессивной мысли с элементами реакционными очень характерно для Костомарова на всем протяжении его деятельности, что с еще большей силой сказалось в его исторических исследованиях: в работах о Смутном времени, в насыщенном фольклором историческом очерке «Бунт Стеньки Разина» и др. «Народная идея, провозглашенная Костомаровым, последовательно приходит к самоотрицанию в его конкретных исторических построениях», — замечает по поводу этих работ автор труда по русской историографии Н. Л. Рубинштейн4^. Совершенно реакционной была также мифологическая концепция Костомарова. Отдельные наблюдения и высказывания по вопросам мифологии были уже и в первой диссертации; в 1847 г. появилась специальная работа Костомарова по этому вопросу — «Славянская мифология; книга была набрана кириллицей и в подзаголовке на титуле было указано: «Извлечение из лекций, читанных в Университете св. Владимира во второй половине 1846 года». Одной из сторон костомаровского национализма была его религиозность; эта религиозная идея и пропитывает собой все построение труда Костомарова. «Славянская мифология» самым теснейшим образом смыкается с предыдущим трудом, являясь как бы его продолжением. В первой работе Костомаров вскрыл «народную символику» в сфере воззрений народа на природу, семейные и общественные отношения; во второй — анализировалась «народная символика» в сфере первоначальных религиозных представлений. Костомаров пытался создать единую систему мифологии всех славянских
44
племен для этой цели он привлекал огромный фольклорный материал, сопоставлял даные славянской истории и славянского фольклора с данными других индоевропейских народов, привлекал, наконец, обширную исследовательскую литературу. Но при этом он совершенно сознательно обходит Гримма и привлекает в качестве авторитета Крейцера, пользуясь его методом символических объяснений. Этот обход Гримма, которого он,

1111 Н. Костомаров, Об историческом значении русской народной поэзии, Харьков, 1843, стр. 193—196.
JJJJ «О причинах и характере унии в западной России», Харьков, 1841; впоследствии Костомаров переработал это сочинение и издал под заглавием «Отрывки из истории южнорусского казачества до Богдана Хмельницкого» («Библиотека для чтения», 1865, т. I, № 1—3); позже оно получило новое заглавие: «Южная Русь в конце XVI века» (см. «Исторические монографии и исследования», т. III, Спб., 1867; изд. 2, Спб., 1880). kkkk Н. Л. Рубинштейн, Русская историография, М., 1941, стр. 437.
конечно, знал, очень характерен для Костомарова. Его основной задачей в этом труде являлось доказательство исконного монотеизма славян, в самой славянской мифологии он видел предвосхищение христианской религии1111.
Костомаров выступал и как собиратель. Правда, собирательская работа особенно его никогда не увлекала. В одном из ранних писем к И. И. Срезневскому он признается, что собирание малороссийских песен никогда не было для него любимым предметом; тем не менее он довольно много записывал и на Украине и в Саратовской губ., где он отбывал ссылку; кое-что он передал своим товарищам по работе — Срезневскому, Метлинскому, Кулишу и другим; самому ему принадлежат только две самостоятельные публикации: «Народные песни, собранные в западной части Волынской губ. в 1844 г.»»1™™™11 и «Русские народные песни», собранные в Саратовской губернии А. Н. Мордовцевой и Н. И. Костомаровым™11111. Отдельные публикации появились в «Современнике» (1858, № 2, 1860, № 3), в «Летописях русской литературы и древности»
H. Тихонравова (т. III, M., 1861) и др. Отдельной брошюркой была опубликована
записанная им в Воронежской губ. сказка про Семилетку0000. Наконец, большое
количество собственных записей вошло, как уже сказано, в его монографию о Степане
Разине.
Обе публикации Костомарова построены с исторической точки зрения; в первой он предложил новый метод классификации, основанный
45
на историческом значении песен. Песни в ней распределены следующим образом:
I. Песни об исторических Событиях, которых время может быть определено с полной
томностью, 2. Песни об исторических событиях, которых время может быть определено
не с полной точностью и 3. Песни о событиях частной жизни и легенды (песни быта
казацкого, чумацкого; рекрутские, сиротские, семейные, любовные, обрядовые). Второй
сборник не имеет никакой открытой системы; отдельные разделы не имеют названий, но
система в основном та же: от истории к частной жизни. В начале размещены былины и
исторические песни, потом песни балладного типа и т. д.; открывается сборник былиной
о Лукояне Берендеевиче, подлинность которой весьма сомнительна.
46





Чрезвычайно характерна, например, следующая цитата. Анализируя, разнообразные представления, связанные с олицетворением солнечной силы и нашедшие отражение в легендах о воплощениях Вишну, а также в мифах об Озирисе, Дионисе, Аттисе и других, включая сюда и славянские сказания о солнечном божестве, Костомаров пишет: «Эта идея воплощения, страдания и торжества божественного существа на земле была чудесным предчувствием пришествия сына божия, солнца правды, света истины и служит величайшим историческим подтверждением истины нашего священного писания» (Н. Костомаров, Славянская мифология, Киев, 1847, стр. 52). ™™™™ См. «Малорусский литературный сборник», изданный Д. Мордовцевым, Саратов, 1859, стр. 179—353.
1111 Летописи русской литературы и древности, издаваемые Н Тихонравовым, т. IV, М., 1862. Большая часть записей Костомарова появилась в виде отдельных мелких публикаций в «Саратовских губернских ведомостях», 1851, № 22; 1853, № 1; 1854, № 12, 15—22, 29—31, 33—35, 37, 38; кроме того, там же опубликовано причитание дочери над могилой матери (1852, № 48). 0000 «Казка про ддвку Семшптку», Спб., 1860.
ГЛАВА 2
РУССКАЯ МИФОЛОГИЧЕСКАЯ ШКОЛА. БУСЛАЕВ. АФАНАСЬЕВ
§ 1. В процессе литературно-общественной борьбы 40-х годов сложилась и русская мифологическая школа, формально связанная в своем развитии с западноевропейской мифологической шкодой, но в сущности представляющая собой вполне самостоятельную ветвь общеевропейской филологической науки. От западноевропейской мифологической школы, особенно от германской, она отличается прежде всего своими общественными позициями.
Прежние изучения обычно очень сужали роль и значение русской мифологической школы, видя в ней лишь отголосок западноевропейских теорий и рассматривая русских ученых-мифологов почти исключительно как учеников и адептов школы, созданной братьями Гриммами. С другой стороны, в историографии недавнего времени было принято сближать мифологов со славянофиламирррр.
Наконец, прежними изучениями был чрезвычайно сужен и ограничен круг деятелей русской мифологической школы, обычно сводившийся к нескольким именам (Буслаев, Афанасьев, Ор. Миллер и некоторые другие).
Все эти утверждения нуждаются в решительном пересмотре и переоценке, некоторые же должны быть совершенно отброшены. Так, например, нет никаких оснований отождествлять мифологическую школу со славянофильством. Гораздо шире и разнообразнее был и состав русской мифологической школы; мифологические
47
концепции принимали деятели различных общественных течений и группировок: к мифологам принадлежали, как подробнее будет указано ниже, и прогрессивные деятели типа Буслаева, не примыкавшие к каким-либо четко выраженным общественным группировкам, и западники, как Афанасьев, Д. Щепкин, и представители различных оттенков демократических тенденций 60-х годов: Худяков, Прыжов, А. Котляревский, Рыбников, молодой Пыпин, и даже некоторые представители позднейшего славянофильства (Ор. Миллер). Эта некоторая пестрота, общественных элементов, входящих в состав русской мифологической школы, свидетельствует о различных тенденциях последней и об особенностях ее пути и характера.
Различны были и корни русской и западноевропейской, в частности германской, мифологической школы. Первая сложилась в процессе формирования русской передовой науки в 40-х годах, создавшейся под влиянием Белинского, Герцена, Грановского; вторая возникла в недрах немецкого романтизма и связана главным образом с деятельностью так называемого гейдельбергского кружка романтиков (см. т. I, стр. 181).
Проблема мифологии занимала огромное место в концепциях романтиков, теснейшим образом сочетаясь в их сознании с вопросами о содержании и сущности народной поэзии и с вопросами национального самосознания. К проблеме национальной мифологии влекла и борьба с классицизмом, как это уже имело место и в более раннюю эпоху, и борьба с иноземными влияниями в литературе, и особенно повышенное чувство национального самосознания в период наполеоновских войн. Таким образом, одной из основных задач науки, возникшей в недрах романтического движения, явилось воссоздание старой немецкой мифологии как духовного наследия предков. Эту задачу и выполняли братья Гриммы: Якоб (1785—1863) и Вильгельм (1787—1859).
Для предыдушей эпохи характерно просветительское понимание проблем

рррр П. М. Соболев, Краткая история изучения русского фольклора, М., 1930. (Заочные курсы по литературоведению при Институте литературы, искусства и языка Коммунистической академии. Русский фольклор. Лекция 1—2.)
мифологии. Просветители выдвинули ряд умозрительных концепций, объясняющих возникновение мифологии сознательным изобретением жрецов или поэтов. В противовес им создались новые теории, возникшие в атмосфере религиозно-философских идей романтизма: символическая теория Крейцера и Герреса и философия мифологии Шеллинга. Главными представителями символической школы были: Фридр. Крейцер, автор знаменитой в истории мифологических концепций книги о символизме и мифологии у древних народов («Symb0lik und Myth0l0gie der alten Vo1ker, bes0nders der Griechen», Bd. I—V), вышедшей , впервые в 1810—1812 гг. и неоднократно переиздававшейся позже, и Иос. Геррес, книга которого «История мифов азиатского мира» («Mythengeschichte der asiatischen We1t», Bd. 1—2, Heid., 1810) вышла в свет одновременно с книгой Крейцера. Крейцер стоит еще на грани двух эпох: с одной стороны, он видит в основе
48
каждой мифологической системы непосредственное откровение; с другой стороны, он еще не может преодолеть рационалистические представления о мифологии как сознательно придуманной и изобретенной системе. Но, в отличие от прежних теорий такого типа, его концепция носит теократический и антидемократический характер, противопоставляя «невежественным» народным массам носителей тайной мудрости и высшей религиозной культуры — жрецов.
Религиозная концепция лежит и в основе философии мифологии Шеллинга. Но, признавая идею божественного происхождения мифологии, Шеллинг решительно отвергал возможность какого-либо изобретения мифологии. Мифологию изобрели не философы, не жрецы с нарочито изобретенной символикой: источником, питающим принципы мифологических представлений, является само человеческое сознание. Таким образом, мифология объявлялась сущностью народной жизни; в мифологии и народной религии выражается в полной мере история народного самосознания. Мифология возникает, когда вместе с появлением различных народов происходит раздробление единой божественной сущности. Остатки и следы этой изначальной сущности хранит в себе мифология каждого народа.
К этой общей теоретической концепции присоединялись и другие: об отдельных группах народов и их различных ценностях и, в частности, теория об едином арийском пранароде. Так создалось учение о некой древней прамифологии и ее древнейших носителях.
Эти концепции и лежат в основе мифологической теории братьев Гриммов. Гриммы значительно отличались от остальных гейдельбержцев. Выходцы из бедной бюргерской семьи, они и в cвоей научной деятельности стояли на более демократических позициях. Основное в их учении — понимание мифологии как создания «бессознательно творящего духа» и как выражения сущности народной жизни. Это было дальнейшим развитием идей Шеллинга и интерпретацией их с иных позиций: Гриммы конкретизировали шеллинговское понятие творящего народного духа и связали его с той средой и теми слоями народа, которые являлись носителями и хранителями мифологических преданий и вообще всех памятников прошлого. Ими собрано и введено в науку огромное количество материалов, они подытожили работы своих предшественников и ввели в науку о фольклоре новые точки зрения и методы изучения: сравнительный метод изучения, установление связи языка, народной поэзии и народной мифологии, принцип коллективного творчества.
В деятельности Гриммов своеобразно сплетались консервативные тенденции эпохи с демократическими веяниями и тенденциями, и эти противоречия, несомненно, и имел в виду Маркс, когда говорил об ошибках «таких людей, как Гриммы».
49
Сборник сказок братьев Гриммов «Kinder und Hausjnarctien», (Ber1in, 1812) носит двойственный характер, отразивший различные тенденции в его издании. Он был предназначен для широкого круга читателей и вместе с тем это было чисто научное предприятие, имевшее целью сохранить драгоценные и уже исчезающие остатки народной старины.
Однако научный вид первого издания не удовлетворил романтиков. Арним и Брентано требовали придания книге большей литературности — большего приближения к тому, что романтикам представлялось идеалом сказки. Братья Гриммы уступили этому натиску романтической общественности, и второй издание (издание 1819 г.) вышло уже значительно переработанным, но Якоб Гримм отстранился от этой работы, и ее всецело проводил Вильгельм; литературная обработка продолжалась и во всех остальных изданиях, вышедших при жизни Гриммов. Эти исправления шли по линии придания сказке как можно большей внешней сказочности, живости, наивности.
Художественное чутье Вильгельма Гримма и превосходное знание народной речи позволили ему блестяще выполнить свою работу, но в научном отношении издание много потеряло, и в сущности начиная со второго издания стало в гораздо большей степени литературным, чем научным изданием. Но вместе с тем в нем много сохранено и от чисто научного замысла. Так, сохранилось многое из требований Як. Гримма; ряд сказок дан в диалекте; имеются точные сведения о лицах, у которых была произведена запись, и т. д. Наконец, начиная с издания 1822 г. появляются примечания, имеющие совершенно научный характер и в которых уже были сформулированы основные положения будущей мифологической теории.
За «Сказками» последовал ряд других собирательских и исследовательских работ братьев Гриммов: сборник немецких сказаний («Deutsche Sagen», I—II, Ber1in, 1816— 1818); работы по изучению северных сказаний, чем занимался главным образом Вильгельм, первая из них вышла еще в 1811 г. («W. Grimm, A1tdanische He1den1ieder, Ba11aden und Marchen», Heide1berg — «Стародатские героические песни, баллады и сказки»), а в 1815 г. появилось их совместное издание Эдды («Lieder der a1ten Edda») и знаменитой поэмы Гартмана фон дер Ауэ «Бедный Гейнрих» («Der arme Heinrich v0n Hartmann v0n der Aue»). Одновременно Якоб Гримм занимался и изучением народной поэзии других стран, в частности Испании, и в том же 1815 г. опубликовал сборник испанских романсов («Si1va de r0mances viej0s») и т. д.
Особо должны быть отмечены работы по языку и правовым древностям, составляющие неразрывное целое с исследованиями по народной поэзии. В 1828 г. появилось его «Deutsche Rechtsa1tertumer» («Немецкие правовые древности»), в которых на огромном фактическом материале конкретизировалась мысль
50
Савиньи об одинаковой с народной поэзией природе права. В памятниках народной поэзии ищет Як. Гримм материалов для истории права, и сами правовые древности оказываются одним из важнейших источников для истории духовной культуры народа.
Главнейшими из работ по языку являются «Немецкая грамматика» («Deutsche Grammatik», 1819), «История немецкого языка» («Geschichte der deutschen Sprache», Bd. 1—2, Leipzig, 1848) и предпринятый им совместно с Вильгельмом (с 1854 г.) «Словарь немецкого языка» («Deutsches Worterbuch, Leipzig»). Работа по изучению саг, сказок, языка, права послужила для Як. Гримма основой, на которой возник самый значительный, ставший основоположным, обобщающий труд его по немецкой мифологии («Deutsche Myth010gie», Gottingenj 1835), — труд, явившийся надолго опорным, в котором была формулирована мифологическая концепция Гримма, называемая, иначе «арийской», или «индоевропейской», теорией в мифологии. Мифологической она называется потому, что основой всего народного предания она считает мифологические воззрения, которыми обладал каждый народ в определенный исторический момент своего развития; арийской — потому, что считала эту первобытную мифологию общей у всех индоевропейских племен, существовавшей в цельном виде на их прародине до их разделения. Рассеявшись по всему миру, инд0европейские племена все же сохранили свое общее достояние — мифологию; хранителем этого общего достояния явились низшие слои населения; в их преданиях и сказках мы открываем последние обломки некогда цельного и величественного народного миросозерцания; одним из важнейших средств для раскрытия народного предания являлся язык, почему Гриммы, особенно Якоб, и уделяли ему такое большое внимание. Основной идеей, лежащей в центре всей концепции и придававшей ей принципиальное единство и цельность, была, как мы уже отмечали выше, мысль о высокой этической ценности народного предания. Эта идея легла в основу концепции эпоса и его происхождения. «Гримм был уверен, — пишет Пыпин, — что народное сказание всегда истинно, всегда в основе его лежит поэтическая и нравственная правда»»™4. «Правда сказаний» и «правда историческая» сливаются , — говорит Я. Гримм в статье «Gedanken uber Myth0s, Epos und Geschichte». — История всюду вышла из лона сказания, на ранних стадиях история не хочет начисто от него отделиться, на поздних — она не может этого сделать, даже если бы хотела, не жертвуя при этом частью себя самой»тт. На этом пути проявляется и процесс превращения мифического сказания в историческое. «Для возникновения эпоса необходимо
51
историческое событие, которым живо охватывается народом и с которым сочетается сказание о богах»»^^.
Гриммы подняли дело собирания фольклора на высоту национальной задачи и, как никто до них, раскрыли его значение как главнейшего орудия для изучения целостной истории народа.
Гриммы же надолго определили и основные точки зрения в понимании сущности фольклорных явлений. Основным элементом национальной культуры, ее корнем и источником явились не христианство, не католическое средневековье, как это утверждали гейдельбержцы, но народная религия, язычество. Вместе с тем теория Гриммов несла на себе груз реакционных концепций гейдельбержцев и школы Савиньи. Задача восстановления немецкой мифологии, предпринятая Гриммами, была явно связана с националистическими идеями; установление принципа сравнительного изучения и широкое применение сравнительного материала должно было повести, по мысли Гриммов, к утверждению этического и исторического превосходства немецкого народа над остальными племенами и народами индоевропейской семьи. Гриммы порвали с аристократическими позициями гейдельбержцев и объявили основным элементом национальной культуры не католическое средневековье, но народную дохристианскую религию; однако утверждаемые ими, в духе идей Савиньи, апология и идеализация старины и патриархального быта смыкали их воззрения с реакционными концепциями. Прогрессивное утверждение примата народной культуры обращалось в прямую противоположность и являлось одним из орудий в руках реакции. Вводя и подчеркивая идею развития, они сами же ее ограничивали, утверждая, что этапами развития являются создания определенного народного духа, т. е. какие-то постоянные его категории, наивысшим же этапом они считали создания немецкого народного духа. Эти противоречия Гриммов очень отчетливо были вскрыты Н. Г. Чернышевским.
Иной характер имела русская мифологическая школа, для которой на первом плане был вопрос о сущности народной культуры; основным для нее, помимо вопросов метода, было учение о мифе как выражении народного мировоззрения. Это положение

q А. Н. Пыпин, История русской этнографии, т. II, Спб., 1891, стр. 94. Jac. Grimm, K1einere Schriften, Bd. 4, 1869, стр. 74—85. Jac, Grimm, K1einere Schriften, Bd. 4, 1869, стр. 74—85.
послужило для русских исследователей-мифологов отправным пунктом для суждений о творческом начале в жизни русского народа, о неустанной работе его художественной и этической мысли и т. д.
К этой проблеме русская наука уже была подведена всем своим предыдущим развитием; гриммовский же метод, казалось, отвечал основной задаче, вставшей перед русскими исследователями, — задаче определения и раскрытия длительного творческого пути народа, постепенно вырабатывавшего свое мировоззрение.
52
С этих позиций поздние мифологи отвергали исторические концепции происхождения былин, считая, что отрицание мифологического происхождения и мифологической сущности былин означает попытку духовного обеднения народа. Учение о творческой культуре народа и было ферментом, объединившим в пределах единой научной школы представителей различных общественных течений.
Русские ученые и исследователи внимательно изучали опыт западноевропейского научного движения; они использовали его методику, но давали иную интерпретацию основным идеям, господствовавшим тогда в западноевропейской науке. Ученым, принадлежащим к «западническому кругу», была близка устанавливаемая мифологической школой идея об общем пути развития европейских народов, ибо она, как им казалось, давала сильное орудие для борьбы со славянофильскими теориями о национальной обособленности. Но они решительно отвергали националистические тенденции германских мифологов, а вместе с тем и их мифологические реконструкции.
§ 2. Период 40—50-х годов в истории изучения русского фольклора является переломным, так как именно в это время сложились предпосылки для создания фольклористики как особой отрасли филологических изучений. Крупнейшим деятелем создавшейся новой науки является Федор Иванович Буслаев (1818—1897), с именем которого соединяется представление о новом этапе не только в истории русской фольклористики, но и в истории русской литературы и русского языкознания. Его деятельность — это своеобразный порог, отделяющий один период от другого, причем она изображается обычно одиноким явлением в современной науке, оторванным от ее основного потока. В действительности же появление Буслаева было одним из звеньев общей цепи научно-общественной жизни 40-х годов; оно отнюдь не было случайным, но было подготовлено всем предыдущим развитием и русской науки и русской общественной мысли, в частности теми формами общественной борьбы и идейных течений, которые характеризуют собой эту эпоху.
В нашей историографии принято рассматривать Буслаева как прямого и непосредственного ученика Гриммов, однако такая прямолинейная интерпретация места Буслаева в науке совершенно неправильна. Действительно, Буслаев сам неоднократно подчеркивал воздействие идей Гриммов на формирование его концепций, но он выступал не как «ученик», но как исследователь, самостоятельно и заново продумавший их теорию на новом материале и поставивший ряд совершенно новых задач.
Уже К. Н. Бестужев-Рюмин и А. И. Соболевский в рецензиях на «Историю русской этнографии» Пыпина отметили отличие Буслаева от Гриммов. Соболевский подчеркнул, что Буслаев усвоил главные основания гриммовского метода, но в
53
дальнейшем разработка была совершенно независима от Гримма. Буслаев не столько «мифолог», сколько «исследователь народной поэзии, старой и новой»»ш Различны были и их исходные позиции. Гриммы исходили из идей немецкого романтизма, порой преодолевая их, но по существу все время находясь в плену этих концепций. Буслаев же вырос и сложился как ученый в атмосфере идейной борьбы 40-х годов. Проблема

«Журнал Министерства народного просвещения», 1891, февраль, стр. 425.
народности для Буслаева связана с гуманистическими тенденциями, провозглашенными передовой русской мыслью.
Буслаев отвергал националистические концепции Гриммов и их учение о божественном происхождении мифологических представлений. Ему было чуждо чрезмерное возвеличение народной поэзии за счет художественной литературы, что было так характерно для Якоба Гримма.
Буслаев поставил в центре своих интересов изучение подлинно народного миросозерцания. Это отделило Буслаева и от западников и от славянофилов, хотя и был период, когда он сотрудничал в их изданиях. Он категорически отбрасывал теории об особом и исключительном пути русского народа; вместе с историко-юридической школой он рассматривал славянство в целом как одну из ветвей общеарийского племени (считая, впрочем, как и С. М. Соловьев, что "славянское племя" было "любимцем истории"), отбрасывал, наконец, славянофильский византинизм, который заставлял последних с пренебрежением относиться к древнейшему быту народа. Славянофилов интересовало не исконное миросозерцание народа, но только позднейшее, переработанное в горниле христианства и княжеской власти. Поэтому обращение Буслаева к изучению подлинного народного мировоззрения имело такое огромное значение в истории нашей науки и явилось одним из прогрессивных этапов ее развития, хотя сами построения Буслаева выступали еще в романтической интерпретации, шедшей в разрез с основными тенденциями эпохи. Буслаев прекрасно сознавал эту сторону своей деятельности и неоднократно подчеркивал ее. В обширной рецензии (1862) на сборники П. В. Киреевского и П. Н. Рыбникова, известной под заглавием "Русский богатырский эпос", он утверждал: "Заботливое собирание и теоретическое изучение народных преданий, песен, пословиц, легенд не есть явление, изолированное от разнообразных идей политических и вообще практических нашего времени: это один из моментов той же дружной деятельности, которая освобождает рабов от крепостного ярма, отнимает у монополии права обогащаться на счет бедствующих масс, ниспровергает застарелые касты и, распространяя повсеместно грамотность, отбирает у них вековые привилегии на исключительную образованность, ведущую свое начало чуть ли не от мифических жрецов,
54
хранивших под спудом свою таинственную премудрость для острастки профанов»»11111111.
К этой теме возвращался он и позже, в одной из своих статей, относящейся к 1871 г., он писал: «Нашему времени принадлежит великая заслуга оценить по достоинству скромную деятельность народных масс, вызвать из прошедшего целые периоды духовного развития, не отмеченные ни одним заметным именем выдающейся из сплошной среды личности. Наука и нравственное чувство слились вместе в этом подвиге высокой гуманности. Человеколюбие низошло к меньшей братии, погрязшей в варварстве и невежестве, и усмотрело в ней нравственные задатки человеческого развития, а наука в этих задатках открыла прочную основу, на которой сооружается здание многовековой цивилизации. Признание высоких поэтических достоинств за простонародными песнями и сказками было столько же подвигом великодушного самоотвержения со стороны цивилизованного общества, сколько и знаком зрелости эстетического вкуса, сказавшегося в пользу простоты и естественности... При таком взгляде уравниваются в своих достоинствах все народности, к какой бы породе они не принадлежали и на какой бы степени цивилизации ни стояли...»vvvv. Значение и силу сравнительно-исторических изучений он видел в том, что «наука перенесла свой интерес

uuuu Ф. Буслаев, Народная поэзия. Исторические очерки, Спб., 1887, стр. 8.
vvvv Ф. Буслаев, Сравнительное изучение народного быта и поэзии, Русский вестник»,
т. 101, № 10, 1872, стр. 651.
от исторической личности к народной массе», и это заставило выработать новый метод и поставить новые задачи. Народный быт становится не только в центре всех изучений, но делается «самостоятельным предметом сравнительной науки, которая, разрушая преграды исторического обособления народностей, исследует их основные элементы и естественное их развитие независимо от искусственных слоев их исторической цивилизации... Таким образом, история уступает место этнографии™™, философия истории сводится к положительным данным сравнительной грамматики, сравнительной мифологии, сравнительной истории права и вообще к сравнительному изучению народного быта, основанному на точных статистических данных; эстетическая критика, дотоле основанная только на образцах, как лучшем цвете исторической цивилизации, в массе народных безыскусственных произведений ищет новых жизненных законов, захватывающих вместе с внешней формой все обилие содержания, в ненарушимой связи народной словесности с народным бытом во всех его теоретических и практических проявлениях»хххх. Таким образом,
55
XIX век создал новую науку, и эта «новая наука» есть «изучение народности».
Прогрессивная роль русской мифологической школы на ее первом этапе особенно стала ясной при действительном изучении ее места в истории русской науки о мифе. Мы уже видели, что проблема воссоздания национальной мифологии возникла очень рано как общественная проблема. Таковы были опыты Чулкова, Попова, Кайсарова. Первые авторы подходили к ней с просветительских позиций XVIII века, именно как к «баснословию», как к системе ложных представлений о богах. Последующие изучения осмысливали мифологию как ложное начало в народной жизни или как начало, свидетельствующее о тормозах на пути развития и распространения подлинной веры (Снегирев, Сахаров). С таких точек зрения нельзя было подойти к правильной постановке вопроса, и различные позднейшие мифологические опыты, подходившие к вопросу с тех же позиций, также лишены были какого-нибудь научного и общественного значения. Эта первая эпоха мифологических разысканий была завершена трудом Костомарова. Его «Славянская мифология» была в сущности первым научным трудом на русском языке в этой области, но и он отражал еще догриммовские концепции и методы и представлял собой, как уже было сказано, опыт изложения мифологии славян в мистико-религиозном освещении. Труды Буслаева делали раз и навсегда невозможной подобную мифологию.
В советской историографии были высказаны два противоречивых мнения о месте Буслаева в истории общественных течений. Во-первых, наиболее распространенным, нашедшим место в официальных учебных программах, было отождествление позиции Буслаева со славянофильством.
Во-вторых, значение Буслаева видели в том, что он внес и утвердил в науке реалистический метод, соответствующий общему направлению литературного развития 40-х годов. Это столь же неправильно, как и первое утверждение, ибо Буслаев был типичным романтиком, принявшим всю методологию романтической школы и всю жизнь находившимся под ее обаянием. Учение Буслаева было последней попыткой решить проблему народности на путях романтической мысли.
WWWW т-г 1 " 1
Под «этнографией» в данном случае следует понимать, несомненно, фольклор»: Буслаев никогда не употреблял этого термина.
хххх Ф. Буслаев Сравнительное изучение народного быта и поэзии, русский вестник», т. 101. № 10. 1872, стр. 653.
В дореволюционной историографии подробно о месте Буслаева в истории общественной мысли писал Пыпин. Пыпин считал появление Ф. И. Буслаева явлением глубоко закономерным. Стремления к изучению своей народности приняли уже очень широкий и довольно мощный характер, но их внешние выражения не соответствовали внутреннему значению. Этнографические и фольклорные изучения находились еще на весьма невысоком уровне: преобладали дилетантизм, автодидакство и т. д. «Нашей этнографической археологии именно недоставало научного смысла... а затем недоставало исторического, а также нравственного освещения тех сочувствий к народному преданию, которые успели
56
уже развиться в обществе до сильно распространенного интереса к этнографии и археологии»»5757. Стремление к народности принимало самые фальшивые выражения: сентиментальный крепостнический фольклоризм, официальная народность, ненависть ко всему чужеземному и т. д. Прогрессивная школа отвергала эти извращения; «народный вопрос был близок и дорог ее чувству и убеждению как вопрос нравственно-социальный, но к народной старине она относилась равнодушно» ; славянофильство ушло в старину и неизбежно смыкалось с обскурантизмом. «Для того, чтобы новейшие народные стремления приобрели свою логическую и нравственную полноту, нужно было, чтобы к точке зрения прогрессистского круга, ставившей по преимуществу вопрос только о социальном положении народа, присоединилось стремление проникнуть в его внутреннюю жизнь и историю, в смысл его преданий, в задушевные тайны его поэзии»»аааал (курсив наш. — М. Л.). Для этого нужно было соединить и новейшие научные методы изучения, и любовное отношение к простым созданиям народа, и высокое уважение к ним и лежащим в их основе нравственным началам. «Установление этого нового отношения к народной старине и поэзии — кроме многих, в специально-научном отношении важных исследований— и составляет, по мнению Пыпина, капитальную заслугу Буслаева» в истории русской народностиbbbbb.
Таким образом, Пыпин включал Буслаева в общепрогрессивную линию русской науки, считая его деятельность важным дополнением к теориям, выдвинутым передовым отрядом общественной мысли и даже как бы умеряющим некоторую ее односторонность в отношении народной поэзии. Однако в 60-х годах, когда Пыпин сам был деятельным участником демократического лагеря общественной мысли, он несколько иначе расценивал деятельность Буслаева и, всецело признавая ее глубокое значение, констатировал в ней опасные симптомы, мешающие Буслаеву слиться вполне с прогрессивными течениями эпохи. Эти противоречия позже отметил и Чернышевский.
Работы Буслаева не ограничиваются только исследованиями в области изучения народной словесности. Наоборот, это только один из участков его разносторонней деятельности. Его труды касаются прежде всего разнообразных вопросов жизни русского языка, его системы, его истории, вплоть до методов преподавания; затем следует серия работ по народной словесности и древнерусской литературе, по западноевропейскому средневековому эпосу, по истории древнерусского искусства, и, наконец, частично он затрагивал и вопросы современной литературы. Последние годы
57
он, например, усиленно занимался изучением Тургенева. Среди разнообразных очерков, включенных в двухтомный сборник его статей «Мои досуги», имеется специальная статья о задачах эстетической критики.
Эти разнообразные работы ни в коем случае не были разрозненными и не связанными между собой разделами науки, — в представлении Буслаева все они объединялись в единое целое, опирающееся на совокупность фактов народной жизни.

yyyy А. Н. Пыпин, История русской этнографии, т. II, Спб., 1891, стр. 84. zzzz Там же, стр. 85. Там же, стр. 86.
Эта широта Буслаева не раз смущала его современников; на магистерском диспуте Буслаева один из его оппонентов задал вопрос: «Кто же хозяин в его книге: лингвист или историк?» — «Я здесь хозяин», — ответил Буслаев.
Первый труд Буслаева был посвящен вопросам преподавания русского языка. Он был так и озаглавлен: «О преподавании отечественного языка» (1844), однако за этим внешне узким заглавием скрывались более широкие задачи. Его работа была по существу первым применением на русской почве и на русском материале идей и методов сравнительного языкознания. За этой работой последовал ряд других: «О влиянии христианства на славянский язык» (М., 1848), «Историческая хрестоматия церковнославянского и древнерусского языков» (М., 1861) и др. Параллельно им он опубликовал серию статей по народной словесности и древнерусской литературе, объединенных позже в двух томах, озаглавленных «Исторические очерки русской народной словесности искусства» (Спб., 18б1).
В первый том вошли его исследования по общим вопросам народной словесности и древнерусской литературы, во втором томе преобладают статьи по истории древнерусского искусства , центральной по своему принципиальному и общетеоретическому значению является статья, открывающая первый том «Исторических очерков» — «Эпическая поэзия». Из других статей наиболее важны: «Мифические предания о человеке и природе», «Об эпических выражениях украинской поэзии», «Песни древней Эдды о Зигурде и Муромская легенда», «Русский народный эпос», «Русская поэзия XVII в.», «Славянские сказки», «Повесть о Горе-Злочастии»; во втором томе — «Древнерусская народная литература и искусство». Статьи, опубликованные Буслаевым позже выхода в свет «Исторических очерков», были объединены впоследствии в сборник «Народная поэзия» (Спб., 1887), в который вошли статьи: «Русский богатырский эпос», «Бытовые слои русского эпоса», «Русские духовные стихи», а также ряд очерков по истории западноевропейского эпоса и западной мифологии: «Песнь о Роланде», «Испанский народный эпос о Сиде» и «Следы славянских эпических преданий в немецкой мифологии». Статьи по народной поэзии вошли и в два последних его сборника,
58
озаглавленных «Мои досуги» (1886). Во втором томе этого сборника помещена одна из важнейших в наследии Буслаева статей «Перехожие повести и рассказы», первоначально опубликованная в «Русском вестнике» за 1874 г. (под заглавием «Странствующие повести и рассказы»). Эти пять томов очерков и статей Буслаева не являются исчерпывающими: ряд его статей по народной словесности остался не включенным в эти сборники, хотя некоторые из них имеют большое историографическое и общетеоретическое значение, например: «Сравнительное изучение народного быта в поэзии»»сИсШ; «Этнографические вымыслы наших предков»'5'^. Общий очерк своей теории в популярном виде он изложил в лекциях по истории русской литературы, читанных одному из сыновей Александра II .
Обе эти основные группы работ Буслаева (по языку и фольклору) составляют единое целое, и, в сущности, обе первые работы в равной мере принадлежат и истории

ccccc «Исторические очерки» частично были переизданы Академией наук в 1903—1910 гг., в «Сочинениях Ф. И. Буслаева».
ddddd «Русский Вестник», т. 101, 1872, № 10; т. 103, 1873, № 1 и т. 104, 1874, № 4. eeeee «Сборник антропологических и этнографических статей о России и странах, ей прилежащих», издаваемый В. А. Дашковым, кн. 1, М., 1868.
fffff
Лекции Ф. И. Буслаева наследнику цесаревичу Николаю Александровичу (1859 — 1860), «Старина и Новизна». Исторический сборник, издаваемый при обществе ревнителей русского исторического просвещения, кн. VIII, М., 1904, стр. 97—375.
русского языка и фольклористике. Так, уже в первой из них Буслаев делал попытку определить сущность и характер древнейшего мировоззрения первобытных людей88888; во второй он подробно останавливается на вопросах мифологии и, цитируя Якоба Гримма, подчеркивает тесную и неразрывную связь истории языка и истории эпической поэзии. Он сопоставляет два древних перевода евангелия: готский перевод Вульфилы и славянский, и на основании сравнения этих двух памятников прослеживает историю жизни языка в связи с общим развитием культуры. «Язык в древнейшем периоде своего образования, — пишет Буслаев, — уже и потому является неразлучным спутником народной эпической поэзии, что вместе с нею является сокровищницей верований и преданий, им запечатленных в памяти народа»»111111™1. Язык в этот период еще хранит в себе следы народной мифологии; в свою очередь древнейшие
59
формы эпической поэзии восходят к языку и от него ведут свое начало. Эта общность языков, верований и преданий доказывает и общность и родство индоевропейских народов.
В этой же работе он восстанавливает картину верований мифологического периода, впервые в русской науке применив сравнительно-исторический метод для изучения народного предания. Здесь же был формулирован и основной тезис новой науки: о необходимости изучать мифологические предания славян, как и все их эпические богатства в целом, в обязательной связи с мифологией и средневековым эпосом других индоевропейцев.
Но если его работы по языку являются вместе с тем и исследованиями по народной поэзии, то и обратно: его исследования в этой области теснейшим образом входят в историю языка. Основной тезис «Исторических очерков» заключается в этой неразрывной связи языка и поэзии.
Проблема мифологии и эпоса представляется Буслаеву не отвлеченной академической проблемой, а имеющей важнейшее значение для решения проблемы народности и сущности народной жизни. Самый существенный вопрос для науки и русской жизни, утверждал Буслаев, «уразумение основных начал нашей народности». Этим началом, как мы видим, является для Буслаева слово. В языке и мифологии — двух формах проявлений народной мысли — искал Буслаев зарождение и развитие всех тех начал, которые должны определить и все нравственное бытие народа и его развитие в целом.
Язык — это основной слой народности, следующий — народная словесность, в которой и выражена вся совокупность верований, преданий, нравов и обычаев народа. Начало ее, как и начало всей мифологии, теряется в доисторических временах, к которым относится и образование языка. Позже в содержание народной поэзии входят уже древнеисторические события, смешанные с вымыслами, в которых народ выражает систему своих взглядов и убеждений.
Буслаев решительно противопоставляет литературу искусственную и народную

88888 «К блестящим страницам сочинения относится историческое обозрение архаизмов (буда, вар, ведро, говядо и др.), где описываются слова, означающие быт воинский, юридический, летопись, старина, быт религиозный, отечество, честь, наконец, быт семейный и общественный. Обозрение архаизмов дает повод автору подробно изобразить языческий взгляд на природу, языческую символику, мифологию, поэзию и игры, а также христианский взгляд на природу христианскую символику, красноречие, взгляды на зодчество, ваяние и живопись и описать старинное предложение, пословицу, период и речь», К. Войнаховский, Значение трудов академика Ф. И. Буслаева в истории науки о русском языке, в сб. «Памяти Федора Ивановича Буслаева», М., 1898, стр. 103. hhhhh ф. Буслаев, О влиянии христианства на славянский язык, М., 1048, стр. 10.
словесность. Искусственная литература,— говорит Буслаев, — «есть принадлежность народов более или менее цивилизованных. Словесность народная, состоящая в сказках, песнях, пословицах, причитаниях, есть достояние каждого народа; и просвещенного и дикого, так же как и язык»11111. Язык и народная словесность составляют общую принадлежность всех и каждого. «И то и другое обязано своим происхождением не личному авторству, а целым массам народа, целым векам и поколениям». В этом — определенное противопоставление цивилизации, «которая создается успехами отдельных личностей и искусственным влиянием. Язык и народная словесность создаются
60
бессознательно, как бы по инстинкту, как поет птичка или как пчела созидает свой сот». Отсюда и огромное значение народной словесности для познания народной жизни. «Цивилизованная, искусственная литература настолько определяет характер народа, насколько она приближается к особенностям народности». Народная же словесность, как и язык, «предлагает богатый материал для этой науки, потому что, как и язык, она определяет физиономию народа так же отчетливо и резко,— как в отношении телесном — цвет кожи, форма черепа и другие приметы»»яш.
Все черты этой народной физиономии заложены уже в глубочайшей древности. Это для Буслаева основное положение, которое лежит в центре всех его построений. «Исторические очерки» открываются следующими знаменательными словами: «В caмую раннюю эпоху своего бытия народ имеет уже все главнейшие нравственные основы своей национальности в языке и мифологии, которые состоят в теснейшей связи с поэзией, правом, событиями и нравами» . Старинный быт представлялся Буслаеву единым и целостным. Единой и целостной была и древняя поэзия, в которой объединялись и думы и чувства каждого.
В соответствии с этим Буслаев воссоздавал древний эпический период. «Народ не помнит, чтобы когда-нибудь изобрел он свою мифологию, свой язык, свои законы, обычаи и обряды.
Все эти национальные основы уже глубоко вошли в его нравственное бытие, как самая жизнь, пережитая им в течение многих доисторических веков, как прошедшее, на котором твердо покоится настоящий порядок вещей и все будущее развитие жизни. Потому все нравственные идеи для автора эпохи первобытной составляют его священное предание, великую родную старину, святой завет предков потомкам»11111. Таким образом, язык представляется Буслаеву уже «не внешним только выражением», но «существенною, составною частью той нераздельной нравственной деятельности
mmmmm -г г J.
целого народа» . Та же творческая сила, которая, создала язык, образовала и мифы народа и его поэзию. «Собственное имя города или какого-нибудь урочища приводило на память целую сказку, сказка основывалась на предании, частью историческом, частью мифическом; миф одевался в поэтическую форму песни, песнь раздавалась на общественном торжестве, на пиру, на свадьбе или же на похоронах. Все шло своим чередом, как заведено было испокон веку: та же рассказывалась сказка, та же пелась

11111 Ф. Буслаев, Исторические очерки русской народной словесности и искусства, т. II, Спб., 1861, стр. 1.
JJJJJ См. статью Ф. Буслаева «Этнографические вымыслы наших предков» в «Сборнике антропологических и этнографических статей о России и странах, ей прилежащих», изд. В. А. Дашкова, кн. I, M., 1868 стр. 93—95.
kkkkk Буслаев, Исторические очерки русской народной словесности и искусства, т. I, Спб.,
1861, стр. 1. 11111
Там же.
mmmmm
песня и теми же словами, потому что
61
из песни слова не выкинешь; даже минутные движения сердца, радость и горе выражались не столько личным порывом страсти, сколько обычными излияниями чувств — на свадьбе в песнях свадебных, на похоронах в причитаниях, однажды навсегда сложенных в старину незапамятную, и всегда повторявшихся почти без перемен. Отдельной личности не было исхода из такого сомкнутого круга»""""".
Отсюда и основные свойства эпического поэта, которого Буслаев противопоставляет позднейшему поэту-индивидуалисту. Эпический певец все время ощущает власть предания и обычая. «Он был неволен как в содержании рассказа, идущем от старины, так и в способе выражения». Весь его поэтический инвентарь: сравнения, эпитеты, метафоры и т. д. — общее достояние. Поэтому-то «самородная эпическая поэзия, в течение столетий, представляет замечательную ровность языка, ненарушаемую личным способом выражения отдельных певцов и составляющую отличительный характер эпического слога»00000. Эпическое творчество для Буслаева — основное порождение старины. Его главная основа остается неизменной, хотя, вследствие тех или иных исторических обстоятельств, иногда целые обширные отделы древнейшей народной поэзии вымирают, оставляя по себе только слабейшие следы. Таким образом, эпос феогонический сменяется героическим. Сначала тот и другой живут общей жизнью, но потом остается только героический, а затем и этот последний, все более прерывая нити, связывающие его с народной мифологией, вступает на путь исторического рассказа.
Этот выход из замкнутого круга собственно мифологического творчества обычно наблюдается у народов в эпохи сильных исторических переворотов, которые особенно потрясают народное чувство и оказывают сильное влияние на его воображение. Такими событиями были: завоевание Испании маврами, падение Сербского царства, татарское иго. Так выделились из мифа былины или исторические песни, соответствующие в свойе формации татарскому периоду; из былины в дальнейшем выделяется сказка, которая, по мнению Буслаева, есть не что иное, как разрозненный и подновленный эпизод народного эпоса. Сказка тем эпичнее, чем первобытнее народ. По мере того, как народ становится образованнее, тем прозаичнее делается сказочное изложение и вместе с тем в нем развивается лиризм, идиллическая мечтательность и дидактизм, иногда принимающий сатирическую форму. И, наконец, на последнем этапе сказка переходит в забавную новеллу, смыкаясь здесь с повестью и нравоучительной басней. В этот же процесс эпического развития Буслаев включал и духовные стихи, а также рассказы религиозного содержания.
62
Их выделение происходило под влиянием, с одной стороны исторических событий, с другой — книжного просвещения Эпические предания сохраняются в народе не только в былинах и сказках, но и в отдельных изречениях, кратких заговорах пословицах, поговорках, клятвах, загадках, в приметах и вообще в различных суевериях. Буслаев называет эти мелкие жанры разрозненными членами одного общего эпического предания. Но эти разрозненные члены в своей совокупности составляют единое целое, которое также всеми чувствуется и сознается как единое и родное достояние предков. Вместе с тем, по его мнению, они все тесно связаны между собой, сцепляются и перемешиваются, подчиняясь игривой изобразительной и художественной фантазии народа. Загадка переходит в целую поэму, и в свою очередь поэма сокращается в

""""" Ф. Буслаев, Исторические очерки русской народной словесности и искусства, т. I, Спб., 1861, стр 7.
00000
загадку; из сказания рождается пословица; клятва и заговор, составляя оторванный член предания, развиваются в целое сказание или становятся обычным приемом в эпическом рассказе.
Наконец, важной частью теории Буслаева является устанавливаемая им периодизация народной эпической поэзии. Он устанавливает три основных периода, через которые прошел каждый христианский народ: период мифологический, период смешанный или двоеверный и период собственно христианский. Так, например, былина о том, как перевелись богатыри на святой Руси, является характерным памятником, вскрывающим эту смену периодов; точно так же Болот Болотович «Голубиной книги», по его мнению, является мифическим предшественником исторического Владимира Красное Солнышко.
В учении об едином эпическом предании и смене периодов Буслаев проверяет выводы Гримма на огромном новом материале. До Буслаева у нас никто не привлекал в таком количестве разнообразных фактов, которые в большинстве случаев им же были установлены и извлечены из огромного ряда просмотренных им впервые рукописей. К тому же он превосходно владел западноевропейским материалом; он был не только единственным в России знатоком средневековой литературы, но и одним из лучших специалистов в Европе. В рецензии на труд Пыпина А. И. Соболевский правильно вскрыл основные отличия Буслаева от Гримма: «Усвоив мнение немецкого ученого,— пишет Соболевский,—о высокой ценности народного поэтического материала и главные основания его метода исследования он в дальнейшей разработке материала совершенно независим от Гримма. Воссоздание древней мифологии русского народа его занимает, но далеко не так сильно, как Гримма; он вовсе не мифолог по преимуществу, а исследователь народной поэзии, старой и новой»ррррр. К этому нужно добавить, что в отличие от
63
Гримма Буслаев всегда отчетливо представлял значение книжных влияний и первый поставил вопрос о тесной связи народной поэзии с письменными памятниками. Принципиально принимая романтическую концепцию Гримма, особенно о нравственной красоте народной поэзии, Буслаев всегда оставался чужд Тому характерному для Гримма возвеличиванию народной поэзии за счет художественной литературы, которое позволяло тому утверждать, что, например, вое творчество Гёте стоит ниже любой народной мифологии. В русской действительности того времени после Белинского такие утверждения уже не могли иметь места. И хотя Буслаев неоднократно выступал в статьях и особенно в своих дневниковых записях против Белинского, главным образом по поводу его воззрений на народную словесность, он все же не мог не отразить в своей деятельности влияния других сторон его критики. С этой стороны вполне прав Пыпин, когда указывает, что без школы Белинского, без установления им прочных теоретических понятий о значении поэзии и ее общественном смысле взгляды Буслаева не получили бы надлежащей почвы и даже сама мысль о необходимости народного элемента окончательно укреплена была в литературе авторитетом Белинского™™. И потому понятно, что Буслаев в этом вопросе расходится с Гриммом: ему не только не приходит в голову противопоставлять Пушкина народной поэзии или наоборот, но и сам он, как мы уже отмечали, немало занимался изучением отдельных писателей. Любимым его занятием, которому он уделял много времени в последние годы своей жизни, было изучение стиля Тургенева. Наконец, Буслаев всегда признавал, что высшим проявлением творческого гения человечество обязано не совокупным силам поколений в создании

ррррр «Журнал Министерства народного просвещения», 1891, январь-февраль, стр. 424—
425.
qqqqq а. н. Пыпин, История русской этнографии, т. II, Спб., 1891, стр. 92.
народной поэзии, а именно отдельным гениальным личностям, имена которых, конечно, никогда не затмятся.
С этих позиций особенно отчетливо вскрывается и отношение Буслаева к славянофильской школе. Буслаев всегда решительно подчеркивал свое расхождение со славянофилами. Можно даже сказать, что к славянофильству он относился абсолютно отрицательно; признавая высокий нравственный авторитет его вождей: П. Киреевского, К. Аксакова, А. Хомякова, он резко критиковал их философско-историческую концепцию.
Ф. Буслаев иронически отмечал национальную ограниченность славянофилов и их «сентиментальные увлечения» своей народностью. В «Воспоминаниях» он писал о затхлости и духоте их теорий. Аналогичные высказывания мы встречаем и в его исследовательских статьях. Так, например, он писал по поводу славянофильских толкований образа Микулы Селяниновича: «Славянофильский взгляд на Микулу Селяниновича как на представителя земщины, которая у него сидит в сумке, есть изделие
64
новейшей политической фабрикации, сентиментальная мечта, насильно навязываемая народу в непоэтической, неуклюжей и противной для эпоса форме аллегории, которую хотят видеть в русских былинах»ттг.
Отождествление русской мифологической школы со славяно-фильством представляется уже потому грубой ошибкой, что она в целом совершенно противостоит основным славянофильским концепциям. Славянофилы считали русский былевой эпос исконно русским или общеславянским достоянием и видели в нем те существенные черты, которыми, как им казалось, характеризуется русская народность; мифологическая школа, в лице Буслаева и позже его последователей, утверждала, что «все существенные основы языка, быта семейного и племенного, мифологических и .поэтических преданий не принадлежат исключительно ни славянам, ни германцам, ни классическим народам, а составляют нераздельную собственность всей группы народов индоевропейских»88888.
Помимо этого, мифологическая концепция в интерпретации Буслаева наносила удар славянофильским представлениям о народном мировоззрении и его истоках.
Сущность эпических преданий для славянофильских историографов сводилась, как мы неоднократно указывали, к борьбе христианского начала против язычества. Язычество же в представлениях славянофилов являлось темным периодом русской жизни.
Совершенно иное соотношение и между этими началами .устанавливал Буслаев. Он первый в русской науке ставит широко вопрос о взаимоотношении народной поэзии и церковных преданий, первый формулирует двоеверие как основной характер древней русской поэзии и набрасывает широкую картину гонений и преследований последней властью и церковью. Тогда как славянофилы считали русские былины, в частности былину об Илье Муромце, высшим выражением христианского начала русского народа, Буслаев вскрывал языческую сущность эпической поэзии и всего эпического периода, тщательно подчеркивая его высокую нравственную силу.
Такое понимание заставило пересмотреть и вопрос об участии народа в создании литературы. Этому посвящена замечательная статья Буслаева «О народной поэзии в древнерусской литературе», первоначально произнесенная в качестве речи на университетском акте (1859).
Славянофильские концепции вели неизбежно к установлению разрыва между

rrrrr Ф. Буслаев, Русский богатырский эпос, «Русский вестник», XLI, № 9, 1862, стр. 19. 88888 Ф. Буслаев, Сравнительное изучение народного быта и поэзии, «Русский вестник», 1872, № 10, стр. 653—654.
народной поэзией и древней литературой; к такому же пониманию приходили с других позиций некоторые за-
65
падники. Те и другие утверждали, что византийское начало положило резкую грань между письменностью и устным творчеством, и неоднократно подчеркивали враждебный и противоречивый характер этих двух стихий. Отголоски таких воззрений, т. е. признание такого разрыва, встречаются и в ранних работах Буслаева. В речи 1859 г. он подвергает эту проблему решительному пересмотру. Он так формулирует сущность вопроса: «Признавая за всею массою русского народа неоспоримое участие в истории русского права, в истории государственной и общественной жизни, в истории русской церкви, обыкновенно отказывают народу в его содействии к развитию собственно литературных идей, потому что привыкли думать, будто книжное учение в древней Руси и процветание литературы в эпоху позднейшую есть область, совершенно чуждая общей жизни народных масс, есть частное дело немногих, сосредоточившихся в исключительной, им одним доступной сфере.
На долю русского народа обыкновенно предоставляют только безыскусственную словесность, его песни и сказки, загадки и пословицы, а книжное учение полагают привилегиею людей избранных, которые сообщили и сообщают неграмотной братии от своего книжного просвещения столько, сколько ей потребно, только ради чисто практических целей внешнего благочиния и порядка». Такой взгляд, по утверждению Буслаева, в корне неверен; порочность его, по мнению исследователя, доказывается самым фактом существования литературы, ибо, если бы такое явление действительно имело место, то «ничтожна была бы и наша литература, отказавшаяся от жизни, и того ничтожнее была бы народность, которая в течение многовекового существования нашей письменности не могла привиться к литературе и не умела стать с нею в уровень»»ш\
Но, отмежевываясь от славянофилов и противопоставляя им свои воззрения на сущность народного творчества и роль народа в исторической жизни, Буслаев не примкнул и к западникам. Его представление о взаимоотношениях западничества и славянофильства было недостаточно отчетливым, как об этом красноречиво свидетельствуют его «Воспоминания» и «Мои досуги» (ср. т. II, стр. 244). Он не сочувствовал Белинскому и не в силах был понять его до конца. Еще более далек он был от представителей революционной демократии 60-х годов. Это расхождение Буслаева с передовой мыслью русского общества было не случайным. Буслаев воспитывался на романтической литературе и на всю жизнь остался верным этим впечатлениям. Он и в 60-х годах оставался на позиции романтизма и оказывался как бы на рубеже двух эпох: с одной стороны, он был зачинателем новой критической науки, с другой — последним романтиком,
66
бережно хранившим основные романтические воззрения на народность и народную поэзию. В народной поэзии он подчеркивал выдвигал на первое место ее «бесстрастность» и «объективность». Подобно славянофилам, он воспринимал фольклор исключительно как архаику, в том же плане понимая и народность. В своих последних работах он часто отождествлял термин «старина» и «народность». В 60-х годах, уже в эпоху работ Добролюбова и Чернышевского, в статье «О Горе-Злочастье» он писал: «Обращаясь постоянно назад, постоянно повторяясь, с незначительными видоизменениями, эпическая поэзия служит воспитательницею народа в его задушевных, исключительно народных преданиях и повериях. Эпическая поэзия — во всем ее обширном значении — это вся национальность какого-нибудь народа,

Ф. Буслаев, Исторические очерки русской народной словесности и искусства, т. II, 1861, стр. 1—2.
воспроизведенная в художественную форму слова: и так же невозможно во всей точности определить зарождение и органическое возрастание эпической поэзии, как и самой народности. И та и другая возникают из таинственной глубины духа народного, как язык, которым народ говорит, или как возникают из недр земли растения, и как вообще зачинается, сокровенно от наблюдателя, всякая жизнь в природе, и духовной и физической»""""".
Все это типично романтические концепции, из-под власти которых Буслаев не мог освободиться всю жизнь и которые неизбежно привели его к расхождению с прогрессивным лагерем. Построения Буслаева закономерно приобретали реакционный характер. И не случайно, выдвигая на первое место бесстрастность и объективность народной поэзии, он подчеркивал вместе с тем и ее «неспособность возбуждать и подстрекать умы». В 60-х годах это утверждение имело уже определенное политическое
vvvvv
звучание .
Построения Булаева вместе с тем были совершенно статичными, в них отсутствовал принцип исторического развития. Буслаев смотрит на народную поэзию как на какое-то неподвижное образование. Он не видит разницы между народной идеологией старой («эпической») поры и идеологией современного крестьянства: двоеверие старинного летописца, древнего певца былин для него аналогично суеверию и верованиям современного крестьянина. Между тем «Исторические очерки» появились уже в 60-х годах, и потому в этой части он встретил решительную критику со стороны революционных просветителей. Буслаеву
67
возражали и Чернышевский, и Добролюбов, и молодой Пыпин, тогда член редакции «Современника». «Современник» указывал Буслаеву, что он не видит различия между «свободным поэтическим представлением» старого времени и «гнетущим суеверием», в которое позже вырождается это «поэтическое представление». «Что было прежде священным обрядом, — писал Пыпин,— становится пустой, непонятной церемонией; что прежде было ненарушимым законом в понятиях всего народа, то отвергалось потом целыми массами его, ушедшими в раскол и составившими себе новые понятия наперекор старому единству. Таким образом, с исторической точки зрения поэтические черты и представления народа и, следовательно, самый характер народности теряют ту
г г- wwwww
абсолютную цену, которую дает им г. Буслаев» .
""""" Ф. Буслаев, Исторические очерки русской народной словесности и искусства, т. 1,
v1v8v6vv1, стр. 596—597.
vvvvv Интересно с этой стороны его воспоминание о Погодине (Ф Буслаев, Мои досуги ч. II, М., 1886, стр. 239—258), где он рисовал подчеркнуто привлекательный и идеализированный образ своего покойного учителя. Такая характеристика явилась уже открытым вызовом демократическому лагерю, ибо имя Погодина стало к тому времени символом реакции и обскурантизма.
wwwww «Современник», 1861, № 1, отд. II, Русская литература, стр. 16.
Расхождение Буслаева с современной ему критикой 60-х годов резко обнаружилось и в его оценке эстетической стороны народной поэзии. Буслаев придавал огромное значение эстетической стороне фольклора. Как никакой другой исследователь, он умел вскрыть художественные стороны русской народной поэзии. В этом отношении особо замечательна его статья о славянских народных сказках, где он намечает основные принципы народной эстетики. Он утверждает, что, «как Винкельман, по остаткам древней пластики, определил в своей истории искусства эстетические законы типа античного,-—так исследователи средневековой и народной поэзии, с одинаковыми правами, могут взяться за определение типа национальной красоты, по народным воззрениям»ххххх. Буслаев пытается восстановить народный идеал женской красоты, причем он и здесь остается на строго мифологической и романтической почве. Эстетические воззрения народа, по его утверждению, «проникнуты верованиями и связаны тесными узами с мифом»»57577. В этом смысл тех сравнений, которые встречаются при художественной характеристике женщин: «По двору идет, будто уточка плывет; выступает как пава; как лебедь белая». Все это, по Буслаеву, стоит в
zzzzz
связи с превращениями вещих дев и женщин в этих птиц .
Другая сторона народной эстетики — в ее нравственной высоте. С этой точки зрения он анализирует повесть «О Горе-Злочастье». От первого и до последнего стиха в этом памятнике чувствуется, несмотря на грубое его содержание, «присутствие чьей-то благородной мысли», протестующей против окружающей темной действительности, «постоянно чувствуется, хотя и не высказанный словами, строгий голос судьи, который предает жестокому суду загрубелые пороки старины и подает охранительную
68
свою руку читателю, проводя его по безотрадному поприщу древнерусского
aaaaaa
бражника» .
Романтический эстетизм пронизывал все построения Буслаева и мешал ему разглядеть исследуемое явление во всех его проявлениях и функциях, которые имеет оно в позднейшее время. Эстетическая точка зрения неминуемо должна была вести к идеализации древнерусского быта, и, таким образом, незаметно для себя он сближался с течениями, против которых усиленно протестовал. Это неизбежно углубляло его расхождение с демократическим движением эпохи и заставляло выступать против него таких людей, как Добролюбов и Чернышевский.
Буслаев прожил очень долгую жизнь. Родившись во втором десятилетии XIX века, он дожил почти до самого конца его. При его жизни возникали новые теории, решительно выступавшие против воззрений той научной школы, с которой он был теснейшим образом связан. Буслаев не принадлежал к ученым, раз навсегда упрямо остающимся на своих позициях и не желающим считаться с дальнейшим движением научной мысли. Новые теории и точки зрения, формулированные, с одной стороны, Бенфеем, Коскэном, Парисом, с другой — Штейнталем, Тэйлором, Мангардтом, заставили его заново продумать свои основные позиции. Под воздействием новых теорий к концу своей жизни он счел необходимым внести значительные коррективы в свои взгляды.
В предисловии к сборнику своих статей, вышедшему под заглавием «Народная поэзия» (Спб., 1887, стр. III—IV) и являющемуся фактически третьим томом «Исторических очерков», Буслаев писал: «С тех пор (т. е. со времени выхода двух томов «Исторических очерков». — М. А.) изучение народности значительно расширилось в объеме и содержании, и соответственно новым открытиям установились иные точки зрения, которые привели ученых к новому методу« разработке материалов. Так называемая гриммовская школа с ее учением о самобытности народных основ мифологии, обычаев и сказаний, которое я проводил в своих исследованиях, должна была уступить место теории взаимного между народами общения в устных и письменных преданиях. Многое, что признавалось тогда за наследственную собственность того или другого народа, оказалось теперь случайным заимствованием,

ххххх Ф. Буслаев, Исторические очерки русской народной словесности и искусства, т. I, 1861, стр. 352.
57577 Там же.
zzzaz Там же, стр. 592—593.
aaaaaa Ф. Буслаев, Исторические очерки русской народной словесности и искусства, т. I, 1861, стр. 594—595.
взятым извне, вследствие разных обстоятельств, более или менее объясняемых
bbbbbb
историческими путями, по которым направлялись эти культурные влияния» .
Эти строки еще не означают, однако, полной капитуляции Буслаева перед теорией заимствования, как это думают некоторые исследователи; в приведенной цитате речь идет только о не коррективах, но отнюдь не о пересмотре всей теории
69
в целом или тем более отказе от нее. Наоборот, в новых учениях, например в анимистической теории Тэйлора, он стремится найти новое подтверждение своих взглядов на характер и сущность первобытной поэзии.
§ 3. Основные положения мифологической теории были сформулированы Буслаевым и Гриммами в их учении о мифе как форме народной мысли и народного сознания. В дальнейшем вставал вопрос о сущности мифа, об изучении его корней и о дальнейших судьбах мифологического предания. Эта задача была выполнена школой младших мифологов, или иначе школой сравнительной мифологии. К ней относятся: в Англии—Макс Мюллер, Кокс; во Франции — Пикте, Бреаль; в Германии — А. Кун, В. Шварц, В. Маннгардт (в своих первых работах) ; в Италии — де Губернатис; в России — Афанасьев, Худяков, A. Котляревский и другие.
Младшие мифологи чрезвычайно расширили сферу изучения, привлекли народно­поэтические материалы остальных индоевропейских народов, в частности «веды», в которых они видели наиболее чистое и прозрачное выражение поэтической фантазии народа и древнейшую форму индоевропейской религии и поэзии, и уже от них шли далее, привлекая интересующие их мифы или культы по другим памятникам и у других народов и реконструируя с их помощью древнейшие формы. Младшие мифологи установили понятие «праиндоевропейского народа» и его «праязыка», они уточнили и самый метод сравнительного исследования, т. е. метод лингвистической палеонтологии, и стремились установить первичные причины происхождения всех мифологических представлений.
Последняя проблема решалась по-разному отдельными представителями школы. В Шварц и А. Кун видели эту первопричину в воздушных явлениях, отчего их теория называется «метеорологической», теория Шварца носит название грозовой. Макс Мюллер в основу всего полагал первобытные представления о небе и солнце, отчего его теорию принято называть «солярной». Древнейшей религией всех народов, по представлению мифологов, была религия природы, в обожествлении сил которой и оказывались первичные представления о богах. Поэтическим же выражением этих представлений, как и всего первобытного миросозерцания, служили мифы.
Оригинальную позицию занял Макс Мюллер (1823—1900), построивший так называемую лингвистическую теорию мифа и полагавший, что объединение всех причин возникновения и сохранности мифического предания нужно искать в жизни
cccccc
языка .
70
Процесс создания первоначальных мифологических представлений есть процесс мысли, закрепленной в языке; мифология в целом есть не что иное, как результат ненормального состояния языка,—отсюда знаменитая формула М. Мюллера: «мифология — болезнь языка».
Младшие мифологи выполнили в основном огромную работу. Они вырвали мифологию из узко национальных рамок, поставив ее на более широкий путь

Ф. Буслаев, Народная поэзия. Исторические очерки, т. I, Спб., 1887, стр. III-IV. cccccc «E88ay 0" Comparative Myth0l0gy», 1856; русский перевод в «Летописях Русской литературы и древности», издаваемых Н. Тихонравовым, (т. V, М., 1863) под заглавием «Сравнительная мифология».
международных изучений, и тем подготовили почву для таких деятелей науки о фольклоре, как Веселовский, Тэйлор, Потебня и другие.
Для истории русской науки о фольклоре особенный интерес представляют работы де Губернатиса и Ролстота (Ralst0" William-Shedde"). Оба они прекрасно владели русским языком, оба привлекали русский материал для своих исследований, и им принадлежит видное место в ряду тогда еще немногочисленных посредников между русской и западной наукой. Де Губернатису (1840—1913) принадлежат два крупных исследования: одно на английском, другое на французском языках: «Мифология животных» («Z00l0gical myth0l0gy», L0"d., 1872)dd dd и «Мифология растений» («La myth0l0gie des pla"tes 0" les lege"des d" reg"e vegetab. Par., 1878—1882). В первом труде имеется специальная глава, посвященная русскому и славянскому фольклору («Бык и корова в славянских преданиях»). Ролстон (1828—1889)—автор ряда исследований специально о русском фольклоре: о песнях, легендах и сказках «The s0"gs 0f the R"ssia" people, as ill"strative 0f Slav0"ic myth0l0gy a"d R"ssia" s0cial life». L0"d0", 1872 — «Песни русского народа, как иллюстрация славянской мифологии и русской социальной жизни», «R"ssia" F0lk-tales», L0"d0", 1873—«Русские народные сказки», «Early R"ssia" hist0ry». L0"d0", 1874 — «Ранняя русская история».
Главным достоинством этих книг был обильный подлинный материал, переведенный Ролстоном из основных фольклорных сборников (преимущественно из Афанасьева) и впервые в таком количестве вводившийся в европейскую науку. Последнее обстоятельство главным образом и вызвало к трудам Ролстона широкий интерес, обусловивший и появление французского перевода его книги о сказках, причем совершенно ясно, как это подчеркнуто и заглавием, что переводчика интересовал главным образом фактический материал Ролстона, а не его выводы^^.
В научном отношении исследования Ролстона не являются оригинальными и представляют собой, особенно первое (о песнях), своего рода введение в сравнительную мифологию славянских народов, изложенное с точки зрения мифологической школы.
71
В «Русских сказках» Ролстон, между прочим, широко сочетает мифологическую концепцию со взглядами теории заимствования и считает, что многие русские сказки вышли из Индии или вообще с Востока.
Но вместе с тем учение младших мифологов (имeeм в виду главным образом западноевропейских) явилось и регрессом. Устранив исторический критерий анализа, мифологи должны были неизбежно пойти по пути чистой дедукции, в результате чего они и пришли к совершенно отвлеченным и зачастую противоречащим друг другу выводам. Их ошибки обнаружились особенно отчетливо тогда, когда стал известен новый этнографический материал, констатировавший сходство мифов у народов, стоящих вне индоевропейского круга. В корне ошибочной оказалась и интерпретация «вед», в которых наряду со следами древнего мировоззрения были обнаружены многие позднейшие черты. Совершенно отвергнута была и лингвистическая теория Макса Мюллера. Главное же их заблуждение состояло в том (как это показал Энгельс в «Анти-
fffff
Дюринге») , что они хотели построить эволюцию идеологических представлений человечества, не связывая их с развитием общественных отношений и совершенно не интересуясь ими. Основоположники мифологической школы выдвигали идею народных начал культуры, младшие же мифологи (западноевропейские) в народных массах видели

Имеется французский перевод: «Myth0l0gie z00l0giq"e 0" les lege"des a"imales», Paris, 1874.
eeeeee «C0"tes p0p"laires de la R"ssie, rec"eillis par M Ralst0"... et trad"its avec s0"
a"t0risati0" par L0ys Br"eyre», Paris, 1874.
ffffff Ф. Энгельс, Анти-Дюринг, М., 1957, стр. 299—300.
лишь пассивных носителей суеверий, лишенных какой бы то ни было творческой энергии.
Иной характер в этом отношении приняли позднейшие мифологические изучения в России. Русские исследователи принимали основные положения метеорологической или солярной теории. Они принимали учение о мифе как изначальной сущности народной мысли и также сводили сложный и разнообразный мир образов фольклора к ограниченному кругу древнейших мифических представлений, но они совершенно по-иному интерпретировали самый процесс развития мифа. Для западноевропейских мифологов, в особенности для Макса Мюллера, народная жизнь в целом представлялась собранием пережитков и суеверий, унаследованных от древних времен и являющихся по существу искажением цельного и более ясного первобытного мировоззрения. Основной тезис М. Мюллера о мифологии как болезни языка уже заключал в себе идею о регрессивном процессе народной мысли. Некоторые исследователи поэтому с полным правом видят в учении М. Мюллера сочетание старых рационалистических идей с теориями вырождения^^. Для русских же исследователей народные мифологические представления свидетельствовали о высокой нравственной силе народа и его неустанной творческой энергии.
72
Мифическое содержание, которое раскрывалось в образах народной жизни, свидетельствовало, по их пониманию, о богатом историческом опыте народа и длительном пути его развития. Мифологическая теория представлялась им не теорией регрессивного развития, каковой по существу она являлась, но учением об активном творческом процессе, ведущем к образованию новых идейных и этических ценностей. Такое понимание истории народного творчества находим у Афанасьева, Худякова, Котляревского и других представителей русской мифологической школы.
§ 4. В России крупнейшим представителем младших мифологов был Александр Николаевич Афанасьев ( 1826— 1871). Так же как и Буслаев, он принадлежал к разночинно-мелкобуржуазной среде; так же как и Буслаев, был питомцем Московского университета, но в отличие от первого он пришел к фольклору не от филологии, не от истории языка и литературы, но как историк. Афанасьев окончил юридический факультет Московского университета, его учителями были Кавелин, Соловьев, Калачов; слушал он также лекции Грановского, Редкина и тогда еще начинающего Буслаева; но главным образом он был связан с первыми тремя, особенно с Кавелиным, прямым учеником которого он и вступил в науку.
Этнографические интересы Кавелина, несомненно, отразились и на Афанасьеве, тем более что в университетские годы и первые годы после окончания университета они были очень близки между собой; Кавелин выступал в роли как бы покровителя молодого Афанасьева. Первые работы Афанасьева касаются специфически исторических вопросов. Это — «Государственное хозяйство при Петре Великом» , критические замечания на «Историю русской церкви» рижского епископа Филарета1*11111111, «Об археологическом значении «Домостроя»»""", «Историческое развитие вопросов о при зрении в России»»шш, годичные отчеты исторической литературы в «Современнике» и «Отечественных записках» и др. В то же время он обращается и к этнографически-фольклорным темам, в разработке которых выступает главным образом еще как историк. В первом томе «Архива историко-юридических сведений» Калачова (М., 1850) он опубликовал «Дополнения и прибавления к собранию Русских народных пословиц и

;gg Например, В. Вундт, Миф и религия, изд. Брокгауза и Ефрона, Спб., 1911, стр. 14. ,hh «Современник», 1847, № 6, 7—8.
«Современник», 1849, № 4, отд. III, стр. 71—84; отд. III, стр. 1—26. Там же, 1850, № 10, отд. II, стр. 123—144.
притчей,», изданному Снегиревым. Это —первый фольклорный труд Афанасьева. В нем он говорит о важном историческом значении пословиц и поговорок, причем выдвинутые им здесь исторические проблемы решает также с точки зрения «родовой теории». Его статья о пословицах в сущности первый опыт построения развития родового быта на основании пословиц и поговорок.
73
В значительной степени благодаря Кавелину осуществилось и издание крупнейшего предприятия Афанасьева — издание народных сказок. Кавелин был очень влиятельным членом в этнографическом отделе Русского Географического общества. По его указанию, видимо, Общество предложило Афанасьеву составить сборник русских народных сказок на основе имевшихся в архиве материалов, что Афанасьев и выполнил. Сначала издание («Народные русские сказки») выходило отдельными выпусками (выпуск первый — 1855 г., выпуск восьмой — 1863 г.); первые четыре выпуска имели по два издания. В 1873 г., уже после смерти Афанасьева, вышло подготовленное еще им самим четырехтомное издание, последний том которого был посвящен примечаниям. Это издание доставило Афанасьеву славу «русского Гримма», и, действительно, в мировой сказочной литературе, вышедшей в свет после гриммовского сборника, не было ни одного такого монументального собрания сказок, как афанасьевское.
Сборник Афанасьева принадлежит не только к крупнейшим, но и важнейшим русским фольклорным изданиям. Это был, во-первых, первый научный сборник народных сказок; во-вторых, это был первый свод известных и доступных тогда материалов, так как в этот сборник Афанасьев включил, кроме рукописных материалов Географического общества и других записей, материалы из различных старинных рукописных сборников и из некоторых печатных, например из сборника Б. Броницына; в-третьих, сборник этот захватывал огромное количество районов; в-четвертых, он воспроизводил все особенности народной речи; в-пятых, он был снабжен обширным научным комментарием; и, наконец, он очень быстро перерос значение только академического издания и стал одной из любимейших книг русского читателя. Так как сборник Киреевского к тому времени еще не появился в печати, то фактически «Сказки» Афанасьева открыли собой в русской науке серию капитальных подлинно научных фольклорных сборников и вместе с тем они отразили и новый этап в истории собирательства и свидетельствуют о новых силах, включившихся в эту работу. В противоположность сборнику Киреевского, созданному силами дворянской интеллигенции, он был основан на текстах архива Географического общества, вкладчиками которого явились главным образом представители «низовой» интеллигенции: сельские и городские учителя, врачи, сельское духовенство, наконец, сами крестьяне.
Таким образом, сборник Афанасьева стоит во главе демократической линии в истории русского собирательства. За ним далее последовали сборники Худякова, Эрленвейна, Рыбникова, Шейна, вплоть до работ политических ссыльных конца XIX — начала XX века.
Как редактор, Афанасьев отразил в своей деятельности старые, идущие от времен романтизма представления о возможностях и необходимости исправления фольклорных текстов. Однако
74
нужно отметить исключительную осторожность его в этом отношении. Его правка касалась только отдельных элементов стиля, глазным образом в тех случаях, когда он предполагал неудовлетворительность записей. Из огромного количества сказок, бывших в его распоряжении, он выбрал ряд текстов, стиль которых считал наиболее характерным для настоящих русских сказок (главным образом тексты, записанные пермским крестьянином Зыряновым), и этим образцом руководствовался в своей правке.
Он, как и Киреевский, не выходил из рамок народного стиля и народной образности. И в этом случае он значительно отличается от Гриммов, в особенности от Вильгельма Гримма, который подходил к народным сказкам не только как ученый, но и как литератор.
Чрезвычайно велико и теоретическое значение сборника Афанасьева. Внешне сборник Афанасьева лишен какой бы то ни было классификации: сказки помещены в нем сплошь, без подразделения на особые отделы и рубрики; однако расположение материала во втором издании (1873) свидетельствует об определенной системе. Сначала следуют сказки о животных, затем — сказки волшебные, за ними — новеллистические и, наконец, анекдоты. Сказки же легендарного типа совершенно выделены и составили, как уже сказано, особое издание. Такой порядок по существу представлял собой уже вполне законченную классификацию, и позже это афанасьевское деление было целиком усвоено Антти Аарне (который придал ему, однако, формальный характер) и легло в основу современной классификации сказочных сюжетов, принятой всеми сказковедами как в Европе, так и в Америке (см. «Указатель сказочных типов» Аарне)кккккк.
Кроме этого сборника, Афанасьев подготовил к печати еще один сборник сказок, озаглавленный им первоначально «Народные русские сказки не для печати», куда вошли наряду со сказками обсценного типа и сказки явно нецензурного характера в отношении политическом (сказки о попах). Этот сборник вышел в свет в Женеве анонимно под заглавием «Русские заветные сказки».
История публикации его до сих пор не выяснена; можно думать, что Афанасьев воспользовался для этого своей поездкой за границу, во время которой он, между прочим, посетил Герцена. Не исключена возможность, что в этом издании какое-то участие принимал и последний.
Афанасьев выпустил в свет сборник иного типа, посвященный народным русским легендам («Народные русские легенды», М., изд. Н. Щепкина и К. Солдатенкова). Эти три сборника («Сказки», Легенды» и «Заветные сказки») должны были, мысли Афанасьева, составить своеобразную энциклопедию
75
народного мировоззрения, в которой религиозные легенды и обеденные сказки о попах составляли единое и нераздельное целое. В первом издании «Сказки» были сопровождены обширным комментарием, следовавшим непосредственно за каждой сказкой. В издании 1873 г. эти комментарии уже были выделены в особый (IV) том, но вместе с тем были и значительно сокращены по сравнению с первым изданием, так как многие из них вошли позже в состав его же капитального труда «Поэтические воззрения славян на природу», вышедшего в 1865—1869 гг. В этих примечаниях Афанасьев уже стоит всецело на позициях мифологической школы.
Первые работы Афанасьева «Дедушка домовой»111111, «Колдовство на Руси в старину»"™11™11111111, «Религиозно-языческое значение избы славянина»"""""" и некоторые другие сочетают историко-бытовые интересы в духе теории Кавелина с мифологическими концепциями Соловьева.
В его первых работах намечены уже все основные положения «Поэтических воззрений славян на природу». Афанасьев в своих исследованиях шел совершенно самостоятельным путем, самостоятельно разрабатывая те же проблемы, что и

кккккк A"tti Aame, Verzeichmis der Marchemype". Е01к10ге Fell0w C0mrmmicati0"s, Helsimd, J№ 3, 1910.
llllll «Архив историко-юридических сведений, относящихся до России» Калачова, кн. 1, М., 1850, отд. VI, стр. 13—29.
mmmmmm «Современник», 1851, т. XXVI, № 4, отд. II, стр. 49—64. """""" «Отечественные записки», 1851, VI, отд. II, стр. 53—66.
современные ему западноевропейские ученые; позже, когда Афанасьев познакомился с их трудами, он нашел в них близкие ему мысли и положения ив дальнейшем включился в русло этих западных исследований, приняв в полной мере и все их выводы. В послесловии к «Поэтическим воззрениям... » он сам говорит о пересмотре своих старых трудов в связи с новейшими исследованиями. Он называет М. Мюллера, Куна, Шварца, Пикте и других. Самое заглавие книги повторяет почти полностью заглавие вышедшего в 1864 г. труда В. Шварца «Die p0etische" Nauirarnschammge" der Grieche", Romer ""d De"tsche" i" ihrer Beziehumg z"r Myth0l0gie», т. е. «Поэтические воззрения на природу
Ф
000000 тт
ологии» . Но, приняв
метеорологическую концепцию Шварца и учение Мюллера о связи языка и мифа, Афанасьев придал этим теориям свое толкование; его интересовал не процесс вырождения, как Мюллера, но процесс формирования «из едва уловимых зачатков мысли сложной системы народных верований».
Еще Котляревский отметил полную самостоятельность Афанасьева в этом вопросе; начальные формулировки этих положений были сделаны Афанасьевым еще в первых этюдах. К тому
76
же есть существенное различие между Афанасьевым и Мюллером, на которое также указал Куотляревский. По мнению Афанасьева, пока язык сохранил еще свое живое, коренное значение, мифов еще не было, но были лишь прозрачные, понятные для народного ума поэтические метафоры. Но народ и не в состоянии был уберечь язык свой во всей неприкосновенности и полноте его начального богатства: старели и вымирали прежде употребительные выражения, отживали век грамматические формы, одни звуки заменялись другими родственными, старым словам придавалось новое значение. Вследствие таких вековых утрат языка, превращения звуков и подновления понятий, лежавших в словах, исходный смысл древних речений становился все темнее и загадочнее, и начинался неизбежный процесс мифических обольщений, которые тем крепче опутывали ум человека, что действовали на него неотразимыми убеждениями родного слова. Стоило только забыться, затеряться первоначальной связи понятий, чтобы метафорическое уподобление получило для народа все значение действительного факта и послужило поводом к созданию целого ряда баснословных сказаний. Светила небесные уже не только в переносном, поэтическом смысле именуются «очами неба», но в самом деле представляются народному уму под этим живым образом, и отсюда возникают мифы о тысячеглазом, неусыпном ночном страже Аргусе и одноглазом божестве солнцарррррр и т. д. «В начале народ еще удерживал сознание о тождестве созданных им поэтических образов с явлениями природы, но с течением времени это сознание более и более ослабевало и наконец совершенно терялось; мифические представления отделялись от своих стихийных основ и принимались как нечто особое, независимо от них существующее»»™™.
Таким образом, констатирует Котляревский, «по М. Мюллеру, поэтическая метафора явилась вследствие лексической бедности древнего языка»; по мнению же Афанасьева, «метафора произошла вследствие сближения между предметами, сходными по производимому впечатлению; она создавалась совершенно свободно, черпая из


000000 Полное заглавие книги В. Шварца таково: W. Schwartz, Die p0etische" Nat"ra"scha"""ge" der Grieche", Romer ""d De"tsche" i" ihrer Bezieh""g z"r Myth0l0gie, Bd. 1. S0""e, M0"d ""d Steme. Ei" Beitrag z"r Myth0l0gie ""d C"lt"rgeschichte der Urzeit,
Berli", 1864.
pppppp Афанасьев, Поэтические воззрения славян на природу, т. I, М., 1865, стр. 9—10. qqqqqq Там же, стр. 10.
богатого источника, а не по нужде, не ради бедности языка»птпт.
Для Афанасьева, как и для других русских мифологов, мифологическая концепция была ценна прежде всего тем, что она придавала более глубокий смысл памятникам народного творчества. Гриммы указали на важное научное значение народных сказок обломков великой и цельной старинной народной мифической концепции мира; для их учеников сказки были свидетельствами постепенного искажения этого древнего мировоззрения.
77
Для Афанасьева мифологический смысл образов сказки свидетельствовал, что она «не пустая складка» и что в ней не содержится «ни нарочно сочиненной лжи, ни намеренного уклонения от действительного мира» ; чудесное в сказке было для него не простым собранием невероятностей, возникших на почве разложения и забвения древнего предания, а живым выражением народного мировоззрения, еще не утратившего ни своей связи с древними преданиями, ни способностей к их живому пониманию.
Здесь же коренится и основное расхождение Афанасьева с Мюллером. Признавая вместе с последним, что «зерно, из которого вырастает мифическое сказание, кроется в первозданном слове»tttttt, Афанасьев в дальнейшем видит, однако, не историю последовательных искажений, но историю «умственных и нравственных интересов народа», в которой закрепились результаты его духовного развития и заблуждений. В истории языка и поэзии Афанасьев усматривает не пассивное искажение, но активную работу народной мысли: «более и более удаляясь от первоначальных впечатлений и стараясь удовлетворить вновь возникающим умственным потребностям, — пишет Афанасьев, — народ обнаруживает стремление обратить созданный им язык в твердо установившееся и послушное орудие для передачи собственных мыслей»"""""". Таким образом, из едва уловимых зачатков мысли «образуется мало-помалу разнообразная система народных верований».
Процесс исторического развития мифа Афанасьев рисует следующим образом. Сначала выступает раздробление мифических сказаний. Потом низведение мифов на землю и прикрепление их к известной местности и историческим событиям и затем последний момент — нравственное мотивирование мифических сказаний. Первые три момента протекают в недрах народа, последний же, т. е. нравственное мотивирование мифических сказаний, Афанасьев считает делом уже не народных масс, но отдельных личностей. Рождается естественное желание примирить всевозможные разногласия и несогласия. «Такое желание, конечно, чувствуется не в массах простого народа, а в среде людей, способных критически относиться к предметам верования, в среде ученых,
vvvvvv
поэтов и жрецов» .
Они устраняют из мифологической системы представлений все сомнительное, противоречивое с их точки зрения; из разных редакций выбирают одну, наиболее соответствующую требованиям современной нравственности и логике, приводят в хронологическую последовательность и, наконец, связывают в стройное учение
78
о происхождении мира, его кончине и судьбе богов. «Так возникает канон, устрояющий
царство бессмертных и определяющий узаконенную форму верований» .
Таков был, по Афанасьеву, процесс создания мифологической системы от первого

rrrrrr А. А. Котляревский, Сочинения, т. II, Спб., 1889, стр. 272.
ssssss А. Н. Афанасьев, Поэтические воззрения славян на природу, т. I, M., 1865, стр. 54. tttttt Там же, стр. 15.
""""""
Там же, стр. 8.
vvvvvv
Там же, стр. 14.
wwwwww а. н. Афанасьев, Поэтические воззрения славян на природу, т. I, М., 1865, стр. 14 выражения в слове до завершения в стройную систему учения о богах. Что же касается конкретной сущности мифа, то здесь Афанасьев почти всецело принимал метеорологическую теорию. Афанасьев, так же как и Шварц, предполагал, что наиболее волнующей для человека загадкой представлялся мир небесных стихий, особенно грозовые явления, которые он и стремился прежде всего осмыслить.
Соответственно этому распределен и весь материал в книге Афанасьева. Вопросам взаимоотношений человека и природы посвящен весь первый том его книги. Сначала следует общее обозрение; далее идет анализ отдельных мифических представлений: представления о небе и земле, о стихиях света; этому посвящена четвертая глава, где подробно разобраны метафоры солнца, облаков, дождя, молнии, мифы о солнце, луне, заре и т. д. В дальнейшем он разбирает представления о грозе, о ветрах, о радуге, о живой воде, об облаках и прочих стихиях природы. Ряд глав посвящен мифам о Перуне, которого автор сближает с Ярилой и Ильей-Громовником; в последнем Афанасьев видит Перуна в христианской одежде. В первом же томе он анализирует различные сказочные образы: яйцо кощея, ковер-самолет, шапку-невидимку и т. д.
Во втором томе разбираются мифы, связанные с представлениями об огне, воде; отражение этих представлений в преданиях, связанных с культом деревьев, легенды о сотворении мира и человека и, наконец, две последние главы тома посвящены анализам образов змея, великанов и карликов, за которыми открываются все те же явления грозы, олицетворение грома, молнии и туч. Третий посвящен по преимуществу славянской демонологии.
Последние главы посвящены колдунам и ведьмам и народным праздникам. Наиболее важным в историческом плане представляется первый том, где главным образом и анализируется сущность поэтических воззрений человека на природу. Характеризуя эти воззрения как поэтические, Афанасьев тем самым подчеркивал, что в них скрыто не только стремление человека осмыслить таинственные загадки природы, но они заключают в себе совокупность всех представлений человека о мире и отображают его реальную и поэтическую практику.
Другими словами, мифы являлись как бы полной энциклопедией народной жизни, выраженной в поэтической форме Это поэтическое осмысление обнаруживается всюду: так облако представлялось исполинской птицей или гигантским конем, молния —
79
небесной змеею; солнце — светлым огненным колесом или огненной птицей и т. д. В этом плане Афанасьев и подверг пересмотpy весь состав русского фольклора, всюду отыскивая и определяя мифическую основу. Эту основу он находит в равной мере как в народных суеверных представлениях, так и в легендах, сказках, загадках и пословицах, даже духовных стихах. Образы, богатырей были первоначально олицетворением сил природы. «Народные эпические герои, — пишет он — прежде чем низошли до человека, его страстей, горя и радостей, прежде чем явились в исторической обстановке,— были олицетворениями стихийных сил природы» ; в заговорах он видит остатки древних языческих молитв, в которых отразились древнейшие мифические представления, в загадках — «обломки старинного метафорического языка». Загадки представлялись Афанасьеву особенно важным отделом в системе мифологических представлений народа, так как само уже их происхождение тесно связано с образованием метафорического языка. В загадках, по Афанасьеву, народ запечатлел «свои старинные воззрения на мир божий: смелые вопросы, заданные пытливым умом человека о могучих силах природы, выразились именно в этой форме»yyyyyy.
Даже духовные стихи и апокрифы хранят в основе мифологический характер.

хххххх а. н. Афанасьев, Поэтические воззрения славян на природу, т. i, m., 1865, стр. 48. yyyyyy Там же, стр. 25.
Апокрифы рассматривает он, как «необходимый результат народного стремления согласить предания предков с теми священными сказаниями, какие водворены христианством. Откуда бы ни были принесены к нам апокрифические сочинения— из Византии или Болгарии, суеверные подробности, примешанные ими к библейским сказаниям, большей частью коренятся в глубочайшей древности — в воззрениях арийского племени, и потому должны были найти для себя родственный отголосок в
zzzzzz
преданиях нашего народа» .
Афанасьев собрал для доказательства и иллюстрации своих положений совершенно исключительный по богатству фактический материал. Можно смело сказать, что с этой стороны труд Афанасьева не имеет себе равного в русской литературе и может быть сопоставлен с такими знаменитыми трудами, как книга Тэйлора о первобытной культуре или «Золотая ветвь» Фрэзера. Афанасьевым привлечен и использован не только весь материал, имеющийся в тех или иных фольклорных сборниках, но он тщательно подбирал отдельные факты и упоминания из мелких монографий, из различных описаний путешествий, из газетных статей — особенно внимательно обследовал он старые «Губернские ведомости» — и из многих аналогичных источников. Все это делает и посейчас труд Афанасьева незаменимым пособием при изучении русского фольклора.
80
Выдающееся явление представляет собой книга Афанасьева по своему общественному значению. Общественные позиции Афанасьева в нашей литературе до сих пор еще не выяснены с достаточной полнотой и отчетливостью. Очень часто, главным образом эпоху господства вульгарного социологизма, его объявляли «славянофилом»; в биографии Афанасьева, написанной Ю. М. Соколовым, его политическое мировоззрение, характеризуется как умеренное западничество и сдержанный либерализм. Причисление Афанасьева к славянофилам, конечно, невежественный вздор; но нельзя согласиться и с характеристикой Ю. М. Соколова, тем более что и последний считает возможным, хотя и в слабой степени, сближать Афанасьева со славянофилами. «Умеренное западничество, своеобразно соединенное со страстным интересом к вопросам древней русской культуры, к бытовой и идеологической стороне жизни народных масс в древнейшие периоды национальной истории, что, при различии в трактовке некоторых проблем (например, проблемы о родовом и общинном начале), все же в какой-то мере перекидывало мостик к славянофильству, во всяком случае ослабляло принципиальную резкость борьбы»^21^ Это не вполне верно. Западничество молодого Афанасьева не требует никаких оговорок; в дальнейшем же он все более и более подпадал под власть крепнувшего демократического движения, в разгар которого он и заканчивает свои «Поэтические воззрения». Такие факты, как публикация за границей сборника «Заветных сказок», посещение Герцена и др., особенно характерны в этом отношении.
Между «Историческими очерками» Буслаева и «Поэтическими воззрениями» Афанасьева прошло четыре года, но их отделяет целая эпоха. Упреки и возражения, которые были сделаны критикой 60-х годов Буслаеву и самому Афанасьеву при появлении его «Сказок», были им учтены вполне и осмыслены в последнем труде.
В романтических построениях Буслаева совершенно отсутствовала историческая перспектива, что вело к идеализации старинного предания в целом, включая сюда и

zazzaa Там же, стр. 50.
aaaaaaa Ю. М. Соколов Жизньи научная деятельность Александра Николаевича
Афанасьева. В кн.: «Народные русские сказки» А. Н. Афанасьева, под ред.
М. К. Азадовского, Н. П. Андреева, Ю. М. Соколова, т. I, изд. «Academia», 1936,
стр. XXV.
суеверную практику народа; Афанасьев подходит с критериями, сложившимися в атмосфере не романтических концепций, но воззрений и приемов реалистических; в современных суевериях он вскрывает их скрыли мифический смысл, но он не склонен их идеализировать.
В прошлого он не видит ни нравственных критериев для современности, ни эстетических канонов, и уж, конечно, совершенно чужд Афанасьеву христианский колорит буслаевской романтики. Исключительные строки монументального исследования Афанасьева совершенно отчетливо направлены против романтических
81
и идеализирующих представлений мифической старины. «После представленных нами исследований, — писал он на последней странице своего труда,—мы вправе сказать, что духовная сторона человека, мир его убеждений и верований в глубокой древности не были вполне свободным делом, а неизбежно подчинялись материальным условиям, лежавшим столько же в природе окружающих его предметов и явлений, сколько и в звуках родного языка. Слово человеческое, по мнению наших предков, наделено было властительной, чародейною и творческою силою; и предки были правы, признавая за ним такое могущество, хотя и не понимали, в чем именно проявляется эта сила.
Слово, конечно, не может заставить светить солнце или падать дождь, как верили язычники; но если не внешнею природою, зато оно овладело внутренним миром человека и там заявило свое чарующее влияние, создавая небывалые отношения и образы и заставляя младенческие племена на них основывать свои нравственные и религиозные убеждения.
Часто из одного метафорического выражения, как из зерна, возникает целый ряд примет, верований и образов, опутывающих жизнь человеческую тяжелыми цепями, и много-много нужно было усилий, смелости, энергии, чтобы разорвать эту невидимую сеть предрассудков и взглянуть на божий мир светлыми очами!»bbbbbbb (курсив наш. — М. А.). Эту сторону книги Афанасьева отчетливо поняли и современники и в своих отзывах не раз подчеркивали этот момент. Критик «Отечественных записок» (А. Пятковский) свой пространный отзыв о «Поэтических воззрениях» так и озаглавил:
ccccccc
«Источники народного суеверия» .
Общественное значение труда Афанасьева сугубо подчеркнул в своем отзыве и А. А. Котляревский. «Приводя массу суеверий, опутывающих народную жизнь, к их источникам и простым причинам, показывая, как возникали и сложились они, лишая их обаяния таинственности, автор в корне подрывает и их обольщения и силу, которою они владычествуют не над одними не искушенными наукой умами»|М'МсШ.
В настоящее время исследование Афанасьева представляет главным образом интерес исторический и источниковедческий. С методологической стороны его труд является совершенно устаревшим: Афанасьев повторил почти все ошибки мифологов этого периода. Историк по своему образованию и основным интересам, Афанасьев не сумел здесь стать на подлинно историческую точку зрения. Характер его труда по преимуществу описательный, у него имеются заранее данные схемы мифических представлений, к которым он и подгоняет различные явления народной жизни и поэзии.
62
Как отметили уже первые критики Афанасьева Ягич и Котляревский, у Афанасьева совершенно отсутствует историческая генеалогия мифических представлений; он признает только внешние исторические наслоения, память народа представляется

bbbbbbb а. н. Афанасьев, Поэтические воззрения славян на природу, т. III, M., 1869, стр. 775.
ccccccc «Отечественные записки», 1868, № 8, стр. 129—143. ddddddd а. а. Котляревский, Сочинения, т. II, Спб., 1889, стр. 311.
абсолютно устойчивой, вследствие чего как бы невольно для него отрицается творческая сила народа.
Афанасьев мифологизирует не только основной образ былины, но и каждую в ней мелочь и частность. Таким образом создается представление о каком-то застое в народной фантазии. «Разве поэтическая фантазия,— замечает по этому поводу Котляревский,— создав один образ на мифической основе, должна была остановиться и в последующее время, уже отрешившись от первобытного наивного взгляда и войдя в разнообразие эпохи исторической... Или, быть может, то же психическое настроение, какое господствовало в периоде младенческой жизни народа, продолжалось и далее в эпоху историческую, так что народ и среди изменившихся жизненных обстоятельств, оставался при воззрениях ребенка и, не внимая урокам опыта, постоянно создавал
*
eeeeeee ы» .
И. Ягич отметил еще отсутствие при анализе учета национальных моментов. Типичные особенности миросозерцания отдельных славянских племен, как они выражены в мифах, совершенно не приняты во внимание. Наконец, и современная и последующая критика довольно согласно отмечала несовершенства и произвольность афанасьевской этимологии.
Классическим примером афанасьевских анализов может служить не раз приводившийся уже при разборах книги Афанасьева анализ былин об Илье Муромце. Илья Муромец —позднейшая формация бога-громовника. «В народных сказках богатырь, собирающийся на битву с змеем — демоническим представлением зимних облаков и туманов, должен трижды испить живой (или сильной) воды, и только тогда получает силу поднять меч-кладенец. Пиво, которое пьет Илья Муромец, — старинная метафора дождя... Окованный зимнею стужею, богатырь-громовик сидит сиднем без движения (не заявляя себя в грозе), пока не напьется живой воды, т. е. пока весенняя теплота не разобьет ледяных оков и не претворит снежные тучи в дождевые; только тогда зарождается в нем сила поднять молниеносный меч и направить его против темных демонов» . Мифологическая сущность, соответствующая этому циклу представлений о громе и молнии, скрывается и в остальных персонажах и аксессуарах этого сюжета.
83
В образе Соловья Разбойника олицетворен демон грозовой тучи; золотая казна Соловья поэтически изображает небесные светила, закрываемые тучами, а похищение золотой казны обозначало закрытие этих светил тучами и туманом. Соловей похитил золотую казну, и она лежит спрятанная в его подвалах,— это демон тучи в летнюю засуху похитил и скрыл живую воду и урожай. Стрелы Ильи Муромца — молнии и т. д.,
и т. д.
Параллельным образом для Афанасьева представляется и сказочный герой Еруслан Лазаревич, причем Афанасьев в данном случае совершенно игнорирует литературное и явно позднейшее происхождение образа. Некритическое отношение к источникам вообще составляет слабую сторону исследований Афанасьева: он считает возможным пользоваться даже материалами чулковского «Абевеги».
Все эти недостатки снизили значение огромного труда Афанасьева, и он уже очень скоро оказался устаревшим; очень холодно встретил книгу и основатель русской мифологической школы Буслаев^^^. Он отметил исключительное богатство

eeeeeee «Природные мифы неудачное выражение. Автор имеет в виду мифы о природе (А. А. Котляревский, Сочинения, т. II, 1889, стр. 296).
А. Н. Афанасьев, Поэтические воззрения славян на природу, т. I, 1865, М., стр. 304—
305.
ggggggg ф. Буслаев, Сравнительное изучение народного быта и поэзии, «Русский вестник», материала, «верный такт» автора «в понимании и группировании фактов народной поэзии и преданий», отметил исключительную добросовестность и тщательность по собиранию «неистощимо-богатого славянского материала», но-отнесся отрицательно к теоретическим построениям Афанасьева и особенно к его конкретным анализам.
Основное значение «Поэтических воззрений» Буслаев видел главным образом в богатстве фактического материала, благодаря чему труд Афанасьева «надолго останется справочной книгой для всякого, занимающегося русской народностью». Исключительное фактическое богатство «Поэтических воззрений» было оценено и западными учеными. В письме к Афанасьеву В. Маннгардт говорил, что он «изумляется размерам изучений Афанасьева»™11*111111. Это фактическое значение книга не вполне утратила и теперь, и как своеобразная энциклопедия народного мировоззрения она еще долго будет необходимейшим пособием в исследовательской работе фольклористов.
т. 101, 1872, № 10, стр. 645—727; т. 103, 1873, № 1, стр. 293—329; т. 104, 1873, № 4,
стр. 568—649.
hhhhhhh «Этнографическое обозрение», 1897, № 2, стр. 150.
84

ГЛАВА 3
ВОПРОСЫ ФОЛЬКЛОРА В ОБЩЕСТВЕННО-ИДЕЙНОЙ БОРЬБЕ 60-х
ГОДОВ XIX века И ВОЗНИКНОВЕНИЕ РЕВОЛЮЦИОННО-ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ
ФОЛЬКЛОРИСТИКИ
§ 1. Деятельность Афанасьева принадлежит к переходному периоду в истории науки о фольклоре. Афанасьев связан с научным движением 40-х годов, но вместе с тем он в какой-то мере отразил в своей деятельности и веяния новой эпохи, когда рухнула крепостническая система и ведущая роль в революционном движении и общественной мысли перешла к новой социальной группе — к демократической интеллигенции. «Падение крепостного права,— пишет Ленин,— вызвало появление разночинца, как главного, массового деятеля и освободительного движения вообще и демократической, бесцензурной печати в частности»1111111.
Разночинец стал центральной фигурой и в науке, и дальнейшее развитие русской фольклористики идет в значительной степени под знаком демократического движения 60-х годов, возглавляемого революционной демократией.
Ленин указывает характерные особенности 60-х годов: Оживление демократического движения в Европе, польское брожение, недовольство в Финляндии, требование политических реформ всей печатью и всем дворянством, распространение по России «Колокола», могучая проповедь Чернышевского, умевшего и подцензурными статьями воспитывать настоящих революционеров, появление прокламаций, возбуждение крестьян, которых «очень часто» приходилось с помощью военной силы и литием крови заставлять принять «Положение», обдирающее их как липку, коллективные отказы дворян-мировых посредников применять такое Положение, студенческие беспорядки.. »JJJJJJJ
85
На этом фоне, в атмосфере предчувствия грядущей крестьянской революции, завязываются узлы дальнейших общественных отношений.
Центральное место среди общественных течений того времени занимал крестьянский вопрос: вокруг проблемы крестьянской революции столкнулись интересы всех общественных групп и отчетливо определились их классовые интересы. Реформу 1861 года В. И. Ленин рассматривал как переворот, «последствием которого была смена
˜ 1 /- ˜ kkkkkkk
одной формы общества другой — замена крепостничества капитализмом... » «Деление на классы осталось, остались различные следы и пережитки крепостного права,— но в основном деление на классы получило иную форму»1111111. Отражение этого процесса формирования новых буржуазных отношений мы встречаем в политике, в экономике страны, в публицистике, в науке.
Обострение классовых противоречий вокруг крестьянского вопроса вновь с необычайной силой выдвинуло проблему народности, которая, как и в 30-х годах, опять оказалась в центре всех литературных и научно-общественных споров; проблема эта в свою очередь обострила и интерес к фольклору.
Вопросы изучения народной поэзии, как и вообще всего народного мировоззрения и уклада народной жизни, приобретают в эти годы неслыханную дотоле популярность и именно с 60-х годов начинается необычайный расцвет изучений в этой области— как в сфере теоретической, так и практической — собирательской деятельности Причем фольклористические изучения не мыслятся только в узкоакадемическом плане, но

1111111 Ленин, Сочинения, т. 20, стр. 224.
jjjjjjj в. и. Ленин, Сочинения, т. 5, стр. 26—27.
kkkkkkk Там же, т. 29, стр. 439. 1111111 Там же, стр. 439.
имеют общественный характер и значение и представляются неразрывно связанными с кардинальными социально-политическими проблемами эпохи.
Споры о сущности народной поэзии, о ее месте в истории народа и в его культурном развитии приобретают определенно политический характер. И здесь, так же как и в других сферах общественной мысли и науки, отчетливо определяются три основных течения: славянофильско-реакционное, либеральное и демократическое. Конечно, такое деление является слишком общим и далеко не всегда та или иная точка зрения проявляется в чистом виде: в отдельных исследованиях или высказываниях часто можно обнаружить своеобразное и порой противоречивое сплетение различных точек зрения и различных оценок фольклорных явлений. Были, наконец, целые течения, занимавшие промежуточное положение среди этих основных групп (например, так называемые «почвенники»); можно констатировать различное отношение к народной поэзии и внутри тех или иных общественных
86
групп. Так, например, в среде демократической интеллигенции были две резко противоположные точки зрения по этому вопросу; об этом подробно будет сказано дальше. Но все же это разнообразие взглядов можно свести (в сфере фольклористики) к трем основным, указанным выше типам, отражающим в конечном счете отношение определенных общественных групп к проблеме крестьянской революции.
§ 2. На правом фланге русской фольклористики стояли славянофилы, в их разнообразных оттенках и проявлениях. Славянофильский фронт в 60-х годах не был цельным и единым; в основном славянофильство в этот период тесно сблизилось с идеологией официальной народности, и недаром в этот период появляется выражение «петербургское славянофильство», иначе — славянофильство официальное, казенное, которое противопоставляется «славянофильству московскому», сохранившему в своей программе (вернее — в своих программах) отдельные оппозиционные и критические элементы. В рядах славянофилов 50—60-х годов встречаются такие фигуры, как Тертий Филиппов, как П. А. Бессонов и другие, и в то же время среди них можно встретить и деятелей, решительно боровшихся против реакционных элементов в учении славянофильства; близки к последним были и некоторые почвенники, органом которых был журнал братьев Достоевских «Время». Однако при всех этих противоречиях были моменты, которые в той или иной степени сближали различные оттенки славянофильской мысли в области проблем фольклора: главным образом это выражалось в продолжении романтической идеализации патриархальных отношений, в основе которых лежали, конечно, оправдание и идеализация крепостничества.
Крупнейшую роль в литературно-публицистической деятельности позднего славянофильства играли «молодая редакция» «Москвитянина» и журнал «Русская беседа». Первая относится в сущности еще к дореформенному периоду; она сформировалась в самом начале 50-х годов, даже в конце 40-х (кружок Островского). Возникла молодая редакция «Москвитянина» на почве борьбы славянофилов и западников, стремясь занять в последней свое особое, как бы внепартийное место. Но как раз в области фольклористики она тесно смыкается с последующей эпохой, которой и относятся главнейшие теоретические выступления ее идеологов в области изучения фольклора; высказывания по вопросам народной поэзии Ап. Григорьева и Тертия Филиппова о отражают ту борьбу вокруг понимания народной поэзии, которая велась уже в 60-х годах и в которой деятельнейшее принимали Добролюбов и Чернышевский.
Под «молодой редакцией» «Москвитянина» принято разуметь кружок, работавший в «Москвитянине» в 50-х годах {1851—1857), с помощью которого Погодин пытался оживить свой совершенно захиревший было к тому времени журнал. В кружок
87
входили А. Н. Островский, Аполлон Григорьев, Тертий Филиппов, М. А. Стахович,
П. И. Якушкин, И. Горбунов, Н. В. Берг, И. М. Кокорев, Л. Мей, Б. Н. Алмазов, А. Потехин; к нему же принадлежали П. И. Мельников-Печерский и А. Ф. Писемский. Первоначально кружок объединился (с 1847 г.) вокруг А. Н. Островского (Островский, Эдельсон, Алмазов, Филиппов), позже его душой и основным теоретиком стал Аполлон Григорьев. Состав кружка был довольно разнообразен. В. Спиридонов считает кружок совершенно внепартийным объединением, однако в нем определенно доминировали славянофильские тенденции, да иначе бы и невозможно было бы объединение вокруг «Москвитянина», в котором наряду с новыми сотрудниками сохранились и деятели прежней редакции. Но действительно многие из членов . этого кружка или сотрудников журнала этого периода стояли далеко от славянофильства, как, например, М. Л. Михайлов, который был деятельным сотрудником «Москвитянина» в этот период; нельзя также причислять к славянофилам и А. Потехина и А. Писемского. Такое объединение было возможно, конечно, только вследствие недостаточно острой общественной дифференциации в эпоху николаевской реакции, и оно оказалось сразу же несостоятельным, когда после 1855— 1856 гг. гораздо резче обозначились общественные противоречия и произошло решительное размежевание в среде интеллигенции. С первых же дней этого нового периода кружок начинает быстро распадаться, и его деятели оказываются в разных лагерях русской общественной мысли. В эпоху же единства кружка его центральные задачи восходили в сущности к основным проблемам славянофильства: кружок стремился вскрыть бытовые особенности русского народа, определить его исторический смысл и миросозерцание, раскрыть сущность Петровской реформы™™111™™™11; для большинства кружка были дороги также мысли о непреложности православия и превосходства великорусского начала над всеми остальными славянскими и романо-германскими племенами.
Почвой, на которой оказалось возможным соединение этих различных деятелей, явился глубокий интерес к народу и народной жизни, который бесспорно стоял в центре всех интересов «молодой редакции». Этот интерес конкретно выразился, во-первых, в ряде произведений из народной жизни, которые в большом количестве появились на страницах «Москвитянина», а также в рассказах и очерках Мельникова-Печерского, И. Кокорева, М. Стаховича, А. Потехина и других (эту литературу иногда не вполне точно называют «этнографической беллетристикой»); во-вторых — в повышенном внимании к народной поэзии, главным образом к народной песне. По неоднократно цитировавшимся словам М. Погодина, «песня была главною силою, постепенно
88
слагавшею, вырабатывавшею и выяснявшею основное мировоззрение кружка»»™1™1™111. Среди деятелей кружка были исключительные энтузиасты его, как, например, Тертий Филиппов или А. Островский; были и специалисты-собиратели, как П. И. Якушкин или знаток народной музыки М. А. Стахович, который своим сборником как бы возобновляет линию музыкального собирательства0000000. Отчасти собирателем был и А. Григорьев. В непосредственно фольклорной работе принимали участие и Островский, и Берг, и Мельников-Печерский, и Писемский. Позже, когда по инициативе морского ведомства была организована так называемая «Литературная экспедиция», в ней принял участие ряд членов кружка и сотрудников «Москвитянина».
В этом повышенном интересе к песне также объединились различные тенденции: по-иному понимал роль песни, например, П. И. Якушкин, для которого она была прежде всего голосом современной крестьянской массы; по-иному понимал ее М. Л. Михайлов,

™™™™™™™
Н. Барсуков, Жизнь и труды Погодина, кн. XI, Спб., 1897, стр. 61. Н. Барсуков Жизнь и труды Погодина, кн. XI, Спб., 1897, стр. 61. 0000000 Собрание русских народных песен». Текст и мелодии собрал.., Мих. Стахович, тетрадь I—IV, Спб., 1851—1854.
во время «Литературной экспедиции» обратившийся к изучению пугачевского фольклора; по-иному понимали ее Тертий Филиппов и Аполлон Григорьев.
Тертий Иванович Филиппов (1825—1899) возглавлял правую часть кружка и ближе других членов «молодой редакции» стоял к Погодину и Шевыреву; он же активнее других обратил внимание на вопросы народного творчества, требуя, чтоб последние стояли в центре всех интересов. Он боролся за признание художественного и общественного значения народных преданий и песен и ратовал за сбережение песни в быту. Любитель и замечательный исполнитель народных песен, он выискивал знатоков-исполнителей песни в крестьянской и особенно в мещанско-городской среде, покровительствовал им, устраивал специальные песенные вечера и т. д. Позже (в 1884 г.), переехав в Петербург (на должность государственного контролера), он явился инициатором песенной комиссии при Географическом обществе и был ее первым председателем. В его доме жила, между прочим, Ирина Федосова, когда ее привозили в Петербург.
Но теоретические позиции Тертия Филиппова носили определенную реакционную окраску; песня была для него главным образом орудием пропаганды в духе идей Погодина и Шевырева.
Для воззрений Т. Филиппова чрезвычайно характерна его статья в «Русской беседе» (1856, т. I, стр. 70—100) по поводу драмы Островского «Не так живи, как хочется», вызвавшая огромный шум в обществе. В этой статье Т. Филиппов останавливался на тех русских народных песнях, в которых изображена тяжелая участь русской женщины; он выделял на первый план
89
в них мотивы скорбного и пассивного миросозерцания и считал последнее подлинным русским миросозерцанием. «Но неужели,— спрашивал он,— век страдать и не ждать ниоткуда отрады? В чем же пройдет жизнь? Это не наше дело; мы не сами собой получили жизнь и не сами собой распоряжаемся своими обстоятельствами. Наше дело — идти своей дорогой, не сбиваясь с пути добродетели и долга; а там, что будет, не узнаешь, да и не нужно: пошлется счастье — благодари, пошлется горе — терпи! Вот все правила для устройства обстоятельств нашей жизни»ррррррр.
Воплощения и раскрытия этих жизненных идеалов Т. Филиппов искал во всем русском фольклоре, считая позднейшей порчей всякое отклонение от них; этой идее была подчинена и вся собирательская и исследовательская (поскольку можно говорить о последней в отношении к Тертию Филиппову) его деятельность. В 1882 г. он опубликовал музыкально-фольклорный сборник: «40 народных песен, собранных Т. И. Филипповым и гармонизованных Н. А. Римским-Корсаковым». В предисловии к этому сборнику он очень четко изложил свои консервативные воззрения на сущность народного творчества, и хотя это предисловие появилось в 80-х годах, оно весьма характерно и для воззрений Филиппова эпохи «Москвитянина». «Пора народного песенного творчества на Руси,— писал он,— прошла и никогда уже не возвратится. От разлагающего прикосновения к душе народа наших понятий и вкусов в ней мало-помалу мутился, оскудевал и, наконец, совершенно иссяк тот чистый и светлый родник, из которого в течение веков почерпали свое высокое вдохновение творцы народных песен и их дивных напевов, оставившие потомству богатое художественное наследство, но скрывшие от него свои имена».
Наконец, он вместе с другими деятелями славянофильского и реакционного лагеря выступал против положений Ф. Буслаева, видя в них разрушение представлений о целостном православно-религиозном мировоззрении русского народа™4™

«Русская беседа», 1856, № 1, отд. III, стр. 89—90. «Сборник Т. Филиппова», Спб., 1896, стр. 43—104.
Другой центральной фигурой «молодой редакции» «Москвитянина» был Аполлон Александрович Григорьев (1822— 1864), одна из самых сложных фигур в истории русской общественной мысли, до сих пор еще не нашедшая полного освещения в нашей историографии. Его сложный и противоречивый путь, неустанные нравственные и политические «скитания» заставляли часто очень односторонне расценивать его, выдвигая на первый план то одну, то другую сторону его литературной деятельности и принимая ее за основную. В период между революциями 1905 и 1917 годов неоднократно делались реакционные попытки «пересмотра» критического наследия Ап. Григорьева, в
90
результате которого именно он, а не Белинский, не Добролюбов, не Чернышевский объявлялся подлинным создателем новой русской критики.
По своим основным убеждениям А. Григорьев стоит ближе всего к славянофилам, но славянофильство он принимал не в его поздней форме, но в том виде, как оно формулировалось основоположниками его; в одном из писем к Н. Страхову он считал, что главным достоянием русской мысли, которое она «предъявит на суд истории», будут не труды Кудрявцева или Грановского, а «уединенное мышление Киреевского», «религиозные записки и брошюры Хомякова» и «Погодинские письма в сфере политики»; сюда же он присоединял научные статьи Надеждина и «громадную ученость и оригинальные взгляды на жизнь и историю Сенковского». Все это было для него характернейшими проявлениями русской самобытной мысли.
Григорьев стремился решительно отмежевать себя и славянофильство от его реакционных союзников, мировоззрение которых называл «оппозицией застоя» и «мракобесием». К последним он относил не только деятелей «Маяка», но и Загоскина и «Москвитянина» ранней поры, т. е. до прихода «молодой редакции». Так, он категорически отметал те представления о народности, которые были свойственны правому крылу славянофильства, заявляя, что оно искало не народности в нашем быту, а татарщиныггггггг. В отличие от позднейших славянофилов Григорьев с огромным уважением относился к западникам и, в частности, к Чаадаеву и необычайно высоко ценил деятельность Белинского. Деятели демократического лагеря не раз отмечали, что в писаниях Григорьева есть не мало такого, под чем и они могли бы вполне
sssssss
подписаться .
Но не эти моменты определяют общественное мировоззрение Григорьева: критическое и отрицательное отношение к николаевскому режиму было свойственно многим славянофилам, для Григорьева же политические вопросы стояли всегда на втором плане, уступая место проблемам этического порядка. Вопросы «умственной и нравственной самостоятельности» для него важнее всех остальных, в том числе и вопроса о крепостном праве. Его коренные тенденции, формулированные им в письме Кошелеву: «непреложность православия», примат искусства над наукой, «превосходство великорусского начала» перед всеми другими славянскими племенами вплоть до некоторой подозрительности «ляхитскому» и «хохлацкому» началам. Все это типические славянофильские концепции, принимавшие у Григорьева иную форму только потому, что он отражал в своей деятельности не дворянско-помещичьи тенденции, с которыми он неизменно решительно
91
боролся, иронически именуя славянофилов «старобоярской партией», а тенденции буржуазные.

rrrrrrr Аполлон Григорьев, Сочинения, т. I, Спб., 1876, стр. 525.
sssssss Языков (Н. Шелгунов), Пророк славянофильского идеализма. «Дело», 1876, № 9, стр. 16.
Но в противовес либеральной интеллигенции, ориентировавшейся на западную буржуазию и западную культуру, Григорьев искал опоры в национальной буржуазии, еще не порвавшей с национальными традициями и традиционными идеалами. Поэтому носителем стихии народности для Григорьева является не одно только крестьянство, но и те классы народа, которые еще «не тронуты фальшью цивилизации» и которые сохранили «веру, нравы, язык отцов». Таким классом представлялся Григорьеву класс средний, «промышленный — купеческий по преимуществу»,— в нем отразилась старая, извечная Русь, «с ее дурным и хорошим, с ее самобытностью и, пожалуй, с ее подражательностью»»1™™
Поскольку носителем «народных» начал являлись для Григорьева не народные массы, а более сложный социальный организм, противоречий которого Григорьев не мог не ощущать, он давал иную интерпретацию и понятию народности, и в сущности она теряет у него свою специфику, сливаясь с понятием национальности. «Под именем народа в обширном смысле разумеется целая народная личность, собирательное лицо, слагающееся из черт всех классов народа, высших и низших, богатых и бедных, образованных и необразованных, слагающееся не механически, а органически... носящее общую, типическую, характерную физиономию, физическую и нравственную, отличающую его от других подобных ему собирательных лиц. Под именем народа в тесном смысле разумеется та часть его, которая наиболее, сравнительно с другими, находится в непосредственном, неразвитом состоянии»""""""". Отсюда и две формы народности в литературе. Литература может быть народной в первом смысле, т. е. когда она в своем миросозерцании отражает взгляд на жизнь, свойственный всему народу; «в тесном смысле литература бывает народна, когда она или 1) приноравляется к взгляду, понятиям и вкусам неразвитой массы, для воспитания ее, или 2) изучает эту массу как terram телика™, ее нравы и понятия как нечто чудное, ознакомливая с ними развитые и, может быть, пресытившиеся развитием слои». То и другое, подчеркивает Григорьев, возможно, когда налицо «исторический факт разрозненности в народе» . Народность первого типа — по Григорьеву—г^^аШё; второго — popшaritё или Htterauire р0ршапе (т. е. собственно народность, народная литература). В первом случае народность литературы (т. е. в смысле ее национальности) есть понятие безусловное, лежащее в природе; во втором — понятие относительное,
92
которое обязано своим происхождением болезненному факту. Не является второе понятие и «художеством», т. е. искусством, потому что последнее прежде всего
г г wwwwwww
свободно и должно быть самоцелью .
На этом основана и формулированная Григорьевым «теория органической критики», покоящаяся главным образом на философских воззрениях Шеллинга. В противовес западникам, опиравшимся на философию истории Гегеля и его учения о развитии человечества, Григорьев выдвигал учение Шеллинга, в котором, по его утверждению, «и народам, и лицам возвращается их цельное самоответственное значение» и которое разбивало «кумир отвлеченного духа человечества и его развития»ххххххх. Григорьев клал в основу своей критики понятие «народный организм», развивающийся по своим собственным законам и имеющий свои собственные исторические цели. Отсюда противопоставление критики исторической и критики органической, т. е. опирающейся на учение о народе-нации как живом, организме и

ttttttt Н. Барсуков, Жизнь и труды М. П. Погодина, кн. XIV, Спб.,1900, стр. 367. """"""" Аполлон Григорьев, Сочинения, т. I, 1876, стр. 119.

Там же, стр. 120.
Аполлон Григорьев, Сочинения, т. I, 1876, стр. 120 Там же стр. 210.

построенной на чувстве «органической связи между явлениями жизни», на чувстве «цельности и единства жизни»»5757577.
Эта органическая теория лежит и в основе фольклоризма Григорьева. Григорьев был в кружке одним из самых восторженных энтузиастов народной песни, Он сам позже подчеркивал значение для себя того культа песни, которое он встретил в кружке Островского и Тертия Филиппова. Подобно последнему, он выискивал замечательных исполнителей песен, сам записывал песни (его записи напечатаны в сборнике П. Якушкина), и, наконец, песням посвятил он специальный этюд «Русские народные песни» , позже в переработанном и расширенном виде помещенный в «Отечественных записках» (1860, № 4, 5) под заглавием «Русские народные песни с их поэтической и музыкальной стороны» и являющийся одним из самых замечательных памятников русского фольклоризма.
Как для всего кружка, так и для Григорьева, песня была лучшим выражением «народной сущности», но Григорьев в духе своей теории рассматривал ее и как «особый замкнутый в себе органический мир». Статья замечательна своим вдохновенным и подлинным преклонением, перед народной поэзией, отдельными тонкими наблюдениями и замечаниями о ее художественной стороне, проникновенной интерпретацией отдельных образов; с этой стороны она является, пожалуй, единственной в русской литературе. Но, кроме того, в ней был высказан (в большинстве случаев впервые) ряд глубоких и верных теоретических положений, впоследствии прочно вошедших в науку о фольклоре.
93
Он первый подверг критике и проверке сборники Чулкова и Сахарова; он первый обратил внимание на нераздельность в песне словесного текста и мелодии, установив и новые приемы записи. Григорьев никогда не записывал текста только со слов, но предварительно несколько раз прослушивал его в пении и уже потом записывал со слов. Он выдвинул момент «исполнительства» в качестве одного из органических моментов песни как художественного целого и утверждал, что именно в последнем находится ключ к ее целостному пониманию. Он же впервые дал характеристику различных типов исполнителей и установил значение варианта, поняв его не как искажение какого-то определенного древнего текста, а как самостоятельный тип. Наконец, он же пытался формулировать и объяснить значение и художественную сущность и цыганской песни и цыганского пения, в которых он находил лучшее воплощение непосредственности.
Таким образом, понятие народной поэзии у Григорьева принимало определенно внеисторический и антиисторический характер. Народная песня становилась эстетическим фактом вне исторической действительности. Характерен и тот термин, который предлагал Григорьев для определения понятия «народное творчество». Термины «народное», «безличное», «безыскусственное», «непосредственное творчество» он считал недостаточными и взамен их предлагал новый: «растительная поэзия»аааааааа, утверждая, что законы бытия народного творчества «представляют
bbbbbbbb
поразительное сходство с законами растительной жизни» .
В самом содержании песен Григорьев подчеркивал вечные, «вневременные» мотивы, считая всякого рода исторические элементы случайными и нехарактерными для народной песни. Каждая песня представлялась ему выражением типичного коренного великорусского взгляда на те или иные жизненные отношения и поэтому мало

у575757 Там же, стр. 219.
zzzzzzz «Москвитянин», 1854, август, № 15, кн. I, отд. IV, стр. 93—142.

аааааааа
См., например, Аполлон Григорьев, Собрание сочинений, вып. 2. Основания

органической критики, М., 1915, стр.119—122.
bbbbbbbb
Там же, стр. 120.

интересующейся конкретным историческим событием, лежащим в ее основе. С этой точки зрения он рассматривал не только бытовые или балладные песни, но и собственно исторические, даже посвященные событиям позднейшего времени. Так, например, он писал по поводу песни «Граф Паскевич Ариванский под Аршавою стоял»: «Все такие песни, если только они не сочинены ученым поэтом, в высшей степени драгоценны во многих отношениях, а особенно в том, что показывают наглядно, очевидно, как у народа все современное лишается в песне своего современного характера и получает общий эпический, коренной, старый» .
Песни о двенадцатом годе и песни о Скопине Шуйском на первый взгляд более точны, они указывают даже год, и тем не
94
менее и в них «события потеряли свой исторический характер и главные герои обратились в эпических». Только уцелел «смысл событий», ибо народ «лучше ученых историков понимает... исторические законы», которые «он носит в себе непосредственно
dddddddd
и цельно» .
Таким образом, «художественно-артистический взгляд» на народную поэзию Аполлона Григорьева отличался не только от демократического понимания фольклора, но он отличался и от воззрений славянофилов, всегда подчеркивавших исторический характер русской народной поэзии. Однако в конечном счете историзм славянофилов и антиисторизм А. Григорьева имел одни и те же исходные позиции. И он и они разрывали связь фольклора с современностью, народная песня вырывалась из жизненной борьбы, т. е. из суровых условий крепостной действительности.
У А. Григорьева, так же как и у К. Аксакова и других славянофилов, народ оказывался чуждым социальной и политической борьбе и являлся только философом-созерцателем, занятым исключительно проблемами этического порядка. Точно так же, как и все славянофилы, как и Тертий Филиппов, Ап. Григорьев рассматривал и причины «искажения» и «порчи» песен, видя в этом влияние цивилизации и надвигающейся капиталистической культуры.
§ 3. Противниками позиций Ап. Григорьева и славянофилов (в отношении к фольклору) являлись либералы 60-х годов; они подходили к фольклору с позиций умеренного культурнического просветительства, видя в нем проявление прежде всего народной темноты и бескультурья. В борьбе со славянофилами, возражая против их попыток идеализации старого быта и старого предания, либералы в конечном счете совершенно снимали проблему фольклора. Наиболее крупным (в теоретическом плане) памятником такого отношения к народной поэзии явилась книга А. П. Милюкова «Очерк истории русской поэзии». Книга Милюкова вышла еще в 40-х годах (1847), но тогда она прошла сравнительно малозамеченной; второе же ее издание в 1858 г. возбудило страстные споры и вызвало большую полемику в печати. О ней писали Добролюбов, Пыпин, Котляревский и ряд других деятелей 60-х годов.
А. П. Милюкова (1817—1897) принято было обычно рассматривать как последователя Белинскогоееееееее, но это верно лишь фмально, — по существу А. П. Милюков являлся либеральным интерпретатором идей Белинского. Это было продолжением
95

cccccccc Там же, вып. 14. Русские народные песни с их поэтической и музыкальной стороны, стр. 34.
dddddddd См., например, Аполлон Григорьев, Собрание сочинений, вып. 14, Русские народные песни с их поэтической и музыкальной стороны, М., 1915, стр. 35. ееееееее См., например, «Новый энциклопедический словарь», т. XXVI, изд. Брокгауза и Ефрона, стр. 542—543.
рационалистических походов, которые наблюдались у рационалистов XVIII — начала XIX века.
«Очерк истории русской поэзии» был направлен против славянофилов и против реакционеров, но вместе с тем Милюков выхолащивает революционную сущность идей Белинского. Книга Милюкова давала отрицательную характеристику русской народной поэзии. По его мнению, в ней отразились темные стороны тогдашней жизни. Особенно характерными в этом отношении Милюков считал народные песни, но тем же характером, писал он, отличаются и наши сказки, с той лишь разницей, «что в них, как в поэзии эпической, требующей большего общественного развития, все недостатки должны были выразиться яснее и еще ярче показать бесплодие и грубость тогдашней жизни». В русских сказках «видна только необузданная фантазия, исполненная
ffffffff
преувеличений и грубости» . Наши былины показывают «только преувеличение материальной силы и бедность умственной жизни»88888888. Веселые шутки являются циничными, выходят за пределы пристойности и т. д. другими словами, наша устная
96
поэзия отражала «безобразное состояние нашей народности» и ни в коем случае не заслуживала той идеализации, которую придавали ей славянофилы.
§ 4. Резко противоположной тем и другим была позиция в этом вопросе революционной демократии. Для последней характерно понимание народа как основной движущей силы в истории. «Под народом же Добролюбов разумел тот общественный
ffffffff
А. Милюков, Очерк истории русской поэзии, Спб., 1847, стр. 40—41. 88888888 Там же, стр. 46. Среди многочисленных рецензий, вызванных «Очерком» А. Милюкова, особо следует отметить подробный разбор книги, сделанный на страницах «Библиотеки для чтения» А. Дружининым (см. А. В. Дружинин, Собрание сочинений, т. VII, Спб., 1865, стр. 444— 487). В истории русской критики А. В. Дружинин (1824—1864) является представителем теории чистого искусства. Искусство, с точки зрения Дружинина, должно быть самоцелью: оно должно быть антидидактично, внепартийно и пр.; его целью являются поиски «вечных идеалов»: «идеалов добра, красоты, правды» и т. д. В русской литературе своего времени он усматривал два начала: пушкинское и гоголевское; первое ему представлялось воплощением «артистического начала, второе — дидактического»; отсюда его борьба против последнего. Эта борьба с гоголевским направлением являлась по существу борьбой с демократическим течением в литературе, борьбой с идеями Добролюбова и Чернышевского, страстным противником которых не раз выступал Дружинин. Совершенно последовательно Дружинин относится скептически и к крестьянским рассказам Тургенева и Григоровича, считая ошибкой их стремление усвоить точку зрения крестьянина и овладеть его языком и мыслями. Эти позиции определили и характер его рецензии на «Очерк» Милюкова, в ней Дружинин пытался осмыслить причины оценок Милюкова и встать над спорящими группами славянофилов и западников. И тех и других Дружинин упрекает в отсутствии широкого взгляда на предмет, в подчинении партийным и политическим концепциям, вследствие чего, утверждает он, ни славянофилы, ни западники не сумели оценить подлинного значения русской народной поэзии и затушевали вопрос о ее поэтических сторонах и достоинствах. С присущим Дружинину несомненным чутьем к художественной форме он сумел вскрыть односторонность критики Милюкова, совершенно устранившего вопрос о поэтической стороне народного творчества, и показать разнообразие народной поэзии и ее эстетическое значение, но вместе с тем он решительно снимал какие бы то ни было попытки ее социально-политической интерпретации. Рецензия Дружинина была типичной для либерального лагеря попыткой увода народной поэзии с фронта общественной борьбы и ее политической нейтрализации.
класс, интересы которого являются «общесправедливыми», «общечеловеческими», тот класс, который, взяв в свои руки политическую власть, может установить государственный строй, в котором каждый мог бы жить согласно своим «естественным стремлениям»ЬШшШ\ «Класс народа» Добролюбов отождествлял с крестьянством, включая сюда и его идеологов, демократическую интеллигенцию.
Такое понимание проблемы народа отделяло революционную демократию типа Добролюбова и Чернышевского не только от славянофилов и либералов, но и от некоторых представителей демократической интеллигенции. Для Добролюбова и Чернышевского характерна огромная, исключительная вера в народ, уверенность, что он найдет в себе силы для своего освобождения, т. е. вера в крестьянскую революцию и ее освежающие творческие силы; в противоположность им, многие представители интеллигенции 60-х годов, субъективно также являвшиеся искренними друзьями трудового народа, отказывались от веры в его силы и смотрели на него, как на некультурную массу, которая нуждается прежде всего в просвещении и образовании. Эти настроения особенно усилились после 1861 г. в связи с крахом надежд на революционный подъем крестьянства. Типичнейшим примером таких настроений является известный публицист Варфоломей Зайцев (1842—1882). Он обвиняет Добролюбова в излишней идеализации народа, отрицательно относится ко всей народной культуре в целом, особенно же к народному творчеству. Зайцев высказывался неоднократно в печати по поводу современных ему фольклорных изданий. В 60-х годах вышли в свет сборники сказок, составленные Эрленвейном и Чудинским. Сборники эти вызвали очень сочувственное отношение прогрессивной печати, но Зайцев буквально издевается над этими изданиями. "Я совершенно недоумеваю, — пишет он, — какого плода ждет Чудинский от своей лепты, и почему он думает, что наша народная жизнь начинает обнаруживаться и заявлять себя?.. Если обнаружением народной жизни он разумеет крестьян, то никто не придумает, какое отношение имеют к этому событию сказки, собранные г. Чудинским, или лепта его»11111111.
97
Отличительной чертой этих сказок, по мнению Зайцева, является крайнее тупоумие, особенно же изумительно по своей глупости и невежеству то, что Чудинский считает прибаутками. Далее он в таком же плане перебирает другие материалы, в том числе детские песенки типа «Дождик, дождик, перестань» и, как бы подводя итоги, восклицает с негодованием: «Насколько все это заслуживает быть преданным тиснению и как может это быть предметом изучения, предоставляю судить читателям»шдш.
И сборник Чудинского и сборник Эрленвейна свидетельствуют, по мнению Зайцева, о каком-то крайнем тупоумии, низком уровне развития народа, ограниченности потребителей. Зайцев перебирает одну за другой сказки из сборника Эрленвейна и находит, что все они стоят на одном нравственном и эстетическом уровне, все они «одинаково скудоумны» по содержанию и «крайне неуклюжи» по изложению.
Зайцев необычайно примитивно и упрощенно подходит к сказкам и к их художественному методу. Он не понимает ни их образности, ни их идеализирующих действительность приемов, ни их идеалов, ни исторически выработавшейся формы. Он дает всему буквальное, прямолинейное толкование, вследствие чего вся система образов сказки представляется совершенно обессмысленной. Сама традиционная поэтика сказки с ее строгими художественными законами (повторение, замедление, первичность действия, постоянство эпитетов и т. п.) кажется ему свидетельством застоя и выражением какой-то единой сплошной мысли, не знающей индивидуальных оттенков и

шлшл п. и. Лебедев-Полянский, Н. А. Добролюбов, М., 1935, стр. 219. 11111111 «Русское слово», 1864, № 12, стр. 17. лшш «Русское слово», 1864, № 12, стр. 18.
нюансов. «Поп — всегда жаден, — пишет он, — купец и солдат хитры, последний даже
с наклонностью к воровству, богатырь — храбр... Из трех братьев два старшие
обыкновенно неглупы, а третий глуп, и этот-то знаменитый Иванушка-дурачок, —
заявляет Зайцев, — и есть любимый герой народных сказок! Таким образом, в них
отражается симпатия народа к глупости и твердая вера в то, что дураку на свете жить
лучше, чем умному. Разумеется, народ не выдумал этого афоризма, а подметил его в
самой жизни. Итак, сказочный Иванушка-дурачок, как народ, удостоверяет нас, что на
счастливых берегах могучих или игривых русских рек умному жить плохо, а дураку
везет. Мы вспоминаем судьбу тех, кто пытался мыслью осветить темное царство, и —
преклоняемся перед народной мудростью, выражающейся в бесчисленных сказках об
Иванушке-дурачке» .
Эти воззрения не были индивидуальной особенностью Зайцева, они отражали определенную общественную линию, они выражали и основную позицию журнала, в котором появились эти рецензии. Для «Русского слова» в целом характерно отсутствие веры в крестьянство и скептическое отношение к народной культуре,
98
переходящее порой в прямое отрицание. В том же 1864 г, «Русском слове» (№ 7) была помещена отрицательная рецензия на один из сборников Худякова, в котором было опубликовано семь былин; по мнению рецензента, они «могут интересовать собирателей разного хлама, но никому не нужны из мало-мальски образованных людей»11111111.
Эти споры о фольклоре проникали и в педагогическую литературу, где усиленно дебатировался вопрос о пользе сказок для детского или народного чтения. И здесь опять сплошь и рядом совпадали воззрения либералов и разночинных радикалов. Характерным является совпадение в отношении к народным сказкам со стороны Гончарова и Омулевского. Омулевский, принадлежавший к разночинной интеллигенции, был сотрудником радикального журнала «Дело»; в своем знаменитом романе «Шаг за шагом», рассказывая биографию своего идеального героя, он подчеркивает, что на его развитии совершенно не отразилось развращающее влияние русских сказок: «Опьяняющая и расслабляющая ум, а еще больше воображение, язва русских сказок не коснулась его в этот нежный период возраста, и, следовательно, он отделался от нее раз
™™™™™™™™
и навсегда» . Такое же отношение к сказкам мы встречаем и у Гончарова,
который именно их влиянию уделял значительное место в формировании духовного облика Ильюши Обломова: «Нянька или предание,— писал он,— так искусно избегали в рассказе всего того, что существует на самом деле, что воображение и ум, проникшись вымыслом, оставались уже у него в рабстве до старости»11111111. На этом примере особенно отчетливо сказалось совпадение в оценке значения народной поэзии людей, стоящих на совершенно различных и даже враждебных политических позициях.
1k1k11k11k11kkkk «Русское слово», 1863, № 9, стр. 65.
11111111 Возможно, что и эта рецензия принадлежит Зайцеву. В первый томя сочинений В. А. Зайцева (под ред. Б. П. Козьмина, изд. Общества политкаторжан, М., 1934), куда вошли статьи Зайцева 60-х годов, его рецензии на фольклорные издания почему-то не включены. Принадлежность первых двух рецензий Зайцеву установлена Д. Д. Языковым (См., его «Обзор жизни и трудов покойных русских писателей», вып. II, Спб., 1885). Анологичные суждения высказывал на страницах «Русского слова» Палимпсестов, настаивавший на необходимости заменить народные песни чем-нибудь более соответствующим культуре и нравственности.
™Пшшшшшш1 Омулевский (И. В. Федоров), Шаг за шагом, М., —Пг., 1923, стр. 175. nnnnnnnn а. и. Гончаров, Собрание сочинений, т. IV, Гослитиздат, М., 1953, стр. 121.
Иной в этом вопросе была позиция представителей революционной демократии. Фольклор был в их глазах лучшим выражением народной жизни, главным духовным достоянием народа, сложившимся в течение его исторической жизни, и потому они относились с исключительным вниманием и бережной любовью народной поэзии, восхищаясь ее художественной красотой и признавая ее огромное научно-познавательное и общественное значение.
99
§ 5. Огромное значение народному творчеству придавали Чернышевский и Добролюбов. Они очень живо интересовались работами исследователей и собирателей-фольклористов, в частности оказывали огромную моральную поддержку собирателям, работающим на местах в разных частях России.
В рецензии на книгу Берга Чернышевский писал: «Она (народная поэзия. — М. А.) до сих пор остается единственною поэзиею массы народонаселения; поэтому она интересна и мяла для всякого, кто любит свой народ. А не любить своего родного невозможно. Другое достоинство ее чисто ученое: в народной поэзии сохраняются предания старины. Потому важность ее неизмеримо велика, и посвящать свою жизнь собиранию народных песен — прекрасный подвиг»00000000. Точно так же Н. Добролюбов, как увидим ниже, выступил со страстной защитой сборника сказок, изданного Афанасьевым. Восторженное отношение к народной поэзии и высокая оценка ее эстетической стороны неоднократно встречается у Чернышевского и в других его высказываниях. Например, в «Прологе к прологу» Чернышевский высказывает свою широко известную апологию сказок. Подобные факты в большом количестве подобраны в специальной статье Г. С. Виноградова «Этнография в кругу научных интересов Н. Г. Чернышевского»рррррррр; в ней очень полно показано, с каким неослабным вниманием следил Чернышевский за развитием изучений народного быта и народной поэзии. Особенно внимательно следил он, как и Добролюбов, за различными краевыми изданиями по фольклору и этнографии. Ему принадлежит большая рецензия на третий том «Магазина землеведения и путешествий» Н. Фролова, на «Путешествия» А. С. Норова, на «Воспоминания о Восточной Сибири» И. Корнилова, ряд рецензий на «Записки» Кавказского и Сибирского отделов Русского Географического общества, на два тома «Архива историко-юридических сведений» Калачова, на «Песни разных народов» Н. В. Берга и многие другие. Главнейшими из них нужно считать рецензии на «Магазин» Фролова, на «Песни» Берга и рецензию на «Архив» Калачова, принадлежность которой Чернышевскому установлена редакцией академического издания его сочинений.
И у Чернышевского, и у Добролюбова, и у ряда других деятелей того же фронта выработалось и определенное понимание как сущности фольклора и фольклорных процессов, так и задач его изучения. Можно с полным правом говорить об особой линии в русской науке, характеризуя ее как фольклористику революционной демократии. Эта фольклористика революционной демократии была вполне определившимся научным направлением с определенным пониманием объекта своего изучения и задач исследования,
100
с отчетливыми требованиями методологического и методического порядка. Теоретиками и вождями этого движения и явились Чернышевский и Добролюбов.
00000000 Н. Г. Чернышевский, Полное собрание сочинений, т. II, Гослитиздат, 1949,
стр. 308.
рррррррр «Советская этнография», 1940, № III, стр. 35—55.
Чернышевский в основном разделяет позиции Белинского, но он углубляет и уточняет их. Должно подчеркнуть прекрасную научную подготовку Чернышевского. Он прошел хорошую филологическую школу у Срезневского, и последний мечтал видеть, в нем как впоследствии и в Добролюбове, крупного специалиста-филолога. В своих рецензиях по вопросам фольклора, этнографии, лингвистики Чернышевский обнаруживает превосходное владение материалом и отчетливое понимание задач научного исследования.
Очень показательна в этом отношении его рецензия на лингвистические труды Гильфердинга. В 1853 г. появились два исследования А. Ф. Гильфердинга: «О сродстве языка славянского с санскритским» и «Об отношении языка славянского к языкам родственным». Обе эти работы носили резко тенденциозный, славянофильский характер, что нашел нужным подчеркнуть и И В. Ягич в своей «Истории славянской филологии» (Спб., 1910, стр. 770—772).
Гильфердинг утверждал, что западные языки истощены, а вышедшие с ними из одного корня родственные восточные языки живут полной жизнью и обнаруживают в себе богатые возможности для дальнейшего развития. Эти типично славянофильские положения встретили решительный отпор со стороны Чернышевского; причем он критикует их не с общих позиций, но приводит строго филологические соображения, подбирая огромный фактический материал. Он высказывает ряд мыслей, зачастую далеко опережающих его время, вернее сказать — примыкающих к передовым течениям в лингвистике его времени. Он указывает, что словарный материал при изучении нужно брать не из лексиконов, а только из живой речи, где он только и имеет свой смысл. Это последнее требование, как известно, стало одним из основных положений позднейших работ в области истории языка. Вместе с тем Чернышевский тщательно разоблачил и политическую сущность, скрывающуюся за внешне академическими и как бы лишенными политического значения высказываниями Гильфердинга. Так, например, Гильфердинг, определяя особое свойство славянских языков, утверждал, что славяне обратили творческие силы своего языка не на вещественные стороны, не на звуки, которые остались такими, какими были, а на внутреннее определение глагола, который, по мнению Гильфердинга, являлся самой живой и духовной стихией слова. Приведя соответствующую цитату из высказываний Гильфердинга, Чернышевский с необычайной четкостью вскрывает ее политическое звучание. «Итак, —-пишет он иронически, — звуковое изменение языка соответствует развитию личности, а изменение глагола — крепости общественного начала!», и прибавляет: «Вот до каких несообразностей доводят
101
и людей, добросовестно трудящихся для науки, задние мысли»»™™од.
Проблема народной поэзии для Чернышевского никогда не являлась какой-то отвлеченной или узко академической проблемой. К народной поэзии Чернышевский подходил так же, как и ко всей литературе в целом — с точки зрения ее значения в революционной борьбе за освобождение народа.
qqqqqqqq и. г. Чернышевский, Полное собрание сочинений, т. ii, Гослитиздат, 1949. стр. 418.
Для него не существует вопроса об абсолютной ценности народной поэзии. Отбрасывая всякие соображения, отрицающие ее значение, он вместе с тем тщательно отмежевывается от всех безусловных ее апологетов, как ведущих в конечном счете к национальной ограниченности и национальной самоуверенности. «Мы не увлекаемся беспредельным пристрастием к народным песням, — писал Чернышевский, — мы не думаем ставить, как это делают многие, цыганского хора выше оперы или концерта (намек на Аполлона Григорьева. — М. А.) ...не считаем «Древнерусских стихотворений» Кирши Данилова выше «Стихотворений» Пушкина... Высокое уважение к народной поэзии вызывается в нас только требованиями справедливости, а небезотчетным пристрастием и не какими-нибудь посторонними соображениями, как это часто бывает»гггггпт. «Требования справедливости» — это, конечно, завуалированная по цензурным соображениям формула 60-х годов, таящая в себе определенный политический смысл.
Чернышевский вскрывает основные противоречия народной поэзии. С одной стороны, народная поэзия «полна жизни, энергии, простоты, искренности, дышит нравственным здоровьем»; это содержание вполне соответствует ее форме: «она проста, безыскусственна, благородна, энергична». Народной поэзии «нельзя не сочувствовать», нельзя «не заслушиваться до увлечения» ее «прекрасными, свежими и энергичными» мотивами; особенно высоко ставит Чернышевский русские былины, сербские исторические песни и песни новогреческие, но вместе с тем он указывает, что форма народной поэзии однообразна; ей свойственна «монотонность» и «неподвижность»; все ее картины «имеют один и тот же раз навсегда установившийся, неизбежный вид» .
Это противоречие объясняется, по мнению Чернышевского, условиями происхождения народной поэзии и в свою очередь объясняет отношение к ней современного слушателя или читателя. Форма и содержание народной поэзии объясняются содержанием того патриархального быта, на почве которого она возникла. Бедность его содержания обусловила и бедность тем народной поэзии. «В самом деле, — пишет Чернышевский, — если
102
народная поэзия превосходно развивает свои темы, то тем у нее очень мало и они
слишком просты; то же самое надобно сказать о чувствах, проникающих народные
tttttttt
песни» .
Содержание народной поэзии, по Чернышевскому, соответствует оцепенелым формам патриархального быта, где «нет ни духовного разнообразия, ни мыслей и чувств, сколько-нибудь разнообразных или многосложный»»1111111111111111.
Эта характеристика напоминает положения мифологической школы, для которой народная поэзия связывалась с эпическим периодом жизни народа. Но, принимая эти положения мифологической теории, Чернышевский дает им иную направленность. Для Гриммов и для Буслаева эти застывшие формы были нормой и идеалом. Чернышевский, признавая красоту и нравственное достоинство памятников народной поэзии, объявляет их уже отжившими и бессильными удовлетворить современного читателя и его запросы. Образованные люди, утверждает Чернышевский, уже не могут довольствоваться только Киршей Даниловым или Нибелунгами, им нужен Гёте, Шиллер, Пушкин, наконец, народная поэзия не может удовлетворить и всего народа, ибо и он, по мере роста своей культуры, уже не может удовлетвориться ее содержанием и формой. Здесь ответ на вопрос о месте народной поэзии в политической и социальной борьбе народа. Эти утверждения не следует понимать в том смысле, что народная поэзия как таковая совершенно перестает интересовать современного человека; этого Чернышевский, конечно, не думал и не хотел сказать, но он подчеркивал, что выработанные народной поэзией формы уже не могут вместить современного содержания и что на новой стадии общественного развития необходим переход и к новым, более совершенным формам.
Таким образом, Чернышевский противопоставлял свою точку зрения и тем, кто отрицал какие-либо эстетические и нравственные достоинства народной поэзии, и тем, кто склонен был ставить Киршу Данилова выше Пушкина.
пппппппп Там же, стр. 294. tstststtststtsss Там же, стр. 297—307.
tttttttt Чернышевский, Полное собрание сочинений, т. II, Гослитиздат, 1949, стр. 306.
UUUUUUUU гр
Там же.
Взгляды Чернышевского на народную поэзию и ее место в современной действительности были по существу продолжением и уточнением позиций Белинского.
Чернышевского не удовлетворяет обычное отношение к народной поэзии как младенческому периоду народной жизни. Эту точку зрения развивал, между прочим, Берг, осложняя ее обычными романтическими концепциями. «Этого общепринятого определения, однако, недостаточно, — Чернышевский. — Не у всех младенчествующих народов есть прекрасная и богатая народная поэзия»»™™™™ Ее расцвет обдается «энергией народной жизни». «Только там являлась
103
богатая народная поэзия, где масса народа... волновалась сильными и благородными чувствами, где совершались силою народа великие события. Такими периодами жизни были у испанцев — войны с маврами, у сербов и греков — войны с турками, у
„ wwwwwwww
малоруссов — войны с поляками» .
Этот момент является у Чернышевского центральным в его эстетической оценке народной поэзии. Здесь он, вслед за декабристами, за Пушкиным, Белинским, Герценом ставит на первое место в фольклорном репертуаре героическую поэзию, возникшую в борьбе народа за свое освобождение. Он упрекает Берга за то, что тот не сумел отразить этой стороны народной поэзии в своем сборнике, в частности, особенно подчеркивал он отсутствие в сборнике Берга сербских песен коссовского цикла. В возмещение этого пробела Чернышевский в своей рецензии приводит (в прозаических переводах) ряд сербских песен о Коссовской битве; наряду с этим в качестве образца лучших русских песен он приводит былину о Даниле Денисьевиче (из «Прибавлений к первому тому Известий» второго отделения Академии наук). Он ценит в ней, несомненно, выражение собственного достоинства и народного протеста против княжеско-боярского произвола и коварства. Это опять-таки непосредственно смыкается с аналогичными высказываниями
-г xxxxxxxx
Белинского .
Воспроизводит Чернышевский и концепцию Белинского о народности, применяя ее к проблемам фольклора: народность для него, так же как и для Белинского, ни в коем случае не может быть противопоставляема общечеловеческому. «Исключительное развитие племенных особенностей и общечеловечность — противуположные элементы; стремление к одному из них необходимо, обращается в ущерб пристрастию к другому. В окончательном результате, правда, народность развивается соразмерно развитию общечеловечности: только образование даст индивидуальности содержание и простор; варвары все сходны между собой; каждая из высокообразованных наций отличается от других резко обрисованною индивидуальностью. Потому, заботясь о развитии общечеловеческих начал, мы в то же время содействуем развитию своих особенных качеств, хотя бы вовсе о том не заботились»»™7™757. И далее мы читаем: «Совершенно к другому результату приводит то, когда преимущественное внимание обращается на развитие содержания, специально принадлежащего тому
104
vvvvvvvv |
Там же.
wwwwwwww Н. Г. Чернышевский, Полное собрание сочинений, т. II, Гослитиздат, 1949,
стр. 295.
xxxxxxxx
Чернышевский знал, по-видимому, очень хорошо и сборник Фориэля; по крайней мере, он неоднократно упоминает о новогреческих песнях в данной рецензии, в рецензии на Dichterkan0n Нейкирха (т. II, стр. 205—206) и др. Возможно, что его внимание на сборник Фориэля было направлено Гегелем, который отводит ему заметное место в одной из глав «Лекций по эстетике» (см. «Сочинения» Гегеля, 1938, т. XII, стр. 293).
уууууууу н. г. Чернышевский, Полное собрание сочинений, т. II, Гослитиздат, 1949,
стр. 295.
или другому народу. Эта племенная особенность не может быть понимаема иначе, как сумма тех особенностей, которыми известная нация на известной степени развития отличается от остальных народов, и преимущественно от образованных народов... Заботясь о развитии столь исключительного содержания, необходимо становишься в отталкивающее положение против общечеловечных элементов; временное и случайное проявление становится в этом случае выше общего начала, форма выше содержания. Вместо движения превозносится застой, вместо живого дела начинает господствовать
г zzzzzzzz XT "
мертвая буква» .Чернышевский подчеркивает свою зависимость в этом вопросе от Белинского. Иллюстрируя это положение историей романтизма, он прибавляет: «Все это уже было красноречиво высказываемо на русском языке, и желающие припомнить давно читанное, но в последнее время позабытое многими, лучше всего сделают, если обратятся к изучению тех понятий, которые были высказываемы в эпоху Лермонтова и Гоголя»ааааааааа. По цензурным соображениям Чернышевский не мог назвать прямо Белинского, но очень точно указывает время, т. е. после смерти Пушкина и еще до смерти Лермонтова: статья Белинского о народной поэзии как раз относится к этому периоду.
Чернышевский неоднократно останавливался на различных сторонах вопроса о значении народной поэзии. В ней он видел один из зародышей, из которого развилась новая литература, и один из важнейших источников для изучения народного быта и построения народной характеристики. Это понимание народной словесности легло в основу его оценок художественной литературы, посвященной изображению народной жизни. В «Прологе» он требует «настоящих романов и настоящих повестей» местного колорита, прочного знания народного быта и народной жизни« Местный колорит должен быть сохранен в обстановке, в характеристиках же действующих лиц должны быть показаны национальные элементы, без этого не может быть ни правдоподобного Действия, ни реальности в действующих лицах. В этом отношении Чернышевский идет дальше Белинского и вносит существенную поправку в его построения. По-новому он понимает и требования местного колорита, к чему также был совершенно равнодушен Белинский, основываясь главным образом на современной ему литературной практике и связывая его с поэтикой романтизма. Для Чернышевского же «местный колорит» не экзотика и не внешний этнографизм, но элемент подлинного проникновения в народный быт. С этой точки зрения он оценивал Л. Толстого, Островского, Н. Успенского, Писемского, Мельникова, Даля и других. Подробный обзор этих отзывов и оценок Чернышевского сделан в названной выше статье Г. С. Виноградова; к ним
105
zzzzzzzz
Н. Г. Чернышевский. Полное собрание сочинений, т. ii, Гослитиздат. 1949,
стр. 293.
ааааааааа гр
Там же.
ььььььььь н. г. Чернышевский, Полное собрание сочинений, т. Ш, Гослитиздат, 1947, стр. 510—515.
ccccccccc Там же, т. vii, 1950, стр. 983—986. ddddddddd Там же, т. Ш, 1947, стр. 512.
нужно еще добавить рецензии на стихотворения А. В. Кольцоваььььььььь и особенно на «Картины из русского быта» Даля (Спб., т. 2, 1861)ccccccccc. В рецензии на стихотворения Кольцова Чернышевский, вновь следуя за Белинским и порой буквально цитируя послед него, видит в них пример истинного воплощения в поэзию народности, основанной на глубокой симпатии к народу и глубоком его знании. («Нельзя было теснее слить своей жизни с жизнью народа, как это само собой сделалось у Кольцова»»сШсШсШ). На примере же Даля он вскрывает разницу между подлинным знанием народа, заключающимся в глубоком проникновении в его жизнь, и знанием внешним, мелким, фотографическим, не одухотворенным определенной идеей... Эти замечания имеют у Чернышевского расширительный смысл и относятся не только к беллетристике, но и к науке.
С этих позиций подходил он и к вопросу о сущности и значении науки о народной поэзии. Особенно важна в этом плане его рецензия на «Архив» Калачова; она характерна, впрочем, не только для позиций Чернышевского, но и всей революционной демократии в целом. В этой рецензии Чернышевский подробно высказывал свое мнение о господствовавшей тогда филологической школе, возглавляемой в Германии Гриммами, а у нас — Буслаевым (в его еще первых работах, т. е. до появления «Исторических очерков»). Чернышевский высоко расценивает значение исследований Гримма. Он считает, что его значение в науке о народных древностях равно значению Нибура в истории классического мира, или значению Кювье в палеонтологии, или Шамполиона в египетской истории. Чернышевскому были известны все важнейшие работы Гримма о немецкой мифологии, о правовых древностях, о грамматике и истории немецкого языка. Последнюю работу он неоднократно цитирует, «Исследователи старого немецкого быта, во главе с Гриммом, — пишет он, — восстановили картину древнейшего немецкого образа понятий о мире и судьбе человека... древнейшего немецкого общественного устройства... и объяснили узы братства, соединяющие нынешних разрозненных и слабых виртембергцев, гессенцев, саксонцев с могущественными готами, франками, англосаксами, скандинавами... немецкое племя, разделяющее западную половину Европы с романским, постигло свое единство, скрывавшееся во мраке древнейших судеб его, получило ясное понятие о том, чем было оно прежде, нежели разделилось на ветви». Но этим не исчерпывается важность трудов Гримма. «...Начав с точки зрения специально-немецкой, — продолжает Чернышевский, — в результатах своих трудов нашел нечто общее, и вместе с картинами древненемецких понятий и учреждений
106
начертал картину понятий и учреждений всей европейской отрасли индоевропейского племени в известную эпоху. Он воскресил перед нами общий быт кельтов, латинян, греков, немцев, литовцев и славян, во время перехода их из Азии в Европу в ту пору развития, когда они из бродячих пастухов и звероловов делались оседлыми земледельцами... И, может быть, наперекор первоначальным ожиданиям и желаниям исследователей немецкой древности оказалось, что в этом состоянии немцы очень мало отличались от всех своих соплеменников, и даже чуждых им народов, теперь находящихся на той же ступени развития; открылось, что основные поверья и учреждения были почти одинаковы у всех европейцев санскритского корня, и в особенности удивительно близки между собой по понятиям и образу жизни были народы, от младенчествующих времен которых сохранились до нас полнейшие
eeeeeeeee
воспоминания, — славяне, литовцы и немцы» .
eeeeeeeee «Современник», 1854, № 9, отд. IV, Новые книги, стр. 4. См. также: Н. Г. Чернышевский, Полное собрание сочинений, т. II, 1949, стр. 372.
Чернышевский первый в русской науке показал причины возникновения гриммовской теории и вскрыл ее политическую сущность. В качестве основной причины возникновения гриммовского учения Чернышевский указывает на политическое положение Германии того времени, которое заставило немцев с грустью отвращаться от настоящего и искать утешения и надежду в прошедшем. Вместе с тем Чернышевский показывает и противоречие исходных причин и конечных выводов в теории Гримма. Гримм старался подчеркнуть характерную роль и обособленность германского народа, но закончил широкой картиной общеплеменного единства индоевропейских племен. Гриммовские исследования доказали то, что о старых немцах надо повторять то же, что говорится о всех дикарях. Он сделал это не преднамеренно, подчеркивает Чернышевский, он хотел выставить своих предков во всем лестном свете, и его сочинения полны патетических фраз в этом духе, «но факты сильнее фраз, — писал Чернышевский,— и к чести Гримма надобно сказать, что беспристрастия у него еще гораздо больше, нежели увлечения». «Заслуга Гримма,—говорит Чернышевский,— состояла в том, что он разрушил, вовсе не преднамеренно, разные самообольщения, в которые вдавались прежние немецкие историки, изображавшие старых немцев в таком же идиллическом виде, как изображал БугенвильЙНШГ отаитян888888888. Особенно же ценит Чернышевский исследования Гриммов за установленное ими единство языческих верований славян, литовцев и немцев. Хотя эта мысль была высказана и до Гримма,
107
Чернышевский считает, что за ним остается заслуга, что эти общие соображения он подтвердил фактами немецкой мифологии.
Но вместе с тем Чернышевский вскрыл и односторонность гриммовского направления. Он сопоставляет Гримма с Нибуром и отдает преимущество последнему. В трудах Нибура он ценит то, что его исследования дают ключ к пониманию не только исторической жизни Рима, но и исторической жизни Европы в целом. «Мы не говорим, — пишет Чернышевский, — чтоб именно только после Нибура стала понятна история новой Европы; но то несомненно, что нибуровы открытия имеют самую живую связь с новейшею европейскою историей и для многих делают яснее текущие вопросы внутреннего развития государств, занимающих очень важное место в истории человечества»№ШтЫш. Исследования же Гриммов и сделанные ими открытия не имеют почти никакой связи с настоящим. Они только объясняют некоторые обычаи, которые в современной народной жизни уже потеряли серьезное значение и перешли на степень простой забавы или пустой привычки. В действительной жизни, говорит Чернышевский, это уже утратило свое значение и «кажется драгоценным для науки только как остаток древности. Одним словом, — заключает он, — для филологических исследователей, во главе которых стоит Гримм, старина важна потому, что она старина. А наука должна быть служительницей человека. Чем более может она иметь влияния на жизнь, тем она важнее. Неприложимая к жизни наука достойна занимать собою только
iiiiiiiii
схоластиков» .
Таким образом, революционная демократия в лице Чернышевского решительно осудила архаический уклон новой филологической науки. Чернышевский называл ее «исторической филологией», понимая под этим, в отличие от общей филологии, сравнительно-исторический метод в науке, введенный Боппом и Гриммами. Он считает значение этой науки ограниченным: она применима только к эпохам, от которых не осталось никаких письменных исторических документов, т. е. для восстановления древнейшего быта народа; для изучения исторического времени она уже не пригодна. История совершенно отказывается от ее помощи, ибо имеет возможность пользоваться более точными и богатыми материалами. «Кому придет в голову, — говорит Чернышевский, — описывать взятие Казани по народным песням, когда есть более достоверные или (чтобы не наводить сомнения на достоверность песен) по крайней мере более точные и подробные описания этого события. Переставая быть нужною для истории, филология теряет всю свою важность»»333333333 (курсив наш. — М. А.).
L0Uis-Ant0ine de Bougainville (1729—1811), французский путешественник XVIII века, автор очень известного в свое время сочинения «Voyage аш.0Ш" dU m0nde...», Paris,
8187878818.8 88
888888888 «Современник», 1854, № 9, Отд. IV, Новые книги, стр. 8
hhhhhhhhh «Современник», 1854, № 9, отд. IV, Новые книги, стр. 5.
iiiiiiiii
Там же, стр. 6. 333333333 Там же, стр. 7.
Это не значит, однако, что Чернышевский отрицал целиком историческое значение филологии, — это означало только отрицание
108
того архаического уклона, который она приняла в трудах Гримма. Замечания и возражения Чернышевского относятся только к архаическому направлению в науке, которое ограничивало свой кругозор и, замыкаясь в исследования прошлого быта невольно переходило к его идеализации. Вместе с тем то умаление исторического значения фольклорных памятников, которое допускает Чернышевский, имеет и некоторый полемический характер: оно направлено против антиисторических тенденций, вроде рассуждений Каткова, с пренебрежением относившегося, к конкретным архивным разысканиям и предлагавшего чуть ли не всецело заменить их анализом и исследованием народных песен. В этом отношении Чернышевский продолжает Грановского, придавая, однако, иное направление его положениям. Грановский снижал историческую роль народного предания, исходя из общего неверия в творческую роль народных масс; Чернышевский же только потому, что народное предание по своему существу не может отразить исторической жизни во всей ее полноте и само нуждается в историческом объяснении.
Эту же точку зрения позже гораздо более отчетливо он выразил, правда вскользь, в статье «Полемические красоты» (1861), в которой он еще раз подчеркнул политический смысл романтических построений мифологической школы. Чернышевский упрекал Буслаева в том, что он не различает в изучении действительности светлых и темных сторон и, выдвигая только светлые стороны прошлого, он тем самым как бы заставляет мириться с прошлым злом. Этот же упрек делал Буслаеву и находившийся под
kkkkkkkkk
непосредственным воздействием Чернышевского молодой Пыпин .
Чернышевский требовал от филологической науки, в частности от науки, изучающей народные предания, активного вмешательства в жизненные процессы и ответа на актуальные вопросы, выдвинутые общественной борьбой. На примере того же Буслаева Чернышевский показывал, как увлечение мифологическими реконструкциями может привести к затемнению и извращению подлинных исторических фактов. В рецензии на «Архив» Калачова, останавливаясь на статье Буслаева о пословицах, Чернышевский указывал, что благодаря той отдаленной родословной, которую приискивал для русских пословиц Буслаев, он набросил на них фальшивый свет, придав им какой-то совершенно чуждый мифологический характер. «Правда, — замечает далее Чернышевский, — в некоторых пословицах сохранились намеки на языческие поверья славян (славян, а не индейцев)111111111, но это
109
kkkkkkkkk В рецензии на «Исторические очерки»—«По поводу исследований г. Буслаева о русской старине», «Современник», 1861, № 1, отд. «Современное течение», стр. 1—34. 111111111 Чернышевский пишет по тогдашнему правописанию вместо «индийцев — «индейцев».
mmmmmmmmm
«Современник», 1854, № 9, отд. IV, Новые книги, стр. 12. Ограниченность и односторонность мифологической теории Чернышевский подчеркнул и в пародии на Ф. Буслаева, имеющейся в статье «Ответна вопрос или освистанный вместе со всеми другими журналами «Современник», Н. Г. Чернышевский, Полное
произошло не потому, чтобы пословица стояла когда-нибудь в связи с мантрою и
брахманою, не потому, чтобы она была по своей сущности частью мифологического
сказания, обряда или величания, а просто потому, что, обыкновенно выражая свои
правила житейской мудрости аллегориями и сравнениями, она, без всякого
преднамеренного предпочтения, заимствовала их иногда из области поверий, как в
других случаях (и гораздо чаще) брала их из круга замечаний о погоде, разных качествах
вещей, характерах животных и т. д.» .
Было бы глубоко ошибочным усматривать в этом отношении к исторической филологии односторонне политический подход. Политическая оценка для Чернышевского вытекала из самого существа вопроса. Общественная ограниченность исторической филологии была для Чернышевского неразрывно связана с ее научной ограниченностью. Чернышевский считал, что историческая филология в том виде, как она представлена в трудах Гримма и Буслаева, не в силах разрешить проблем, которые стоят перед ней, ибо в таком виде она является абстрактной и оторванной от конкретных запросов действительности.
Чернышевский неоднократно высказывался о сущности и значении «исторической филологии»»11™1™1™1™1. Ее появление он считал совершенно закономерным и исторически необходимым, возникшим вместе со стремлением общества опереться при решении общественно-политических проблем на историю. Она оказалась необходимой потому, что при исторических исследованиях почти всех важнейших явлений общественной жизни выяснилось, что они возникли в глубокой древности, т. е. в периоды, от которых нет других памятников, кроме «общих и темных намеков, уцелевших в языке». Поскольку историческая филология претендует вскрыть характер древнейших периодов исторического развития и объяснить первоначальный вид и коренное значение понятий, которые в измененном виде и поныне господствуют, она заслуживает общественного признания; но она, по мнению Чернышевского, бессильна разрешить все поднятые ею же вопросы. Чернышевский совершенно справедливо указал на чрезмерно гипотетический характер ее построений. В силу этого он отдает предпочтение этнографии, которая вместо отвлеченных и умозрительных рассуждений давала, по его мнению, в руки историка богатейший фактический материал. Этнография «видит и передает
110
В вопросе о значении этнографии Чернышевский продолжает и развивает далее, собрание сочинений, т. VII, М., 1950, стр. 588—591.
™mn™mnn См., например, рецензию на «Магазин землеведения и путешествий» Н. Фролова (Н. Г. Чернышевский, Полное собрание сочинений, Гослитиздат, 1949, т. II, стр. 614—
06020040)0.000
000000000 г. Чернышевский, Полное собрание сочинений, т. II, Гослитиздат, М., 1949, стр. 619.
факты народной жизни во всей их жизненной полноте и точности; этнограф видит своими глазами то, что при помощи исследований языка можно только предчувствовать». В этом и заключается значение этнографии, ее верность и полнота. Поэтому должна быть «главнейшею путеводительницею при восстановлении древнейших периодов развития народов». Чернышевский указывал, что эти положения не новы, что прежние исследователи постоянно прибегали к помощи известий, представляемых этнографией. «У писателей, знаменитейших проницательностью и обширностью своих соображений по этим вопросам, беспрестанно мы встречаем ссылки на путешественников. Только со времени появления исторической филологии был забыт на время этот богатый и верный источник положительных сведений. Вместо Кука и Бугенвиля начали цитировать исключительно Гримма». «Но, — подчеркивает Чернышевский, — в творениях замечательнейших мыслителей последних годов мы уже видим возвращение к покинутой на время этнографии»000000000. Г. Виноградов совершенно правильно расшифровал, кого имеет в виду Чернышевский, говоря о замечательнейшем мыслителе последних годов: речь идет о Фейербахе. Другими словами, тот историко-критический метод, который установил Фейербах в области изучения религии, Чернышевский предлагает внести и во всю область филологических наук.
конечно уже с новых позиций, концепции западников. Но в то время как Грановский, стремясь опереть историческую науку на этнографию, понимал последнюю идеалистически, Чернышевский стоит на материалистических позициях и ищет в этнографии основу, которая дает возможность «положительного», т. е. материалистического освещения исторической жизни народа.
Чернышевский сам указал на свою близость в этом отношении к Грановскому; он высоко ценил Грановского как историка и особенно подчеркивал стремление последнего порвать с ограниченными рамками филологических дисциплин и искать опоры в методах естественноисторических наук, рассматривал этнографию как науку антропологическую, объединяющую в себе проблемы гуманитарного порядка с проблемами естественноисторическими.
Значительно расходится Чернышевский в понимании этнографии и с Кавелиным и с Надеждиным. Для того и другого на первом плане стояла бытовая этнография; для Чернышевскогое этнография была наукой об основных элементах человеческой культуры, т. е. он уже совершенно отчетливо замечал то понимание, какое значительно позже было выработано немецкими
111
этнографами типа Бастиана и английскими и американскими эволюционистами.
Таким образом, Чернышевский указывал новые пути филологической науки, которые и были усвоены деятелями русской филологии 60-х годов. Эти идеи были усвоены молодым Пыпиным, Веселовским и другими. В рецензии на книгу А. Милюкова Пыпин воспроизводит основные положения Чернышевского, неоднократно подчеркивая свою принадлежность к новой «исторической точке зрения, в сущности бывшей продолжением критики Белинского»ррррррррр.
§ 6. Идеи революционной демократии оказали прямое воздействие не только на теоретические построения русской науки о фольклоре, но и на ее практическую работу, поставив новые задачи не только в области освещения памятников народного творчества. В этом отношении чрезвычайно важную роль в истории русской фольклористики сыграл Н. А. Добролюбов.
Роль великого критика в формировании науки о фольклоре очень слабо учитывалась или сводилась только к вопросу о влиянии общих идей и общей деятельности Добролюбова. И только в исследованиях советского времени вскрыто и освещено подлинное значение Добролюбова в истории русской фольклористики.
Глубокий интерес к фольклору проявился у Добролюбова очень рано. Еще юношей, он был захвачен тем краеведческим потоком, начавшимся с 40-х годов, о котором мы говорили выше. Нижний Новгород, где учился Добролюбов, был одним из культурных центров Поволжья, в котором воспитывались целые поколения местных деятелей-краеведов; Добролюбов принадлежал к тому же поколению. Учась в семинарии, он записывал народные песни и пословицы, а позже в Петербурге, студентом Педагогического института, занимается, так же как ранее Чернышевский, у И. И. Срезневского и под его руководством пишет ряд сочинений по народной словесности и древней русской литературе. В этот период им написаны «Заметки и дополнения к сборнику русских пословиц г. Буслаева», «О поэтических особенностях великорусской народной поэзии в выражениях и оборотах», «Замечания о слоге и мерности народного языка» и др. Особенный интерес среди этих статей представляет статья о сборнике пословиц Буслаева, в которой молодым студентом сделаны весьма глубокие и серьезные замечания маститому ученому, в частности он указал ему на ошибочность игнорирования вопроса о живом бытовании пословиц в народной среде (сборник Буслаева был составлен исключительно по книжным источникам), указал на

ррррррррр
«Атеней», 1858, № 25, стр. 545.

ряд натянутых и неверных мифологических объяснений и дал в конце ряд ценных фактических дополнений. Эта рецензия Добролюбова во многом совпадает с цитированной выше рецензией Чернышевского. Однако Добролюбов в ней вполне самостоятелен,
112
и в момент своей работы над статьей (очевидно, весной 1854 г.)444444444, не мог знать рецензии Н. Г. Чернышевского, появившейся только в сентябрьской книжке «Современника». Об этом свидетельствует и сохранившееся «Предисловие» к этой работеггггггпт. Это сходство написанных почти одновременно отзывов—уже совершенно зрелого Чернышевского и еще только начинающего самостоятельно работать молодого Добролюбова — чрезвычайно знаменательно: оно особенно наглядно свидетельствует об единстве воззрений на фольклор и задачи его изучения двух вождей революционной демократии 60-х годов. Большой интерес представляют и незаконченные студенческие статьи Добролюбова («О поэтических особенностях великорусской народной поэзии» и «Замечания о слоге и мерности народного языка»), только в недавнее время (как и статья о сборнике Буслаева) опубликованные. В этих статьях Добролюбовым очень смело и широко намечены задачи изучения народной словесности, и, чтобы вполне оценить значение этих работ, нужно учесть, что в современной Добролюбову литературе вопросы, поставленные им, были или только слегка намечены, или совершенно отсутствовали и выдвигаемые им задачи очень долго оставались неразрешенными.
Прямых высказываний по вопросам фольклора у Добролюбова сравнительно немного, но тем не менее эта тема его очень волновала, и он неоднократно по разным поводам обращался к ней, главным же образом в статье о Кольцове, в рецензиях на «Пермский сборник», на сборник Железнова, на книжку М. Семевского «Великие Луки» и особенно в рецензии на сборник сказок Афанасьева, а также в статье «О степени участия народности в развитии русской литературы». Фольклор не был для него отвлеченной научной проблемой, но эта проблема неизменно вставала перед ним во весь рост в связи с общей проблемой народной литературы и народного миросозерцания. Для него, как для идеолога революционной демократии и знаменосца идеи крестьянской революции, этот вопрос — о поэзии крестьянства — приобретал огромное теоретическое и практическое значение. Другими словами, проблема народной поэзии входила в систему политических взглядов Добролюбова.
На первый взгляд может показаться, что отношение Чернышевского к народной поэзии сравнительно с Добролюбовым отличается большей сдержанностью. Добролюбов нигде не делает таких оговорок, как Чернышевский в статье о книге Берга. Однако это только кажущееся явление. Революционной демократии приходилось бороться на два фронта. С одной стороны, это была борьба со славянофильскими и реакционными концепциями народной поэзии, с неумеренным
113
прославлением народного творчества, за которым скрывалась идеализация всех сторон крепостного быта народа; с другой — борьба против проявлений всякого рода нигилистического отношения к фольклору, которое было характерно, как уже было сказано выше, и для либералов и для радикалов. Эти нигилистические настроения особенно усилились в конце 50-х годов, т. е. как раз ко времени вступления в литературу Добролюбова. Чернышевскому приходилось главным образом отмежевываться от правых; Добролюбов же направил свой удар по либеральным концепциям.
Второе издание «Очерка истории русской поэзии» (1858) явилось для

qqqqqqqqq См. комментарий к этой статье в «Полном собрании сочинений Добролюбова», под ред. П. И. Лебедева-Полянского, т. I, 1934, стр. 658—660.
ппппппппп См. Там же, стр. 659.
Добролюбова прекрасным поводом дать развернутый ответ по основным вопросам, затронутым в работе Милюкова. В сущности и либеральный западник Милюков и славянофилы сходились в исходных позициях: и те и другие видели в народной поэзии почти единообразное и сплошное выражение единого миросозерцания. Добролюбов стремится вскрыть живые противоречия в этом миросозерцании и учесть отражения разнообразных явлений и факторов. Он утверждал, что не все, сохранившееся в народной поэзии, принадлежит подлинному народному миросозерцанию.
В нем есть и подлинное, есть и навязанное. Возражая Милюкову, он утверждал, что темные стороны народной поэзии лежат не в народности, даже не в самой жизни, а в обстоятельствах, пришедших извне. «Народная поэзия, как видно, долго держалась, — пишет он, — своего естественного, простого характера, выражая сочувствие к обыденным страданиям и радостям и инстинктивно отвращаясь громких подвигов и
sssssssss
величавых явлений жизни, славных и бесполезных» .
Ссылаясь на работу Бодянского, Добролюбов доказывает, что русский народ совершенно не интересовался счетами и выгодами удельных князей и «только во времена бедствий родной земли вспомнил он минувшую славу и обратился к разработке старинных преданий, оставшихся, конечно, еще от времен норманнов»»™™™
Любовь к этим песням возбуждалась, конечно, «горьким чувством при взгляде на современный порядок вещей». «При нашествии народа неведомого, ожидания всех обратились, разумеется, к князьям... Но оказалось, что князья истощили свои силы в удельных междоусобиях и вовсе не умели оказать энергического противодействия страшным неприятелям». Народ был обманут в своих ожиданиях. «Он невольно сравнивал нынешние события с преданиями о временах минувших и грустно запел про славных могучих богатырей, окружавших князя Владимира... Таким образом богатырей Владимировых заставили сражаться
114
с татарами и самого Владимира сделали Данником «грозного короля Золотой Орды Эммануила Эммануиловича».
Добролюбов подчеркивает, что народ тяжело переносил татарское иго и не оставлял мечты о средствах освобождения. «Чем далее эти мечты были от действительности, тем более они принимали детский характер... А когда попались эти песни в руки книжникам, то и последнюю жизненность потеряли под их риторическими
UUUUUUUUU
прикрасами» .
Особенно много противоречий, по мнению Добролюбова, внесло в народную жизнь христианство, ведшее усиленную борьбу с народной поэзией. Результатом этой борьбы явилось падение или видоизменение народных преданий; значительную роль сыграло в этом процессе и книжное предание, занесенное к нам из Византии, совершенно чуждое русской народной жизни и бывшее не в состоянии проникнуться истинными нуждами народа. Таким образом, если и можно говорить о какой-либо грубости в наших былинах и исторических песнях, как это делает Милюков, то эту грубость следует относить за счет позднейших влияний. Так, например, византийские влияния отразились в обрисовке облика Владимира. Дальнейший процесс шел, по концепции Добролюбова, путем наибольшего вторжения книжной словесности во все отделы народной поэзии, но она продолжала оставаться чуждой народу, так как выражала интересы не всего народа, а только отдельных групп его. То, что славянофилы принимали за основную стихию и сущность народного мировоззрения — глубокая религиозность, преданность князьям и православной вере, идеалы смирения и


sssssssss
ttttttttt
Н. А. Добролюбов, Полное собрание сочинений, т. I, ГИХЛ. 1934, стр. 215. Там же, стр. 216.
и. а. Добролюбов, Полное собрание сочинений, т. I, ГИХЛ, 1934, стр. 216.
покорности, — все это оказывается чертами наносными, внесенными классом поработителей и затуманившими другие черты, связанные с подлинным народным пониманием жизни.
В статье о книге А. Милюкова Добролюбов анализом исторического пути фольклора снимает те черты, которые особенно подчеркивали славянофилы, и высмеивает тех, кто воспевал «смирение, покорность, самопожертвование и т. п. свойства народной (т. е. крестьянской) души». Этому порядку мыслей он противопоставляет совершенно иные утверждения: все эти черты, так же как и соответственные их отражения в фольклоре, — наносные, искаженные крепостным правом свойства. «Народ не замер, не опустился, источник жизни не иссяк в нем, но силы, живущие в нем, не находят себе правильного и свободного выхода и принуждены пробивать себе неестественный путь и поневоле обнаруживаться шумно, сокрушительно, часто к собственной гибели». Уверениям в покорности и пассивности Добролюбов отвечал рассказом о неаполитанском народе, который также считался пассивным, забитым, неспособным к действию и который, однако весьма решительно боролся за свое будущее против Бурбонов.
115
Борьба Добролюбова за фольклор была не только борьбой с исторической теорией славянофильства, но и отстаиванием фольклора как одного из творческих источников русской литературы, отражающих её народность. Осуществление же народности в литературе, по мнению Добролюбова, возможно только тогда, когда писатель в силах овладеть подлинным миросозерцанием, подлинным самосознанием народных масс, существеннейшим элементом которого является фольклор. Отсюда то огромное значение, которое придавал Добролюбов правильной интерпретации фольклора.
Фольклор являлся таким образом, в представлении революционной демократии могучим средством познания народа: его жизни и его идеалов. Вместе с тем народ не является только пассивным хранителем своего старого и извечного духовного богатства, но беспрерывно является творцом-созидателем. Фольклор для Добролюбова — живое творчество масс, поэтическое отображение живой действительности, свидетельство о творческой силе народа, который «никогда не перестает жить своею особой, самостоятельною жизнью». Между прочим, такое понимание Добролюбов впервые высказал еще в одной из своих студенческих работ. «Народ и доныне не перестает петь, не перестает выражать свои воззрения, понятия, верования, полученные по преданию, в произведениях поэзии, то слагая новые, то переделывая, применяя к своему теперешнему положению то, что прежде уже было сложено. Таким образом, изменяясь в устах народа, песни наши не могут быть названы наверное, — те или другие, древними, в том виде, как они существуют ныне, и следовательно в песне о временах Владимира мы столь же мало имеем право искать понятий X века, как и в песне о заложении Петербурга или о разорении Москвы»™™™™ Эти же мысли лежат и в основе его замечательной рецензии на сборник сказок Афанасьева.
Рецензия Добролюбова как бы распадается на две части: она и страстная защита Афанасьева против тех, кто решился бы отрицать огромное значение предпринятого Афанасьевым труда, и вместе с тем это серьезное возражение против самого принципа, на котором построена книга Афанасьева. Его основной недостаток Добролюбов формулирует как совершенное отсутствие жизненного начала. «Сохранить в своей редакции белорусское дзвяканье и цвяканье да малорусское эгэконье и гоканье, отметить, что такая-то сказка записана в Чердынском уезде, а такая-то в Харьковской губернии, да прибавить кое-где варианты разных местностей, — этого еще очень недостаточно для того, чтобы нам дать понятие о том, какое значение имеют сказки в

Н. А. Добролюбов, Полное собрание сочинений, т. I, ГИХЛ,1934, стр. 523.
„ „ wwwwwwwww
русском народе» .
116
Сказки имеют для Добролюбова ценность не сами по себе, а как материал для характеристики русского народа, «а народа-то и не узнаешь из сказок, изданных г. Афанасьевым»ххххххххх. «Поэтому нам кажется, — заканчивал Добролюбов, — что всякий из людей, записывающих и собирающих произведения народной поэзии, сделал бы вещь очень полезную, если бы не стал ограничиваться простым записываньем текста сказки или песни, а передал бы и всю обстановку, как чисто внешнюю, так и более внутреннюю, нравственную, при которой удалось ему услышать эту песню или сказку»575757™7 Эта рецензия и статья по поводу книги Милюкова являются замечательными памятниками, которым надлежит занять видное место не только в истории русской критики и публицистики но и в истории русской фольклористики, оказавшими огромное влияние на ее дальнейшее развитие и формирование. В сущности здесь намечена программа дальнейших исследований и методов изучения, которые так или иначе будут восприняты фольклористикой 60-х годов.
§7. Теоретические положения Добролюбова разделяли и практически применяли прежде всего исследователи и собиратели, вышедшие из среды деятелей революционной демократии. На первом месте следует назвать имена И. А. Худякова и И. Г. Прыжова.
Имя Ивана Александровича Худякова (1842—1876) занимает совершенно исключительное место в русской фольклористике. Это был фольклорист-революционер — и не только потому, что он сочетал революционную деятельность с изучением фольклора, но и потому, что он стремился поставить фольклор на службу революции. Биография Худякова — исключительный пример напряженной жизни, сплошного труда и подвига. Бедняк, еле-еле сводящий концы с концами, а иногда целыми месяцами живя буквально впроголодь, Худяков тем не менее не только беспрерывно работал над изучением и собиранием народной поэзии, но на свои скудные средства неоднократно предпринимал различные фольклорные издания.
Интерес к фольклору сложился у него, видимо, так же как и у Добролюбова, еще в юные годы. По крайней мере еще в Сибири, где он родился, вырос и учился до университета, он записал ряд поверий и заговоров. В Казанском университете этот первоначальный интерес еще более обострился. Кроме веяний эпохи, некоторую роль могли сыграть и его университетские учителя: известный славист-филолог
B. И. Григорович и собиратель народных песен В. И. Варенцов.
В 1859 г. Худяков перешел в Московский университет, где слушал лекции
C. М. Соловьева и Ф. Буслаева. В Москве, еще студентом,
117
он издал первые свои работы: «Сборник великорусских народных исторических песен» (М., 1860) — антологию педагогического характера и первый выпуск «Великорусских сказок» (М., 1860), занимающих весьма видное место и по сию пору в нашей сказковедческой литературе. Позже он издал, также на своя средства, второй и третий выпуск (М., 1861 —1862). В 1862 г. Худяков переехал в Петербург и, несмотря на почти полное отсутствие средств, задумал издание специального журнала по народной словесности под заглавием «Сказочный мир». Сохранилась программа этого журнала, показывающая, как серьезно и глубоко смотрел молодой исследователь на задачи издания.
wwwwwwwww
Там же, стр. 432.
ххххххххх Н. А. Добролюбов, Полное собрание сочинений, т. I, ГИХЛ, 1934, стр. 432.
ууууууууу там же, стр. 433.
В журнале предполагалось четыре отдела: в отделе первом должны были заключаться исследования по мифологии и исследования памятников устной поэзии и памятников древней письменности, находящихся в связи со сказаниями, проникшими в
народ; отдел второй посвящался материалам древнерусской письменности, относящимся
к народной поэзии, а также великорусским заговорам, сказкам, легендам, песням,
загадкам, пословицам; в отдел третий включались материалы по народной поэзии
других народов; четвертый, библиографический отдел должен был «касаться как новых
русских сочинений и изданий, так и заграничных трудов по народной поэзии» .
Осуществить это издание ему не удалось, так как министр внутренних дел не дал разрешения.
Неудача постигла и составленный им «Сборник народных легенд», не разрешенный цензурой. В это же время он сблизился с революционным кружком Каракозова, в 1866 г. был арестован и сослан в один из самых отдаленных пунктов Российского государства, в г. Верхоянск Якутской области, где жил в совершенно исключительных тяжелых условиях, однако и там не оставлял научной работы. Живя среди якутского и объякутившегося русского населения, он сумел изучить якутский язык и занялся изучением якутского фольклора. Записанные им якутские тексты и переводы вышли в свет уже спустя много лет после его смерти. Якутские тексты опубликованы только в 10—20-х годах XX века (Э. К. Пекарским), а переводы составили содержание «Верхоянского сборника», выпущенного Восточно-Сибирским отделом Географического общества в Иркутске (1890). «Описание Верхоянского округа» обнаружено сравнительно недавно и до сих пор не издано. Невыносимые условия жизни в ссылке сломили сильную натуру Худякова, он сошел с ума и в 1876 г. умер в иркутской больнице.
В Петербурге до своего ареста Худяков провел таким образом всего около четырех лет, однако за это время он успел опубликовать ряд научных статей и изданий, из которых некоторые могут быть названы в полном смысле слова капитальными. Таков, например,
118
его труд «Великорусские загадки» (М., 1861). За этот труд он получил медаль Географического общества. В отзыве, написанном Н. В. Калачовым, было отмечено, что его «собрание загадок» далеко превосходит все прежние их собрания и замечательно по обширному к нему предисловию, в котором объяснятся значение загадок в народном быту и поэзии и указываются главные периоды их развития в великой России»аааааааааа. «Великорусские загадки» Худякова и в наши дни не потеряли своего значения. Кроме того, он выпустил ряд популярных изданий: «Древняя Русь», «Русская книжка», «Рассказы о старинных людях», «Самоучитель для начинающих обучаться грамоте» и пр. Эти книжки особенно две первые, представляют большой интерес, как пример привлечения фольклора на службу революционной пропаганды.
Изданная анонимно «Древняя Русь» — один из самых ярких памятников легальной пропагандистской литературы, вышедшей из среды революционной демократии. Привлеченный в изобилии фольклорный материал играет в ней явно агитационную роль. «Древняя Русь» по существу краткий популярный очерк истории России от древнейших времен до XVIII века. Но все изложенное, как правильно характеризует биограф Худякова, «проникнуто определенным стремлением внушить читателю отрицательное отношение к тем началам русской истории — православию, самодержавию и «народности», — которые до той поры неизбежно должны были восхваляться во всех
bbbbbbbbbb
книжках, предназначенных для народа» .

М. М. Клевенский, И. А. Худяков, революционер и ученый. М., 1929, стр. 29. Отчет Русского Географического общества за 1863 год, Спб., 1864. Приложение,

стр. 97—98.
bbbbbbbbbb м. м. Клевенский, И. А. Худяков, революционер и ученый, М., 1929, стр. 53.
В «Русской книжке» Худяков делает попытку дать краткий очерк чисто народного русского миросозерцания, где путем соединения фольклорных и собственно литературных памятников дается опыт обоснования русской культуры на чисто народных началах. Соответственно этому в ней очень богато представлен фольклорный материал. Всю первую часть занимают песни, сказки, пословицы, прибаутки, в которых наиболее ярко вскрывается народный взгляд на те или иные явления действительности, причем нужно отметить, что «Русская книжка» представляет и специфический интерес для историка фольклора, так как некоторые тексты принадлежали к записанным самим Худяковым и более нигде не перепечатывались. Такую же роль играет фольклорный материал и в его «Самоучителе». Вот, например, ряд пословиц, включенных в число первых фраз для чтения: «До бога высоко, до царя далеко»; «Было вече, было легче»; «Князья в платье, и бояре в платье, будет платье и на нашей братье»; «Не строй семь церквей, пристрой семь детей»; «От ветоши молодой траве ходу нет» и т. д.
119
Пропагандистом является Худяков и в своей антологии исторических песен. Не следует думать, однако, что Худяков приносил в жертву своим убеждениям чисто научные требования и принципы. Отнюдь нет: дело только в новой интерпретации фольклорного материала, в стремлении показать его под другим углом. Проблему новой интерпретации фольклора поставил Добролюбов, Худяков реализовал эту мысль в конкретных работах и исследованиях, это типичная позиция фольклористики революционной демократии. Точно так же действует и другой ее представитель, Прыжов. Славянофильская фольклористика выставляла на первый план религиозно-нравственные мотивы народной поэзии, Прыжов в первую очередь собирает материалы для исследования, цель которого ясно определяется его заглавием: «Поп и монах, как первые враги культуры». По его собственному свидетельству, после длительного изучения быта народа и хождения по Московской, Тверской и Владимирской губерниям у него остались целые тысячи сказок про попов и монахов, которые он уничтожил накануне ареста. Аналогичные материалы погибли во время обыска и ареста у Худякова. К этой же линии, конечно, примыкает и сборник «Заветных сказок» Афанасьева, вышедший в это же время. В ответ славянофильским идеализаторам творчества древних калик Прыжов пишет «Очерки по истории нищенства», где утверждает, что их стихи, «проникнутые книжным древнерусским духом, навевали на народ одну тоску, не принося ему ни нравственной энергии, ни какой-либо отрады в будущем. Поэтому в народе к каликам прислушивались только одни нравственные больные, только одни совершенно разбитые сердца; здоровые же отвращались от них, гоняли их от себя»сссссссссс. Прыжов предполагал на основании исключительно богатых собранных им материалов написать исследования: «Историю крепостного права, преимущественно по свидетельству народа» и «Историю свободы в России».
Славянофилы подчеркивали и выдвигали на первый план официально-патриотические мотивы, Худяков обращает внимание на песни, в которых отражались крестьянские революции XVII—XVIII вв. Так, например, в статье о русских исторических сказках Худяков выражает сожаление, что не собрано сказок о позднейших народных героях, например о Пугачеве: «Об нем, наверное, — писал Худяков, — есть не мало всяких преданий... Недаром же чуваши и черемисы ведут от него летоисчисление. Их старики считают свои года и определяют хронологию разных народных событий от пугачевщины...»^^йсШ. Сборники Худякова «Великорусские загадки», «Великорусские сказки» стоят на большой научной высоте. Выше уже была приведена оценка «Загадок»,

И. Г. Прыжов, Очерки, статьи, письма, изд. «Асаёегша», 1934,стр. 136. d «Журнал Министерства народного просвещения», 1864, № 3, стр. 46.
120
сделанная весьма компетентным исследователем. Но в «Загадках» он являлся еще скорее редактором и исследователем: основную массу сборника составляют тексты, тщательно подобранные из различных печатных изданий и архива Географического общества; собственные его записи занимают скромное место (всего около 100 номеров), но уже всецело собирателем и публикатором собственных записей выступает он в своих «Великорусских сказках». По отношению к предыдущим сборникам сказок они являются следующей ступенью в смысле улучшения и уточнения методов записи: в них нет никаких редакторских правок как нет и какого-либо предвзятого отношения к материалу.
Худяков является и выдающимся исследователем, прекрасно владевшим фактическим материалом и исследовательской литературой, как русской, так и европейской. Сохранившееся в рукописи «Описание Верхоянского округа» может служить примером образцового описания района, а его «Верхоянский сборник» вместе с текстами якутских записей принадлежит к крупнейшим памятникам русской фольклорно-этнографической литературы.
Выдающимися научными работами являются его исследование о загадках, предпосланное сборнику текстов, и статьи о сказках: «Основной элемент народных
сказок» (по поводу одной сказки из сборника г. Карлина)ееееееееее и «Народные
fffffffiff
исторические сказки» .
Как теоретик, он стоит всецело на почве мифологической теории. Он доказывает, что в основе наших русских сказок, как и загадок, лежат те же физические законы, что и во всех древних мифологиях. Этим положением Худяков, как и другие фольклористы из среды революционной демократии, очень дорожил, и оно имело, конечно, определенное политическое значение, ибо отчетливо вскрывало важность и значительность народного предания, народной сказки и т. д. Наиболее характерно и оригинально его небольшое исследование о народных исторических сказках. Народ начинает следить за своей историей, писал он в ней, очень рано, с самым началом исторической жизни. «Имея уже мифологию и привыкши к чудесному, народ применяет свои старые мифологические предания к новым местностям, именам и историческим событиям. Так образовались исторические сказки и былины»8888888888. «Основа былин совершенно мифологическая»ЬЬЬШшшш. Только с нашествием татар былина переходит в чисто историческую песню»1111111111, и потому-то такими яркими чертами обрисовано время татаро-монгольского нашествиядшдш. Таким образом, признание
121
мифологической основы не заставляло Худякова уводить былины и сказки в доисторическую эпоху, но, наоборот, в них искал он выражений «народного взгляда на
kkkkkkkkkk
свою историю» .
Статья его является анализом народных исторических сказок, частью взятых из уст народа, частью «у нашего достовернейшего», как он выражается, летописца Нестора, у которого, «кроме апокрифических сказок... есть и чисто народные предания» . Он тщательно прослеживает народные и летописные редакции преданий и всюду

ееееееееее
«Библиотека для чтения», Спб., 1863, № 12, стр. 33—45.

«Журнал Министерства народного просвещения», 1864, № 3, стр. 43—69. 8888888888 Там же, стр. 43. Там же, стр. 44.
1111111111
Там же. jjjjjjjjjj Там же, стр. 45.
kkkkkkkkkk «Журнал Министерства народного просвещения», 1864, № 3, стр. 45.
шиши т лп
Там же, стр. 47.
подчеркивает большую историческую правду первых. Так, например, рассказ о призвании Рюрика он считал «бесцветно сокращенной чертой какой-нибудь народной сказки»™™™™™111™™™11, религиозно-языческой по своему происхождению. Совершенно сказочный характер имеют все рассказы об Ольге, о низвержении Перуна, об основании Москвы и т. д. Анализируя летописный рассказ об Ольге-перевозчице, он подчеркивает, что Ольга в представлениях народа является не княгиней, но мудрой крестьянкой, и ставит сказание о ней в связь с Февронией Муромской и сказками о мудрых девах. Простым перевозчиком в сознании народа был и Кий. Наиболее интересны среди этих анализов его замечания по поводу рассказа о Кожемяке; этот рассказ, по его мнению, особенно ярко свидетельствует, «в каком бесцветно сокращенном виде передавал Нестор народные предания»»™111™1™1™111. Худяков сопоставляет Несторов рассказ с современным украинским преданием о Кожемяке и другими аналогичными сказками, в том числе и с собственной записью из Тамбовской губернии. Тамбовская сказка прибавляет, что Кожемяка, сделавши святое дело, ничего не взял за работу и пошел кожи мять. «Это придает им (народным преданиям. — М. А.) совершенно другой
тт ˜ oooooooooo
колорит сравнительно с Никоновской летописью, где он делается вельможей» .
Такое противопоставление точки зрения летописца и воззрений народа впервые было дано в ученой литературе, демократический характер этой концепции и особенно метода исследования совершенно ясен.
С позиций революционной демократии исследовал фольклор и Иван Гаврилович Прыжов(1827—1885).Есть много общего в биографиях Прыжова и Худякова. Оба они вышли из бедной демократической семьирррррррррр, оба порвали с официальной наукой, оба ушли впоследствии в революцию (Худяков был каракозовцем, а Прыжов принадлежал к кружку Нечаева), оба закончили свои
122
™™™™™™™™™™
Там же.
11111111111111111111
Там же, стр. 55.
oooooooooo
Там же, стр. 58.
рррррррррр Отец Прыжова служил швейцаром, а позже писарем в Мариинской больнице в Петербурге. Показания некоторых источников, что его отец был врачом, ошибочны. См. И. Г. Прыжов, Очерки, статьи, письма, изд. «Асас1е™1а», 1934, стр. IX. qqqqqqqqqq г. и. Прыжов, Очерки, статьи, письма, изд. «Асас1е™1а», 1934 стр. 14.
дни в сибирской ссылке; наконец, точно так же как и у Худякова научная работа Прыжова является сплошным подвижничеством. Голодая в буквальном смысле этого слова, перебиваясь грошовыми заработками, он задумал осуществить целый ряд капитальнейших работ по истории народной жизни и народного мировоззрения. В своей «Исповеди» он пишет, что целью его трудов было «на основании законов исторического движения... проследить все главные явления народной жизни, и каждое из них с первых следов их существования и вплоть до нынешнего дня». Далее он сообщает, что он собрал уже такое количество материала, что мог его распределить на шесть больших томов: 1) народные верования (в первые дни культуры, в средних веках, теперь), 2) социальный быт (хлеб и вино, община и братство, поэзия, музыка и драма), 3) история русской женщины, 4) история нищенства в России, 5) секты, ереси, расколы и 6) Малороссия™™'1™. Это была исключительно грандиозная программа, и, как справедливо замечает его биограф, выполнение ее было бы не по силам любому деятелю. Вместе с тем эта программа исключительно типична для эпохи, так как очень ярко и наглядно вскрывает основные интересы, с которыми подходили ее деятели к работе по фольклору. Эта грандиозная программа, конечно, не могла быть осуществлена одним человеком, да еще в таких ужасающих условиях, в которых жил Прыжов, и все же он очень многое из нее выполнил. Нужно добавить, что до нас многое не дошло: часть погибла у жандармов, часть просто растерялась в многочисленных скитаниях автора, т. е. опубликована только незначительная часть его наследиягггггггпт. Так, например, была совершенно закончена монография «Поэтические воззрения на природу», большая монография «История крепостного права», упомянутый уже выше сборник «Поп и монах, как первые враги культуры» — все это, как и многое другое из его работ, до нас не дошло. Из большой двухтомной монографии по истории кабаков в России сохранилась только небольшая часть, вышедшая в свет в 1868 г. под заглавием «История кабаков в России в связи с историей русского народа»8888888888.
Из задуманного большого труда по истории нищенства в России вышли в свет очерки под заглавием: «Нищие на святой Руси», 1862; к этой же серии относится и ряд его очерков об юродивых и кликушах: «Житие Ивана Яковлевича, известного пророка Москве» (1860), «Сказание о кончине и погребении московских юродивых Семена Митрича и Ивана Яковлевича», М., 1862, «26 московских лжеюродивых, лжепророков, дур и дураков»,
123
M., 1864, «Русские кликуши»1ШШ1 и некоторые другие. Все это, как и не дошедшие до нас. «История крепостного права» и «Свобода в России» — опыты раскрытия истории народного раскрепощения, которые он старался проследить в значительной степени и на памятниках фольклора.
Изданные им произведения носили в значительной мере боевой, полемический характер. Мы уже упоминали о проектированном им исследовании «Поп и монах, как первые враги культуры»; такой же боевой характер носили и его «Очерки по истории нищенства»; они били по славянофилам, по различным представителям реакционной народности, по Шевыреву и, в частности, по Бессонову, преклоняющимся перед каликами. «Бессонов, — пишет Прыжов, — преклоняется перед каликами с каким-то благоговением. Для него ничего не существует выше калики... каличий характер, каличий дух есть, по Бессонову, ступень народного развития». Для Прыжова — каличий характер и каличий дух — «если и ступень, то ступень самая низкая, на которой народный дух, народные предания являются в самом искалеченном виде»ишшшшшш. Прыжов противопоставляет им украинских бандуристов, носителей истории нашего юга, «со всеми ее радостями и страданиями», одухотворенных горячей любовью к «милой Украине»»™™™™™. Заметим попутно, что Прыжов и поэзию Шевченко рассматривал как своеобразную поэзию кобзаря, а в нем самом видел и подлинного представителя народа, и вождя его на пути добра, и лучшего поэта просвещенного общества. В этом же плане он расценивал и старинных деятелей, обращавшихся в своем творчестве к народной поэзии и в той или иной степени на нее опирающихся. «Певец Игоря (1185—1186), переносящий свои думы на историческую почву, и Нестор, вносящий в летопись поэтические предания народа, были лучшими представителями просвещения Южной России до конца XII века и указывали на прекрасное будущее
wwwwwwwwww
впереди» . Это противопоставление различных категорий носителей
народного предания очень характерно для Прыжова как типичного представителя идей

пппппппппп Прыжов принимал участие, между прочим, и в издании «Памятников народного быта болгар», издававшихся Люб. Каравеловым, кн. I, M., 1861.
8888888888 Переиздано в 1914 г. издательством «Молодые силы» в Казани. Вторую часть уничтожил сам Прыжов.
tttttttttt «Вестник Европы», 1868, № 10, стр. 641—672.
шшшшшшшшшш И. Г. Прыжов, Очерки, статьи, письма, ред. М. С. Альтмана, изд. «Асасе™1а», 1934, стр. 131 и сл.
Там же, стр. 127.
wwwwwwwwww
революционной демократии: оно тесно связано с верой в высокую нравственную силу и нравственное значение фольклора. В своих работах он неоднократно обращается к мысли об исторической роли народных певцов. Народные певцы, утверждает он, проходят через всю его историю, «и там, где они сохранили свое народное значение, там
хххххххххх
цела, чиста и свежа самая народность и светла ее будущность» .
Большой интерес представляет из сохранившихся трудов Прыжова его работа по истории украинской литературы: «Малороссия
124
(Южная Русь) в истории ее литературы с XI по XVIII век», первоначально опубликованная в «Филологических записках» за 1869 г. и в том же году вышедшая в Воронеже отдельным изданием™™™57™; в литературе 60-х годов эта книга была крупым принципиальным явлением, смысл которого отчетливо вскрыт в большой критической статье М. Драгоманова™^^™. Этот труд является вместе с тем и кратким очерком украинской народной поэзии; он говорит об остатках эпоса, об украинских песнях, в которых отразились дотатарские времена, а также эпоха татарского нашествия, вскрывает связь «Слова о полку Игореве» с украинским фольклором и склоняется к мысли, что «Слово» является украинской думой XII века. В этой же работе Прыжов один из первых ставит вопрос о судьбах старого героического эпоса в Южной Руси. Причины его забвения в грозных событиях, которые «всколебали до дна народные массы», когда появились «новые образы», которые «отодвинули назад и заслонили старинный эпос» (И. Г. Прыжов, Малороссия (Южная Русь), Воронеж, 1869, стр. 8).
В сравнительной оценке украинских дум и великорусского эпоса Прыжов делал грубые ошибки и совершенно неправильно противопоставлял одно другому. Украинскую народную поэзию он характеризовал как поэзию прежде всего историческую, тогда как в русском эпосе выступают на первый план черты сказочные, что, конечно, совершенно неверно. Вместе с тем, по его мнению, украинская поэзия сохранила еще в себе живой дух истории; в былинах же, открываемых на севере «рядом с мамонтами», словно окаменелые обломки старинного творчества, живой исторической жизни нет и следа. На юге же — остатки эпоса еще долго были «целы и живы»; «как будто прикованные к Киевским горам, они и доселе еще живут в памяти народа, и летопись начального киевского летописца — это как будто комментарий на теперешние предания Киевской Руси...».
Как теоретик-исследователь, Прыжов представляет меньший интерес; он всецело разделял построения мифологической школы и едва ли являлся здесь самостоятельным; впрочем, нужно оговориться, судить об этом в полной мере трудно, так как все работы его в этой области погибли. Его монография «О собаке, волке, голубе и поэзия цветов», написанная на основании славянского и германского материала, была закончена еще в 60-х годах и погибла где-то в архиве редакции «Вестника Европы»; в Сибири он написал (в начале 80-х годов) очерк «Собака в истории верований человека» (глава из большого задуманного труда о домашних животных, над которым он работал около двадцати
125
лет); эта статья также где-то затерялась; накануне смерти он писал, что у него почти готов большой труд по истории русской культуры (около 400 страниц). Видимо, Прыжов разрабатывал в основном те же темы, что и Губернатис в своей «Зоологической мифологии», но делал это независимо от него и ранее. Видевшие эти работы и читавшие их в рукописи (Н. И. Стороженко, Алексей Веселовский) отзывались о них с некоторой

хххххххххх
Там же, стр. 138.
yyyyyyyyyy Было переиздано во Львове в 1869 г. с восстановлением многочисленных цензурных пропусков первого издания.
zzzzzzzzzz «Вестник Европы», 1870, № 6, стр. 754—801, под псевдонимом: П. Т-ев.
снисходительной небрежностью, видя в них проявление «автодидактической эрудиции». Пожалуй, здесь сказалась в значительной доле «академическая» самоуверенность и цеховая ограниченность, не позволившая им оценить в должной степени и то, что было самостоятельным и оригинальным в работах Прыжова.
§ 8. Интерес к народной словесности характерен и для художественной литературы 60-х годов. Виднейшие писатели-шестидесятники выступают и как непосредственные практики-собиратели, как публикаторы фольклорных материалов и как этнографы-бытописатели, например Решетников, Слепцов, Левитов, позже Гл. Успенский, Нефедов и другие. Очень типичен в этом отношении очерк Решетникова «Святки в Перми»ааааааааааа; это не столько этнографический или фольклористический очерк, сколько бытовая зарисовка с широким привлечением фольклорного материала ( в очерке приведен ряд игровых песен). Песни во время святок Решетников называет «наивными и скучными», а самый обычай «пермских вечерок» ему представляется остатком старины, которую «пора бы уже забыть», но «которая все же служит каким-то просветом в безрадостной жизни бедного люда». В последних словах совершенно ясно выражена точка зрения, с которой автор расценивает подобные явления.
Типичным собирателем-шестидесятником был М. Л. Михайлов (1830—1865) — один из участников литературной экспедиции конца 50-х годов. Михайлов был направлен на Урал и в Оренбургский край, где собрал большое количество песен и преданий; он постарался изучить языки туземного населения и записал ряд башкирских и татарских преданий. Подобно Худякову и Прыжову, он, как типичный представитель революционной демократии, особо заинтересовался преданиями и сказаниями о революционных движениях, в частности о Пугачеве. Если Пушкин был пионером в деле изучения русского пугачевского фольклора , то Михайлов положил начало изучению пугачевского фольклора у народов Поволжья и Урала.
По свидетельству современников, Михайлов записал очень много материалов о башкирских восстаниях, в том числе песню о генерале Циолковском — «Отъявленном
bbbbbbbbbbb
тиране и мучителе» .
126
Эти материалы сохранились только частично. Песни и рассказы о пугачевщине вошли в
ссссссссссс
его «Уральские очерки из путевых заметок 1856—1857 гг.» .
Фольклорный материал обильно представлен в сочинениях Михайлова, Слепцова, Левитова, Ник. Успенского и других. лепцов был и практиком-собирателем: он записывал песни, сказки, пословицы. По свидетельству Н. Е. Каронина-Петропавловского, переданному А. М. Горьким, «у Слепцова были «толстущие тетради» записей его бесед с сектантами, анекдотов, песен, рассказов о попах»ссссссссссс. Эти записи были сделаны им главным образом в 1860 г., когда он совершил, по поручению Общества любителей российской словесности, пешеходное путешествие по России. Слепцов путешествовал, в отличие от ряда других современных ему бытописателей, по промышленному району, что значительно отразилось и на характере его наблюдений и собранных материалов.
Чрезвычайно характерно, что беллетристы 60—70-х годов в ряде случаев опередили в своих наблюдениях науку. Так, например, Гл. Успенский впервые обратил внимание на частушки; он же один из первых понял значение рабочих песен; большое

ааааааааааа
Первоначально опубликовано в «Пермских губернских ведомостях»,1862, № 3 и
b4b.bbbbbbbbb
bbbbbbbbbbb М. Л. Михайлов, Полное собрание стихотворений, изд. «Асасе™1а», 1934,
стр. 42—43.
ссссссссссс «Морской сборник», 1859, № 9, стр. 1—29. ddddddddddd «Литературное наследство», 1932, № 3, стр. 147.
внимание рабочему фольклору уделял Ф. Нефедов, частично — Слепцов. Характерны в этом отношении его очерки «Владимирка и Клязьма». Наконец писатели этой поры выступают и с теоретическими высказываниями, отражая в вопросах фольклористики позиции революционной демократии. Ряд интересных высказываний по фольклору принадлежит Некрасову; впервые на них указал А. Л. Дымшиц в статье «Эстетические взгляды Некрасова»еееееееееее. Основным тезисом Некрасова, Который он сформулировал еще в 40-х годах, было утверждение о необходимости связи поэзии с народными истоками, отсюда — его глубокий интерес к фольклору, который проявился не только в его поэмах («Мороз — Красный нос», «Орина — мать солдатская», «Кому на Руси жить хорошо» и др.), но и в его критических заметках. Ему принадлежит рецензия на «Русские народные сказки» Сахарова , где он говорит о фольклоре как «хранилище русской народности».
Воззрения Некрасова на фольклор, его значение в искусстве формы и методы использования очень близко подходят к взглядам Добролюбова; впоследствии мысли Добролюбова помогли, несомненно, Некрасову еще более уточнить и углубить свое понимание фольклора. Можно сказать, что Некрасов и Добролюбов явились главными выразителями революционно-трагических трактовок народной поэзии. То, что Добролюбов
127
формулировал в своих теоретических статьях, Некрасов воплотил в своей художественной практике.
Наряду с Некрасовым следует также назвать Салтыкова-Щедрина. Ему принадлежит ряд высказываний и замечаний по отдельным вопросам народного творчества, в том числе две примечательные рецензии, которые являются весьма типичными памятниками фольклоризма революционно-демократической литературы. Одна — рецензия на стихотворения А. Кольцова, другая — на «Сказание о странствии инока Парфения»»88888888888 (обе они перепечатаны в 1937 г. в т. V двадцатитомного издания Салтыкова-Щедрина). Стихотворения Кольцова всегда служили своеобразным оселком, на котором испытывались и проверялись демократические тенденции критиков и писателей разных общественных лагерей. Не случайно, что о Кольцове писали почти все крупнейшие представители демократического лагеря — Белинский, Герцен, Огарев, Чернышевский, Добролюбов, как не случайно и то, что к его творчеству весьма прохладно относились славянофилы. Стихотворения Кольцова послужили Салтыкову поводом для противопоставления своих взглядов на народную поэзию и народную жизнь в целом воззрениям славянофильским. В противовес славянофилам он провозглашает основным принципом народной поэзии реализм. «Народная поэзия, — пишет он, — чужда всякой идеализации»; «в народных, или лучше сказать, в простонародных песнях всего чаще слышатся отголоски той будничной жизни, которая со всех сторон охватывает простолюдина»ЬЬЬЬЬШЛ1т. Славянофилы, особенно позднейшие, утверждали необыкновенную цельность и ясность народной жизни, в которой, по их мнению, не было ни диссонансов, ни фальшивых звуков. Имея в виду

еееееееееее
«Литературная учеба», 1936 № 12, стр. 21—34 fffffffffff.« Литературная газета», 1841, № 52, стр. 208.
ggggggggggg Полное заглавие: «Сказание о странствии и путешествии по России, Молдавии, Турции и Святой земле постриженника святыня горы Афонския, инока Парфения», в 4 частях, изд. 2, с исправлениями, М., 1856. См. также статью «Алексей Васильевич Кольцов». (Н. Щедрин (M. E. Салтыков), Полное собрание сочинений, т. V. Гослитиздат, 15)377.)
hhhhhhhhhhh н. Щедрин (M. E. Салтыков), Полное собрание сочинений, т. V, Гослитиздат,
1937, стр. 24.
статью типичнейшего представителя позднейших славянофилов, Тертия Филиппова, который восхищался изображенными в русской песне мотивами покорности, смирения и чистоты семейных отношений, Салтыков спрашивал: «Ужели все эти черты составляют исключительную собственность русского народа и ужели они не могут встретиться точно в такой же степени у французов и англичан? Почему верность и способность сносить терпеливо супружеские безобразия принадлежат только русским женам, и почему отчаяние, случайно и неслучайно разрешающееся в примирении, есть достояние только русского человека?»11111111111.
Салтыков, подобно Добролюбову, решительно возражал против разного рода нигилистических суждений о народном творчестве
128
и народной культуре. «Нам часто случается, — писал он в рецензии на «Повести» Кохановской, — высокомерно относиться непосредственным проявлениям народной жизни, даже и тогда, когда мы заявляем себя сторонниками ее; ее предрассудки и верования кажутся нам ничтожными, чуть не презрительными; но такое отношение к народу едва ли справедливо, и во всяком случае никак не расчетливо»шшш.
Такой взгляд, по мнению Салтыкова, прежде всего противоречив; ибо, «если мы действительно сочувствуем народным массам, мы должны брать их так, как они есть»; должно принять за исходный пункт нашей деятельности именно, «тот нравственный и умственный уровень, на котором они стоят, и из него уже отправляться далее». Пропагандистско-общественная роль интеллигенции тогда только будет выполнена до конца и окажется успешной, если будет внимательно изучена та почва, «на которую
kkkkkkkkkkk ^
имеет пасть наша пропаганда» . Фольклор в этом отношении является одним из
лучших средств познания народа, ибо, по замечательной формуле Салтыкова, народная
масса «до сих пор ни в чем еще не успела проявить себя, кроме упорного труда и
шпини песни» .
Для 60-х годов характерен спор о границах наблюдений над народной жизнью. Добролюбов в своем «Дневнике» рассказал о споре, который был у него с И. И. Срезневским по поводу материалов вятского этнографа Осокина, печатавшихся в «Современнике». Срезневский утверждал, что при публикациях должен быть соблюдаем строгий отбор. «Зачем же каждый прыщик отдельно рассматривать и кормить этим публику»™™"1™™™"1™™™™. Добролюбов же настаивал на необходимости для этнографа брать все. «Позднейший исследователь отделит, что составляет сущность, что случайность»""""""""""". О том же писал Добролюбов в рецензии на «Сказки» Афанасьева.
Эти же мысли развивает и Салтыков-Щедрин в рецензии на «Стихотворения» Кольцова. Народ — живой организм; его пороки и его добродетели — результат его исторического развития, поэтому нельзя «оставлять без исследования ни одну сторону жизни, как бы ни больно уязвлялось от того наше патриотическое самолюбие»00000000000. Поэзия А. В. Кольцова, по мнению Салтыкова, тем и замечательна, что она широко и правдиво отразила особенности русского характера и русской простонародной жизни.
129


11111111111
Там же, стр. 24—25.
jjjjjjjjjjj Н. Щедрин (М. Е. Салтыков), Полное собрание сочинений, т. V, Гослитиздат, 1937,
стр. 322.
kkkkkkkkkkk
Там же, стр. 323.
lllllllllll ™ "ЗОО
Там же, стр. 322.
™™™™™™™™™™™
"""""""""""
00000000000
Н. А. Добролюбов, Дневники, М., 1932, стр. 216. Там же, стр. 215.
Н. Щедрин (М Е. Салтыков), Полное собрание сочинений, т. V, Гослитиздат, 1937, стр. 25.
Еще более характерной для определения фольклористических позиций Салтыкова-Щедрина является его рецензия на «Путешествие инока Парфения»; Ю. М. Соколов в статье, посвященной фольклоризму Салтыкова, считал эту рецензию отражением «известного из биографии Салтыкова кратковременного уклона в сторону славянофильства»ррррррррррр. Кое-что в этой рецензии Ю. М. Соколов относит и на долю цензурных трудностей, заставлявших Салтыкова «пересыпать свое изложение всяческими почтительностями по адресу церковных авторов, прибегая к очень стесняющей маскировке». По мнению Ю. М. Соколова, рецензия в конце концов не удовлетворила и самого Салтыкова, убедившегося в невозможности преодолеть в ней ряд очевидных внутренних противоречий, и она потому и осталась ненапечатанной.
Нужно признать эти суждения Ю. М. Соколова ошибочными, но ошибки частично произошли, впрочем, не по вине автора: ему была известна только одна редакция этой рецензии, и к тому же не напечатанная при жизни Салтыкова, но сохранилась вторая, более поздняя и также остававшаяся неоконченной. Последняя редакция значительно отличается уже от первой. По справедливой характеристике комментатора, она «отличается от первой еще большей четкостью и резкостью в борьбе с аскетизмом и с поддерживающим» его «идиллистами», т. е. славянофилами, а также более углубленной и аргументированной характеристикой древнерусского аскетизма, с обильным привлечением фольклорного материала и материала древней письменности»™™™од. Действительно, эта рецензия представляется весьма замечательным памятником, вскрывающим ряд существенных моментов для характеристики основных позиций революционной демократии в вопросах фольклора и народности. Она решительно и резко направлена против славянофильства; Салтыков характеризует последнее как аскетическое воззрение на народ и считает его совершенно противоестественным, ибо оно противоречит нормальному развитию общественных отношений; «только необычайная слепота и крайнее фанатическое изуверство может приурочить целую народную массу к такому противообщественному стремлению и сделать сие последнее непременным условием будущего преуспения этой массы»ггггггггпт.
Салтыков категорически отрицает какую бы то ни было возможность опереться на «народные корни» такого воззрения. Он признает, что в историческом развитии народов встречаются такие моменты, когда «аскетические воззрения на отношения человека к самому себе, к обществу и к высшему существу являются
130
бы преобладающими»88888888888, но такие моменты бывали у каждого народа и потому ни в коем случае не могут быть объявлены исключительной собственностью русского народа. В связи с этим он особенно выделяет вопрос о духовных стихах, на которые главным образом и опирались апологеты аскетического мировоззрения; он отрицает их народность и считает, что они давно уже стали достоянием ограниченного круга населения, «достоянием нищих, которые передают их от поколения в поколение, не придавая этому факту никакого особенного значения». Если же и существуют где-либо в нашем народе аскетические воззрения на жизнь, то «исключительно, — утверждал Салтыков, — в небольших группах раскольников, и то самых закоснелых, которые и до настоящего времени убеждены, что царство антихриста уже настало, и что спасение

ррррррррррр Ю. Соколов, Из фольклорных материалов Щедрина, «Литературное наследство», 1934, № 13—14, стр. 503.

qqqqqqqqqqq
Н. Щедрин (M. E. Салтыков), Полное собрание сочинений, т. V, Гослитиздат,

1937, стр. 432 ппппппппппп Там же, стр. 45.
88888888888 Н. Щедрин (M. E. Салтыков), Полное собрание сочинений, т. V, Гослитиздат,
1937, стр. 45.
возможно не иначе как под условием жительства в горах, вертепах и рассединах земных, в плачех бесчисленных»™1™1™
Фольклор занимал видное место и в художественной деятельности Салтыкова.
Наиболее ярким памятником его фольклоризма являются, конечно, «Сказки» и «История
одного города»; кроме того, в архиве Салтыкова (Институт русской литературы АН
СССР в Ленинграде) сохранился листок с записями пословиц и поговорокиишшшшшш Как
указал Ю. М. Соколов (в цитированной выше статье), пословицы выписаны из сборника
Буслаева и не представляют самостоятельного научного интереса, но они характерны
для интересов Салтыкова в области народной словесности. Тематика выписанных
пословиц соответствует «излюбленной тематике его литературных произведений». Это
главным образом темы «о мужике и его сопоставление с привилегированными
«культурными» слоями общества». Ярко выражены темы бедности, нищеты,
эксплуатации, произвола, темных сторон семейного быта и т. д. .
131







































ttttttttttt гр ЛГ
Там же, стр. 46.

шшшшшшшшшшш
vvvvvvvvvvv
«Литературное наследство», т. 13—14, 1934, стр. 493—494. Там же, стр. 495.

ГЛАВА 4
ФОЛЬКЛОРИСТИКА В ТРУДАХ МОЛОДОЙ ФИЛОЛОГИЧЕСКОЙ
ШКОЛЫ
§ 1. Влияние идей революционной демократии нельзя ограничивать только критикой и публицистикой. Оно захватывало и сферу научной мысли, хотя основными деятелями в последней были сплошь и рядом лица, не связанные непосредственно с кругом революционных просветителей. 60-е годы были эпохой подъема буржуазной демократии, эпохой ломки многих традиционных социальных учреждений и ломки устоев старого мировоззрения. Они явились своеобразным ренессансом русской жизни, особенно в области литературы и науки. К 60-м годам относятся величайшие явления русской науки, именно с этой поры она решительно завоевывает себе место в науке европейской. Таковы работы Бутлерова, Менделеева, Меншуткина — по химии; Вл. Ковалевского — по палеонтологии; П. А. Кропоткина (ученого и революционера) — по геологии; Сеченова — по физиологии; К. А. Тимирязева и Ал. Ковалевского — по биологии и т. д. Один из исследователей научной жизни этой эпохи характеризует ее как эпоху постановки широких и многообразных проблем, огромных задач и широкой синтетичности в исследованиях. К этому нужно добавить и глубокую связь с передовыми демократическими тенденциями эпохи, приобщение к которым давало новые и мощные творческие импульсы.
Не важно, в какой мере были лично близки этим идеям сами носители новой науки. В. И. Ленин показал, как идеи революционного просветительства включали в свою орбиту и людей чуждого лагеря, как например, А. Энгельгардта или особенно Скалдина,
г wwwwwwwwwww
которого он называет «буржуа-просветителем» .
Заново создается в это время и русская филология: она пытается отойти от старых канонов и традиций и прежде всего
132
опрокинуть те стены, которыми заслонялась она от общественных вопросов. В обширной биографии А. А. Котляревского Пыпин, историк и участник этого движения, свидетельствует, что оно развилось «в той... атмосфере, которая исполнена была всякого рода запросов нравственных и общественных; присоединились и вопросы научные в истории и народоведении. Молодая школа, рядом с опытами новых исследований, обращалась к проверке прежнего содержания: очень часто она им не удовлетворялась и спешила устранить отжившее и устарелое, потому что оно могло только мешать
xxxxxxxxxxx
установлению более правильных приемов исследования и опутывало понятия» .
Замечательным в этом отношении документом являются отчеты молодых ученых, отправленных Министерством народного просвещения за границу для приготовления к профессорскому званию. Командируемые были обязаны систематически отчитываться в своих занятиях, а также сообщать сведения о состоянии науки и о постановке преподавания в странах, где они жили, или в отдельных университетах и лабораториях. Их отчеты публиковались в «Журнале Министерства народного просвещения» и позже были изданы отдельным изданием под заглавием «Извлечения из отчетов лиц, отправленных Министерством народного просвещения за границу для приготовления к профессорскому званию» (Спб., 1863—1866). Всего было опубликовано семь выпусков. Эти отчеты — яркий памятник тенденций и настроений, под влиянием которых развивалась русская филологическая наука в 60-х годах. Молодые филологи дают подробные отчеты о своих работах у западноевропейских ученых, излагают содержание их лекций и новых исследований, выступают, наконец, в роли их критиков, разбирают





их труды, выделяя на первый план идеи общественного блага и мирового прогресса. Вместе с тем они намечают в своих отчетах программу филологических исследований в России и определяют пути, по которым должны пойти последние. В целом ряде отчетов выдвигается требование, чтобы филология стала «исторической наукой», чтобы она разорвала всякую связь с «l'art pour l'art» («искусство для искусства» и «наука для науки»), они протестуют против господствующего в филологии гелертерства, против отрыва ее от общественных проблем и задач своего времени; неоднократно выдвигается вопрос о роли и месте филологических изучений (в самом широком смысле) в прогрессивном ходе русской жизни и русской науки.
На новых началах строится и история русской литературы; ее деятели устанавливают новые методы изучения, выдвигают темы, вносят новые точки зрения и новое понимание исторического процесса. Связь русской филологии 60-х годов с передовыми
133
течениями того времени и особенно с кругом демократических концепций эпохи неоднократно подчеркивали позже и сами крупнейшие деятели этой науки, как например, А. Н. Веселовский, А. А. Котляревский, А. Н. Пыпин.
Пыпин же охарактеризовал и основное содержание этих новых изучений. «Особенною заслугой новейшей историографии, — писал он в «Истории русской этнографии», — было стремление раскрыть народную сторону истории, — роль народа, его сил и характера в создании государства и судьбу народа в новейшем государстве... Больше, чем когда-нибудь историческая пытливость обращалась к тем эпохам и явлениям истории, где выказывалась деятельная роль народа: таковы были эпохи древней истории, время вечевого устройства и народоправств, время народной колонизации; далее — время междуцарствия, когда народное сознание спасло государство от висевшей над ним опасности; время народных волнений в конце XVII века, время раскола; наконец, новейший быт народа под крепостным правом, народные волнения и бунты — результат народных тягостей; народные нравы и обычаи»™™7™57™. Вполне понятно, что именно в эти годы пышно расцветают и этнография, и фольклористика, и история русской литературы и история русского языка. Это эпоха и огромного теоретического роста науки и огромного накопления фактического материала. В эти годы необычайно оживляется деятельность Географического общества, которое приступает и к изданию больших сборников на основе своих архивных материалов («Сказки» Афанасьева, «Загадки» Худякова, «Заклинания» Л. Майкова и др.), организует издание специальных «Этнографических сборников»; в Москве учреждается параллельное Географическому обществу «Общество любителей естествознания, антропологии и этнографии при Московском университете» (1864), возрождается «Общество любителей российской словесности», в 1864 г. открывается «Московское археологическое общество», также уделяющее большое внимание вопросам этнографии и фольклора.
А. Н. Пыпин, История русской этнографии, т. II, Спб., 1891, стр. 171.
Эти интересы захватывают в некоторой степени и правительственные круги; в конце 50-х годов в изучение народного быта включаются и морское и военное ведомства. Они, точно соревнуясь между собой, организуют огромные экспедиции, издают статистические описания и т. п. Так, первое организовало уже упоминавшуюся знаменитую «литературную экспедицию» (1855—1857), в которой принял участие ряд выдающихся писателей (А. Н. Островский, С. В. Максимов, М. Л. Михайлов, А. А. Потехин, А. Н. Афанасьев-Чужбинский, А. Ф. Писемский и другие), второе — организовало ряд географо-статистических обследований различных округов, причем большое внимание уделялось
134
и фольклорно-этнографичееким материалам. Вполне понятно это участие в работах по изучению народного быта морского и военного ведомств: оба они сознавали полный крах крепостнической системы, и потому вопросы обновления системы в целом и поиски путей этого обновления стояли для них особенно остро. Более глубокое познание страны в союзе с ее общественными передовыми силами было одной из форм реформаторской работы, предпринятой ведомствами, на которых лежала ответственность за внешнюю безопасность страны. Впрочем, этот союз с общественностью продолжался недолго (более подробно «литературной экспедиции» и о географо-статистических описаниях военного ведомства будет сказано ниже).
Наконец, еще более укрепляется и углубляется изучение фольклора и этнографии на местах. Там, где еще в 40-х годах работали немногие одиночки, теперь выступают многочисленные кадры собирателей, публикаторов и исследователей. Таковы работы местных отделов Географического общества, фактическое (не официальное) руководство и главная роль в которых принадлежала обычно передовой демократической интеллигенции (в Иркутске деятельными участниками отдела были декабристы, петрашевцы, ссыльные поляки, позже народовольцы и вплоть до представителей революционной социал-демократии в 90—900-х годах и начале XX в.); в Киеве это участие передовых деятелей привело в 1876 г. к закрытию общества. Такую же роль выполняли местные статистические комитеты и молодые земские органы. Развертывается и частная инициатива, так, например, в Воронеже на скромные частные средства начинает выходить специально филологический журнал «Филологические записки» (с 1860г.), просуществовавший свыше 50 лет (организован местным учителем А. А. Хованским) и оставивший заметный след в истории русского языкознания, литературоведения и фольклористики.
В области теоретического изучения фольклора в эти годы выступил ряд крупнейших деятелей русской филологии: А. Н. Пыпин, Н. С. Тихонравов, А. А. Котляревский, А. Н. Веселовский, А. А. Потебня и другие.
Одним из крупнейших деятелей этого периода был Пыпин (1833—1904). Выше мы уже говорили об основных этапах политического мировоззрения Пыпина. Деятельный и основной участник либерально-буржуазного «Вестника Европы», в начале своего литературного пути Пыпин был тесно связан с революционной демократией. Близкий родственник Чернышевского, он и вырос и воспитался под его непосредственным влиянием, которое отчетливо проявляется и в его первых научных трудах. В конце 50-х годов он входил даже в редакцию «Современника», и к его суждениям и оценкам по вопросам истории русской литературы древнего периода очень прислушивались руководители журнала. Эта близость к движению революционной
135
демократии отразилась и в его дальнейшей деятельности, придав особый характер и его либерализму, в котором, в отличие от остальных членов редакции «Вестника Европы», был всегда довольно силен налет демократизма.
В ранних своих работах Пыпин еще разделял воззрения мифологической школы,
интерпретируя ее, подобно Худякову, Прыжову, А. Котляревскому (см. ниже) и другим,
с демократических позиций. Наиболее характерным памятником деятельности Пыпина
этого периода может быть названа обширная рецензия его на сборник сказок
Афанасьева . Однако, принимая основные положения мифологической школы,
«Отечественные записки», 1856, № 4, № 5.
Пыпин решительно возражает против приемов исследования и выводов Афанасьева, которые сказались в его «Примечаниях». Вообще Пыпин гораздо ближе стоит здесь к Буслаеву и Гримму, чем к представителям младших мифологов. Вместе с тем Пыпин

вносил ряд существеннейших коррективов в построения мифологической школы. Мифическую основу сказок он признавал в сущности только для начального их периода, в дальнейшем же, утверждал он, сказка идет по историческому пути, развиваясь вместе с историей народа. Она порывает со своей исконной основой и играет различную роль в жизни народа, то выступая в качестве забавы, то в качестве сатиры и поучения, и, конечно, в таких случаях уже нет никаких оснований применять в ее исследовании какие-либо мифологические толкования. Вместе с тем в этой же рецензии он уже говорит и о возможности в некоторых случаях заимствования у других народов, являющегося результатом международного общения.
Последняя мысль более подробно была им развита и обоснована в его крупнейшей работе «Очерк литературной истории старинных повестей и сказок русских» (Спб., 1857), считающейся по праву классическим памятником русской филологической науки 60-х годов. В историографии русской литературы уже неоднократно отмечалось огромное значение исследования Пыпина. По богатству материала, по огромной эрудиции автора, по новизне точек зрения оно явилось в полном смысле слова событием, как писал А. С. Архангельский, для всей нашей тогдашней науки, и ему суждено было долго еще сохранять свое значение как основного и руководящего
aaaaaaaaaaaa
исследования .
Труд Пыпина имел огромнейшее принципиальное значение. Он не был отвлеченным академическим исследованием, т. е. исследованием, так сказать, самоценным и важным только как освещение одного историко-литературного участка. Тот же А. С. Архангельский отмечал, что уже в самых первых работах А. Н. Пыпина ярко проявляется стремление к выяснению исторического
136
значения исследуемого историко-литературного явления, уяснение его внутреннего, органического развития и особенно уяснение «за наличностью факта его внутреннего
bbbbbbbbbbbb r>. - г- ъ
значения и смысла» . Эти свойства особенно отчетливо выразились в «Очерке».
Книга Пыпина создалась на основе борьбы за историческое понимание народности и в заключительной главе он сам подчеркнул общественное значение своего труда, как оно ему представлялось.
Вопрос о составе и характере древнерусской словесности играл весьма существенную роль в спорах о народности, которые велись в 60-х годах. Здесь возникали те же проблемы, которые стояли и в области фольклора. Выше уже было отмечено, что основной и центральной проблемой революционно-демократической фольклористики и вообще науки о фольклоре, развивающейся под влиянием идей революционной демократии, была новая интерпретация фольклора, стремление показа его под новым углом зрения. Причем эта борьба шла по двум линиям: Добролюбов и его последователи боролись и против реакционного использования и реакционной интерпретации народной поэзии, и против ее отрицания, которое было характерно не только для некоторых кругов либеральной интеллигенции, но и для некоторых радикальных и революционно настроенных группировок.
Аналогично было положение и с древнерусской литературой, в понимании и трактовке которой также боролись две точки зрения. Для Шевырева древнерусская литература была, как уже было сказано выше, прежде всего «литературой религиозной». Эту концепцию усвоили все славянофилы, и она же неизменно проповедовалась всей реакционной литературой. Борьба некоторой части западников с такой точкой зрения,





так же как и в вопросах фольклора, вела к совершенному отрицанию самого существования древнерусской литературы. Иначе подходили представители демократической мысли, точка зрения которых и нашла отражение в работе Пыпина. Книга Пыпина имела боевое значение и была направлена и против «сентиментальных партизанов старины», и вместе с тем и «против скептических отрицателей». Для него не существует вопроса, была или не была, существовала или не существовала древняя литература, — вопрос для него поставлен в иной плоскости: почему древнерусская литература имела такое слабое развитие и какими факторами русской истории было обусловлено такое ее состояние. Демократическая наука прекрасно понимала, что вычеркивание фольклор из общего достояния народной культуры означало бы и вычеркивание художественного творчества масс и отрицание роли последних в общекультурном процессе. Аналогичная проблема стояла и в данном случае. Пыпин утверждал, что было
137
бы неправильно вырвать древнерусскую литературу из истории нашего развития,
наоборот —«в литературе неразвитой, не сознающей своих нужд или не достигшей
истинного употребления сил, иногда можно встретить столько же любопытные черты
для народной характеристики, как и в литературе, ставшей в число основных двигателей
общественной жизни»сссссссссссс. Здесь также, по мнению Пыпина, можно следить за
некоторыми проявлениями народного развития, можно наблюдать уже проявления
нового движения, хотя бы еще неясного, смутного и проявляющегося в подражании, —
в той или иной степени эта литература была связана с массами — и потому она дает
возможность открывать их «невыраженные иначе вкусы и потребности». Так
«несовершенно обнаруживаются симптомы жизни в литературе, начинающей свое
существование» . (Курсив мой.—М. А.).
Пыпин ставит вопрос, в каком объеме существовала повествовательная литература
в нашей письменности, «насколько было в ней начала самостоятельного» и в какой
степени «она подчинялась чужому влиянию», «где были ее источники? Существовала ли
связь между произведениями книжными и устным народным эпосом? Наконец, какие
факты открываются в нашей повести для характеристики народного быта и
понятий?»ееееееееееее. Причины бедности нашей древнерусской литературы Пыпин видел в
ее отрыве от народного начала. Если Милюков в своей книге низко расценивал
эстетическую и идейную ценность русской народной поэзии и считал это явление
отражением безобразного состояния нашей народности, то Пыпин утверждал
совершенно обратное. Беда нашей старой литературы, по его мнению, была в том, что
«народный эпос не сделался у нас источником для письменных произведений» ,
как было в других странах. «Слово о полку Игореве» представляется таким значительным и исключительным событием, потому что оно нераздельно связано с народным эпосом и по духу и по внешней отделке.
Бедность нашей древней письменности заключается «именно в отдалении от национальных мотивов, которые одни могли дать литературе свежесть и силу»888888888888. Страницы, посвященные Пыпиным этой проблеме, являются не только ответом «скептикам», но вместе с тем сильнейшим ударом против славянофильских и вообще реакционных концепций древнерусской истории и древнерусской письменности.

сссссссссссс
А. Н. Пыпин, Очерк литературной истории старинных повестей и сказок

русских, Спб., 1857, стр. 1.
dddddddddddd
Там же, стр. 1—2.


ffffffffffff
Там же.
Там же, стр. 3. ам

Славянофилы объединяли и древнерусскую народную поэзию и древнерусскую церковноправославную культуру. Пыпин же утверждает враждебный и резко противоречивый
138
характер этих двух стихий. Основная причина упадка, т. е. причина отсутствия народных начал, заключалась как раз в том, что «очень долго вся письменность наша была в руках одних духовных лиц». Правда, аналогичное явление имело место и на Западе, но там «общее направление приобрело такую силу, что писатель уже подчинялся его влиянию», — у нас же он скорее неприязненно смотрел на то, что выходило из круга его деятельности»ЬЬЬЬЬЬШш1т. К тому же благодаря духовному характеру нашей образованности по той же дороге шел и светский писатель, и многие из старых авторов, принадлежавших к боярской или дьяческой среде, кажутся как бы принадлежащими к составу духовных лиц.
Таким образом, народная поэзия не была в нашей письменности корнем литературного развития, однако все же «народнопоэтический взгляд» сыграл свою роль и в той или иной степени отразился на содержании и характере нашей старинной повести. Это сказалось в разнообразных трансформациях, которым подвергался памятник в списках, в сглаживании многих подробностей под русские формы, в смешении переводной повести с оригинальными произведениями народа, благодаря чему герои первой получали право гражданства и в нашем сказочном эпосе: герои переводных повестей изображались теми же красками, как богатыри сказок и былин.
Отсюда основной взгляд Пыпина: «Старинная повесть, хотя и переводная, все же может служить для характеристики народного быта и народных понятий». Переводное не означает обязательно чуждого, «наносного», и здесь Пыпин дает замечательную характеристику значения переводной литературы в старой Руси. Он противопоставляет роль перевода в современности значению его в древней письменности. «И перевод и переделка в наше время не могут усвоить литературе чужого произведения и ничего не прибавляют к собственным ее результатам, потому что внутренний смысл переводного сочинения остается по-прежнему несроден литературе». Но в старину в силу разнообразных причин «чужое и переводное принимали как свое, оригинальное»111111111111, кроме того, переводчик считал себя вправе переплывать и приспосабливать текст к национальным особенностям, отчего книга теряла свою исключительную физиономию находила больше сочувствия у читателей.
Оригинальной чертой наших древних повестей, по исследованию Пыпина, является как раз их приспособленность к понятиям читателей: «На них уже скоро сказался русский оттенок, и потому в их заимствованном содержании можно иногда встретиться с такими же верными заметками или упоминаниями о
139
русском быте и с выражением господствовавших у нас понятий, как в русских сочинениях того же времени»жшдш.
Таким образом, в этих двух основных моментах определился характер древнерусской литературы и разрешился основной и пресловутый вопрос о византийском влиянии. «Характер первых произведений ее (нашей древней письменности. — М. А.) обнаруживает благоприятные условия, в которых народные поэтические стремления не были заглушаемы влиянием чужой литературы и, напротив,

hhhhhhhhhhhh а. н. Пыпин, Очерк литературной истории старинных повестей сказок русских, Спб., 1857, стр. 16.
111111111111
Там же, стр. 4.
jjjjjjjjjjjj А. Н. Пыпин, Очерк литературной истории старинных повестей и сказок русских, Спб., 1857, стр. 7.
очень ярко выражали свои права. Внешние отношения ставили, правда, русских авторов в зависимость от литературы византийской... но эта зависимость не была совершенным подчинением, и ее действие умерялось свежей привязанностью к началам
kkkkkkkkkkkk
национальным» .
В связи с этим находятся еще два существенных момента, устанавливаемых Пыпиным: и славянофилами и некоторыми западниками древнерусская литература вырывалась из общекультурной жизни Западной Европы. Те и другие исходили из разных обоснований и делали из этого различные выводы, но самая констатация факта была единой.
Пыпин стремится найти место в общей истории литературного развития и для русской письменности. Выяснилось, что русские памятники имеют огромное значение при изучении так называемых «странствующих повестей». «Памятники русской старинной письменности еще на одну степень раздвигают этот круг странствований, открывая иногда до сих пор неопределенные факты его истории»111111111111. Особенное же значение приобретают наши памятники при изучении византийской повествовательной литературы, где часто старинная русская письменность сохранила целый ряд памятников, неизвестных в греческом подлиннике, в частности таково значение русских редакций об Александре.
Это одна сторона вопроса; не менее важное значение имела и другая проблема, поставленная Пыпиным, — проблема книжного влияния и значения книжных памятников в устной поэзии народа. Пыпин устанавливает, что книжные элементы входили не только в письменные повести, но и в устную поэзию, и в последней также преобразовывались под воздействием народной точки зрения. Так, в былинах рядом с народными богатырями выступают иногда богатыри явно чужеземного происхождения и вышедшие из каких-либо переводных повестей, например, Полкан-богатырь; этим же объясняются и отдельные, явно заносные черты в сказках или былинах, например, меч-кладенец и др. Наиболее же значительно, по мнению Пыпина, книжное и иноземное влияние в духовных стихах.
140
Иногда же усвоение переводных повестей и в книге и в устной поэзии шло так далеко, что герои переводных повестей совершенно теряли свой исконный национальный облик и изображались теми же красками, что и герои наших былин и сказок. Так, итальянский роман XIII—XIV веков превратился в русскую народную сказку о Бове-королевиче.
Установление всех этих фактов и самая постановка данной проблемы имели огромнейшее принципиальное значение, так как все это свидетельствовало о проникновении культурных воздействий в среду, которая считалась обособленной и замкнутой. И, конечно, совершенно бесспорна связь книги Пыпина с идеями русской демократии. Недаром высокую оценку этой книги давал Добролюбов, и в дальнейшем и он и Чернышевский не раз опирались на ее авторитет в борьбе с реакционной и славянофильской историографией.
Пыпин же выступил на страницах «Современника» с обоснованием демократического взгляда на народность и народную поэзию,— в этом смысл его рецензии на «Исторические очерки» Буслаева, в которой он вполне последовательно отражает воззрения Белинского и Чернышевского о дифференцированном отношении к народному творчеству. «В истории народности, — писал Пыпин, — поэтические создания составляют действительную заслугу только в той степени, насколько они подвинули вперед сознание: мы уменьшим историческую цену этой поэзии, если она

kkkkkkkkkkkk
Там же, стр. 22.
была только путами развития, и отдадим преимущество тем историческим явлениям, которые освобождали народ от этих помех и вводили его на свободную
„ mmmmmmmmmmmm
дорогу» .
Эта рецензия, таким образом, еще более раскрывает подлинный смысл исследования Пыпина. Его книга была первым опытом включения в древнерусскую литературу произведений, связанных с жизнью народных масс и первым опытом ее оценки с точки зрения интересов последних. Эту оценку в дальнейшем нужно было распространить и на всю область народного творчества. Это было в полной мере заданием эпохи, и к решению этой задачи обратились ее лучшие и передовые
nnnnnnnnnnnn
деятели .
141
§ 3. В этом плане следует прежде всего рассматривать и деятельность
Н. С. Тихонравова (1832—1893). Конечно, его еще менее, чем Пыпина, мржно
причислять к кругу революционней демократии. Ни по воспитанию, ни по личным
связям, ни по общественно-политическим установкам он не может быть отнесен в эту
группу, но основные идеи «просветительства» 60-х годов захватывали и его, как,
например, они захватывали еще более чуждого по своему основному направлению
революционной демократии В. О. Ключевского .
Расходясь с демократией 60-х годов в понимании многих принципиальных вопросов, Тихонравов все же своей деятельностью в целом отвечал на поставленные эпохой проблемы; темы, которые он разрабатывал в своих исследованиях, проблемы, которые он выдвигал, всецело связаны с тематикой и проблематикой «просветительства».
В. О. Ключевский считал, что в центре внимания Тихонравова стоял неизменно вопрос о двух влияниях: западном и византийском. П. Н. Сакулин уточняет это замечание и в качестве основного интереса Тихонравова называет вопрос о «росте культурного самоопределения народа» и его национальном самосознаниирррррррррррр.


«Современник», 1861, № 1, отд. II, стр. 20. В истории русской фольклористики большое значение имеют и последующие работы Пыпина, хотя собственно фольклорными исследованиями он позже не занимался и изучения его носили главным образом характер историографический. В этом плане чрезвычайно важны его очерки, объединенные заглавием «О сравнительно-историческом изучении русской литературы и образованности древнего периода в XVI—XVII вв.», печатавшиеся в течение ряда лет на страницах «Вестника Европы» (1875—1877), которых он давал критическое освещение основных исследований в области древнерусской литературы и фольклористики, а также ряд статей по изучению русской народности («Вестник Европы», 1881 — 1888), вошедших позже в переработанном виде в «Историю русской этнографии». А. Н. Пыпину же принадлежит и сводный обзор явлений русского фольклора, включенный в третий том его известной четырехтомной «Истории русской литературы».
ООООООООООО° Письма В. О. Ключевского к П. П. Гвоздеву (1861—1870), «Труды Всероссийской публичной библиотеки имени В. И. Ленина и Государственного Румянцевского музея», вып. V, М., 1924.
рррррррррррр См. H. С. Тихонравов, Сочинения, т. I, 1898, стр. LXXXV; П. Н. Сакулин, В поиск научной методологии, «Голос минувшего»,1919, № 1—4, стр. 34—36. А. С. Архангельский также связывает эти интересы с общественными течениями эпохи, но у него очень путаная терминология: в научных интepecax Тихонравова он видит веяния быстро приближавшегося «народничества» (А. С. Архангельский, Введение в историю русской литературы, т. I, Пг., 1916, стр. 383), явно смешивая с последним просветительство 60-х годов. Более глубоко ставит вопрос П. Н. Сакулин, Отмечая
П. Н. Сакулин так определяет круг его интересов и изучений: оценка и анализ мертвящей византийской догмы и раскольничьего китаизма, «сочувственное изложение разных еретических мнений и других попыток освободиться от византийской догмы «силою национальной оппозиции народа» (выражение Тихонравова. — М. А.), вопросы нравственного принижения женщины в древнерусском обществе, отсутствие сильного городского сословия на Руси, наконец, «настойчивое внимание ко всякому проявлению народной самобытности и ко всему, что клонится к юридическому и духовному освобождению масс»»™™™™. Таким образом, круг интересов Тихонравова тесно связан со всеми теми проблемами и задачами, которые ставила и разрабатывала молодая русская филология и русская историческая наука, развивавшаяся под прямым воздействием демократических идей эпохи.
142
Специально по вопросам фольклора в узком смысле слова Тхонравов писал сравнительно мало. Сюда относится его большая рецензия на сборник Бессонова «Калеки перехожие», публикация нескольких былин пО рукописям XVIII века, ряд мелких заметок о сказках, заговорах, духовных стихах и т. д. В 1894 г. совместно с Вс. Миллером он издал сборник «Русские былины старой и новой записи».
Но к вопросам и материалам народной словесности Тихонравов неоднократно обращался попутно, неизменно привлекая их для освещения и решения различных проблем культурной истории. И потому его деятельность в целом имеет огромное значение в истории русской фольклористики. Тесно связана с последней и основная тема Тихонравова — изучение древнерусской отреченной литературы и начальной раскольничьей литературы. Эти темы тесно связаны друг с другом и в то же время тесно связаны с фольклором. На исключительное значение сектантства в русской жизни и развитии народной массы указал впервые еще Герцен. В той же статье о развитии революционных идей в России он писал: «Умственным движением другого рода, но не менее важным явилось движение религиозных идей у сектантов. Чего греческое православие никогда не умело сделать — заинтересовать простолюдина, развить в нем деятельную веру, истинный интерес к религии, — то сумели сектанты»гггггггггпт.
Герцен подчеркивал враждебные отношения власти и раскольников и считал возможным, «что из какого-нибудь скита выйдет народное движение, которое охватит целые области»; он считал несомненным и то, что это движение будет носить, конечно, «национальный и коммунистический» характер, и что оно «пойдет навстречу другому движению, источник которого в революционных идеях Европы»888888888888. Впрочем, Герцен очень хорошо понимал ограниченность и узость сектантских догм и потому высказывал наряду с этим и опасения, что эти движения, «не поняв своего духовного родства», могут столкнуться «к великому удовольствию царя и его друзей»шшш\
В шестидесятые годы изучение сектантства особенно привлекало исследователей, и именно тогда был очень широко поставлен вопрос о значении еретических учений в истории народной мысли. Вместе с тем это был один из пунктов скрытой полемики с реакционными тенденциями в науке. Для Шевырева вся апокрифическая и еретическая литература была «изнанкой религиозного периода» и его «темной стороной», для шестидесятников— это одна из форм проявления самостоятельной народной мысли,

значение в формировании научного мировоззрения Тихонравова идей Белинского и
«Голос минувшего», 1919, № 1—4, стр. 35. А. И. Герцен, Полное собрание сочинений и писем, под ред. М. Лемке, т. VI, Пг.,
шестидесятников.
qqqqqqqqqqqq
1917, стр. 340.
888888888888 Там же, стр. 341.
tttttttttttt гр
Там же.
форма борьбы с навязанными догмами, касающаяся
143
не только узко-религиозных вопросов, но глубоко затрагивающая всю сферу социальных отношений и социальной борьбы.
Над изучением еретической, «отреченной литературы» работал и Пыпин. Его заметка по этому поводу, напечатанная в ноябрьской книжке «Отечественных записок» за 1857 г. («Древняя русская литература. 1) Старинные апокрифы. 2) Сказание о хождении богородицы по мукам»), «была первой специальной работой, посвященной древнерусской апокрифической письменности, первой попыткой указать историко-литературное значение славяно-русской апокрифической литературы»ииии1ШШШШШ. Позже он же дал и первую обширную публикацию древнерусских апокрифических текстов («Ложные и отреченные книги русской старины», Спб., 1862). Усиленно интересовался апокрифической литературой и Н. И. Костомаров.
Но особенно полно и глубоко раскрыл значение запретной еретической литературы Тихонравов. Он показал, что эта литература была ближе к народу и потому имела и больше влияния и больший круг читателей, чем литература официальная. Именно эта литература в течение целого ряда веков питала своей оригинальной и самобытной поэзией «и мысль и чувство древнерусского грамотника». Изгнанные церковью апокрифы разными путями проникали в народное сознание: они входили и в произведения церковных писателей — в различные «Слова», «Поучения», в «Прологи», «Жития», — особенно широко захватывали они устную поэзию, почему изучение их было столь важным и для изучения состава и характера русского фольклора. В частности, под влиянием апокрифической литературы в значительной степени создались и развивались далее духовные стихи. Эта мысль, впервые только слегка намеченная Пыпиным, была наиболее полно разработана Тихонравовым и уже вслед за ним Веселовским.
Все эти вопросы имели для Тихонравова глубоко принципиальное значение как материал для решения важнейших проблем народности. Как ученый шестидесятник, он не мыслит вне этой проблемы какого-либо изучения народной словесности. В 1863— 1875 гг. вышло первое издание очень долго бывшей популярной в нашей педагогической практике «Истории русской словесности, древней и новой» А. Галахова. Галахов принадлежал к числу тех либеральных интерпретаторов Белинского, которые выхолащивали не только революционное содержание его писаний, но порой даже и общественное. Это упрощенное и внешнее усвоение идей Белинского сказалось и в его оценках отдельных писателей, и в отборе материала, и особенно в его отношении к народной словесности и литературе древнего периода. Непонимание основных позиций Белинского в вопросах народной словесности
144
привело к тому, что Галахов свел все к эстетическим оценкам, оставив в стороне все общественные проблемы, поднятые Белинским на материале народной словесности. В обширной рецензии на труд Галахова, известной под названием «Задачу истории
vvvvvvvvvvvv -г
литературы и методы ее изучения» , Тихонравов прежде всего подчеркнул это
отсутствие принципиального отношения к вопросам фольклора. По его замечанию, «к русской народной словесности г. Галахов отнесся очень легко»; он совершенно
wwwwwwwwwwww -г
«остается в стороне от вопросов о народности» . Тихонравов упрекает
Галахова в том, что, например, в русском эпосе он видит только «более или менее

ШШШШШШШШШШШШ
А. С. Архангельский, Введение в историю русской литературы, т. I. Пг., 1916,

стр. 398—399.
vvvvvvvvvvvv н. с. Тихонравов, Сочинения, т. I, 1898, стр. 1—126.

художественное (подчеркнуто Тихонравовым. — М. А.) проявление безыскусственного творчества», а «не откровение народности»хххххххххххх. Такое отношение к народному эпосу Тихонравов характеризует как аристократизм и эстетство.
Тихонравову же принадлежит честь организации первого научного журнального типа издания, посвященного вопросам истории русской литературы и народной словесности. Это — «Летописи русской литературы и древности» (М., 1859—1863; вышло пять томов). В проспекте журнала он подробно вскрыл и свое понимание истории литературы и задач изучения народной словесности и места последней в общем историко-литературном ряду. «В настоящее время, — писал он, — история литературы заняла уже прочное место в ряду наук исторических; она перестала быть сборником эстетических разборов избранных писателей, прославленных классическими; ее служебная роль эстетике кончилась и, отрекшись от праздного удивления литературным корифеям, она вышла на широкое поле положительного изучения всей массы словесных произведений, поставив себе задачею уяснить исторический ход литературы, умственное и нравственное состояние того общества, которого последняя была выражением, уловить в произведениях слова постепенное развитие народного сознания»™57™™57™. В этом построении особенно важное значение отводилось народной словесности как начальному моменту этой истории «народного сознания». Соответственно этому, народная словесность, писал в том же объявлении Тихонравов, как «выросшая на основе общих индоевропейских преданий, народных верований, языка... может быть вполне понимаема только в связи с изучением мифологии, праздников, поверий, обычаев и вообще всей обстановки народного быта, среди которой
zzzzzzzzzzzz
она возникает» .
Сотрудниками «Летописей» были Ф. И. Буслаев, Н. И. Костомаров, А. Н. Веселовский, И. Е. Забелин, С. М. Соловьев,
145
A. H. Афанасьев и другие. Наибольший вклад сделал сам редктор, поместивший там ряд ценнейших статей и публикаций. Определенной единой точки зрения на методологические проблемы «Летописи» не имели: в них печатались исследования, освещавшие тот или иной вопрос и с позиций мифологической школы и с точки зрения прямо враждебных этой позиции, но в деле развития историко-литературных и фольклорных исследований«Летописи» сыграли большую и важную роль. Из фольклорных работ и публикаций, помещенных в «Летописях», особо следует отметить: публикацию песенных текстов, записанных А. Мордовцевой и Н. Костомаровым, предисловие Буслаева к записям Якушкина, ряд народных заговоров, сообщенных Афанасьевым, и т. д.
§ 4. Типичным памятником филологии 60-х годов является и замечательный труд Л. Н. Майкова «О былинах Владимирова цикла» (Спб., 1863). Л. Н. Майков (1839— 1900) еще более далек от идей революционной демократии; он являлся типичным представителем академической науки, и его политические убеждения не поднялись выше умеренного либерализма; но в его трудах все же очень заметно и отчетливо отразился дух и стиль эпохи. Его исследование о былинах было направлено в целом против мифологической школы; он выступал против стремлений увести народную поэзию, в частности русский героический эпос, в глубь доисторической жизни и оторвать ее, таким образом, от подлинной истории и подлинной действительности.
Л. Н. Майков выдвинул тезис, имеющий, несомненно, большое прогрессивное значение, о непосредственной связи былин с породившей их действительностью:

Там же, стр. 19.
575757575757 «Библиографические записки», т. II, М., 1859, стр. 55—55.
zzzzzzzzzzzz
Там же, стр. 56—57.
«Народный эпос по своему первоначальному образованию всегда современен или воспеваемому событию, или по крайней мере живому впечатлению этого события на народ»^^^2121^ Таким образом, впервые в академическую науку вносились идеи об активной, творческой роли фольклора, заимствованные Л. Н. Майковым непосредственно, как это он сам указывает в примечании, у Фориэля. Общее положение Фориэля он дополнял еще следующим соображением: «...Если же мы отделим действительное событие от его поэтического воспроизведения значительным пространством времени, то должны будем предположить в народных певцах намеренное, ученое воспроизведение прошедшего, а это едва ли возможно по степени и
rr bbbbbbbbbbbbb
характеру их образованности» .
Русские же былины как особый род эпической поэзии существовали уже в XII веке и складывались по «живым следам событий»; другим предельным пунктом он считал XIV век, к каковому времени уже сложился основной состав русских былин.
146
В своем содержании они также связаны с народным бытом и народной идеологией этих эпох. «Былины Владимирова цикла,— писал он, — выражают собою то именно время из прошедшего Руси, когда русские славяне впервые проявили стремление к прочному государственному строю жизни и под охраной его, первые стали горячо

стр. 1
(всего 3)

СОДЕРЖАНИЕ

>>