<<

стр. 2
(всего 3)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

ссссссссссссс
отстаивать свою самостоятельность перед натиском иноплеменников» . Что же
касается мифических и чудесных элементов в былинах, то Майков объяснял их
проявлением идеализации. «Самое сильное проявление идеализации богатырей-
дружинников народным творчеством заключается в том, что оно окружает их
существами сверхъестественными, и даже иногда в собственную жизнь богатырей
вводит события чудесные. Этот элемент чудесного в наших былинах не есть случайный
вымысел отдельных певцов, зависящий от личного произвола их фантазии; он порожден
тою особенностью общенародного миросозерцания, по которой многое, что совершается
в действительном мире — во внешней ли природе, как ее явление, или в человеке, как
явление его духа, — народ, за недостатком точных понятий и по естественному
стремлению, воображает и объясняет себе в виде мифа или представления
сверхъестественного, причем, однако, к сему последнему относится с полной верой, как
явлению самой осязательной действительности» . Майков подчеркивает, что
элемент чудесного не связан органически с натурой и образами богатырей. «Чудесные явления былин никогда не исходят из лица самих богатырей, как высших существ, могущих распоряжаться судьбою людей по своему произволу, а таким образом, и в соприкосновении с чудом богатыри, остаются простыми людьми. Сохраняя эту человеческую природу богатырям, былины, очевидно, придают главное значение нравственным их свойствам; и действительно — нравственный характер некоторых из богатырей очерчен народным творчеством довольно подробно и более или менее сочувственно, так что эти лица являются как бы идеальными типами, в которых народ
еееееееееееее
олицетворил свои нравственные идеи» .
В противовес общим и отвлеченным построениям ученых-романтиков разного типа, Майков внимательно и кропотливо обследует различные мелочи, детали, черты быта, упоминаемые в былинах, привлекает для сравнения летописный и археологический материал и таким образом стремится воссоздать древнейшую форму былин и древний быт, отразившийся в них. С точки зрения современной методологии и

aaaaaaaaaaaaa
' Л. Н. Майков, О былинах Владимирова цикла, Спб., 1863, стр. 22.
bbbbbbbbbbbbb
Там же.
ссссссссссссс
Л. Н. Майков, О былинах Владимирова цикла, Спб., 1863, стр. 94. Там же, стр. 100—101.
еееееееееееее
Там же, стр. 112.
методики исторического исследования его анализ, конечно, представляется еще весьма несовершенным: он слишком буквально воспринимает все бытовые сказания в былинах, не предпосылает фактологическому анализу
147
филологической критики текста, игнорирует анализ вариантов, рассматривает все былины как одно сплошное целое и т. д. Но самый путь его исследования, его основные тенденции били, конечно, правильны, ибо они стремились тесно связать эпос с исторической действительностью и подлинным народным бытом.
Л. Н. Майков первый же поставил вопрос о различных категориях певцов, нанося
тем значительный удар идее единого идущего из эпической глуби веков народного
миросозерцания. Активными творцами древней жизни были представители различных
кругов: с одной стороны, скоморохи, истинные выразители народных интересов, с
другой стороны, дружинные певцы. Однако их песенное достояние не ограничивалось
узкой групповой средой, но становилось достоянием разных слоев общества.
Л. Н. Майков отчетливо различает эти противоположные стихии в народной поэзии:
одни прославляли народных витязей, другие — по преимуществу князей. Поэзия
княжеских певцов, как «Слово» и «Задонщина», по мнению исследователя, «должна
быть противупоставлена былинам, как преимущественно прославлявшая самих
князей» .
Положения майковской диссертации вносили, таким образом, обилие новых идей и концепций, которые в то время еще даже не сумели дойти в полной мере до читателей, ее значение не было достаточно оценено современниками. Она была встречена холодно даже некоторыми передовыми деятелями тогдашней науки, как например А. А. Котляревским, который видел в ней попытку обеднения духовной жизни народа, поскольку автор как бы лишал народную жизнь мифологических элементов, сводя их только к понятиям чудесного.
Веяния общественной среды отчетливо сказываются и в той части исследования Л. Н. Майкова, где он анализирует отдельные образы богатырей. В этом отношении очень характерен анализ образа Алеши Поповича. Майков первый в литературе поставил вопрос о связи отрицательных черт Алеши с его происхождением. «Уже от XII, XIII и XIV веков, — пишет он, — сохранились в нашей литературе обличения против пороков церковнослужителей; и именно против корыстолюбия и мздоимства направлены были упреки митрополита Киприяна и протест новгородских и псковских стригольников, Нельзя не видеть связи этих заявлений с сатирическими намеками нашего эпоса, нашедшими себе еще большее подтверждение во времена позднейшие»8888888888888.
Из других работ Л. Н. Майкова, имеющих отношение к фольклору, нужно отметить большой и первый по времени специальный сборник заговоров «Великорусские заклинания» (Спб., 1869). Между прочим, в классификацию заговоров он
148
нес новый раздел: «Отношения общественные». Большое внимание уделял также Л. Н. Майков розыскам древнейших записи и древнейших редакций устного творчества. Этот интерес к старинным темам характерен не для одного только Майкова. Поисками такого рода материалов усиленно занимались и Пыпин и Тихонравов. О работах последнего в этой области уже было упомянуто; Пыпину также принадлежит ряд ценных и интересных заметок и публикаций на эту тему. Ученые-шестидесятники придавали огромное значение такого рода материалам, так как они давали возможность

Л. H. Майков, О былинах Владимирова цикла, Спб., 1863, стр. 36.

ggggggggggggg
Там же, стр. 127.

снимать утверждения о разрыве стихии устного, собственно народного творчества и стихии культурной. Многочисленные наброски позволяли утверждать, что эти стихии жили не разрозненно, но в тесной связи, беспрерывно влияя друг на друга.
§ 5. К числу типичных представителей молодой русской филологии следует причислить и Александра Александровича Котлярвеского (1837—1881), научное и общественное значение которого освещено в нашей науке в гораздо меньшей степени, чем заслуживает этот выдающийся деятель.
Ученик Буслаева, он примкнул к мифологической школе и на позициях последней оставался на протяжении всей своей деятельности; но его «мифология», прошедшая через горнило идей 60-х годов, была особого типа. В отличие от Н. С. Тихонравова или Л. Н. Майкова, А. А. Котляревокий был подлинным шестидесятником не только по складу своей научной деятельности, но по всему складу своей натуры и по своему общественному темпераменту. В молодости он принадлежал к кружку «вертепников»— одному из первых социалистических кружков 50-х годов, позже за связь с эмигрантом Кельсиевым был арестован и провел около полугода в тюрьме, что впоследствии отразилось и на его служебной карьере и на его здоровье и явилось причиной его преждевременной смерти.
Позже Котляревский, подобно многим другим академическим работникам, отошел
от политических и общественных интересов; к концу жизни, видимо, появились у него
религиозные настроения, но великий дух 60-х годов был усвоен им прочно, и все его
работы пронизаны боевыми прогрессивными тенденциями эпохи .
149
Среди остальных представителей филологической науки того времени Котляревский занимает особое положение: его можно было бы назвать филологом-публицистом. Он явился пропагандистом современных научных теорий в широком кругу общества; его первые труды, свидетельствует биограф, «были популярно-критического характера в области литературной истории, народно-поэтической старины и языка. Задача была в том, чтоб содействовать установлению тех новых приемов исследования, какие приносила новая школа»1111111111111. Его очерки охватывают различные стороны филологических дисциплин, и некоторые из них не потеряли своего значения и до настоящего времени. Так, например, его рецензия на «Опыт исторической грамматики русского языка» Буслаева является одним из лучших очерков по истории изучения языка на Западе и в России. Во всех этих рецензиях, критических рефератах, отзывах Котляревский неизменно подчеркивал общественный смысл новых теорий, их роль в изучениях народности и в борьбе за новые общественные идеалы. Пропаганда новых филологических идей тесно была соединена у него с борьбой против всякого рода проявлений обскурантизма и реакции в науке. Таковы его рецензии на книгу Ор. Миллера «О нравственной стихии в поэзии...», на «Историю российской словесности» Шевырева, на ряд статей о славянофильских работах.
Котляревский решительно и страстно подчеркивал тесный союз науки и жизни, на

hhhhhhhhhhhhh Совершенно непонятно, на каком основании один из современных исследователей причисляет А. А. Котляревского к авторам, которыми «выдвигались нравственно-воспитательные тенденции в духе пропаганды славянофильских настроений, связанных с религией и патриархальной моралью» (см. А. Скафтымов, Преподавание литературы в дореволюционной школе (сороковые и шестидесятые годы), «Ученые записки Саратовского государственного педагогического института», вып. iii, Саратов, 1938, стр. 200). Конечно, это совершенно неверно: ни одна из статей А Котляревского, о которых вскользь упоминает автор, не дает правадля такого суждения. 1111111111111 а. н. Пыпин, Материалы для биографии А. А. Котляревского, Спб., 1894, стр. cxlv.
основе которого только и возможно, по его мнению, добиться правильного решения поставленных научных проблем. «Только евнухи в науке, — писал он, — высохшие на сухом толковании буквы, могут разделять вещи, между собою так тесно связанные, как наука и жизнь». Особенно важное значение придавал он борьбе со славянофильством и славянофильскими интерпретациями науки о языке и народной словесности. В ряде статей Котляревский противопоставляет славянофильскому пониманию задач науки и задач народности новое, опирающееся, с одной стороны, на общественную мысль своего времени, с другой — на филологическую науку Запада.
Точно так же как и Пыпин, Котляревский выступает против либерального западничества типа А. Милюкова и против реакционного славянофильства. Основным грехом «западников» («западной исторической школы») он считает невнимание историков к быту и жизни народа. «Последователи ее везде видят не народ, а государство; все, что исходит из этого начала, они признают нормальным и законным... Самая мысль прогресса поставлена ими как-то отвлеченно, без отношения к живой исторической среде»»жшшш, без учета действительных требований и стремлений
150
kkkkkkkkkkkkk TI ˜
эпохи и ее задач... «История есть движение, непрерывный прогресс», —
цитирует он историка-западника и прибавляет: «в безотносительном смысле это фактор,
отрицать который невозможно. Но для кого этот прогресс и кому облегчает он
жизнь?»1111111111111 Но «еще бесплоднее воззрение правой, восточной стороны». Ученые этого
направления «за все вопросы науки берутся каким-то своим особенным образом и ни
одной вещи не могут взглянуть прямо и ясно в глаза; над всеми ими как будто тяготеет
какой-то тяжелый авторитет, которого они даже и не подозревают»; в их мнениях «еще
светились кое-где признаки жизни, особенно там, где речь шла о народе, об общине; но
это обманчивые болотные огоньки, не греющие и влекущие доверчивого читателя в тину
восточной схоластики, откуда так труден выход на вольный божий свет» .
В рецензии на речь Буслаева о народной поэзии он упрекает славянофильских исследователей в том, что они хотели найти положительные решения всех сомнений и запросов в недрах народной жизни, бедной историей и внутренним развитием, подавленной тяжелым трудом, запутанной целой системой выродившихся обычаев и предрассудков"""""""""""""; опираясь на исследования Буслаева, он делает выводы, идущие гораздо дальше построений самого автора этих трудов. Ему прежде всего представляются совершенно необоснованными утверждения славянофильских ученых относительно религиозной чистоты народных масс в древней России; тезису о наличии в древнерусской словесности элементов фольклора он придает подчеркнутый

jjjjjjjjjjjjj А. А. Котляревский, Сочинения, т. 1, Спб., 1889, стр. 199.
kkkkkkkkkkkkk
А. Котляревский цитирует автора труда о французских крестьянах, Евг. Боннара: «Государства, провинции, страны (говорит он) имеют свои хроники, герои, великие люди, преступники — свои биографии. Полки целой библиотеки ломятся под тяжестью томов, посвященных одной истории пчел; шелковичные черви, муравьи, бабочки имеют свои летописи. Ученые знают, как живут и умирают эфемериды, инфузории; древесный мох и грибы служат предметом продолжительных и упорных исследований ученых. Забытым остался только человек!» — «И какой человек! — добавляет к этому Котляревский, — тот, который в течение целого ряда веков своей тяжелой жизни всегда был кормителем-печальником своей земли, трудами которого пользовались все сословия и кому все человечество обязано возможностью прогресса и цивилизации» (А. А. Котляревский, Сочинения, т. I, Спб., 1889, стр. 197). 1111111111111 А. А. Котляревский, Сочинения, т. I, 1889, стр. 199—200.

Там же, стр. 200. Там же, стр. 232.

политический характер. «Несмотря на все преследования и осуждения, каким подвергался народный элемент от старинных книжников, он не мог быть совершенно изгнан из жизни и сказывался не только в обширной литературе апокрифов, но и в других сочинениях, по-видимому, самого безукоризненного и согласного с духом православных убеждений характера. К народу религия доходила через полусвет двоеверия: она была далека и от своей первобытной чистоты, и от религиозного идеала образованных людей древней Руси. Надо умышленно закрыть глаза на
151
всю историю и окончательно потерять способность разумения, чтоб в низменных сферах народной жизни искать религиозных принципов и от них ожидать возрождения дряхлеющего мира; суеверие не может принести добрых плодов и само имеет нужду в
ooooooooooooo ГЛ "
искоренении мирным путем просвещения» . Эпитет «мирный» едва ли не
вызван здесь цензурными требованиями. Также в замаскированном по цензурным соображениям виде говорит он о народных массовых (т. е. революционных) движениях в статье о Полежаеве. «Великими, собственно, делами, где веет свободный человеческий дух, небогата официальная история; но они существуют, и на них-то всего более можно наблюдать бессилие личности перед великою народною волею: оставаясь свободными в своих мнениях и убеждениях, люди, однако, чувствуют что-то общее, родное, их сближающее, а потому и действуют сообща и идут к одной цели, не принимая требований своей природы»ррррррррррррр.
Эти демократические позиции определяют и его отношения и требования к филологической науке. Он ищет в ней отражения «великой народной воли» и ее законов. Его работы в значительной степени подчинены этой идее, хотя позже он несколько по-иному понимал сущность и направленность этой «народной воли». С наибольшей четкостью выражена его общая точка зрения на задачи исследования в предисловии к его докторской диссертации «Древности юридического быта балтийских славян», (Прага, 1874). «Не юридические институты сами по себе, несистематическая догматика их, а жизнь народа, в них открывающаяся, его внутренняя история и образованность составляют главный предмет нашего внимания и поисков»»РРРРРРРРРРРРР. На примере Котляревского особенно ясно вскрываются причины, почему в 60-х годах мифологическая школа имела еще сильное влияние в русской науке. Исходным пунктом в данном случае, сближавшим и Худякова, и Прыжова, и Котляревского, была вера в творческую силу народа. Мифологическая теория вскрывала, казалось им, длительный исторический путь народа, постепенно вырабатывавшего свое мировоззрение.
Мифологи-шестидесятники представляли народ активным и творческим на всех ступенях его развития. Поэтому Котляревский не принял тезисов Л. Н. Майкова; он полагал, что нельзя начинать творческую историю народа с того времени, как имеются письменные памятники, ибо в таком случае весь начальный период жизни народа покажется пустым. «Если и теперь, — писал он в ответ Л. Н. Майкову, — по истечении целого десятка веков, на севере и в глубинах Сибири, простолюдин с любовью
152
поет про своих славных витязей и богатырей, то что же было в эпоху, когда народ в богатырские образы отливал свою собственную человеческую мощь и сущность, когда эти образы были для него ближе и дороже, чем ныне, когда он чувствовал их живое значение, любовался их нравственной физиономией, понимал сердцем их высокий смысл и значение?»ггггггггггпт.

oooooooooooo° а. а. Котляревский, Сочинения, т. I, 1889, стр. 240. рРРРрРрРррРРР Там же, стр. 422.
qqqqqqqqqqqqq Его же, Древности юридического быта балтийских славян, Прага, 1874, стр. 4. ппппппппппппп А. А. Котляревский, Сочинения, т. II, 1889, стр. 244—245.
Потому же он категорически отрицал возможность создания былин — особенно о старших богатырях —в эпоху Владимира. «Эти сказания были плодом всей предыдущей жизни», «лебединой песнью, если можно так выразиться, народного творчества, еще питавшегося соком старинного предания»8888888888888. Только отделив в былинах случайное, позднее, привнесенное дальнейшей исторической жизнью, думал Котляревский, можно понять настоящее значение и подлинный смысл русских былин. Тогда в них обнаружится старина, прямо указывающая на доисторическую эпоху единства индоевропейских племен. Если же этого разграничения не произвести, то смешаются самые разнородные предания и богатыри утратят для нас «то живое значение, какое они имели в народе, они будут непонятными образами, игрою народной фантазии без участия в жизни, без влияния на развитие народного сознания».
Эпоха полного развития русского богатырства представлялась Котляревскому одной «из важнейших эпох духовной жизни русского народа», которая подготовлялась «исподволь и издалека, и только при Владимире получила полнейшее выражение и развитие. Исторический Владимир, его дружина, — утверждает Котляревский, — приняли мифические образы, и рядом с историческою жизнью народа шла своим
чередом прежняя мифическая жизнь народа со всеми старинными своими
_ ttttttttttttt
отправлениями» .
Таким образом, исходный пункт теории Котляревского неизменно один и тот же —
учение о творческой силе народа; этот момент являлся для него решающим в оценке
книги Афанасьева, которого он упрекал главным образом за статичность его
построений; с этих позиций он расценивал деятельность младших мифологов; они же
лежат в основе его концепций мифологического процесса. Котляревский решительно
возражал против теории М. Мюллера о мифе как болезни языка, считая ее
односторонней и не отражающей всего существа мифических представлений. Он
возражал против всех попыток видеть в мифологическом процессе акт какого-то
пассивного отображения. Он отличал «мифическое представление» и «миф». В
образовании первых могут играть роль те или иные причины пассивного характера, т. е.
забвение коренного значения слов, различные случаи и превращения языка и т. д.
153
Первоначальные мифы вышли из естественного человеку стремления понять и выразить в слове явления и действия окружавшей его природы; они были необходимыми формами мысли и представления этих явлений и действий. В основании древнейших мифических представлений всегда лежит какое-нибудь явление из жизни природы, и каждый древний миф есть поэтическая картина или олицетворенное изображение природного явления. Но это только первичный вид мифа и начало его истории. Далее следует вторжение мифа в сферу религии и в сферу практической жизни. В первой он определяет предметы и порядок культа, во второй порождает многие обычаи и обрядности. Наконец, миф приближается к человеку, становится человечнее и вообще уже «идет следом истории».
В основе этих рассуждений лежат идеи мифологической школы, но они интерпретированы в ином плане. В учение о содержании и сущности мифа Котляревский вносит новые элементы, отмечает познавательную роль мифа. Каждый акт мифического и вообще действительного художественного творчества есть вместе акт познания. Мифический образ не выдумка, не сознательно произвольная комбинация имевшихся в голове данных, но такое их сочетание, которое казалось наиболее верным действительности. Миф может быть усвоен народом только потому, что пополняет известный пробел в системе знаний. Где есть научные сведения, там нет места мифам.

8888888888888
ttttttttttttt
Там же.
Мифологические воззрения для Котляревского — это только «первые формы
мысли», и таким образом в понятие мифа вводится динамический момент творческого
развития, что было, например, совершенно чуждо Афанасьеву. Афанасьев
сосредоточивал внимание преимущественно на вопросах о происхождении и первичном
природном смысле мифических представлений и фактов верования. Котляревский
признает эту задачу, которую он называет психологической, очень важной, но за ней
должна стоять другая, еще более важная — историческая, т. е. раскрытие историко-
этнографического значения мифов у различных народов. «Здесь только,— говорит
Котляревский, — мифолог становится на историческую почву и труд его получает
историческое значение» .
Котляревский иллюстрирует свою мысль на примере представлений о леших и домовых. Афанасьев доказывал, что эти мифические образы «суть водворенные на земле древние боги-громовники». Но почему это случилось, что вызвало «низведение надземных существ на землю», какие причины обусловили те черты, которые стали для них характерны в позднейшее время?
Афанасьев этих вопросов не поднимал, потому что он вообще игнорировал реальную обстановку жизни мифа; Котляревский же считал это основным — искал ответа в анализе историко-
154
-этнографических форм быта. «Действительно, не был ли образ лешего непосредственным произведением тех условий жизни и той эпохи, когда, по словам летописца, люди «живяху в лесех, якоже всякий зверь», не соответствует ли домовой
^ ^ vvvvvvvvvvvvv XT
условиям прочной оседлой жизни и ее порядкам» , —писал он. Новые условия
быта побуждали народную мысль или к созданию чего-нибудь нового, им соответственного, или к подновлению старого сообразно с их потребностями. Так водворились на земле старые привычные образы, но развивались в дальнейшем уже независимо от прежних природных основ, — на основаниях историко-этнографических. «Потому, — видеть во всех чертах этого бытового периода мифических сказаний о лешем и домовом одни только подновленные отголоски древних представлений и объяснять их, как это нередко делает Афанасьев... позднейшею заменою или перенесением,— значит все поступательное движение жизни и народной мысли сводить
^ ^ г wwwwwwwwwwwww
к единственной косной работе претворения старого» .
Таким образом, Котляревский стремится истолковать мифологические процессы с реалистической точки зрения. Его концепция мифа реалистична и позитивна; она обусловила и его понимание взаимоотношений мифа и религии. Уже Макс Мюллер отделял мифические представления от религиозных; он отрицал преемственную связь между ними и сводил религию на степень чисто религиозного чувства. Это было проявление тех же реакционных установок, которые заставляли его придавать первобытному сознанию монотеистический характер. Котляревский возражает против того решительного разрыва мифологии и религии, которое устанавливает Мюллер, но признает приемлемым то разделение, которое лежит в основе этой мысли, придавая ему иное, типичное для шестидесятника, реалиста и позитивиста, толкование. Он утверждает, что мифология по своему происхождению чужда религиозного начала и только впоследствии сливается с ней. «Во всей массе первоначальных мифических представлений нельзя отыскать никаких следов определенного религиозного чествования, ничего нравственно-идеального»ххххххххххххх. Такой вывод, несмотря на его


А. А. Котляревский, Сочинения, т. II, 1889, стр. 329. А. А. Котляревский, Сочинения, т. II, 1889, стр. 330.
Там же, стр. 330—331. Там же, стр. 278.

ошибочность, имел огромное общественное значение и вновь четко определяет место и роль мифологической школы в интерпретации шестидесятников. Впрочем, Котляревский сам никогда не называл себя мифологом; свой метод он называл историческим. Сущность его он определял как исторический метод изучения произведений словесности, имеющий своей задачей раскрыть в них начала исторической и духовной жизни известного народа, его быт, образованность, нравы, образ жизни, мысли и нравственные стремления — одним словом, весь сложный комплекс его «нравственного бытия и деятельности»,
155
как они выражаются в произведениях слова и поскольку они возникают под влиянием последних. Мифологические же экзегезы, как и вся система концепций мифологической школы, мыслились им исключительно в пределах исторической школы, т. е. как один из ее элементов.
§ 6. Развиваясь под влиянием общественных тенденций своего времени, русская наука о фольклоре разрабатывала также и те проблемы, которые стояли перед всей европейской наукой в целом, но не утрачивая при этом своей специфики и своего национального характера. В Западной Европе в то время основными научными течениями, помимо сравнительно-мифологической школы, были: школа заимствования во главе с Теодором Бенфеем, знаменитая книга которого «Панчатантра» появилась в 1859 г., народно-психологическая школа Штейнталя и Лацаруса и возникшая позже «антропологическая», или этнографическая, школа, возглавлявшаяся Э. Тэйлором и оказавшая огромное воздействие на всю мировую фольклористику; на основе этого учения возникла теория самозарождения, сформулированная Эндръю Лэнгом. Все эти течения, естественно, нашли в той или иной мере отображение и в русской науке, причем основные проблемы, а часто и формы их решения возникали у нас совершенно самостоятельно, а иногда и ранее, чем на Западе. Так, например, упомянутая выше книга Пыпина отчасти уже предвосхищала основные теоретические моменты концепции Бенфея, а теория самозарождения несколько в иной форме была сформулирована учеником Буслаева А. И. Кирпичниковым (1845—1903) в его исследовании о поэмах ломбардского цикла™™™7™™57
Весьма влиятельной, особенно по своему последующему значению в судьбах
европейской науки о фольклоре, была «историческая теория перехода сюжетов» Бенфея,
иначе «индийская теория». Проблема сходства сюжетов получала в ней новое освещение
и толкование: оно объяснялось уже не единым происхождением народов, не их
племенной общностью, но позднейшим культурно-историческим общением народов; в
частности, родиной большинства сюжетов европейских сказок считалась Индия, откуда
они позже распространились путем литературного заимствования. Сама по себе идея
заимствования была не нова в науке; подобные воззрения высказывались и на Западе и у
нас, приобретая часто разнообразный смысл и характер, но только во вторую половину
XIX века идеи заимствования приобретают господствующее значение .
156
В теории Бенфея было много моментов, имевших положительное значение; она вносила историческое начало в отвлеченные схемы мифологов, прикрепляя легенду к определенному месту и времени; она вскрывала широкие культурно-исторические связи

ууууууууууууу а. Кирпичников, Поэмы ломбардского цикла, М., 1873; его же, Кудруна. Национальная поэма немцев, Харьков, 1874.
zzzzzzzzzzzzz
Краткий очерк развития теории заимствования до Бенфея (т. е. главным образом в ее восточной формулировке) дал отчасти Ж. Бедье в своей книге «Le8 FaЫ1aux» (Par18, 1893), в русской литературе — С. Савченков «Русской народной сказке»
(Киев, 1914).
народов и разрушала представления о национальной замкнутости поцесса исторического развития. Потому-то в 60—70-х годах теория заимствования становится методологией прогрессивной буржуазной фольклористики. В качестве ее адептов выступает целая фаланга исследователей в разных странах Европы. Одним из наиболее выдающихся и талантливых ее представителей был французский филолог Гастон Парис.
Но в то же время теория Бенфея, в особенности в ее последующем развитии, отображала и основные черты общественной реакции, характерные для германской научной мысли середины XIX века: отказ от генетического изучения памятников фольклора отражал те тенденции немецкой науки, которые возникли после тяжелых для буржуазной мысли потрясений 1848 г.; этот кризис науки блестяще проанализирован Фр. Энгельсом в статье о Людвиге Фейербахе. И если работы самого Бенфея еще в какой-то мере были связаны с традициями передовой буржуазной науки и были проникнуты пафосом общетеоретических проблем, то работы многих его последователей представляют собой пример крохоборческих и формалистических разысканий, лишенных общепринципиального значения.
В России идеи заимствования возникли очень рано, во всяком случае задолго до Бенфея.
У нас еще Львов, а затем Гитри, как мы видели выше (см. т. I, стр. 74—77, 109— 111), склонны были объяснить особенности характера русской народной песни ее древнегреческим происхождением; с 30-х годов в русских журналах по являются статьи М. Макарова о русских сказках, источники которых он видел в Азииаааааааааааааа; русские сказки, писал он, суть «длинные тени следов всей Азии, всех хитростей и мудростей
с- bbbbbbbbbbbbbb 0 г-
пылкого воображения древнего света» . Вообще мысли о восточном
происхождении русских сказок или их отдельных сюжетов в 20—30-х годах были очень распространены и, можно сказать, носились в воздухе.
Так, например, В. Кюхельбекер первый высказал мнение о персидском
г ттт тт cccccccccccccc
происхождении сказки об Еруслане — из Шах-Намэ .
В трудах представителей официальной народности — у Сахарова, Снегирева, Терещенко — идея заимствования являлась
157
лейтмотивом их теоретических рассуждений о сущности русской народной поэзии. Так, все языческие элементы русских на. родных праздников объявлялись заносными, заимствованными из чужеземных источников и чуждыми исконной русской традиции.
Котляревский был совершенно прав, когда говорил о сокрушительном ударе, нанесенном этим теориям мифологической школой; в этом, несомненно, проявилась одна из сторон прогрессивного значения школы; но еще до мифологов резкой критике подверг эти теории К. Д. Кавелин с точки зрения теории органического роста народного самосознания. «Один из самых резких, очевидных парадоксов, положенных в основание русской археологии^сШсИсШсШ, заключается в объяснении наших обычаев — чужими обычаями, наших нравов — чужим« нравами», — писал Кавелин в рецензии на книгу

аааааааааааааа
«Догадки об истории русских сказок» («Московский телеграф», ч. 36, 1830, № 22); «Листки из пробных листков для составления истории русских сказок» («Телескоп», ч. XVII, 1833, № 17 и 19); взгляды Макарова на происхождение русских сказок подробно изложены С. В. Савченко, («Русская народная сказка», Киев, 1914,
стр. 262—266).
bbbbbbbbbbbbbb М. Макаров, Листки из пробных листков для составления истории Русских
сказок, «Телескоп», ч. XVII, 1833, № 17, стр. 127.
cccccccccccccc в. Савченко, Русская народная сказка, Киев, 1914, стр. 268.
dddddddddddddd Под термином «археология» в 40-х годах понимали совокупность всех
изучений древности, включая сюда и этнографические и фольклорные мтериалы.
Терещенко. «Заметит ли исследователь какое-нибудь сходство между нашим обычаем и еврейским, он смело и не обинуясь говорит, что обычай этот заимствован от евреев; с греческим или римским — от греков и римлян; с персидским, индийским — от персов, индусов. Нет исторической невозможности, очевидной нелепости, через которую храбро не перепрыгивали археологи, только чтобы вывести наш древний обычай за тридевять земель из тридесятого государства, все равно какого: была бы тень сходства, слабейшая
eeeeeeeeeeeeee ту тт ту г ˜
аналогия» . К. Д. Кавелин дает и подробный анализ появления таких
объяснений. Он связывал их с общим направлением культурной жизни в XVIII веке,
когда «иноземные обычаи, литература, понятия, учреждения вводились одни за другими,
быстро проникали в жизнь и высоко ценились нами в сравнении с туземными, своими,
которые вытеснялись и сглаживались». Естественно, что в этих условиях возникла
мысль о культурном заимствовании и для прошлых эпох («мысль, что мы и прежде жили
чужим, а не своим»). «В эпоху заимствований было естественно объяснить прошлое
такими же заимствованиями», — и этому еще не противилось чувство национальности,
ибо «оно не было слышно из-за высших требований государственной жизни и
просвещения» . А дальше, по Кавелину, — этот взгляд обратился уже в рутину.
Идее заимствования Кавелин противопоставлял тезис об органическом развитии всех учреждений, обычаев, поверий, поэзия народа. Кавелин отнюдь не отвергал огульно каких бы то ни было гипотез о заимствовании, но он стремился внести в эти построения идею «исторического развития». Так же как С. Соловьев, он вполне допускал возможность заимствования в общекультурном
158
развитии страны, но всякое заимствование, утверждал он, должно носить характер закономерный, а ни в коем случае не произвольный. Народ заимствует не все, «то встречает у других народов, но отбирает и перерабатывает. Народ заимствует только то, что органически необходимо для его культурного развития, и это заимствованное он перерабатывает сообразно своим потребностям, своему пониманию и своему культурному уровню. «Принимая чужое, вводя в себя посторонние элементы, народ остается собой и себе верен»88888888888888. Эти мысли позже встретили отголосок у Веселовского в его «теории встречных течений».
Учение об «историческом развитии» сочеталось у Кавелина с «теорией остатков»,
которую он формулировал задолго до Тэйлора. «Обряды, религиозные верования,
предрассудки упорно хранят тайну своего значения и смысла. Чтоб заставить их
говорить, нужны известные приемы, известная манера, способ спрашивать», — писал
Кавелин. Этот способ ему представлялся в применении методов, аналогичных тем,
которые применяет геология: нужно разобрать эти разнообразные явления «по эпохам, к
которым они относятся, по элементам, под влиянием которых они образовались», и
потом с помощью исторической критики восстановить «внутреннюю связь этих эпох и
последовательность преемственного влияния этих элементов» .
Идеи «исторического развития» и национальной переработки иноземных материалов были одним из важнейших моментов наследия 40-х годов, которое прочно вошло и в инвентарь науки шестидесятников и стало существенным элементом в той борьбе, которую вела наука с реакционными и славянофильскими учениями; последние также отвергали идею заимствования, но из соображений другого порядка, в основе которых была ограниченная идея о самобытности и самодовлеющей национальной культуре.

eeeeeeeeeeeeee
К. Кавелин, Сочинения, ч. iv, М., 1859, стр. 43.
ffffffffffffff
Там же, стр. 44—45. gggggggggggggg к. Кавелин, Сочинения, ч. iv, 1859, стр. 51.
hhhhhhhhhhhhhh т
Там же, стр. 36.
§ 7. Идеи Бенфея поэтому нашли подготовленную почву и у нас, тем более что в русской науке к тому времени также скопился большой новый фактический материал, позволявший широко включить в исследование восточные материалы. В 50-х годах появляется ряд публикаций акад. А. Шифнера по тибетскому фольклору и литературе, а также по фольклору Кавказа и Сибири, в том числе собрание сказаний минусинских татар (1859); к 60-м годам относятся путешествия В. В. Радлова (впоследствии академика) по Сибири, и в 1866 г. вышел первый том его «Proben der Volkslitteratur der turk18chen Stamme Sud-81b1r1en8» (русское заглавие: «Образцы народной литературы тюркских племен, живших в Южной Сибири и Джунгарской степи») — сборник разнообразных фольклорных текстов с немецким переводом, «Proben»»
159
Радлова принадлежат к числу важнейших фольклорных сборников тюркских племен и сохранили свое значение и до сих пор. Оба эти сборника — Шифнера и Радлова — ввели в науку о фольклоре совершенно новые источники, зачастую поражавшее исследователей своей близостью к русским сказкам и русским былинам. На это сходство было обращено внимание акад. А. Шифнера, который в своем предисловии к первому тому «Proben» Радлава высказал гипотезу о заимствовании татарами многих сказаний у
11111111111111
русских .
Иную оценку нашло это сходство в труде В. В. Стасова «Про. нахождение русских
^б"ы цлип i »»JJ JJJJ J J J J J J J J
Владимир Васильевич Стасов (1824—1906) в сущности не был ни фольклористом как таковым, ни историком литературы, ни вообще филологом; по своим основным интересам и основному призванию он был искусствоведом, музыкальным и художественным критиком. Его имя, пишет о нем современный исследователь, «неразрывно связано со всем передовым и прогрессивным в русском искусстве... Широко и многосторонне образованный, обладающий совершенно исключительной эрудицией в различных областях науки и искусства, Стасов необыкновенно привлекателен той принципиальностью, страстностью, энергией и силой убеждения, с которыми он излагал и отстаивал свои взгляды. Он был талантливым полемистом, обладал ярким писательским талантом и по праву может быть назван самым выдающимся теоретиком и пропагандистом демократического направления в русском
˜ kkkkkkkkkkkkkk т-»
искусстве, крупнейшим идеологом русского реалистического искусства» . В
живописи Стасов был пропагандистом и теоретиком передвижничества, в музыке — «Могучей кучки». Его имя тесно связано, таким образом, с именами Репина, Перова, Крамского, Мусоргского, Балакирева.
Для них всех, как для всего передового, демократического искусства 60-х и ближайших последующих годов, в центре идейной борьбы была проблема народа. Темы, которые выдвигались в 60-х годах филологами и историками, в равной степени были темами писателей, художников, композиторов. Например, Мусоргский обращается к темам народных движений в их различных проявлениях и формах. Его «Борис Годунов» и «Хованщина», в которой отразился интерес эпохи к сектантству как к одной из

11111111111111 В 1864 г. акад. А. Шифнер опубликовал перевод монгольского сборника сказок «Шидди-Кур» («Этнографический сборник», т. VI); в предисловии он выразил пожелание, чтобы этот перевод послужил не только для знакомства с поэтическими созданиями восточных народов нашего отечества, «но и для критически-сравнительного изучения сказок и повестей, с незапамятных времен находившихся в устах самого русского народа».
JJJJJJJJJJJJJJ «Вестник Европы», 1868, январь—апрель, июнь—июль. kkkkkkkkkkkkkk Н. Туманина, М. П. Мусоргский, Государственное музыкальное издательство, М.—Л., 1939, стр. 49.
160
народного протеста против официальной догмы, чрезвычайно характерны в этом отношении и подчеркивают тесную связь их автора с основными проблемами, которые волновали в время общественную мысль. Характерна для творчества Мусоргского тема народного горя, также впервые введенная им в круг музыкальных сюжетов.
Аналогичные темы и сюжеты разрабатывают и передвижники Естественно, что с кругом этих интересов был связан и интерес к фольклору как творчеству самого народа.
На последнем особенно настаивал В. В. Стасов, но он же видел и опасности,
которые могут возникнуть на этом пути. Исследования фольклора, фольклорные
сборники, теоретические работы еще в значительной степени находились в то время в
руках славянофилов и близких к ним реакционных ученых; народная поэзия вставала в
их исследованиях, окутанная туманом религиозной мистики, казенного православия и
официального патриотизма, поэтому для Стасова, как и для Добролюбова, в данном
случае основной задачей явилась борьба со славянофильскими (в широком смысле этого
слова) концепциями фольклора, борьба за его новую интерпретацию и прежде всего
борьба с националистически-шовинистскими тенденциями в науке о фольклоре, тесно
связанными с идеями самобытности, национальной исключительности и другими
проявлениями славянофильской и казенной догмы. Эти моменты и явились стимулами,
заставлявшими Стасова обратиться к теоретическим проблемам фольклористики, в
частности к проблеме происхождения русских былин. Знакомство с материалами,
внесенными к тому времени в русскую науку Шифнером и Радловым, давало, как
казалось ему, могучее оружие для этой борьбы11111111111111. В. В. Стасов ничуть не скрывал
своих прямых задач и своей политической полемичности, наоборот, он сам подчеркивал,
насколько было возможно в цензурных условиях, общественно-политический смысл
своего выступления. «Печатая свое исследование о происхождении русских былин, —
писал он в ответе своим критикам, — я, конечно, наперед мог знать, кому всех больше
не понравится это исследование: московским славянофилам и петербургским русопетам.
Действительно, оно должно было страшно огорчить и тех и других, должно было
показаться им не только неприятным, но еще оскорбительным, враждебным, потому что
вооружалось против обычной их фразеологии и самовосхищения» .
Свое исследование В. Стасов тезировал следующим образом: 1. «Русские былины не имеют права называться «былинами».
161
11111111111111 Современные и последующие критики считали В. В. Стасова прямым последователем Бенфея; сам же Стасов категорически отрицал эту зависимость, утверждая самостоятельное возникновение своих воззрений на сущность и происхождение русских былин.
mmmmmmmmmmmmmm
В. В. Стасов, Собрание сочинений, т. III, Спб., 1894, стр. 1288.
2. Былины не заключают в коренной основе своей ничего русского. 3. Напрасно искать в действующих лицах былин характеристики тех личностей, чьи имена они носят. 4. Напрасно искать действительных русских местностей под географическими именами былин. 5. Напрасно искать в былинах характеристики русских народных сословий описываемой тут эпохи. 6. Былины не заключают описания действительных татарских набегов на Русь. 7. Былины не заключают действительной картины христианского элемента на Руси при князе Владимире. 8. Былины не дают нам возможности делать заключение о непосредственном происхождении их от тех или других поэтических первообразов Востока». Последний тезис дополнялся еще следующими соображениями: «Былины очень многое утратили сравнительно со своими восточными первообразами» и имеют «всего более сходства с поздними и буддийскими восточными первообразами, и преимущественно с поэтическими созданиями восточных народов, географически более

г п Г' nnnnnnnnnnnnnn
близких к Руси» — под последним Стасов имеет в виду татар .
Особенно важное значение придавал Стасов первому тезису и сам подчеркивал его принципиальный и полемический характер. Былины стояли в центре фольклористических интересов у славянофилов; им придавали они огромнейшее историческое значение и в них видели лучшее и яркое выражение и национальной истории и национальных нравственных черт народа. Поэтому К. Аксаков особенно стремился разграничить «былины» и «сказки», посвятив последнему вопросу специальную статью. Сказки, по Аксакову, только вымысел, большинство их пользуется
oooooooooooooo
чужой фантазией и зашло к нам целиком из чужих краев, особенно с Востока .
Сказка и песня различны изначала, это различие установил сам народ (т. е. сказка — складка, песня — быль), «и нам всего лучше прямо принять то разделение, которое он сделал в своей литературе»рррррррррррррр.
Учитывая эти воззрения, которые он подробно цитирует в своей статье, Стасов особенно подробно останавливается на связи русских былин и русских сказок и утверждает, что они необычайно близки между собой и вышли из одного и того же источника. В былинах наших оказывается столько же мало настоящей действительности, были, исторических фактов, сколько в сказках. А если так, то отсюда Стасов делает и другой вывод — значит былины «в коренной основе своей не заключают ничего и русского»™™™'1™'1. Стасов последовательно перебирает один за другим эпизоды наших былин: Добрыня, Поток, Иван Гостиный сын, Ставр-боярин,
162
Соловей Будимирович, Садко, Сорок калик со каликами, Илья Муромец,-Дунай, Ванька Вдовкин сын — и в конце концов приходит к выводу, что в основе всех этих сюжетов лежат чужие источники, чужая действительность, чужая фантазия. Наши былинные богатыри — «не что иное, как носители разнообразных мифов, легенд и сказок древнего Востока, измененных до известной степени в содержании и характере своем, но приуроченных, в более или менее объемистом составе, к известным личностям с русскими именами»rrrrrrrrrrrrrr. Наши былины — последняя и к тому же очень испорченная
88888888888888
глава из истории восточных песен и поэм .
В. Стасов отрицает в них элемент национальный и элемент христианский; он не видит в них ни русской истории, ни даже русской мифологии. Среди отдельных анализов былин он особенно подробно останавливается на былине о сорока каликах. Эта былина была особенно дорога славянофильской и реакционной фольклористике, о ней неоднократно писали и К. Аксаков, и С. Шевырев, и П. Бессонов. Стасов подчеркивает это обстоятельство: «Былину эту обыкновенно принимают у нас, — пишет он, — за одну из характернейших картин древнерусской жизни и быта, за одно из вернейших изображений древних русских личностей и событий»ШШШй В ней находят и вернейшее описание времен князя Владимира и описание древнейших русских странников ко святым местам и, наконец, видят отражение священных библейских рассказов. По мнению Стасова, все это — ученые фантазии, в действительности же былина о сорока каликах, так же как и другие, имеет не христианское, а чисто восточное происхождение,





в доказательство он приводит в пример рассказы сборника Сомадевы, соответственные эпизоды Шах-Намэ, в индийской легенде о жизни царя Асоки, в китайских легендах, переведенных на индийский язык, в «Панчатантре» и других памятниках.
Анализ христианских элементов в былинах вообще является одной из центральных проблем в исследовании Стасова. Он подробно приводит все высказывания и суждения поэтому поводу К. Аксакова и П. Бессонова, пересматривает и сопоставляет разнообразные былинные отрывки, в которых прежние исследователи видели наиболее полное выражение христианского мировоззрения и православной религии, и в результате категорически утверждает, что все эти формы, «на вид как будто христианские», в действительности являются только переложением «на русские нравы и русскую терминологию рассказов и подробностей вовсе
163
не христианских и не русских». По мнению Стасова, в коренном составе и характере наших былин чрезвычайно мало христианского, и христианская религия в крайне слабой степени может быть названа основою жизни в них. «Ни князь Владимир, ни все его богатыри — ничуть не православное, иначе как по имени христианского на них, — только одна внешняя, едва держащаяся тоненьким слоем на поверхности,
uuuuuuuuuuuuuu
окраска» .
Отрицая наличие в наших былинах коренных, самостоятельных черт в содержании былин, в их композиции и в чертах стиля Стасов все же отмечает в них некоторые национальные особенности. Правда, эти особенности «имеют характер чего-то второстепенного, подчиненного в сравнении с главным, но тем не менее черты эти имеют свою важность, потому что присутствием своим они придают былинам особый
*
vvvvvvvvvvvvvv
изиономию» .
В чем же видел Стасов этот кое-где пробившийся национальный колорит? Во-первых, главное место занимает то, что Стасов называет особенностью выбора былинного материала из среды иноземных элементов. В восточных поэмах размах действия очень широк: действие поэм происходит не только в разнообразнейших местах земли, но и за морем, на горах, над землею, под землею, на дне моря и т. д. В былинах нет такого разнообразия — действие происходит только на земле, и, за исключением былины о Садко, наши богатыри никогда не спускаются ни под воду, ни внутрь земли.
Вместе с тем и земные пределы были« также ограничены: Киев, Новгород, Орда, Литва — вот и весь круг. Ограниченность выбора сказывается и в художественном методе былин: в них уничтожены психологические мотивы и выпущены внутренние причины действия; рассказ со всех сторон сжат, укорочен, сух. Лирическая, эпическая и драматическая обработка отсутствует,— былине важен только сам сырой факт; наконец, в них нет и чувства индивидуальности: то, что рассказывается об одном богатыре, потом повторяется о другом, перемешиваются имена, похождения и пр.
Таким образом, «место действия — что-то общее, собирательное, неопределенное, идеальная отвлеченность; ее действие — точно так же что-то общее, идеальное, не приуроченное ни к какому психическому настроению ...ее действующие лица — опять-таки какие-то идеальные личности, общие отвлеченности, без определенного характера, лишенные не только национального облика, но и вообще всякой реальности и всех тех бесчисленных мелкие подробностей внешнего проявления, которые делают лицо
wwwwwwwwwwwwww
живым, одушевленным» .
164
Наконец, ряд национальных особенностей сохранился в мелких бытовых чертах:





среди них Стасов особенно выделяет обилие бесчисленных поклонов и почтительных ласковых названий и отсутствие религиозности и набожности. «Навряд ли эта черта, — осторожно замечает Стасов, — имеет основу в национальном характepe нашего народа, вообще крайне набожного, и в языческое время. Это лишь свойство тех сжатых экстрактов которые сделаны у нас, под названием былин, из восточных поэм и песен, но
xxxxxxxxxxxxxx
тем не менее эта черта, исключительно нам принадлежащая» .
В этом замечании политический характер всего построения Стасова выступает совершенно прозрачно. И, действительно, исследование Стасова направлено не против мифологической школы а исключительно против «партизанов отечественной самобытности наших былин». Что касается основных положений сравнительной мифологии, то он их вполне признает.
Он признает арийскую прародину, где «зародилось множество поэтических мотивов, где высказались верования, понятия и миросозерцание первоначально единого арийского народа»™™™57™57™; он признает, «что эти мотивы могли быть унесены из Азии разными членами арийской семьи и принесены ими в Европу»; признает, что основные мотивы наших былин возникли еще в доисторические времена, что эти первообразы имеют древнеазиатский мифически-религиозный характер; он всецело принимает теорию Макса Мюллера о первичных (или органических) и вторичных (неорганических) поэтических произведениях; пользуясь этой терминологией, он относит наши былины ко второму типу, т. е. к разряду произведений неорганических.
Последняя проблема, которую ставил Стасов, — это вопрос о самостоятельном творчестве русского народа. Анализ былин, сделанный Стасовым, вел как будто к неизбежному утверждению отсутствия творческого духа у русского народа Оказалось, что народ, усвоив чуждые азиатские создания, ничего в них существенно не изменил, не претворил своим творческим прикосновением, а только лишь прибавил немногие малосущественные и второ- и третьестепенные черты.
Стасов противопоставлял этой манере восприятия творчество западноевропейских народов. Первоначальный материал Калевалы, Нибелунгов, Эдды, Одиссеи, Илиады также не самостоятелен, он также заключает «в корню своем зерна древнейших восточных легенд и сказаний». Но он подвергся там самостоятельной переработке, органическому претворению в собственную плоть и кровь; каждая народность, усваивая этот иноземный материал, прибавила «столько своего, народного, самобытного, так изменила его сообразно с условиями своих понятий, верований,
165
народного чувства и вкуса, внесла туда такую громадную массу разнообразных подробностей, выразивших ее отечественную местность, историю, быт и привычки, что вышедшее из национального горнила новое произведение, по всей справедливости,
«-* zzzzzzzzzzzzzz
должно считаться в высшей степени самостоятельным и народным» .
Этого не случилось с нашими былинами, однако, спешит подчеркнуть Стасов, «все это не говорит против талантливости и художественности русского народа, все это нисколько не доказывает неспособности его к поэтическому творчеству». Наоборот, «уже давно всюду и всеми признаны... его могучие, великие качества именно со стороны
„ ааааааааааааааа
творчества художественного» .
xxxxxxxxxxxxxx в. в. Стасов, Собрание сочинений, т. iii, Спб., 1894, стр. 1235. уууууууууууууу Там же, стр. 1240—1241.
zzzzzzzzzzzzzz в. в. Стасов, Собрание сочинений, т. iii, Спб., 1894, стр. 1250. ™аа™а Там же, стр. 1251.
В русском фольклоре это творчество, по мнению Стасова, проявилось особенно ярко, только оно высказалось не в том материале, который пришел к нам и через третьи руки — монголов и тюрков — и очень поздно, оно выразилось в приложении к тому материалу, который был непосредственно перенесен прародителями русского народа из
его арийской прародины. Таковы наши обрядовые песни, свадебные, хороводные,
заплачки, заговоры, загадки, пословицы. «Основа этих чисто отечественных созданий
общеарийская» ...«но этот первоначальный материал прошел сквозь русскую
национальность, наш народ наложил на него печать своей местности, истории, быта,
bbbbbbbbbbbbbbb
своего мировоззрения и национального духа и характера» .
Таким образом, Стасов не отрицал национального творчества и национальной специфики фольклора, но он дифференцировал последний и в сущности изымал из сферы национального фольклора былины, объявляя их в основном чуждыми и ненациональными. Это имело подчеркнутое полемическое значение, поскольку славянофильская фольклористика главный и основной упор в своих исследованиях делала на былинах и сравнительно в меньшей степени интересовалась другими жанрами.
Исследование Стасова произвело исключительное впечатление; в русской науке, пожалуй, не было ни одного сочинения, которое вызвало бы такой широкий отклик. Стасову возражали почти все тогдашние корифеи русской науки: о его книге писали исследователи русской литературы и русского фольклора; писали ориенталисты, о ней высказывались ученые и журналисты, славянофилы и западники, прогрессисты и реакционеры. О ней писали Буслаев, Шифнер, Пыпин, Бессонов, Ор. Миллер, Вс. Миллер (тогда еще начинающий ученый), Веселовский, Гильфердинг и другие. Вышедшая вскоре диссертация Ор. Миллера «Илья Муромец и богатырство киевское» (1869) была сплошь пронизана полемикой с воззрениями Стасова.
166
Большинство упреков, в особенности со стороны славянофильской критики, касалось общественной и политической стороны. На Стасова сыпались, как и следовало ожидать, обвинения в отсутствии патриотизма, в отсутствии национального чувства, в пренебрежении к духовному богатству и духовной культуре русского рода. Более спокойными были возражения Буслаева, Шифнера, Пыпина, Веселовского. Они упрекали Стасова главным образом в отсутствии историзма в исследовании, в отсутствии разработанной методологии в изучении заимствования, в отсутствии интереса к проблеме условий, при которых возможно заимствование, в неизученности внутренних причин заимствования, в отсутствии анализа исторической обстановки, в которой жили и развивались в русском народе былины, наконец, в произвольных сближениях и натяжках. Отмечала критика и ряд крупных и мелких фактических ошибок, которыми, действительно, было богато исследование Стасова^"^"^"^1^.
bbbbbbbbbbbbbbb
Там же.
ccccccccccccccc
Особенно были важны и значительны возражения акад. А. Шифнера, исходящие от представителя ориенталистики. Шифнер решительно высказывался против утверждения самостоятельности сказок у тюркских племен; развивая мысли, высказанные в предисловии к переводу Шидди-Кура, он считал возможным говорить об обратном влиянии и настаивал на необходимости постановки в широких размерах вопроса о влиянии Запада на восточную литературу через Новгород и о роли Византии в международном обмене.
ddddddddddddddd А. С. Архангельский, Введение в историю русской литературы т. I, Пг., 1916, стр. 543.
В нашей историографии труд Стасова принято считать примером исключительно грубой и наивной методологии и даже как труд, почти лишенный серьезного содержания^М4ШсШсШ. Действительно, в исследовании Стасова проявились все «детские болезни» новой теории, в нем было немало крайностей и натяжек, но в сущности это были ошибки, обычные для целого ряда компаративистских работ. Работа Стасова на другом материале повторяла ошибки Афанасьева, Шварца и предвосхищала аналогичные методы позднейших исследований.
Но в исторической перспективе труд Стасова должен быть отнесен к числу замечательных памятников русской фольклористики; это был труд не малой эрудиции, порой большого остроумия и огромного общественного темперамента. Академия наук в лице Буслаева и Шифнера среди моря враждебных статей и выпадов все же нашла возможным присудить Стасову одну из Уваровских премий. Акад. Шифнер так формулировал значение труда Стасова: «Восстав против национальных выводов прежних исследователей, выставив сентиментальность, с которою они старались характеризовать Добрыню, Илью Муромца и прочих богатырей, этих, по их мнению, представителей разных сторон древнерусского быта, г. Стасов чрез это самое заставляет хладнокровнее смотреть на особенности нашей эпической поэзии, подверженной впрочем общим законам этого рода поэзии; чрез это он бесспорно
167
снискал право на признание за ним заслуги в отношении отечественной
eeeeeeeeeeeeeee
словесности» .
Приблизительно в таких же выражениях характеризует работу Стасова Пыпин; сочувственно встретил ее и Ягич, противопоставивший исследование Стасова «Поэтическим воззрениям» Афанасьева как пример наиболее трезвого отношения к материалу. Да и сам Буслаев должен был признать, что после книги Стасова ему стало ясно, что дальнейшая судьба вопроса о былинах находится в руках наших ориенталистов.
Последующая критика далеко не все отвергла в концепциях Стасова, — в истории «восточной теории» в нашей фольклористике она является первым трудом, поднявшимся от единичных мелких наблюдений и частных замечаний до принципиальных обобщений. После Стасова восточная теория начинает интенсивно распространяться в науке о фольклоре, привлекая все больший и больший круг сторонников; любопытно, что в число адептов этой теории стал вскоре один из страстных оппонентов Стасова — Вс. Миллер.
Историческая ошибка Стасова состоит не в ошибках метода и не в натянутости и произвольности сближений. Ошибка его в том, что он не понял национального характера и значения русских былин. Здесь была главная причина расхождения Стасова с молодой филологической наукой. Представители последней также считали одной из основных задач разграничение национального и иноземного («своего» и «чужого»); постановка этой задачи диктовалась необходимостью точнее определить характер и функции народности в жизни и литературном творчестве и установить характер русского вклада в международное культурное достояние.
Стасов был подведен к своей теме общим развитием русской науки, но в решении этой задачи он пошел по ложному пути. Враг всякого лжепатриотизма, подлинный демократ и борец за национальное искусство, враг подражательности и страстный искатель подлинной национально-самобытной манеры в творчестве, он, увлеченный полемическими задачами, проглядел эту искомую самобытность и почти всецело растворил в чужом всю работу национальной мысли.
Как уже было сказано, Стасов был чужд тому, чтобы отрицать силу и красоту народного творчества. В рукописных вставках, сделанных им при представлении своего труда в Академию наук (на соискание премии), он внес дополнительное сопоставление былин со «Словом о полку Игореве», в котором — в противовес былинам — видел подлинное выражение русской народности, яркие картины русской действительности и подлинно национальный эпический склад.
«Отчет о 12-м присуждении наград графа Уварова...», Спб., 1870, стр. 195.
168
Но Стасов механически разорвал народное творчество, — он задумался над вопросом, почему же народ так привязан к своим былинам, если в них все чужое и наносное, что составило силу былин и что спасало их от забвения. Вопрос о заимствовании должно было сочетать с тщательным анализом истории внутреннего развития эпоса и с анализом исторических условий народной жизни. Эту задачу, которая оказалась совершенно не под силу Стасову, выполнил позже Веселовский, который также обратился как к главному орудию научного анализа к историко-сравнительному изучению, в котором он видел тогда выражение исторической и реалистической (в противоположность романтическим концепциям мифологов) точки зрения в применении к русскому фольклору.
§ 8. Труды А. Пыпина, Н. Тихонравова, А. Котляревского, Л. Майкова, В. Стасова — к ним нужно присоединить также имена А. Веселовского и А. Потебни — составили основной фонд русской филологической науки, на ее фольклористическом участке; в своей совокупности они составляют прогрессивный отряд русской науки. Но рядом с ними над изучением русского фольклора работали и представители иных тенденций, отражавшие идеи позднейшего славянофильства в его разнообразных оттенках. Важнейшими представителями славянофильской академической науки в области изучения языка были Орест Федорович Миллер и Петр Алексеевич Бессонов.
Ор. Ф. Миллеру (1833—1889) принадлежит заметное место в истории русской
науки о фольклоре. Он является автором одного из крупнейших трудов по истории
русского былевого эпоса, автором многочисленных статей по отдельным вопросам
изучения народной словесности, в частности по вопросам истории фольклористики
(статьи о Монтэне и Вико) , статьи по вопросам преподавания народной
словесности и т. п.; он же принимал участие и в издании сборника П. Н. Рыбникова. Как профессору истории русской литературы (он занимал кафедру в Петербургском университете с 1864 по 1888 г.), ему принадлежит заслуга широкого включения в университетский курс вопросов народной словесности; в этом отношении он выполнил в Петербургском университете то, что уже было сделано много ранее в университете Московском (главным образом Буслаевым); он же сумел привлечь в Петербургский университет Веселовокого. Его общественные убеждения были очень смутны; практически они водились к своеобразному сочетанию славянофильских идей с позициями умеренного либерализма, что, впрочем, привело его в конце концов к резкому расхождению с реакционным лагерем и вынужденному уходу из университета. Стремление опереться
169
на основные идеи славянофильства характеризует его и как ученого-исследователя: он первый пытался объединить концепции мифологической школы со славянофильством.
Первым научным выступлением Ор. Миллера была его магистерская диссертация «О нравственной стихии в поэзии на основании исторических данных» (Спб., 1858), вызвавшая резкую оценку со стороны А. Котляревского и Н. Добролюбова.
fffffffffffffff «Отечественные записки», 1864, № 7, стр. 120—139; «Заря», 1870, № 4, отд. II, стр. 46—71.
Это была книга на редкость не созвучная эпохе; схоластическая, построенная на отвлеченных принципах эпигонов формального гегельянства, она была совершенно внеисторической и опиралась на какие-то случайные критерии этического начала. Ор. Миллер исходил из теории первобытного совершенства, которое отодвигалось им в какую-то далекую эпоху, намного предшествующую первобытному обществу, ибо последнее характеризовалось им как «несправедливое», исполненное «насилий и злодеяний» и т. п. Весьма характерным было в этой диссертации отношение автора к народной поэзии и мифологии. Последняя представлялась ему «безнравственной стороной поэзии» каждого народа, особенно сурово отнесся он к греческой мифологии. «Греческая жизнь, — писал он, — носила в себе неотразимо развращающее начало — мы разумеем антропоморфическую религию греков»888888888888888. В другом месте он называет мифологию греков безнравственной, противопоставляя ей мифологию Ирана и Индии. Она оказывается «нравственной», потому что различала «начала добра и зла», и тысячерукие боги Индии «напоминали немощному человеку о его падении». Добролюбов презрительно обозвал эту диссертацию «книжонкой», достойной стать наряду с различными «сонниками», «минутами уединенных размышлений» и т. п. литературой, а Котляревский писал, что «со времени гг. Мартынова и Бурачка, разбиравших сочинения Пушкина по Кормчей Книге и Номоканону, в русской литературе не встречалось еще ничего подобного»ЬЬЬЬЬЬЬЬЬЬЬШш, и в ее появлении видел свидетельство о существующей еще в современной жизни «закрепленной привычкой мрачной старине», которая гордо озирает «новые начала, исподволь входящие в
iiiiiiiiiiiiiii
жизнь» .
Суровая критика современников оказалась полезной для Ор. Миллера; он сумел учесть ее уроки и, как бы выполняя основные указания А. Котляревского, обратился к непосредственному изучению народной словесности и теоретической литературы о ней. Годы 1862—1863 он проводит в заграничной командировке, учится у германских филологов, вступает в личное знакомство с Як. Гриммом и возвращается на родину адептом мифологической школы.
170
В 1865 г. он опубликовал «Опыт исторического обозрения русской словес»ости», в котором идеи младших мифологов сочетаются со славянофильскими концепциями. Былины, по мнению Миллера, с одной стороны, «как в зеркале», отражали действительные отношения русской жизни, а с другой — отражали представления о небесных явлениях. Это механическое сочетание двух концепций лежит в основе его докторской диссертации, озаглавленной «Сравнительно-критические наблюдения над слоевым составом народного русского эпоса. Иль» Муромец и богатырство киевское» (Спб., 1869) и принадлежащей к числу крупнейших трудов в истории русской фольклористики.
Диссертация Ор. Миллера производит двойственное впечатление. С одной стороны, она свидетельствует об огромной эрудиции автора, о тщательности анализа, о продуманности метода сличений вариантов, с другой — поражает наивными суждениями в области мифологических интерпретаций и общеполитических концепций.
Ценность книги главным образом в методе анализа вариантов. Он изучает все варианты былин, распределяет их по основным типам, «по изводам», подобно тому как это делали историки древней русской письменности, и по певцам. На основе такого тщательного обследования всех вариантов он устанавливал «основу сказания», а отдельные черты и эпизоды подвергал проверке в их соответствии с «основой». В результате один оказывался исконным и органическим, другой — позднейшим внесением, третий — порчей основного текста и т. д. При оценке отдельных вариантов автор учитывал и значение певца-сказителя (его умелость, личный вкус, силу его памяти и т. д.) и общее «состояние строя песни». Этот внутренний анализ дополнялся анализом внешним, т. е. анализом сравнительным или, как выражался сам Миллер, «сличительным сопоставлением» наших эпических данных с западноевропейскими и особенно славянскими. Наконец, что было особенно важно, он привлекал при изучении

ggggggggggggggg
Ор. Миллер, О нравственной стихии в поэзии на основании исторических

данных, Спб., 1858, стр. 76.
hhhhhhhhhhhhhhh а. а. Котляревский, Сочинения, т. I, 1889, стр. 190.
iiiiiiiiiiiiiii Там же, стр. 192.

былин и материалы обрядовой поэзиишжшш. Опираясь на такого рода анализ, Ор. Миллер стремился определить слои, которые образовались во время многовековой жизни эпического сказания. Этот процесс изображался им в следующем виде: «Каждый род произведений народной словесности заключает в себе несколько последовательных слоев, которые и должны быть в точности распознаваемы критикой. А при этом оказывается, что и слои древнейшие восстановляются еще довольно легко, до сих пор отличаясь
171
˜ kkkkkkkkkkkkkkk ˜
значительной степенью яркости» . Состояние народной словесности
Ор. Миллер сравнивал то с палимпсестом, «в котором из-под позднейшего ряда письмен до сих пор еще выглядывает ряд, а иногда и ряды древнейшие», то с «состоянием земной коры», и соответственно этому и наука о народной словесности представлялась «своего рода палеонтологией». В последнем случае он пользовался, как подчеркивал и сам, термином Ad. Pictet, который своему труду о первобытных арийцах дал подзаголовок: «Очерк лингвистической палеонтологии» («Essai de paleontologie linguistique»). Этот метод лингвистической палеонтологии Ор. Миллер стремился целиком перенести в исследование эпических сказаний. Как сравнительное языкознание, «докапываясь до корней даже общеарийских, восстанавляет и самый, так сказать, допотопный общеарийский слой, — подобно этому и сравнительное изучение народной словесности стремится к восстановлению тех же слоев — докапываясь, с одной стороны, до коренных, основных преданий (во-первых, общеславянских, а там и общеарийских), с другой же стороны, и в самом, уже собственно русском слое различая вошедшие в его состав слои частные, осадившиеся от различных периодов русской истории»111111111111111.
На этом пути Ор. Миллер проявил и огромнейшую эрудицию и большое исследовательское остроумие — все это, как и самый метод исследования, делает его книгу одним из важнейших трудов в истории изучения русского фольклора, во многом еще не утратившим своего значения и сейчас, но и метод, и эрудиция оказались бесплодными из-за априорной и совершенно порочной точки зрения автора на сущность русского эпоса. И. Ягич очень остроумно вскрывает общий смысл всех его сопоставлений: все в конце концов должно оказать превосходство славянского над иноземным.
Огромное место занимает в труде Ор. Миллера борьба с книгой Стасова. Он посвящает ей ряд критических замечаний во «Введении» и настолько часто обращается к выводам и наблюдениям Стасова, что порой кажется, что вся книга написана главным образом для опровержения Стасова. Однако, возражая против попыток снять национальное происхождение нашего былевого эпоса, он и сам не сумел понять, в чем же состоит «органическое целое» первоначального эпоса; на это обратил, между прочим, внимание уже Буслаев.
Он совершенно произвольно определял черты мифические и позднейшие исторические. Если какая-либо черта в характере богатыря кажется ему несимпатичной, нарушающей априорно составленный идеал общеславянского характера, то такая черта объяснялась как остаток мифического наследия. В
172

jjjjjjjjjjjjjjj в своем «Введении» (стр. XIII) Ор. Миллер высказывал сожаление, что Кун в своем труде о нисхождении огня и происхождении божество напитка не сумел воспользоваться материалом нашей обрядовой песни, который восполнил бы многие пробелы в восстановленных им народных мифах.
kkkkkkkkkkkkkkk
Ор. Миллер, Сравнительно-критические наблюдения над слоевым составом народного русского эпоса, Илья Муромец и богатырство киевское, Спб., 1869, стр. XIV.
111111111111111 результате исследования Op. Миллера оказались повисшими в воздухе, ибо он не сумел разобраться в вопросах исторической действительности, как она дана в русском эпосе и методах о поэтического отображения. Сущность же эпоса была сведена им к несложной мифологической формуле, основанной на мифологии природы (по Афанасьеву и Шварцу) и по которой каждое эпическое произведение является выражением борьбы светлого начала с темным.
В основе большей части мифических сказаний, утверждал Ор. Миллер,
«непременно должны оказаться три существа, почти столько же тут необходимые, как
для предложения необходимы три его составные части. Как в предложении может их
быть и более, могут быть и части второстепенные, — так возможны они и в сказании, но
существенными являются всегда три: а) светлое существо, ополчающееся против
темного; б) темное существо, которое, какие бы ни представлялись тут колебания
счастия, в конце концов непременно должно быть побеждено; в) существо, из-за
которого и делается нападение на злую силу, существо ею плененное, светлое и
освобождаемое от нее первою светлою силою» . Эту бесплодную
общность формулы остроумно высмеял Буслаев, указавший, что такого рода формулы могут быть применены к любому явлению, где есть налицо какая-нибудь борьба. Так, например, франко-прусская война (писалось в 1871 г.) «предлагает те же три элемента, цвет которых, светлый или темный, будет зависеть от точки зрения той или другой из воюющих сторон»ппппттпттпшт. Таким образом, подлинная национальная сторона эпоса оказалась выхолощенной в исследовании Ор. Миллера; вместо нее явились отвлеченные формулы, подвергавшиеся славянофильским интерпретациям.
Крайний правый фланг фольклористики был представлен, с одной стороны, Шевыревым, выпустившим в 1859—1860 г. второе издание своей «Истории русской словесности», значительно дополненное и полемически заостренное и против мифологической школы, и против демократических идей молодой русской филологии (в частности, против Пыпина), с другой — П. А. Бессоновым (1828—1899), которому суждено было в течение некоторого периода играть очень видную роль в нашей науке, так как с его именем связаны крупнейшие фольклористические издания. Позже П. Бессонов занимал кафедру славянских языков и литератур в Харьковском университете, завоевав себе печальную известность борца с прогрессивной наукой, едва не загубившего пристрастной критикой и доносами ряд молодых и талантливых ученых. Первым научным фольклористическим трудом Бессонова
173
был сборник «Болгарские песни. Из сборников Ю. И. Е^елина, Н. Д. Катранова и других болгар» (М, 1855). Этот сборник, являющийся одним из важнейших источников для изучения болгарской фольклористики, составил Бессонову репутацию ученого-филолога, вследствие чего он и был привлечен Обществом любителей российской словесности к изданию сборника Киреевского, после того как душеприказчиков Киреевского отпугнули демократические тенденции П. И. Якушкина, названного в качестве редактора самим Киреевским. Позже П. Бессонов сам опубликовал несколько фольклорных сборников: «Калеки перехожие. Сборник стихов и исследование», М., 1861—1863; «Белорусские песни», М., 1871 и «Детские песни», М., 1868. Наконец ему принадлежит очерк «Прасковья Ивановна графиня Шереметева. Ее народная песня и родное ее Кусково», М., 1872, посвященный истории песни «Вечор поздно из лесочка»;

mmmmmmmmmmmmmmm
Ор. Миллер, Сравнительно-критические наблюдения над слоевым составом народного русского эпоса. Илья Муромец и богатырство киевское, Спб., 1869, стр. 274—275.
ппппппппппппппп и. Буслаев, Народная поэзия, Сборник Отделения русского языка и словесности Академии наук, т., 42, № 2, Спб., 1887, стр. 248.
O
ooooooooooooooo г\
славянском народном песнотворчестве» . «О влиянии народного
творчества на драмы императрицы Екатерины и о цельных русских песнях, сюда
вставленных»ррррррррррррррр и др.
Главнейшим же его фольклористическим трудом являются уже охарактеризованные выше (см. т. I, стр. 343) примечания к сборнику П. Киреевского, которые в своей совокупности вместе с предисловиями к отдельным выпускам могли бы составить отдельный том свыше 500—600 страниц; такого же типа и его «Заметка», приложенная . ко второму тому Рыбниковского сборника и составляющая 300 страниц.
В этих заметках он решительно выступал и против концепций Стасова, и против мифологической школы, как она была выражена в трудах Буслаева и Афанасьева, противопоставляя им реакционные воззрения Крейцера, принявшие у него к тому же ярко славянофильскую окраску, порой даже не типа взглядов К. Аксакова или А. Хомякова, но ярко реакционную, смыкающуюся с охранительными тенденциями официальной народности.
Примечания Бессонова к обоим сборникам вызвали резкую и уничтожающую критику со стороны современников™™™™™; современной
174
же критикой было установлено, кроме того, и недобросовестное отношение Бессонова к источникам. Сборник болгарских песен был составлен в основном из записей рано скончавшихся молодых болгароведов Венелина и Катрановаггггггггггггпт, однако подлинное их значение было затушевано. Собственные его сборники в значительном количестве составлены по чужим материалам и равным образом по материалам Киреевского, распоряжаться которыми таким образом он, конечно, не имел права.
А. А. Потебня в своем выступлении при обсуждении диссертации Халанского, выступая в защиту диссертанта против нападок Бессонова, публично назвал последнего псевдонаучным деятелем, псевдособирателем и неудачным издателем песен. Как профессор Харьковского университета, Бессонов в течение ряда лет тормозил развитие научной мысли, неоднократно выступая с политическими доносами против деятелей прогрессивной группы; так, например, он помешал защите диссертации Сумцова, выступал с политическим доносом на Халанското, пытался скомпрометировать

oooooooooooooo° «Журнал Министерства народного просвещения», 1867, № 6, стр. 785—793. того™™ «Заря», 1870, № IV, отд. II, стр. 1—19.
qqqqqqqqqqqqqqq Общая характеристика «Примечаний» Бессонова была уже дана нами в главе первого тома, посвященной Киреевскому. В качестве дополнения приведем высказывание по этому поводу И. Ягича; «Трудно вкратце передать, о чем Бессонов распространяется в своих толкованиях. Названия некоторых былевых героев приводятся прямо в родственную связь с именами греческой и римской мифологии, все на основании отчаяннейшей словопроизводства. Напр., Чурило производится из чур-, а это чур- сопоставляется с сур-, ceap-, so1-, <;/г|^ даже с шурин и пращур; припоминаются еще кур-, ser-, sur-, -Termmus и Epmr|s (вып. IV, стр. LIX—ХСШ). При этом он все-таки считал былевую поэзию верным отражением древнерусской жизни по началам славянофильской доктрины; крохи исторические, действительные или мнимые, послужили ему канвой для хронологического порядка. Возможность заимствований или позднейших наслоений не принималась в соображение» (И. В. Ягич, История славянской филологии, Спб., 1910, стр. 511).
rrrrrrrrrrrrrrr Николай Дмитриевич Катранов (ум. 1853 г.) рано скончавшийся болгарский фольклорист и лингвист, учившийся в Москве, прототип Инсарова в романе Тургенева «Накануне». Сводку биографических сведений о нем сделал A. Mazorn в статье «L'oeuvre de Nico1as Каижюлу» (Сборникъ въ честь на проф. Л. Милетичъ за седемдесетгодишнината отъ рождението му. 1863—1933, София, 1933).
А. А. Потебню и т. д. С резкой отповедью, выражавшей отношение к П. Бессонову прогрессивного общества, выступил Венгеров, давший на страницах своего «Словаря» беспощадную характеристику Бессонова как ученого и общественного деятеля^^^^^.
Исследования Ор. Миллера и Бессонова, конечно, никак не могут быть объединяемы ни по своему научному уровню и значению, ни даже по политическому характеру. Но объективно и диссертация Ор. Миллера об Илье Муромце и «Примечания» Бессонова отразили единую идеологическую линию, хотя и с разными оттенками. И тот и другой вели решительную борьбу с исторической школой заимствования, видя в ней враждебное начало идеям самобытности и национальной исключительности.
Однако эти выступления и тенденции уже были бессильны задержать поступательное движение новых научных теорий. В 60-х годах школа заимствования завоевывает все большую и большую популярность в русской науке, но у нас ее развитие идет несколько иным путем, чем в Западной Европе. Школа первоначально входит в русскую науку главным образом своими прогрессивными сторонами, и, кроме того, почти одновременно
175
с ней, значительно умеряя ее влияние, входят и иные научные теории, отражавшие другие стороны и тенденции европейской мысли и общественной борьбы.
§ 9. Одновременно со складывающейся школой Бенфея возникают и другие течения, также стремящиеся обрести для своих концепций более прочную эмпирическую почву. Основная проблема, которая стояла перед наукой о народном творчестве в целом, была проблема сходства устной поэзии разных народов. Романтики искали причины ее в божественной эманации, в сверхъестественном происхождении поэзии, в идиллической первобытной общественности, в туманных и порой мистических представлениях о «народном духе» и «народной душе». Филологи и историки типа Бенфея совершенно отказались от проблемы генезиса и переносят исследование на почву позднейших исторических отношений; рядом с ними возникли учения, искавшие ответа в единстве человеческой психики — народно-психологическая школа, основанная в конце 50-х годов в Германии Штейнталем и Лацарусом, и антропологическая школа.
Эти направления, зародившись в недрах сравнительной мифологии, наносили ее концепциям более сильный удар, нежели это сделала теория Бенфея. Идея саморазвития народного духа должна была уступить место общей идее эволюции человечества и родства народов всего мира, идее, которая окончательно укрепилась в науке под влиянием теории Дарвина. Это новое направление получило свое оформление главным образом в Англии в трудах Тэйлора (1832—1917), с именем которого связано возникновение «антропологической» или «этнографической» школы в фольклористике (иначе ее называют не совсем точно «эволюционной школой» или школой английской). Концепция Тэйлора изложена им в двух капитальных трудах: «Первобытная культура» (1871) и «Антропология» (1891); оба они переведены на русский язык.
Труды Тэйлора были вызваны к жизни тем всеобщим интересом к истории первобытного общества, который возник в Европе в середине xix века и который К. Маркс характеризовал как вторую реакцию против французской революции и просветительства, реакцию, соответствующую «социалистическому направлению», хотя эти ученые и не подозревают своей связи с ним»»шшшш. В основе теории Тэйлора лежала

sssssssssssssss
С. А. Венгеров, Критико-биографический словарь русских писателей и ученых, т. ii, Спб., 1891, стр. 333—346.
ttttttttttffitt к. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. xxiv, 1931, стр. 34. В нашей науке еще не изжиты тенденции связывать появление этой школы, как и теории идея непрерывного развития
176
человечества, или, по собственной формуле Тэйлора, «теория прогресса цивилизации» и идея гуманизма в подходе к первобытному обществу и первобытному человеку. В противовес теории вырождения, одним из адептов которой был Макс Мюллер, Тэйлор выдвигает учение о творчестве тех, кого принято было называть дикарями. В то время как тот же М. Мюллер писал, что нынешний дикарь не подлинный первобытный человек, а выродившийся, Тэйлор утверждал, что этот («выродившийся», по М. Мюллеру) дикарь был подлинным творцом и создателем мифологии.
Тэйлор один из первых научно исследовал примитивную религию и ее связь с религией цивилизованных народов. Тем самым он в корне перестроил всю науку о мифах, разорвав с различного рода умозрительными построениями и переведя ее на почву исторической действительности и конкретных фактов. Он принял учение о единстве человеческой природы и человеческой психики, выдвинутое уже его предшественниками в области этнографин и антропологии (А. Бастиан, т. Вайтц), и на этой основе создал свою теорию анимизма, дающую объяснение сущности мифологических процессов. В свете анимистической теории получила научное разрешение и проблема сходства фольклорных сюжетов.
Основной порок концепции Тэйлора заключается в том, что явления социально-исторического порядка он рассматривал в ряду естественно-исторических наук; в частности, он сопоставляет их с биологией. Этот биологизм Тэйлора всецело вытекал из его эволюционизма, одним из элементов которого было стремление перенести законы развития жизни природы на развитие человеческого общества.
Основой метода Тэйлора был анализ «пережитков» (или «переживаний»), наблюдаемых в социальной и умственной жизни народов; но эти «пережитки» он сопоставляет с учением о рудиментарных органах, чем упрощал сложную проблему социальной идеологии и лишал ее подлинного исторического смысла. Самое развитие общества он мыслил идеалистически, видя в нем лишь последовательный переход от низшей формы к выешей и не умея заметить диалектической борьбы противоречий, обусловливающих развитие общества.
Первобытное мировоззрение оказывалось у него в результате оторванным от своей материальной базы; самый же процесс его развития мыслился Тэйлором чисто имманентно, вне связи с социальными явлениями.
Последующие исследователи внесли существенные поправки в тэйлоровское понимание анимизма. Они отказались от той универсальности, которую придавал ему Тэйлор, и разработали ряд других сторон первобытного сознания. Ученики Тэйлора — Э. Лэнг и Д. Фрэзер — открыли значение для всей первобытной культуры тотемистических представлений, Фрэзер в
177
своем капитальном труде «Золотая ветвь»™™1111111111111111111111, повторяя в основном общие

заимствования, с колонизаторской политикой английского капитала и видеть в ней орудие последней. Эти утверждения особенно популярны в методической и учебной литературе по фольклору. Зерно истины в этих утверждениях имеется. Несомненно, что английская колониальная политика в значительной степени содействовала появлению таких работ, так как открывала ученым широкие возможности исследования новых стран и малоизвестных до сих пор народов.
uuuuuuuuuuuuuuu «The Go1den Bough»», тт. I—XII, 1911—1915; 1-е изд. — трехтомное — вышло в 1900 г. Русский перевод (Дж. Фрэзер, Золотая ветвь, M., 1928) в четырех выпусках сделан с авторизованного французского перевода сокращенного издания исследования Фрэзера.
методологические ошибки Тэйлора, всесторонне разработал проблему первобытной магии, что явилось столь же значительным событием в этнографии, как и формулировка анимистической теории.
При всех многочисленных, неизбежных для данной стадии развития науки, ошибках исследования Тэйлора являются одними из крупнейших научных достижений. Учение Тэйлора вывело на новую дорогу и этнографию и фольклористику; последней оно открыло новые пути, заставив изучать народные мифы, сказки и пр. в тесной связи с историей миросозерцания человеческого общества.
Тэйлор оказал огромное влияние и на дальнейшее развитие мифологической школы; В. Шварц и М. Мюллер уже пытались сочетать в своих позднейших работах мифологические концепции с его антропологическими построениями. Под влиянием Тэйлора сложились воззрения одного из крупнейших немецких фольклористов В. Маннгардта (1831—1880), стоявшего первоначально на позициях младших мифологов, а позже выступившего с решительной критикой школы.
У Маннгардта были большие связи с русской наукой и ее деятелями. Он был в переписке с рядом ученых, в том числе с Афанасьевым и Шейном, и даже сотрудничал в изданиях Московского Археологического общества, опубликовав там свою работу «Для
vvvvvvvvvvvvvvv
истории древнеславянского наряда» .
Что же касается непосредственного влияния Тэйлора в русской науке, то оно было особенно сильно, о чем свидетельствует и довольно значительный ряд его переводов. В предисловии ко второму русскому изданию «Первобытной культуры» редактор, Д. А. Коропчевский, свидетельствовал: «Это сочинение... тотчас же было оценено русской читающей публикой. И оно не только было замечено нашей научной литературой, но и оставило в ней неизгладимый след. Воззрения автора на «переживания» в культуре, впервые выдвинутые им с такою ясностью и убедительностью, были усвоены всеми, занимающимися и интересующимися историей культуры, и входят как необходимый элемент во все их суждения в этой области. Такое же право гражданства в нашей литературе получили приемы и результаты исследований Тэйлора в вопросах о происхождении мифических представлений, понятий о душе и духах и религиозных обрядов и церемоний. Взгляды и аргументы его настолько сделались общим достоянием русской науки, что приводятся и повторяются часто
178
без упоминания имени автора, как неопровержимые, основные научные
WWWWWWWWWWWWWWW /˜("„гт"„„ „ Г"„
положения» . Самый материал Тэйлора в русских условиях приобретал
особый характер: он утрачивал свою экзотичность и легко применялся к изучению народов, населяющих Россию. Впоследствии влияние анимистической теории отчетливо проявилось в трудах В. Г. Богораза, В. И. Иохельсона и особенно Л. Я. Штернберга, который значительно углубил концепцию Тэйлора; ему же принадлежит и лучший очерк этой теорииххххххххххххххх. На основе учения Тэйлора возникла в фольклористике так называемая теория самозарождения сюжетов, бывшая одно время очень популярной в Англии, Америке и Франции. Обоснование и формулировка этой теории были сделаны английским ученым Эндрью Лэнгом (A. Larng, 1844—1912).
Проблему сходства сюжетов Э. Лэнг считал возможным объяснить, применяя тэйлоровский метод «пережитков» и теорию единства человеческой психики. Все, что кажется нелепым, странным, диким (каннибализм, оборотничество и пр.), некогда

vvvvvvvvvvvvvvv
«Древности. Археологический вестник, издаваемый Московским

археологическим обществом», 1867, т. III—IV, стр. 57—60.
WWWWWWWWWWWWWWW
Эдуард Б. Тэйлор, Первобытная культура, изд. 2, т. I, Спб, 1896. ххххххххххххххх «Новый энциклопедический словарь» Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона, т. II, Спб., стр. 857—867.
представлялось обычным и нормальным.
Сходство сказаний у культурных и некультурных народов свидетельствует о пройденной первыми определенной стадии мировоззрения. Таким образом, причиной происхождения мифов Лэнг считает известное состояние человеческого мышления, через которое прошли все расы, и в этом же причина поразительного сходства мифов и сказок.
Теория Лэнга явилась продолжением и дальнейшим развитием идей Тэйлора, но вместе с тем она явилась и их ревизией. Основные идеи Тэйлора подверглись интерпретации с реакционных позиций. Лэнг является типичным выразителем нового периода в развитии буржуазной мысли, для которой характерны антидемократические тенденции.
Тэйлор утверждал неизменное прогрессивное движение человеческой мысли, теория же Лэнга по существу совершенно снимала вопрос о творческом прогрессе народной мысли, о творческих элементах в народной поэзии и совершенно игнорировала проблему народной культуры. Все богатство фольклора Лэнг сводил к массе «переживаний», зачастую являющихся совершенно «нелепыми» и «дикими», в лице же носителей фольклора — крестьян видел лишь отсталую и тупую массу, близкую по своему духовному развитию к дикарям.
В это же время входит в науку и самый термин «фольклор». Впервые этот термин был предложен английским историком и биографом В. Томсом, который в 1846 г. под псевдонимом А. Мэртон поместил в виде письма в редакцию статью в журнале «Trne Athenaeum», № 982, озаглавив ее «Fo1k-Lore». Эта статья
179
не носила теоретического характера, а являлась по существу призывом к собиранию памятников народного творчества.
Самое определение термина в своем понимании В. Томс дал позже, в предисловии к программе фольклорных работ, опубликованной в журнале фольклористического общества «The fo1k1ore record» (1879, № 11). Он выдвигает здесь на первый план момент традиции. Место фольклора в общей истории народа соответствует, по его утверждению, тому положению, какое занимает обычное право и всякий неписаный закон по сравнению с кодифицированным законодательством.
Фольклор, по его формулировке, — неписаная история, фиксирующая остатки прежних верований, обычаев и пр. в современной цивилизации. Этот момент традиционности и лег в основу всех дальнейших определений фольклора, принятых в западноевропейской науке. В понятие фольклора включалась целая совокупность традиционных явлений народной жизни, в том числе и материальная культура.
Труды Тэйлора, Маннгардта и Лэнга ввели термин, предложенный Томсом, в широкий научный обиход: он получает распространение во всей Европе, хотя параллельно ему возникают и другие национальные названия: «Poesie popu1aire» — во Франции, «Vo1kskunde» — в Германии и т. п.
Значительно позже термин «фольклор» проник в русскую науку; представители науки 60-х годов игнорировали этот термин, а порой относились к нему отрицательно. Не было ясности и единства в его понимании: одни понимали фольклор как синоним народоведения, отождествляя фольклор с этнографией; другие, напротив, понимали под ним исключительно поэтическое творчество. В понятии «фольклор» объединялись объект изучения и наука о нем, т. е. фольклористика — термин, возникший только в конце XIX века.
Окончательное господство термин «фольклор» получает уже в 10-х годах XX века; в советское время он получает всеобщее признание (особенно ввиду его удобства в терминологическом отношении) и входит в научно-педагогическую практику, но применяется в ином понимании, чем это практикуется в западноевропейской науке.
§ 10. Крупнейшим деятелем молодой русской филологии был Александр Николаевич Веселовский (1838—1906), во многом способствовавший укрепившемуся к тому времени прямому воздействию русской науки на науку Западной Европы.
Работы Веселовского, так же как и его учителя Буслаева, не ограничиваются только сферой народной словесности, но захватывают ряд разнообразных областей филологии. Ему принадлежат исследования по истории всеобщей литературы, в частности по истории итальянского Возрождения, работы по истории древне русской литературы и средневековому эпосу, а также ряд трудов по поэтике, общетеоретическим вопросам литературоведения и
180
по новой русской литературе (монография о Жуковском), причем все эти исследования не разрозненные для Веселовского темы, как думали многие его биографы, но представляли органически связанные между собой и неизменно вытекающие одна из другой части. Так «История романа»ууууууууууууууу стоит в непосредственной связи с исследованием о Боккаччио (1893—1896) и «Поэтикой» и сплетена со всем кругом вопросов, поднятых в докторской диссертации Веселовского, т. е. в исследовании о Соломоне и Китоврасе (1872), и затем продолженных в «Опытах по истории развития христианской легенды» (1875—1877) и «Разысканиях в области русского духовного стиха» (1879—1891). Проблемы же двух последних работ (т. е. «Опытов» и «Разысканий») были намечены еще в статье «Заметки и сомнения о сравнительном
zzzzzzzzzzzzzzz
изучении средневекового эпоса» ; именно там уже поставлены темы о
средневековье, о народной и христианской мифологии, об единстве психического процесса и мифологическом творчестве и т. д. С другой стороны, исследование о Соломоне и Китоврасе («Из истории литературного общения Востока и Запада. Славянские сказания о Соломоне и Китоврасе и западные легенды о Морольфе и Мерлине») тесно примыкает к циклу работ о Данте. В исследовании «Вилла Альберти» (1870) впервые намечена проблема византийского наследства, что станет позже главной темой «Истории романа» и по-новому будет освещено в «Южнорусских былинах».
Все эти факты свидетельствуют не только о внешнем единстве, но и вскрывают единство всего наследия Веселовского в целом.
Причины этого единства и этой цельности нужно искать не только в академических интересах Веселовского, как это делают некоторые его исследователи. Это единство уясняется в свете общественных позиций Веселовского. Молодая русская филология имела в его, лице не только крупнейшего, но и типичнейшего представителя. В своем автобиографическом письме, предназначенном для «Истории русской этнографии» Пыпина, Веселовский особенно подчеркивал в качестве факторов, формировавших его мировоззрение, помимо университетских лекций, нелегальные чтения в студенческих кружках, особенно чтение Герцена и Фейербаха.
Неоднократно Веселовский выступает против лозунга «искусство для искусства». Как указал проф. В. М. Жирмунский, вступительная лекция Веселовского
л опг\ aaaaaaaaaaaaaaaa „ ˜
1870 г. является определенной
181
полемикой с немецкой идеалистической эстетикой; Веселовский выступает в ней против
rr bbbbbbbbbbbbbbbb
«гипотезы красоты, как необходимого содержания искусства» .

zzzzzzzzzzzzzzz aaaaaaaaaaaaaaaa
ууууууууууууууу Точное заглавие: «Из истории романа и повести. Материалы и исследования», вып. 1. Греко-византийский период», Спб., 1886.
«Журнал Министерства народного просвещения», 1868, ноябрь. О методе и задачах истории литературы как науки, «Журнал Министерства народного просвещения», 1870, вып. XI, сто, 1—14; Сочинения, т. I, 1913, стр. 1—17. bbbbbbbbbbbbbbbb «Известия Академии наук СССР, Отделение общественных наук», 1938,
Веселовский всецело в потоке идей молодой русской филологии, он ставит те же темы и решает те же задачи: положение женщины в средневековом обществе и ее освобождение; рост народного самосознания и его различные отражения в литературе и фольклоре; значение отреченной и разного рода «еретической» литературы как формы народного протеста против официальной догмы; роль христианских элементов в их борьбе с народно-языческими началами; вопросы культурного взаимодействия и роль книги в народном предании и т. п. Все это не личные темы Веселовского, не его индивидуальные интерпретации, но темы эпохи, которые вместе с ним ставит ряд его современников.
В этой связи находится и первое научное исследование Веселовского, его замечательный труд по истории итальянского Возрождения «Вилла Альберти». Работа эта писалась в годы величайшего подъема Италии, в эпоху гарибальдийского движения, что также сыграло огромную роль в развитии народных концепций Веселовского. «Эти мысли о народе, — пишет В. А. Десницкий,— о его исторических судьбах красной путеводной нитью проходят по всем работам Веселовского». «Всякая литература, если она живуча, выражает собою прежде всего народное содержание» ,— так формулирует он в своей первой крупной работе свое заветное убеждение, которому остался всегда
cccccccccccccccc
верен» .
Основной смысл первой крупной работы Веселовского в установлении народных начал как базиса литературного развития. В основе всего исследования лежит по существу весьма второстепенный памятник — поэма Джованни да Прато, обнаруженная Веселовским в одном из итальянских архивов.
Внешним поводом явилась, таким образом, случайная находка, но дело не только в ней. Находка рукописи могла вызвать публикацию, более или менее обширный комментарий, но вовсе не обязательно было делать ее центром обширного исследования, охватывающего основные принципиальные стороны итальянского гуманизма. Такой интерес к второстепенным памятникам типичен для русского ученого 60-х годов и особенно для той плеяды, которая представлена именами Веселовского, Тихонравова и Пыпина.
Интерес к второстепенным памятникам и второстепенным писателям — одна из существеннейших сторон методологии эпохи, это одна из форм проявления борьбы с аристократизмом. Уже Буслаев упрекал прежнюю эстетическую критику за ее аристократическое направление: «...она изучала Данте, Шекспира, Ломоносова, Державина, но не хотела знать ни нашей письменной
182
старины, ни народных песен, ни произведений мелких писателей, которые так или иначе удовлетворяли эстетическим запросам народа». Но Буслаев подходил к вопросу с точки зрения романтической народности; Пыпин и Тихонравов переводили этот вопрос в плоскость демократических отношений и требований.
Кандидатская диссертация Пыпина была посвящена одному из второстепенных писателей XVIII века, Вл. Лукину, и в предисловии он формулировал принципиальное значение такого рода тем. Именно второстепенные писатели, по утверждению Пыпина, дают возможность получить более отчетливое представление о состоянии литературного
dddddddddddddddd ^
и умственного движения в те или иные периоды . О том же позже писал
Н. С. Тихонравов в упомянутом выше (стр. 145) разборе книги Галахова. Одним из основных недостатков последней он считал стремление ее автора выставлять в качестве

№ 4, стр. 47.
cccccccccccccccc Там же, стр. 78.
dddddddddddddddd «Отечественные записки», 1853, № 8, отд. II, стр. 39—76; № 9, отд. 1. стр. 1—30.
eeeeeeeeeeeeeeee тт
всестороннего представителя эпохи одного великого человека . Для
Тихонравова же главным предметом изучения современной истории литературы должны явиться «литературные произведения массы, многоразличные проявления
ffffffffffffffff
национальности в слове» .
Веселовский для первого исследования выбрал второстепенный роман как характерный для эпохи. «Великие люди, — писал он в предисловии, — являются обыкновенно в конце развития символическим выражением принципа, победно прошедшего в жизнь (Данте, Петрарка, Боккаччио); за ними толпа подражателей, набожно хранящих их память, разбрелась по сжатому полю и собирает забытые колосья, думая, что делает дело; и в то же время новые сеятели вышли на свежую ниву, приготовляя будущую жатву и торжество нового принципа, воплотить который снова суждено великому человеку будущего»8888888888888888. Эту же мысль он развернул в своей вступительной лекции в Петербургском университете. Критерием всех его суждений и оценок в данной работе является принцип народности, во главу угла ставится проблема народного самосознания. С этих позиций он производит и эстетическую оценку исследуемой поэмы. Она представляется исследователю неоконченной, лишенной органического единства, «без которого немыслимо ни одно художественное произведение», причины этого лежат прежде всего в отсутствии творческой силы у автора; но самое главное, отмечает Веселовский, автору «не доставало почвы народного
предания, а без него всякое произведение искусства должно явиться слабым и
hhhhhhhhhhhhhhhh
поблекшим» .
Народность» является центральным исходным пунктом его суждений о Данте, и с
той же точки зрения он производит пересмотр
183
и переоценку исторической критики явлений Ренессанса Он изучает движение с точки зрения его прогрессивного значения и органической идеи народности. Европейский Ренессанс представляется ему глубоко прогрессивным движением, ибо он был выходом Европы из средних веков, изменением социального быта и политических идеалов"""""""".
Веселовский за гуманизмом увидел широкую полосу народной литературы, вот почему в этом исследовании такое видное место занимают фольклорные элементы. Веселовский поставил в нем ряд принципиально важных вопросов: об итальянском суеверии и его корнях, об источниках итальянских новелл, о народной линии в итальянской повествовательной литературе и т. д.
Он анализирует новеллы, которые включены в исследуемый роман, и устанавливает, что их источник следует искать не только во французских fab1iaux или тех сборниках, которые популяризировали в Европе восточные мотивы, но и в местной сказочной традиции и в древних связях римской Италии с Востоком: он подвергает анализу мифические сказания, связанные с основанием итальянских городов, и утверждает, что в ряде случаев эти сказания объясняются не литературными источниками, но «живучестью народных поверий».
Наконец, он останавливается на ряде обычаев и поверий современной Италии и находит их корни в древней религиозно-мифической обрядности; так, например, майские празднества Тосканской Кампаньи приурочиваются им к древним флоралиям; майские драматические игры он возводит к играм эротического характера и пр.
Эти темы неизбежно заставили Веселовского выдвинуть и поставить вопрос,

eeeeeeeeeeeeeeee
Н. С. Тихонравов, Сочинения, т. I, 1898, стр. 13.
ffffffffffffffff
Там же, стр. 15.
gggggggggggggggg а. н. Веселовский, Собрание сочинений, т. III, 1908, стр. 117.
hhhhhhhhhhhhhhhh
Там же, стр. 436.
iiiiiiiiiiiiiiii А. Н. Веселовекий, Собрание сочинений, т. III, 1908, стр.562.
намеченный уже Белинским, а позже Чернышевским и Добролюбовым, о месте народного предания и народной жизни в историческом развитии народа и о методе его изучения. Вопросы метода становятся основными в произведениях Веселовского, и он неоднократно к ним возвращается. Особенно отчетливо поставлены эти вопросы в его «Заметках и сомнениях», в исследовании о Соломоне и Китоврасе и в «Разысканиях о русских духовных стихах».
В исследовательской литературе, как уже сказано, часто встречаются утверждения о каком-то сочетании в этих первых работах Веселовского мифологической теории с теорией заимствования. Такая формулировка неверна. В ранних работах Веселовский принимает только некоторые моменты мифологической теории. Он принимал в ней то, что являлось прогрессивным: принцип народного начала, исторический принцип развития и учение о мифе как о первичной форме творчества. Но он совершенно отрицает учение об эпическом периоде и связанный с ним комплекс идей: романтическое понимание народности и учение о мифологической
184
сущности современной народной поэзии; совершенно отвергал он, конечно, и разнообразные толкования (метеорологические, солярные и т. д.) младших мифологов. В своем автобиографическом письме он подчеркивал, что «постановка мифологических гипотез» и «романтизм народности» никогда его не удовлетворяли
Целый ряд работ Веселовского является по существу полемикой против учения об эпическом периоде и против романтического понимания народности. Эпическое миросозерцание для Веселовского связано с понятием застоя и томящим однообразием. Это — результат жизни, опутанной обрядами и обычаями, вековые определения которых связывали всякий личный порыв и всякий шаг человека от колыбели до могилы. Потому-то «из песни-, слова не выкинешь», и потому-то на все есть привычные формулы, и привычные повторения.
Эпическое миросозерцание потому и является миросозерцанием застоя, что в нем отсутствует народная база. Народность, же появляется только с ростом народного самосознания, формулирует он вслед за Чернышевским или во всяком случае тесно с ним солидаризируясь. Эпическое миросозерцание характерно для средневековой жизни в целом, т. е. там, где «личность еще не успела выдвинуться из условного эпического типа», личная инициатива еще не может «разорвать путы обряда и обычая».
На широком фоне средневековой истории естественное понятие о народности едва намечено, и общественные силы, в ней действующие, исчерпываются столь же условной категорией касты. «Церковь и империя, рыцарство и духовенство, горожане и народ, поднимающийся вслед за городами: весь смысл средневековой жизни в этом резком разграничении сословий, в этой архаистической постепенности, нашедшей свое высшее выражение в феодальном порядке рыцарства и чинопочитании римской иерархии; потому что о народе еще никто не думает, города еще только начинают добиваться самостоятельного голоса в истории...»жшшш
Такое отсутствие народной базы влекло к еще большему застою развития, и, «когда впоследствии объявится необходимость в новом социальном принципе, который бы обновил развалившийся общественный организм, ни рыцарство, ни духовенство не
kkkkkkkkkkkkkkkk тт ˜ ˜ ˜
дадут его» . «Новый принцип является в истории с новой силой городов,
помогающей народному королевству развиться на обломках сословного строя; потом и первое обновление церкви пойдет по следам народного протеста»1111111111111111.

'''''''''''''''' А. Н. Веселовский, Женщина и старинные теории любви. «Беседа», 1872, №. 3,
стр. 250.
kkkkkkkkkkkkkkkk Там же, стр. 250—251.
1111111111111111
Это основное положение Веселовский неизменно проводит почти во всех своих дальнейших работах, находя все новые и новые
185
формулировки для его обозначения. Так, например, еще более отчетливо поставлен этот
вопрос в «Романе и повести», где он категорически утверждает, что народное
самосознание слагается только в эпоху больших народных движений, в периоды
борьбы . Эта же мысль лежит в основе его теории происхождения
эпоса, о чем еще будет идти речь. Это динамическое понимание народности определило отношение Веселовского к анализу фольклорных памятников и вместе с тем к центральной проблеме исследования мифологической интерпретации. Мифологическая теория уводила каждый памятник народной поэзии в прошлое; за его современной оболочкой вскрывались черты древне-эпического периода и эпического мифотворчества. Для Веселовского фольклорный памятник всегда тесно связан с политической и социальной борьбой, как связано с последней и само понимание народности.
В фольклоре Веселовский умеет видеть отражение различных социальных сил. Эти мысли он иллюстрировал уже в одной из самых ранних своих статей о фриульских легендах. «Если вообще на народные легенды стали в последнее время смотреть серьезнее, — пишет Веселовский в одной из своих итальянских корреспонденции, — ... то иногда слишком узко ограничивали их интерес одною мифической стороной этой мысли». Между тем легенды не ограничиваются мифом, но «глубоко заходят в то, что, собственно говоря, мы называем историей»"""""""""""""""", и даже затрагивают современную жизнь.
Веселовский приводит легенды о былой дружбе итальянских и немецких фей и о девушке, плясавшей с австрийским офицером и обращенной за это в птицу. В этих легендах мы видим разные мифологические подробности, замечает он, и ветряные крылья, напоминающие «Слово о полку Игореве», и цветы, распускающиеся под стопами волшебниц, но приложение здесь вовсе не мифическое. «Если итальянским феям нельзя было ужиться с немецкими, то потому только, что нельзя было ужиться людям». Но особенно характерна вторая легенда, ее подробности, конечно, древнее австрийского владычества; «поверье целиком могло сложиться раньше и только позднее приложиться к новым лицам и новым событиям, все же оно вызвано было, — говорит Веселовский, — одинаковыми историческими условиями, и народ не понимал бы
г г oooooooooooooooo
старого гнета, если бы в его дни не было так же дурно жить на свете» .
Таким образом Веселовский вызывает легенду из области мифологических применений и устанавливает ее живое звучание и современный интерес. «Самый выбор, — подчеркивает он, —
186
определяет взгляд его (народа. — М. А.) на современность, иначе он стал бы поминать что-нибудь другое». Аналогичный пример находит также в легенде о Фридрихе Барбароссе, в которой мифологи видели отражение сказаний о древнесеверном божестве, а для Веселовского она является выражением народно-исторического взгляда, или, как еще точнее сформулирует он позже, «народно-политического взгляда на историю».
Превосходный образец такого понимания мы находим в статье Веселовского, посвященной «Сказкам об Иоанне Грозном», где он с необычайной для своего времени

mmmmmmmmmmmmmmmm
А. Н. Веселовский, Из истории романа и повести, вып. I., Спб, 1886,

стр. 3.
"""""""""""""""" д. н. Веселовский, Собрание сочинений, т. IV, вып. 2, 1911 стр. 142.
oooooooooooooooo
Там же.
ясностью и четкостью определяет основное начало разнообразных легенд и сказок, связанных с именем Грозного: в одних он видит выражение народных (крестьянских) симпатий к царю, в других — оценку Грозного с боярской точки зрения. «Русские сказки о Грозном заслуживают вполне названия исторических, — пишет он, — в том смысле, что они представляют действительную общественную оценку деятеля с точки зрения заинтересованных им партий»рррррррррррррррр.
Можно привести и другие примеры, показывающие, как тщательно следил Веселовский за проявлениями народно-политического сознания и социальных тенденций, отражающихся в устной легенде и в письменной повести.
Такое понимание определяет, как мы уже отмечали выше, и его точку зрения на происхождение былин и героического эпоса. Мифологи в своих построениях опирались главным образом на былевой материал и в значительной степени на его основе строили понятие эпического периода. Веселовский утверждал, что героический эпос ни в коем случае нельзя выводить из мифа, и, исходя из своего понимания исторической народности, связывал его появление с ростом новых исторических отношений. «Героический эпос, — говорил он в лекциях по теории поэтических родов, — есть новая форма, обусловленная сложением народности и зарождением национального самосознания. Герои — показатели его. Не миф перешел в эпос, а эпос повлиял на образы мифа»»РРРРРРРРРРРРРРРР. Сведение всего к мифологической основе означало бы в сущности отрицание процесса активного творчества народа и пренебрежение к его жизненным интересам. Поэтому-то Веселовский придавал такое огромное значение борьбе с мифологической теорией. Он видел в ней тенденции, позволяющие опереться на нее силам, тянувшим назад и искавшим в живой поэзии зарода исключительно отголоски старого.
Мифологической теории Веселовский противопоставлял метод исторического исследования, метод, анализирующий процессы
187
реальной жизни литературного памятника. Эта историческая точка зрения была для него представлена школой заимствования; однако обычное причисление Веселовского к последователям Бенфея неправильно и нуждается в полном пересмотре.
Сам Веселовский соглашался только на условное причисление его к бенфеевскому направлению. В гораздо большей степени он подчеркивал влияние на него книг Пыпина. Пыпин, как мы уже говорили, устанавливая иноземные воздействия на народное творчество, вместе с тем тщательно вскрывал и исследовал национальную специфику. Это характерно и для Веселовского: центр тяжести исследования национального сказания он не переносит в определение каких-то далеких и чуждых корней, а ставит задачей разграничить «свое» и «чужое» в интересах изучения и познания этого «своего».
В «Заметках и сомнениях» Веселовский дает уничтожающую, критику статьи о происхождении русских былин В. В. Стасова. Он ни в коем случае не может согласиться с попытками лишить русскую былину ее национальных корней. В исследовании о Соломоне и Китоврасе он вносит ряд существеннейших поправок к построениям Бенфея. Веселовский возражает в сущности против самых основных положений бенфеевской школы.
ррРРрРРрРррррРРр а. н. Веселовский, Собрание сочинений, т. xvi, 1938, стр. 164. qqqqqqqqqqqqqqqq а. н. Веселовский, Теория поэтических родов в их историческом развитии, ч. 1, Очерки истории эпоса. Курс 1881 — 1882 гг. (лит.). Цитирую по резюме, приведенному в «Списке трудов А. Н. Веселовского», составленном П. К. Симони в сборнике «Памяти А. Н. Веселовского», Пг., 1921, стр. 21.
Он протестует против сведения всего к буддийским источникам, он отрицает учение о монголах как основных передатчиках сюжетов, не соглашается с той ролью, которую отводил Бенфей тибето-монгольской сказке в процессе переноса и усвоения сказания, а, главное, возражает против преувеличения роли чужого материала в народном предании и отвергает механические приемы сравнительного исследования, не учитывающего всего исторического процесса в целом, и ищет всюду «внутренних основ» того или иного заимствования.
«Трудно решить в этом столкновении своего с чужим, внесенным, какое влияние перевешивало другое: свое или чужое, — писал Веселовский. — Мы думаем, что первое. Влияние чужого элемента всегда обусловливается его внутренним согласием с уровнем той среды, на которую ему приходится действовать. Все, что слишком резко вырывается из этого уровня, останется непонятым или поймется по-своему, уравновесится с окружающей средой. Таким образом, самостоятельное развитие народа, подверженного письменным влияниям чужих литератур, остается ненарушенным в главных чертах: влияние действует более в ширину, чем в глубину, оно более дает материала, чем вносит новые идеи. Идею создает сам народ, такую, какая возможна в данном состоянии его развития. Все это дает нам право даже в литературах заимствования, каковы в особенности славянские, искать самостоятельности жизни»гггггггггггггпт.
188
В противовес методу Бенфея Веселовский во всех случаях заимствований выдвигает примат народной идеи и всюду ищет проявления духовной самостоятельности народа, или, как он говорит, «самостоятельности общественной мысли». Отсюда им формулируется и основная задача исследования — построение
*
ssssssssssssssss
изиологии народного творчества» , иными словами, изучение
исторических путей развития народного мировоззрения и психической сущности
последнего. Постановку последней проблемы Веселовский называет «теорией основ»,
теория же заимствования связывается им с изучением исторических условий
существования того или иного народного предания. Отсюда — «теория встречных
течений».
Формула последней теории дана в «Разысканиях»: «Объясняя сходство мифов, сказок, эпических сюжетов у разных народов, исследователи расходятся обыкновенно по двум противоположным направлениям: сходство либо объясняется из общих основ, к которым предположительно возводятся сходные сказания, либо гипотезой, что одно из них заимствовало свое содержание из другого. В сущности ни одна из этих теорий в отдельности не приложима, да они и мыслимы лишь совместно, ибо заимствование предполагает в воспринимающем не пустое место, а встречные течения, сходное направление мышления, аналогичные образы фантазии. Теория «заимствования» вызывает, таким образом, теорию «основ», и обратно; анализ каждого факта из области fo1k1ore'a должен одинаково обращаться на ту и другую сторону вопроса ввиду возможности, что взаимное передвижение мифа, сказки, песни могло повторяться не
однажды и всякий раз при новых условиях как усвояющей среды, так и усваиваемого
«Извлечения из отчетов...», «Журнал Министерства народного просвещения», ч. 120, 1863, декабрь, стр. 558.
ssssssssssssssss Впервые такая формулировка дана в «Заметках и сомнениях о сравнительном изучении средневекового эпоса» («Журнал Министерства народного просвещения», ч. 140, 1868, ноябрь, стр. 281—359), позже эту формулировку он повторил в «Разысканиях».
ttttttttttmffi а. н. Веселовский, Разыскания в области русского духовного стиха, xi, 1889, стр. 115. Основные положения теории встречных течений уже были намечены Кавелиным. В какой мере может быть установлена прямая зависимость между Веселовским и Кавелиным — сказать трудно; но следует учесть, что в 1859 г. вышли в свет сочинения
tttttttttttttttt
материала» .
В исследовании о Соломоне и Китоврасе Веселовский, прослеживая путь легенд о Соломоне и отмечая различные их судьбы, неизменно подчеркивает, что эти легенды всюду зависят от той жизненной среды, в которую они попали. Он тщательно анализирует пути усвоения предания, исследует причины такого усвоения и ищет ответа в мировоззрении среды или в той «народной идее», о которой он писал в отчете 1863 г. Сравнительные
189
изыскания для него, таким образом, средство установления культурных связей, тогда как в работах правоверных бенфеистов анализ этих связей нужен лишь как средство установления того или иного литературного заимствования. Веселовского же интересуют не самые сюжеты, не отвлеченные литературные формы, а идеи, которые они выражают, таящиеся в них народные представления. Его интересует не история сюжетов, не их встречи как таковые, но история идей, борьба и взаимодействие мировоззрений.
В каждом заимствовании Веселовский отводит народу активную роль. Он объявляет теории заимствования в ее чистом виде решительную борьбу. Он выступает против всяких попыток имманентного исследования, стремится вырваться на широкий простор жизненных отношений и за переходом сюжетов, за сходными параллелями угадать и почувствовать вызвавшую их борьбу идей и общественных отношений. Оттого на такой высоте стоит его исследование о Соломоне и Китоврасе, представляя совершенно исключительное явление в мировой историко-литературной науке.
Внешне исследование о Соломоне и Китоврасе посвящено как будто очень узкой теме: анализ одного сюжета. Веселовский внимательно просматривает его корни, истоки, наслоения, пути скитаний, трансформацию. Он изучает древнерусские рассказы о Соломоне и Китоврасе, сопоставляет их с талмудическим рассказом о Соломоне и Асмодее, который в свою очередь послужил источником для аналогичных западноевропейских сказаний о Соломоне и Морольфе и о вещем Мерлине. Посредником в этом общении была Византия. Путь странствований сказания таков: из Индии оно проникает в талмудической переработке к мусульманам и в среду сектантов-дуалистов. Обе редакции переходят затем в Европу и попадают в так называемые отреченные книги. С XI века повесть о Соломоне и Китоврасе получает широкое распространение и переносится через Византию к южным славянам, а в XVI и XVII веках проникает на Русь.
Но Веселовский не ограничивается установлением факта заимствования: на первом плане у него вопрос о причинах заимствований. Он устанавливает, что основной силой всех этих исторических явлений была деятельность народных масс, выразителями идеологии которых являлись всевозможные представители сектантских и еретических учений, по преимуществу богомилы — главные агенты распространения соломоновых легенд. Эта богомильская гипотеза имеет огромное принципиальное значение, тем более что в последующей литературе она не получила должного освещения и трактовалась совершенно формально. Обычно указывалось, что эта гипотеза является поправкой к теории Бейфея: Бенфей выдвигал в качестве передатчиков монголов, Веселовский же — богомилов. Однако вопрос гораздо глубже. Богомильская гипотеза Веселовского свидетельствует о новом понимании
190
«теории заимствования», о новом методе анализа путей его и раскрывает принципиальные позиции Веселовского в понимании процессов народного творчества.

Кавелина (в четырех томах), в четвертом томе которых была перепечатана и рецензия на «Быт русского народа», где и были формулированы мысли Кавелина о роли влияний и их характере.
Богомильское учение, как утверждает Веселовский, не было только узко сектантским движением. Дуалистическая доктрина богомилов была, по его мнению, демократическим учением, отжавшим глубокие народные переживания. В народе жило желание освободиться от невыносимого гнета средневековых порядков. Этому духу протеста богомилы своей теорией дуализма подавали, руку помощи и водворяли борьбу в жизни. Эту борьбу доброго начала против злого они сами выносили; их также преследовала господствующая церковь и союзные с ней власти: оттого они учили не покоряться властям, епископам, священникам, а только богу, которому противны служащие господам и работающие на них. Таким образом, основным фактором в процессе распространения соломоновых легенд в их пути с востока на запад была, по исследованию Веселовского, идея народного протеста. Именно последняя оказалась той скрытой силой, которая руководила этими на первый взгляд совершенно причудливыми и случайными блужданиями или трансформациями сюжета. Это и было тем моментом, на определение и отыскание которого направлен анализ Веселовского. Итак, дело не в том, что «богомилы» Веселовского заменили «монголов» Бенфея, но один принцип исследования сменил другой. С одной стороны, принцип, который кладет в основу анализ идеологической борьбы и социально-политических отношений, с другой — принцип механического формального анализа без учета внутренних причин явления.
«Богомильская гипотеза» чрезвычайно характерна для шестидесятнических позиций Веселовского. Она является дальнейшим раскрытием мыслей о значении еретических учений в народном сознании, которые развивали Пыпин и Тихонравов. Эта точка зрения обща всем представителям молодой русской филологии. Разделял ее и Веселовский. Для Веселовского, как для всей этой школы, в центре стояло исследование процессов народной жизни. Обе диссертации Веселовского — и исследование о Вилле Альберти, и исследование о Соломоне и Китоврасе — построены на признании народного начала основной творческой силой в истории.
Такая идея органически принуждала изучать эти народные начала не в какой-то части их исторического пути, а в целостном историческом процессе. Отсюда и тот принцип, который Веселовский характеризовал как теорию основ, т. е. как изучение корней народного мировоззрения, как изучение почвы, на которой возникли и сложились произведения народного творчества и условия их создания. Эту теорию основ Веселовского можно характеризовать как принцип генезиса: другими словами, в историю изучения народного верования, предания, сказки, былины
191
и т. п. вносится историко-генетический принцип, что особенно резко противопоставляет Веселовского общей линии западноевропейского компаративизма.
Основной задачей для Веселовского являлось разграничение «своего» и «чужого». Эту задачу ставил в своих исследованиях и Пыпин, ее же выдвигал как важную принципиальную проблему Добролюбов. За этой задачей — за необходимостью отбросить все чуждое и наносное в народной поэзии — стояла более широкая проблема — определение народного вклада в национальную и мировую культуру. Эту проблему Веселовский решал на материале народных легенд, духовных стихов и былин. Им посвящены его работы «Опыты по истории развития христианской легенды» и «Разыскания в области русских духовных стихов».
«Опыты по истории развития христианской легенды»иииииии1Ш1Ш1ШШШ первоначально имели другое заглавие. Они назывались «Опыты по истории христианского суеверия»,

uuuuuuuuuuuuuuuu «Журнал Министерства народного просвещения», ч. 178, 1875, апрель, стр. 283—331; ч. 179, май, стр. 48—130; ч. 183, 1876, февраль, стр. 241 288; ч. 184, март, стр. 50—116; ч. 184, апрель, стр. 341—363; ч. 185, июнь, стр. 326—367; ч, 189, 1877. февраль, стр. 186 — 252; ч, 190, май, стр. 76—125.
что было признано неудобным редакцией журнала, где печаталось это исследование.
Это первоначальное заглавие очень характерно, так как сразу же вскрывает сущность стоявшей перед Веселовским проблемы. В противовес мифологической школе, считавшей, что народ смешал языческие верования и праздники с христианскими и на место языческих богов встали позднейшие христианские святые, Веселовский установил, что, борясь с языческим суеверием, христианская религия насаждала свое собственное суеверие, принципиально ничем не отличавшееся от старого (теория «вторичной мифологичности»).
В «Опытах» Веселовский показал, как одной из причин новых суеверий явились христианские церковные правила и создавшиеся на их основе апокрифические легенды. Так, например, сказания о Параскеве-Пятнице и святой Анастасии (олицетворение воскресения) явились результатом церковных запретов работы в эти дни.
Таким образом, христианские святые не заменили древних богов, но встали рядом с ними, и апокрифические легенды и «еретическая» литература породили множество произведений русской народной поэзии. Еще в исследовании о Соломоне и Китоврасе Веселовский писал: «Необходимо предположить очень долгое и невозбранное обращение в среде русского народа ложных сказаний и воззрений, чтобы объяснить себе богатство апокрифического, преимущественно богомильского материала, наполняющего наши заговоры и суеверия, нравоучительные трактаты вроде Слова о злых женах и Сказания о
192
vvvvvvvvvvvvvvvv
происхождении винокурения, наконец, наши духовные стихи» .
Анализ и установление такого типа источников составляет основное содержание «Разысканий». Это также имело огромное принципиальное значение. В представлении славянофилов и реакционной критики духовные стихи были основной и лучшей частью народной поэзии, синтезом старых начал с новыми, доказательством того, как глубоко было проникнуто христианским миросозерцанием народное предание.
В «Стихе о голубиной книге» наши мифологи видели особенно ярко сохранившиеся черты доисторического язычества. Всем этим иллюзиям Веселовский нанес сокрушительный удар. Он установил, что в основе «Голубиной книги», как и целого ряда родственных ей памятников, лежат предания не народные, но мифологии вторичной, «христианской мифологии», влиявшей через различные книжные источники. Точно так же и сама среда калик перехожих представлялась ему не средой «чудесных народных песнотворцев», как это изображали Шевырев или О. Миллер, но средой полународной, полукнижной.
К анализу духовных стихов Веселовский возвращался неоднократно. Им посвящена целая серия этюдов, объединенных заглавием «Разыскания в области русских духовных стихов». Однако содержание гораздо шире заглавия. В сущности эти статьи можно было бы назвать «Разысканиями по истории фольклора», так как в них он касается не только духовных стихов, но и былин, и баллад, и заговоров, и колядок, и других памятников народной обрядности.
Эти же проблемы разграничения «своего» и «чужого» и определение состава подлинно народного предания лежат в основе его этюдов по русскому и средневековому
/ t/˜v „ г wwwwwwwwwwwwwwww ту г
эпосу («Южнорусские былины» , «Мелкие заметки к

vvvvvvvvvvvvvvvv а. н. Веселовский, Собрание сочинений, т. viii, вып. 1, 1921, стр. 195.
wwwwwwwwwwwwwwww
А. Н. Веселовский, Южнорусские былины, ч. i—ii. Сборник Отделения русского языка и словесности Академии наук, т. xxii, 1881, прил. № 2, стр. 1—78; тоже — Записки Академии наук, т. xxxix, 1881, прил. № 5, стр. 1—78; тоже — отт. отд., Спб., 1881. То же, iii—xi. Сборник Отделения русского языка и словесности Академии наук, т. xxxvi, № 3, 1884, стр. 1—411; отд. отт., Спб., 1884.
былинам»хххххххххххххххх, «Новые исследования о французском эпосе»уууууууууууууууу и др.).
В «Разысканиях» был поставлен вопрос об отношениях народного творчества к тем материалам, которые были внесены извне в народную жизнь и в народную поэзию, т. е. ко всякого
193
рода литературным, церковным и тому подобным данным.
Анализ духовных стихов позволял особенно четко освещает эти вопросы. Потому-то Веселовский и считал, что изучение духовных стихов должно явиться введением к изучению былевого эпоса. Одной из первых его работ по русскому былевому эпосу была статья, посвященная былине о подсолнечном царстве. После тщательного сличения всевозможных вариантов он приходит к выводу, что в основе этого сюжета лежит восточная сказка о красавице в тереме, о диковинных подарках и ковре-самолете сказка, которая проникла в Европу и в русскую былину, Вместе с собой она втянула в былину и другие сказочные сюжеты и приурочилась к историческим именам. «Сюжет Подсолнечного царства перешел из сказки в былину, когда, отвечая какому-то народно­поэтическому требованию, исторические деятели дали свои имена безымянным и беспочвенным героям сказки. Такой же процесс легко можно представить себе при переходе международного текучего сказочного материала в прочный цикл былин, обступивших Киевского Владимира»2222222222222222.
Точно так же, по мнению Веселовского, вошли в состав русских былин сказочные мотивы змееборства, например, былины о Добрыне, о Потыке. Веселовский тщательно анализирует сложное и многообразное содержание русских былин, изучает их форму, вскрывает пути сложения былин и их дальнейшего развития, вскрывает дальнейшие напластования на основное народное, зерно.
Он различает эпос дружинный и эпос народный, черты национальные и черты пришлые, и тщательно следит, как эти разнообразные явления дали в результате единое целое. Пришлые элементы не отразились на национальном характере нашего эпоса, ибо народность лежит не в случайных материалах, пошедших на его создание, а в характере этого состава и в его целостном организме. Веселовский утверждает международность русского эпоса, но это не противоречит его народности: «Свои или чужие — все равно: ибо народный эпос всякого исторического народа по необходимости
„ " aaaaaaaaaaaaaaaaa
международный» .
Национальный характер нашего эпоса обусловливает в глазах Веселовского и границы применения гипотез влияний и заимствований. Исследователи-компаративисты не различали обычно основных и второстепенных образов эпоса: во многих случая. и те и другие оказывались прямыми заимствованиями или переделками, подчас неудачными, иноземных и чуждых образов.
Так, например, по первоначальному предположению В. Миллера, былины об Илье Муромце являлись «запутанными осколками
194
хххххххххххххххх
«Журнал Министерства народного просвещения», ч. CCXLII, 1885, декабрь, стр. 166—198; ч. CCLVII, 1888, май, стр. 74—90; ч. CCLXIII, 1889, стр. 32—46; ч. CCLXVIII, 1890, март, стр. 1—55; ч. CCLXIX, 1890, май, стр. 56—73; ч CCCVI, 1896, август, стр. 235—277.
уууууууууууууууу «Журнал Министерства народного просвещения», ч. CCXXXVIII, 1885, апрель, стр. 239—285.
zzzzzzzzzzzzzzzz «Журнал Министерства народного просвещения», 1878, апрель, стр. 238. aaaaaaaaaaaaaaaaa а. н. Веселовский, Южнорусские былины, III—XI, «Сборник ОРЯС АН», т. XXXVI , № 3, Спб., 1884, стр. 401.
иранской Рустемиады»»; примеров таких сопоставлений можно набрать довольно много,
Веселовский же тщательно разграничивает центральные образы эпоса, в которых воплотились национальное содержание и национальная идея, и образы второстепенные, эпизодические.
Последние сплошь и рядом оказываются заимствованными. Так, например, за былиной о Сауле Леванидовиче скрывается персонаж греческой народной песни, за Иваном Гостиным — образ старого французского романа. Но все эти Иваны Гостиные стоят в стороне от главного дела русских богатырей — боев с врагами родной земли, от этой основной магистрали русского эпоса, в то время как образы Ильи, Добрыни, Алеши — для Веселовского остаются неизменно своими, выросшими из национально-исторической обстановки, и только отдельные эпизоды их эпической биографии могут иметь нерусскую или ненародную основу.
Все эти работы имели, конечно, не только общеметодологическое, но конкретно-историческое значение. Веселовский установил и ввел в науку огромное количество нового фактического материала, заставившего совершенно по-иному осмысливать многие факты литературного процесса.
Он прочно установил роль Византии в истории нашей древнерусской литературы и фольклора, установил значение и влияние апокрифов, определил размеры книжного вклада в духовных стихах и других фольклорных памятниках, вскрыл литературное общение древней Руси с романским западом, в частности с Италией. В статье о колядах он дал, так сказать, попутно обширное исследование о скоморохах и выяснил роль последних в нашей культуре и народном предании. Что же касается отдельных сближений и наблюдений Веселовского, то их трудно перечислить в кратком обзоре. Конечно, не все в анализах Веселовского убедительно, и очень многое остается спорным. Так, например, внушает сомнение связь, устанавливаемая Веселовским между образом Микулы и пашущим императором Гугоном и между Садко и Sadok'oм романа «Tristan 1e Leonois»; сомнительна гипотеза о готском происхождении Хотена Блудовича.
Недостаточно убедительным представляется сопоставление былины об Илье с житием Стефана Сурожского и многое другое. Особенно Спорными, а порой и явно неудачными представляются некоторые его лингвистические наблюдения, вызвавшие в свое время ряд возражений; например: Хотен-Годин-Готин-Гъете-Готе; Бравлин-Мравлин-Моровлин-Муромец.
Но все это отдельные моменты, не представляющие существенного значения в общих концепциях Веселовского.
§ 11. Признание народного начала основной творческой силой в истории органически принудило Веселовского изучать эти начала не в какой-то части их исторического пути, но в целостном
195
историческом процессе. В историю изучения народного верования, предания, былин, сказок вносится генетический принцип. Биографы Веселовского объясняли внесение этого генетического принципа прямым воздействием английской антропологической школы, в частности влиянием теории Э. Лэнга, знакомство с трудами которого заставило будто бы Веселовского пересмотреть свои основные позиции в вопросе о происхождении, развитии и распространении народного предания. На самом деле это не так. Основные возражения Веселовского по вопросу о самозарождении сюжетов сложились у него еще в конце 50-х годов.
Труды Лэнга явились для него новыми не основной точкой зрения, а материалом, который он использовал в позднейших статьях. В гораздо большей степени оказали на него воздействие исследования Э. Тэйлора, Бастиана, Штейнталя, но и здесь правильнее говорить не столько об их прямом влиянии на Веселовского, сколько об обогащении его новыми наблюдениями и обобщениями; не они обусловили интерес Веселовского к генетическим проблемам. Этим проблемам Веселовским посвящен целый ряд статей, позже объединенных в первом томе его сочинений под общим заглавием «Поэтика», Содержание этих статей известно под названием «Исторической поэтики» Веселовского. «Историческая поэтика» Веселовского может быть разбита на три больших отдела: происхождение поэтических жанров, развитие поэтического языка и поэтика сюжетов. Основной темой во всех этих исследованиях является эволюция поэтического сознания и его формы, причем поэтическое сознание он мыслит не имманентным, не оторванным от реального бытия, но в тесной связи со всей культурой и общественной жизнью.
«Поэтическое сознание для Веселовского, — пишет В. М. Жирмунский в статье об
Тт ˜ bbbbbbbbbbbbbbbbb г- r-
«Исторической поэтике» , — отражает общественное бытие и изменяется в
соответствии с его изменениями. Изучая первобытную обрядовую поэзию, Веселовский рассматривает ее содержание как символическое воспроизведение и обобщение коллективного общественного опыта, отраженного в примитивном сознании. Выделение литературных жанров обусловлено конкретными общественными отношениями, «условиями быта» — по терминологии Веселовского. Эта же связь с общественными условиями лежит в его «Поэтике сюжетов», где он тщательно различает понятия «мотивы» и «сюжеты». Под мотивом Веселовский понимает «простейшую повествовательную единицу, образно ответившую на разные запросы первобытного ума или бытового наблюдения. При сходстве или единстве бытовых и психологических условий на первых стадиях человеческого развития такие мотивы могли создаваться самостоятельно и вместе с тем представлять сходные черты». Под сюжетом же
196
он разумел «тему, в которой снуются разные положения — мотивы». «Чем сложнее комбинация мотивов... тем труднее предположить, при сходстве, напр., двух подобных, разноплеменных сказок, что они возникли путем психологического самозарождения на почве одинаковых представлений и бытовых основ. В таких случаях может подняться вопрос о заимствовании в историческую пору сюжета, сложившегося у одной
ССССССССССССССССС г-р г
народности, другою» . Таким образом, вопросы о влиянии самозарождения,
которые в трудах западноевропейских ученых и современных Веселовскому русских исследователей принимали все более и более формальный характер, решались теперь Веселовским совершенно в новом плане.
Смысл этих позиций Веселовского прекрасно освещен проф. В. М. Жирмунским.
«Для Веселовского заимствование становится исторической категорией определенной
эпохи: оно развивается в условиях классового общества, предполагающих
международное культурное, в частности, — литературное общение; в обществе
«первобытном» (т. е. доклассовом) в основном мы имеем дело с самозарождением
сходных «мотивов», обобщающих примитивный общественный опыт и представляющих
значительное сходство при аналогичных условиях развития общества» , —
пишет Жирмунский.
bbbbbbbbbbbbbbbbb «Известия Академии наук СССР, Отделение общественных наук», 1938,
№ 4, стр. 49.
ссссссссссссссссс а. н. Веселовский, Собрание сочинений, т. II, вып. I, Спб., 1913, стр. 11— 12.
ddddddddddddddddd «Известия Академии наук СССР. Отделение общественных наук», 1938,
№ 4, стр. 62.
Борьба с романтическим пониманием народности, которая так характерна для ранних исследований Веселовского, является организующей силой и в его работах по поэтике. У Гримма и у Буслаева было отвлеченное идеалистическое представление о жизни первобытного общества. Веселовский противопоставляет абстрактному и совершенно неисторическому понятию эпического периода определенную историческую реальность — жизнь первобытного общества, как она вырисовывалась в свете позднейших этнографических изысканий.
Он воссоздает реальную картину первобытной народной поэзии, которую он понимает как поэзию коллективную, т. е. как поэзию такого общества, где личность еще не выделилась из коллектива: «Человек живет в родовой, племенной связи и уясняет себя сам, проектируясь в окружающий его объективный мир, в явления человеческой жизни.
Так создаются у него обобщения, типы желаемой и нежелаемой деятельности, нормы отношений; тот же процесс совершается и у других, в одинаковых относительно условиях и с теми же результатами, потому что психический уровень один. Каждый видный факт в такой среде вызовет оценку, в которой сойдется большинство; песня будет коллективно-субъективным
197
самоопределением, родовым, племенным, дружинным, народным; в него входит и личность певца, то-есть того, чья песня понравилась, пригодилась. Он анонимен, но только потому, что его песню подхватила масса, а у него нет сознания личного
eeeeeeeeeeeeeeeee
авторства» .
Анализ условий, в которых создается первобытная поэзия позволяет ему поставить
вопрос и о происхождении различных видов поэзии. Прежние исследователи считали,
что первоначальным видом поэзии является эпос, позже возникает лирика и затем драма.
Это чередование было построено, как говорит Веселовский, «на одностороннем
обобщении фактов греческого литературного развития»; эта троичность и
последовательность были приняты за норму и позже получили теоретическое
осмысление в философии Гегеля. Вот как излагает это построение Гегеля Веселовский:
«на первом плане эпос, как выражение объекта, объективного мира, впечатление
которого полонит не развитое еще сознание личности, подавляя ее своею массой. В
другой исторической череде личность начинает развиваться, и рост ее самосознания
открывается в новой поэзии субъекта: лирике. Когда субъект окреп, является
возможность критического отношения к миру объективных явлений, оценка
человеческой роли в окружающем ее эпосе, страдательной или побеждающей,
борющейся. Этому и ответило явление драмы, поэзии объекта — субъекта. С этой
точки зрения драма могла представляться чем-то композитным, сводом, соединявшим
результаты прежних воззрений и форм для выражения нового миросозерцания» .
Эти воззрения долго оставались господствующими, потом, однако, были выдвинуты иные теории: ряд исследователей указывал в качестве первичной формы поэзии лирику, видя в ней «естественный крик души» или «эмбрион зарождающегося субъективизма» (Людвиг Якобовский). Наконец, немецкая этнографическая школа в лице Мюлленгофа, Уланда и других выдвинула понятие древнего хорового синкретизма, из которого развились поэтические роды. К этому направлению присоединился и Веселовский, необычайно углубив его и подняв на огромную теоретическую высоту.
Мысль о построении «Исторической поэтики» зародилась у Веселовского очень рано. Еще в своих «Отчетах» он писал о необходимости построить историю литературы как «историческую эстетику». В рецензии 1879 г. на книгу Ф. Либрехта он говорит о «неясной пока дали будущей Vo1kskunde, где сознательно поставится вопрос о самостоятельном зарождении не только сходных бытовых форм, но и их поэтическо-образных выражений»88888888888888888.
198
В рецензии на «Труды» экспедиции Чубинского (1880) уже полным голосом поставлена

eeeeeeeeeeeeeeeee
А. Н. Веселовский, Собрание сочинений, т. I, 1913, стр. 326.
fffffffffffffffff
Там же, стр. 287.
ggggggggggggggggg «Журнал Министерства народного просвещения», 1879, сентябрь, стр. 124.
проблема происхождения и развития лирических образов; еще раньше, в рецензии на книгу А. Кирпичникова «Греческие романы в новой литературе. Повесть о Варлааме и Йоасафе», Харьков, 1876, он писал о необходимости различения «мотива и
hhhhhhhhhhhhhhhhh
сюжета» .
Подробный обзор и анализ источников «Исторической поэтики» дан проф. В. М. Жирмунским. Он полагает, что первый толчок этим мыслям был дан лекциями Штейнталя, которые слушал Веселовский в 1862 г. в Берлине. «Народной психологией» Веселовский чрезвычайно интересовался и позже, придавая ей большое значение и неизменно приглашая своих слушателей подробно знакомиться с трудами представителей «народно-психологической школы». Но от Штейнталя, в противоположность своему современнику, Потебне, указывает В. М. Жирмунский, он заимствовал только (если в данном случае вообще можно говорить о заимствовании) общую идею, в дальнейшем же он шел вполне самостоятельным путем, обильно черпая материал из фольклорных и этнографических работ западноевропейских ученых, не принимая вместе с тем многих из их отвлеченно и откровенно-идеалистических построений. Наиболее глубокое значение имели для него и в этой области работы Тэйлора. Из работ других представителей английской антропологической школы он обильно пользуется материалами и наблюдениями Лэнга, Фрезера, Леббока, Моргана, из русских ученых он привлекает Л. Штернберга, М. Ковалевского; знал он и книгу Ф. Энгельса о происхождении семьи, частной собственности и государства, хотя и не сумел оценить значение и революционный смысл этого труда.
В «Исторической поэтике» Веселовский опирается на огромный этнографический материал. Он умело пользуется всеми открытиями, которые к тому времени были сделаны этнографами: тейлоровской теорией анимизма, теорией тотемизма (впервые формулирована Мак-Леннаном и затем разработана Лэнгом и Другими), теорией первобытной магии (Фрезер), учением об эволюции семьи (Морган) и т. д. В системе представлений и быта первобытного общества ищет Веселовский ответа на вопрос о возникновении поэтических образов и средств изображения, мотивов и сюжетов. Большое значение имели для Веселовского, как впервые и очень убедительно показал В. М. Жирмунский, труды ранних представителей этнографической школы в истории литературы и фольклористике, главным образом Л. Уланда. Наконец, в ряду источников Веселовского должны быть отмечены русские фольклорные сборники (Барсов, Чубинский, Шейн), внесшие в мировую науку о фольклоре богатейший фактический
199
материал, дающий возможность судить об историческом развитии песни и ее связях с бытом и обрядом.
В нашей историографии часто назывались в качестве источников Веселовского «Поэтика» В. Шерера и книга Гастона Париса «Les origines de 1a poesie Lyrique en Fra^e au moyen age»iiiiiiiiiiiiiiiU, в которой устанавливалось происхождение любовной лирики из весенней обрядовой поэзии; назывались также работы Вакернагеля и т. д. Но все эти указания отражали старые тенденции видеть в русской науке только ученицу Запада; они опровергаются прежде всего простыми хронологическими справками. «Поэтика» Шерера появилась в 1888 г., между тем как все основные положения «Исторической поэтики» Веселовского были почти целиком даны в его университетских курсах 80-х годов. По тем же соображениям должно отвести и указания на приоритет Гастона Париса. Веселовский и Парис к своим выводам пришли совершенно самостоятельно, и если говорить о влиянии, то скорее можно утверждать, как думает проф. Жирмунский,

hhhhhhhhhhhhhhhhh «Журнал Министерства народного просвещения» 1877, июль, стр. 122—
154.
«Journa1 des Savants», 1891, p. 674—688; 729—742; 1892, p.155—167;407—429.
влияние Веселовского на Париса, а не обратно™^™™.
Указания Аничкова на приоритет и возможное влияние трудов
kkkkkkkkkkkkkkkkk
А. Бьельшовского и других совершенно несостоятельны и опровергаются
шшшшш11
хронологическими справками .
Но каковы бы ни были фактические источники Веселовского, положение об оригинальном и самостоятельном характере исследований Веселовского в области происхождения поэтических форм и жанров остается в полной силе. «Поэтика» Веселовского неизмеримо возвышается над всеми сходными опытами и концепциями западноевропейских исследователей, превосходя их широтой материала и глубиной анализа.
Веселовского прежде всего отличает глубокая историчность изложения; в отличие от западноевропейских ученых, он видит в последовательном развитии жанров и в истории поэтических форм и поэтической образности отражение общественной действительности. Он решительно опровергает положение о связи эпоса с так называемым эпическим периодом. Эпос для него одно из наиболее полных выражений народности, а стало быть, это ни в коем случае не может быть связано с периодом, где еще нет места народному самосознанию. Для Веселовского начало эпоса там, где эпический период распадается и где вступает в свои права национальное самосознание: последнее и лежит в основе героического эпоса.
200
Первичная форма поэзии, по Веселовскому, должна была наиболее соответствовать формам жизни первобытного общества; такая форма могла складываться только «в бессознательном сотрудничестве массы при содействии многих». Такой формой является хоровое начало. Оно дало формы обряду и культу; переход к художественным целям, к обособлению поэзии как искусства совершился позже и совершался постепенно. Это развитие шло следующим путем. В основе всякого поэтического развития лежит первобытный синкретизм, т. е. «сочетание ритмованных
„ " " " mmmmmmmmmmmmmmmmm
орхестических движений с песней-музыкой и элементами слова» ; «в
древнейшем сочетании, — пишет Веселовский, — руководящая роль выпадала на долю
ритма, последовательно нормировавшего мелодию и развивавшийся при ней
поэтический текст. Роль последнего вначале следует предположить самою скромною: то
были восклицания, выражение эмоций, несколько незначущих, несодержательных слов,
носителей такта и мелодии» .
Таким образом, перед нами хоровая песня, сопровождающаяся пляской и игрой. Содержанием же был обряд, имеющий магическое значение и состоящий в воспроизведении каких-либо сторон жизни. Примером таких синкретических действий могут быть медвежьи праздники сибирских народов, буйволовы пляски американских племен, наконец, следы такого синкретизма сохранились в нашей похоронной и свадебной обрядности. В дальнейшем из обрядовой связи выделяется песня и происходит процесс дифференциации поэтических жанров.
Сначала из хорового синкретизма выделяется лиро-эпическая песня (Веселовский называет ее «кантиленой»); она лиро-эпична, так как в ней соединены и эпическое и

jjjjjjjjjjjjjjjjj
«Ученые записки Ленинградского государственного университета»,1939, № 46,

стр. 17.
kkAkkkkkkkkkkkkk A1. Bie1schowsky, Geschichte der deutschen Dorfpoesie, 1890. 11111111111111111 статьи M. К. Азадовского «Известия Академии наук. Отделение общественных наук», 1938, № 4, стр. 109; В. Жирмунского «Ученые записки Ленинградского государственного университета», 1939, № 46, стр. 17.
mmmmmmmmmmmmmmmmm
А. Н. Веселовский, Собрание сочинений, т. 1, 1913, стр. 227.
nnnnnnnnnnnnnnnnn
Там же.
лирическое начало. Она эпична, потому что ее содержанием является миф или историческое предание; она лирична, так как изложение исторического события имеет в ней эмоциональный характер. Из таких кантилен позже создается свод или, как предпочитает говорить Веселовский, «спев», следующим же этапом будет образование народных эпопей вроде песни о Роланде. Это уже «не механический спай эпических песен-кантилен, как то полагали многие, а нечто новое, обличающее одного автора, его
ooooooooooooooooo
индивидуальный подвиг» . Здесь дело не в моменте индивидуальности как
таковом, ибо он проявляется еще ранее, «в седой дали», когда впервые из хорового синкретизма выделяются отдельные певцы. «Прогресс не в индивидуальном почине, а в его сознательности, в ценности, которая дается песенному акту, в записи, которой закрепляется не песня-свод, а поэтическое произведение, когда певец ощутит себя nоэmом»ppppppppppppppppp (курсив наш. — М. А.).
201
Старые теории определяли эпос как объективное творчество лирику — как субъективное. Теория синкретизма снимает это противопоставление; напротив, Веселовский, как мы уже говорили выше, подчеркивает наличие субъективизма в эпосе, или иначе «коллективный субъективизм»™™™'1™'1™. Сознание личного творчества вырастает лишь постепенно, вместе с сознанием коллектива.
Параллельно этому процессу идет развитие лирики. Это другая форма проекции коллективного «я». «Личность еще не выделилась из массы, не стала объектом самой себе и не зовет к самонаблюдению». Эмоциональность ее еще носит коллективный характер; она проявляется в хоровых кликах, в возгласах радости и печали, в, эротическом возбуждении, «в обрядовом действе или весеннем хороводе». «Слагаются refrain's (припевы), коротенькие формулы, выражающие общие, простейшие схемы простейших аффектов»^^^^"'1'1'1'. Такого рода коротенькими формулами полна всякая народная поэзия.
Так создаются примитивные лирические элементы; «они встречаются в обрядовой связи, например, в свадебном действе, в запевах и припевах лирико-эпической и эпической песни», но они могут и оторваться от него и ходить отдельно. То, что мы зовем народной лирической песнью, есть не что иное, как разнообразное сочетание этих простейших мотивов, или стихов. «Аффективная сторона этой лирики монотонна и
sssssssssssssssss
выражает несложные ощущения коллективной психики» . Выход к тому, что
называется уже широким термином «лирика», обусловлен дальнейшей эволюцией коллективного самосознания. Из коллектива выделяется «кружок людей с иными ощущениями и иным пониманием жизни, чем у большинства, он внесет в унаследованные лирические формулы новые сочетания в уровень с содержанием своего чувства»; тогда усилится и «сознание поэтического акта как такового, и появится самосознание поэта, ощущающего себя чем-то иным, чем певец старой анонимной
ttttttttttttttttt
песни» .
Из первобытного синкретизма возникает и драма. Ее основные формы восходят к обрядовым и культовым действиям. Отсюда: обрядовая драма, или действие, и культовая драма. Впрочем, между этими двумя формами и их дальнейшими судьбами существует резкое принципиальное отличие. Обрядовая драма или остается все время в связи с обрядом, или, выделившись из него, хранит его следы; драма, выделившаяся из


ooooooooooooooooo
Там же.
ppppppppppppppppp
Там же, стр. 324.
sssssssssssssssss ttttttttttttttttt
ччччччччччччччччч а. н. Веселовский, Собрание сочинений, т. 1,1913, стр. 326. Там же, стр. 327. Там же, стр. 328.
Там же, стр. 328—329.

культа, получает более широкое значение и более определенную форму. Это выделение связано вместе с тем и с новым, более глубоким и «более человеческим» пониманием мифа, лежащего в основе
202
того или иного культа. И здесь процесс двусторонний, драма вырастает из культа, но и сам культ переходит в драму, постепенно теряя свое религиозное значение и приобретая новую ценность.
Параллельно анализу исторического развития жанров Веселовский разрабатывает в тесной связи с ним и вопросы развития поэтической образности. Корни последней он ищет также в первобытном сознании; в основе их лежат явления психологического параллелизма, которые и обусловили развитие всех основных форм поэтической речи: сравнение, эпитет, метафора и т. д. Психологический параллелизм Веселовский определяет как анимизм в поэтическом стиле. «Дело идет не об отождествлении человеческой жизни с природною и не о сравнении, предполагающем сознание раздельности сравниваемых предметов, а о сопоставлении по признаку действия,
uuuuuuuuuuuuuuuuu
движения: дерево хилится — девушка кланяется» . «Параллелизм покоится
на сопоставлении субъекта и объекта по категории движения, действия, как признака волевой жизнедеятельности. Объектами, естественно, являлись животные; они более всего напоминали человека», но на такое же сходство указывали и растения: они рождались, расцветали, зеленели, склонялись от силы ветра; наконец, сюда же включались и небесные стихии: «Солнце, казалось, также двигалось, восходило, садилось; ветер гнал тучи, молния мчалась, огонь охватывал, пожирал сучья и т. п. Неорганический, недвижущийся мир невольно втягивался в эту вереницу
vvvvvvvvvvvvvvvvv
параллелизмов: он также жил» . Дальнейшее развитие заключалось в новых
перенесениях: солнце движется и глядит на землю, земля порастает травою или лесом — волосом и т. д. Так создаются метафоры языка, мы часто орудуем ими, «не ощущая их, когда-то свежей образности», но в их основе лежит «наивное, синкретическое
wwwwwwwwwwwwwwwww
представление природы» . Точно так же возникают сравнения,
эпитеты, песенные поэтические формулы.
Все эти поэтические формулы и образы связаны с общественным сознанием. Для метода Веселовского особенно характерна глава по истории эпитета: по ясности и четкости формулировок, по четкости мысли, она является одной из самых замечательных во всей литературе, посвященной такого рода проблемам, и оказала глубокое воздействие на дальнейшую разработку проблем стиля.
История эпитета для Веселовского выражает собой целостную «историю
„ xxxxxxxxxxxxxxxxx тт
поэтического стиля в сокращенном издании» . «И не только стиля, —
добавляет он, — но и поэтического сознания от его физиологических и антропологических начал и их выражений
203
в слове до их закрепощения в ряды формул, наполняющихся содержанием очередных общественных миросозерцаний»ууууууууууууууууу. За каким-нибудь привычным эпитетом может оказаться целая историко-психологическая перспектива, целая история вкуса и стиля. Веселовский делит эпитеты на два основных разряда: с одной стороны, эпитеты тавтологические, с другой — пояснительные. Одни только подновляют нарицательное значение или усиливают и подчеркивают какое-нибудь характерное, выдающееся

uuuuuuuuuuuuuuuuu
А. Н. Веселовский, Собрание сочинений, т. 1, 1913, стр. 131.
vvvvvvvvvvvvvvvvv
Там же.
wwwwwwwwwwwwwwwww
Там же, стр. 132.
xxxxxxxxxxxxxxxxx
Там же стр. 58.
ууууууууууууууууу А. Н. Веселовский, Собрание сочинений, т. 1, 1913, стр. 58.
качество предмета; другие характеризуют предмет «по отношению к практической цели
zzzzzzzzzzzzzzzzz тт
и идеальному совершенству» . По содержанию эти эпитеты распадаются в
свою очередь на ряд групповых различий: в них отразились различные народно-психические воззрения, различные элементы местной истории, а также «разные степени сознательности и отвлечения и богатство аналогий, растущее со временем»aaaaaaaaaaaaaaaaaa. Так, например, белизна лебедя — определяет существенный признак, — тогда как эпитеты наших былин: «столы белодубовые», «ножки резвые», «ествушка сахарная» — указывают на желаемый идеал: «коли царь, то честитый, стол белодубовый, стало быть, хороший, крепкий». На примере эпитета к одному слову: путь (или дорога) Веселовский показывает, как за тем или иным эпитетом может раскрыться определенная историческая перспектива. В северной и англосаксонской народной поэзии в качестве постоянной формулы эпоса встречаются «зеленые пути (groenir brautir, grene straeta)» — «дорог нет, путь идет зеленым полем; в болгарской поэзии эти пути (друмы) — белые; в
старофранцузском эпосе их эпитет anti — antique; старые римские дороги. Эпитет
bbbbbbbbbbbbbbbbbb
бросает свет на три культурные перспективы» . Третья часть
«Исторической поэтики» — поэтика сюжетов, которая должна была, по мысли Веселовского, как бы завершить все построение, осталась незаконченной. Она должна была проследить историю жизни сюжетов, их возникновение в условиях первобытного коллектива, их дальнейшее распространение, их популярность, закономерность в обращении к ним, отмирание и забвение одних сюжетов и вырождение других и т. д. Он стремился установить «внутреннюю связь между сюжетом и течением идей». На этой основе должна была определиться и новая задача истории литературы: «определить роль
сссссссссссссссссс
и границы предания в процессе личного творчества» . Исходным пунктом
«поэтики сюжетов» явилось для Веселовского установленное им, как уже было сказано выше, разделение «сюжетов» и «мотивов», которое дало возможность ввести исторический принцип в исследования о заимствовании, наметив различные стадии процесса.
204
Оно же должно было дать возможность установить путь от возникновения отдельных первичных образных единиц к созданию целостных сюжетов и их сцеплений.
Последней задачей должно было явиться установление законов, по которым «определенное общественное содержание укладывалось в какие-то неизбежные поэтические формы».
«Историческая поэтика» — самое грандиозное явление старой филологической науки, не утратившее своего значения и до сих пор. Вместе с тем «Историческая поэтика» была типичным явлением именно русской мысли, ибо лежащая в основе всех построений Веселовского мысль о народных корнях искусства теснейшим образом связана с основными тенденциями русской науки и отражала демократические концепции 60-х годов. Эта идея имела тем более принципиальное значение, что была так решительно формулирована в эпоху, когда в западноевропейской фольклористике появились, приобретая все большее и большее влияние, учения, ограничивавшие творческую роль народных масс.
«Поэтика сюжетов», а стало быть, и «Историческая поэтика» в целом осталась незавершенной. Причины этого лежат, как правильно указал В. М. Жирмунский, в методологических предпосылках всего научного творчества Веселовского как позитивиста-эмпирика. Испытав в молодости влияние передовых идей своего времени,

zzzzzzzzzzzzzzzzz
Там же, стр. 59.
aaaaaaaaaaaaaaaaaa
Там же.
bbbbbbbbbbbbbbbbbb
Там же, стр. 61.
сссссссссссссссссс
Там же, т. II, вып. 1, 1913, стр. 1.
он в дальнейшем отошел от них и пытался опереться на идеалистическую эстетику Канта, признав его учение об искусстве-игре как исходный пункт в развитии искусства.
§ 12. Одновременно с Веселовским выступил в русской науке другой выдающийся ученый лингвист и фольклорист — Александр Афанасьевич Потебня (1835—1891). Как и Веселовский Потебня вырос и воспитался в атмосфере идей 60-х годов, и для него, так же как и для Веселовского, в центре научных интересов была проблема народности. Как и Веселовский, Потебня утверждал, что основы творчества заложены в народе, причем он чрезвычайно расширял этот тезис, распространяя его на всю область мышления, в том числе и на философское; в основе последнего, как и в основе литературы, лежит безымянная, «безличная» народная мысль, или, точнее, «безличное мышление». Отсюда возникала грандиозная задача воссоздания полного и целостного народного мировоззрения и народного самосознания. Этот же принцип народности являлся основным и в его лингвистических исследованиях; как формулирует В. В. Виноградов,
dddddddddddddddddd
«основным двигателем речи-мысли (для Потебни. — М. А.) был народ» .
В историографической и учебной литературе обычно причисляют Потебню к мифологической школе, однако этот вопрос
205
очень запутан и решается односторонне и вместе с тем противоречиво. Архангельский объединял Потебню с Афанасьевым и Ор. Миллером; Сумцов истоки учения Потебни видел в трудах Я. Гримма и Маннгардта; Ю. Соколов утверждал, что Потебня исходил из теорий М. Мюллера и т. д. В действительности, мифологизм Потебни был особого рода, значительно отличавший его от других представителей школы. Он отвергал концепции Афанасьева, иронически относился к «измышлениям мифологов», отрицал основные положения М. Мюллера и т. д. К проблеме мифологичности Потебня как типичный представитель молодой русской филологии подходил прежде всего как историк. Его интересовала не реконструкция мифа как таковая, а судьба народной мысли, ее последовательный путь развития, ее история. Мифологическое мышление — первая стадия народной мысли, поэтому ее необходимо тщательно выделить и определить, чтобы вскрыть ее поступательное движение.
Это же определяло и его отношение к теории заимствования, к которой он также подходил как историк. Самый факт заимствования он считал второстепенным; при определении и установлении заимствования центр тяжести должен лежать не в
eeeeeeeeeeeeeeeeee
констатации последнего, а в определении «ассимилирующей силы народа» .
В чрезмерном увлечении проблемами влияния и заимствования он видел опасные признаки пессимистического отношения к действительности, ибо оно вело к утверждению о некой косности народной мысли и ее творческой беспомощности. В противовес такому пониманию он выдвигал тезис о «каждый раз новом творческом акте» народной мысли. «В сложных психологических единицах, как народ, общество, заимствование есть лишь другая сторона самостоятельности». Это утверждение смыкалось с «теорией встречных течений» Веселовского и углубляло ее смысл и значение.
Основная задача исследования предопределяла и его путь. Центральной проблемой оказывалось изучение различных этапов народного самосознания; по его собственной формулировке — «от мышления мифологического к мышлению научному, от «непросвещенного» творчества масс к просвещенному». Та же проблема являлась центральной и для его лингвистических изысканий; смысл своей работы об эволюции

dddddddddddddddddd в. в. Виноградов А. А. Потебня, «Русский язык в школе». 1938, m v—vi,
стр. 112.
eeeeeeeeeeeeeeeeee А. А. Потебня, Объяснения малорусских и сродных народных песен, т. 1, Харьков, 1883, стр. 124—125.
существительного и прилагательного из первобытного причастия он определял как исследование «об устранении в мышлении субстанций, ставших мнимыми», или «о
борьбе мифического мышления с относительно научным в области грамматических
ffffffffffffffffff
категорий» .
В отличие от Веселовского, который в своих построениях почти совершенно
игнорировал вопросы лингвистики, привлекая
206
только материалы литературные и этнографические, Потебня идет по пути Буслаева и устанавливает теснейшую связь языка и фольклора, которые только в своей совокупности и давали возможность, по мнению Потебни, судить о генезисе народного мировоззрения; в явлениях языка и народного творчества сохранились те элементарнейшие приемы мышления, возникновение которых восходит к глубокой древности.
Отсюда вытекает и основной принцип фольклористических исследований Потебни; этот путь уже был им намечен в первой его диссертации «О некоторых символах в славянской народной поэзии» (1860): «Символ в народной поэзии есть развитие символа, заключенного в языке». В более развернутом виде основные положения Потебни даны в последующих работах: «Мысль и язык» (1862)gggggggggggggggggg, «О мифическом значении некоторых обрядов и
hhhhhhhhhhhhhhhhhh iiiiiiiiiiiiiiiiii
поверий» , «Малорусская народная песня по списку XVI века» ,
«Слово о полку Игореве» (1878)jjjjjjjjjjjjjjjjjl, разбор сборника Я. Ф. Головацкого «Народные
kkkkkkkkkkkkkkkkkk
песни Галицкой и Угорской Руси» «Объяснения малорусских и сродных
11шшшш1ш
народных песен» .
Для фольклористики особенно важное теоретическое значение имеют два последних труда. «Объяснения» по своей форме очень напоминают «Разыскания» Веселовского, и в них, так же как и у Веселовского, исследован огромнейший и разнообразный материал, относящийся к различным разделам народной поэзии и обрядности. Как удачно формулировал В. И. Ламанский в посвященном Потебне некрологе, это «обширный и капитальный труд», который «заключает в себе обильный запас новых наблюдений и важных соображений и потому надолго останется необходимою настольною книгой для всех, занимающихся изучением народной поэзии, ее форм и содержания, религиозных и бытовых древностей, этнографией русскою,
mmmmmmmmmmmmmmmmmm
общеславянскою и литовско-латышскою» .
В этом же труде Потебни отчетливо формулирован и его основной принцип фольклористического анализа. Исходным пунктом является предстовление о художественном образе как органической форме заключенной в нем мысли. Отсюда вытекало требование положить в основу изучения не только народной словесности, но и теории словесности в целом исследование эволюции образов, в каких воплощалась человеческая мысль на протяжении всей своей истории. К этому труду близко
ffffffffffffffffff
Автобиография А. А. Потебни, А. Н. Пыпин, История русской этнографии, т. III, 1891, стр. 423.
gggggggggggggggggg 5-е изд., Харьков, 1926.
hhhhhhhhhhhhhhhhhh
«Чтения в Обществе истории и древностей российских», т. II, 1865, стр. _ 1—84; т. III, стр. 83—232; т. IV, стр. 233—410. шшшшшш «филологические записки», т. XVI, вып. 2, 1877. ШшшШ 2-е изд., Харьков, 1914.
kkkkkkkkkkkkkkkkkk
Отчет о 22-м присуждении наград гр. Уварова, Спб., 1880. 111111111111111111 «Русский филологический вестник», 1882—1887, т. 8—17. Отдельной книгой этот труд издан в Варшаве, т. I, 1883, т. П, 1887.
mmmmmmmmmmmmmmmmmm
«Живая Старина», 1892, вып. 1. стр. 136.
примыкает разбор «Песен» Головацкого, представляющий собой сжатое
207
исследование о формальных принципах классификации песен.
Так, наряду с «Исторической поэтикой», русская наука воздвигала другое грандиозное здание — «поэтики теоретической». Однако Потебня, так же как и Веселовский, и по тем же, по существу, причинам, не довел до конца своих исследований, и они остались в общем во фрагментарном виде.
Один из курсов А. А. Потебни по теории словесности был напечатан в 1894 г. по
nnnnnnnnnnnnnnnnnn
записям одной из слушательниц и заметкам автора . А в 1905 г. отдельные
его заметки (по теории народной поэзии, мифа, проблемы народности в ее отношении к изучениям языка и фольклора, по вопросам эпоса, отдельных жанров фольклора, о тропах и фигурах, о сущности поэтического и мифического мышления и т. п.) были подобраны и опубликованы под общим заглавием «Из записок по теории
oooooooooooooooooo
словесности» .
208

nnnnnnnnnnnnnnnnnn
А. А. Потебня, Из лекций по теории словесности. Басня. Пословица.

Поговорка. Ред. В. И. Харциев, Харьков, 1894.
oooooooooooooooooo
А. А. Потебня, Из записок по теории словесности, Харьков, 1905.
ГЛАВА 5
СОБИРАНИЕ ФОЛЬКЛОРА ВО ВТОРУЮ ПОЛОВИНУ XIX И В НАЧАЛЕ
XX ВЕКА
§ 1 . Теоретическому росту науки о фольклоре соответствует и рост, а также характер накопления фольклорных материалов. Эти два процесса идут вполне параллельно, опираясь друг на друга и взаимно друг другу содействуя. Огромное накопление материалов в эти годы, несомненно, содействовало теоретической разработке науки, а, с другой стороны, теоретические изучения стимулировали дальнейший рост и качество собирания. По количеству и качеству фольклорных изданий и сборников (и вообще фольклорных материалов) 60-е годы могут быть с полным правом названы золотым веком в истории русской фольклористики. Это эпоха грандиозных сборников и больших фольклорных предприятий, причем здесь широко проявляются, точно соревнуясь между собой, и личная и общественная инициатива. В 60-х годах, во-первых, было реализовано и доведено до конца многое из накопленного за прошлые годы. Замечательное собрание Киреевского увидело свет только в 60-х годах (1860—1872); оно было издано Обществом любителей российской словесности, куда были переданы после смерти П. В. Киреевского его бумаги, и, несомненно, на решении как можно скорее опубликовать наследие покойного собирателя отразились современные общественные влияния. Правда, осуществление этого издания произошло на иных общественных путях, оно стало узко-партийным славянофильским предприятием — об этом уже шла речь выше, — но само издание явилось одним из главнейших собраний Русского фольклора и прочно вошло в основной фольклористический фонд.
В эти же годы реализуются в форме сборников и небольших публикаций материалы, накопленные Географическим обществом и его отделами. Ранее (см. стр. 17) уже были названы первые публикации архивных материалов в виде описаний различных
209
районов, печатавшихся в «Этнографических сборниках» (тт. I—IV); ко второй половине 50-х годов относится сборник Афанасьева, построенный, в основном, на архивном фонде Географического общества. В 60-х годах после кратковременного перерыва возобновляется издание «Этнографических сборников» (по уже расширенной программе, несколько приближающей их к «Архиву» Калачова) и публикации в виде больших монографических сборников, материалов. К этому периоду относится сборник загадок И. А. Худякова («Великорусские загадки» в «Этнографическом сборнике», вып. VI, 1864) и «Великорусские заклинания» Л. Н. Майкова (1869). Оба эти издания принадлежат к тому же типу, что и Афанасьевский сборник сказок. Как и последний, они покоились на огромных фондах Географического общества и являлись итогом всей предыдущей собирательской работы; так же, как и Афанасьевский сборник, они были первыми вполне научными изданиями этих жанров и оказались начальными моментами в истории научного изучения загадок и заговоров.
В 1859 г. выходят песни и духовные стихи, записанные П. И. Якушкиным (в первом томе Тихонравовской «Летописи», 1859 и «Отечественных записках», 1860, т. 129—133); в том же 1859 г. — первая публикация записей П. В. Шейна в «Чтениях Общества истории и древностей российских» (кн. III, июль— сентябрь) и «Народные русские легенды» Афанасьева (в 1859 г. вышло лондонское издание). К 1860 г. относится «Сборник духовных стихов» В. Варенцова и первый выпуск «Великорусских сказок» И. А. Худякова. Следующие два выпуска выходят в 1861 и 1862 гг. 1861 год представляется какой-то исключительно знаменательной датой в истории русской фольклористики. В этот год появились: первый выпуск «Песен, собранных П. Киреевским», первый том сборника «Песни, собранные П. Н. Рыбниковым», сборник духовных стихов П. Бессонова («Калеки перехожие»), и, наконец, к этому же году относится первый выпуск словаря В. И. Даля. На период 1859—1860 гг. падает и издание двух выпусков «Пермского сборника» — лучших краеведческих сборников в те годы, с богатым фольклорным материалом. В 1862 г. выходят «Пословицы русского народа» Даля и «Сборник песен Самарского края» В. Варенцова, — по своему научному значению далеко выходящий за пределы местного издания; к последующим годам относятся окончания сборников Киреевского (вып. II—X) и Рыбникова (томы II—IV); сборники сказок А. А. Эрленвейна (1863) и Е. А. Чудинского (1864); с 1867 г. появляются впервые публикации Е. Барсова (в «Олонецких губернских ведомостях»), а в самом начале 70-х годов — первый том его знаменитых «Причитаний Северного края» (т. I—1872; т. II-1882; т. III—1885). Во вторую половину 60-х годов приступает к подготовке нового издания сказок Афанасьев (осуществилось уже только после его смерти); тогда же в Женеве анонимно выходят в свет «Русские заветные сказки». В 1868 г. появились
210
«Детские песни» П. А. Бессонова. Следующее десятилетие открывается памятной в истории русской науки о фольклоре экспедицией А. Ф. Гильфердинга в Олонецкий край, результатом которой был знаменитый сборник былин («Онежские былины», 1873), вышедший уже после смерти собирателя. Почти одновременно со сборником Гильфердинга и вторым изданием сказок Афанасьева (годом раньше) появился названный выше первый том «Причитаний Северного края» Барсова (второй том, содержащий «Завоенные плачи»—1882 г.), а в 1875 г. — сборник загадок Д. Н. Садовникова; на то же первое пятилетие 70-х годов падает ряд выдающихся сборников белорусского фольклора (Бессонов, Шейн, Носович) и особенно украинского: сборники Антоновича и Драгоманова, Рудченко, Номиса, Чубинского и других. Значительнейшим из них по своему месту в истории и русской и украинской фольклористики был сборник В. Антоновича и М. Драгоманова «Исторические песни малорусского народа» (1874). Этот сборник был по существу коллективным предприятием. В 60—70-х годах в Киеве существовало полулегальное общество «Громада», объединявшее украинских культурных и общественных деятелей и уделявшее в числе прочих задач большое внимание собиранию памятников народного творчества. При обществе состояла специальная комиссия по народной словесности, куда входили Драгоманов, Рудченко, Михальчук (видный украинский лингвист), Ф. Волков (впоследствии профессор Петербургского университета по кафедре антропологии), Лысенко (известный фольклорист-музыкант), А. Русов (впоследствии профессор Киевского университета) и другие. Сборник Антоновича и Драгоманова был и издан на средства «Громады» (несколько ранее ею был издан сборник сказок Рудченко) и составлен при деятельнейшем участии ее членов. Антоновичу и Драгоманову принадлежала главным образом редакторская роль.
«Исторические песни малорусского народа» принадлежат к числу важнейших памятников украинской народной словесности; редакторы произвели тщательный отбор материалов, критически проверили все существующие сборники, произвели решительный отсев всего сомнительного и присоединили обширный научный комментарий — исторический и историко-литературный. Это издание было не только выдающимся сборником текстов, но, по характеристике Пыпина, и «первым истинным научным трудом по украинскому эпосу». Сами издатели видели значение своего сборника в том, что он представил все изменения общественного строя народа и дал как бы «поэтическую историю общественных олений в Южной Руси»рррррррррррррррррр. Предисловие и комментарий опубликованы на русском языке, и уже по одному этому

рррррррррррррррррр «Исторические песни малорусского народа с объяснениями Вл. Антоновича и М. Драгоманова», т. 1, 1874, стр. III.
сборник Антновича
211
и Драгоманова входит не только в историю украинской фольклористики, но и в историю русской науки о фольклоре.
В свой сборник Драгоманов и Антонович многих песен не могли включить по цензурным соображениям, потому ими было предпринято новое издание (в Женеве), под заглавием «Пол1тичш шсш украшського народу XVIII—XIX ст.» (ч. I—11,1883— 1885), до сих пор являющееся единственным по полноте и богатству представленных в нем материалов. «Политические песни украинского народа, — пишет позднейший исследователь, — развернули богатую и пеструю картину его исторической жизни, его отношений и к московским и к западным соседям, героической борьбы с Турцией»™™™™™™.
Из других украинских изданий 60—70-х годов, имеющих общеславянский интерес и значение, следует указать: второй сборник Драгоманова «Малорусские народные предания и рассказы» (1876), сборники И. Я. Рудченко «Народные южнорусские сказки» (Киев, 1869) и «Чумацкие народные песни» (Киев, 1874), М. Номиса «Украшсью приказки, присл1въя и таке инше» (Спб., 1864). Особенно важны среди них сборники Рудченко. Он дал первое научное собрание подлинно народных украинских сказок; как он сам отметил в предисловии, прежние сборники представляли собой или литературные обработкигггггггггггггттг, или тенденциозные издания польских ученых, стремившихся представить и украинские сказки и украинскую речь — разновидностью польского языка и польского фольклора. Сказки, опубликованные Рудченко, записаны им почти всецело «з народних уст»; исключение сделано только для нескольких текстов, затерявшихся на страницах «Черниговских губернских ведомостей».
В истории фольклористики сборник Рудченко важен еще тем, что в нем сознательно расширены обычные рамки и включен материал, представляющийся самому составителю полународным, т. е. не крестьянский. «Сказки такого рода, — писал Рудченко, — не составляют произведений чисто народной среды и не могут поэтому характеризовать чисто народной жизни. Они созданы полуграмотной, лакейской или солдатской жизнью, вообще жизнью промежуточных слоев общества. Но так как эти слои все-таки связаны сословно с народом и даже, к сожалению, влияют на народ, показываясь ему в блеске якобы высшей и образованной жизни, — то я не счел себя в праве исключить из своего сборника и произведений подобной среды. Я полагаю, между прочим, не лишено интереса видеть, что становится с народным языком, поэтическими образами и самыми нравами, когда они от одного отстают, а к другому не пристают». Критерием для Рудченко был стиль и наличие в сказках слов и оборотов, нехарактерных
212
для южнорусского крестьянства и свидетельствующих о городской культуре и городском влиянии. Критерии эти были не вполне наделены, и часто то, что Рудченко считал «ненародным», никак не может быть изъято из общефольклорного достояния народа, но установленный им принцип сам по себе был очень важен и, принятый дальнейшими собирателями как украинского, так и русского фольклора заставил окончательно порвать с еще не изжитыми эстетическими критериями, часто идущими вразрез с основными требованиями науки о фольклоре, и значительно обогатил последнюю богатым и разнообразным материалом, позволяющим судить о всех сторонах народной жизни и народного творчества. Большое количество такого типа песен включал Рудченко и во второй свой сборник «Чумацкие народные песни». По

чччччччччччччччччч д. 3аславский, М. П. Драгоманов, Киев, 1924, стр. 39. rrrrrrrrrrrrrrrrrr Наиболее популярными в русской литературе были обработки Гр. Данилевского: «Степные сказки» (1852) и «Украинские сказки» (1863).
мнению Рудченко, они вошли в крестьянскую среду через помещичью дворню и тому подобные слои, явившиеся как бы посредником между городской и сельской культурой. Рудченко явился новатором в данном сборнике и по предложенной им системе распределения песен. Песни в его сборнике были расположены не по жанровым признакам, а по бытовому содержанию, в данном случае — «по главным сторонам самого чумацкого быта». Этот принцип был очень быстро усвоен фольклористикой и вошел в практику многих позднейших фольклорных изданий.
Наконец, в 60—70-х годах появляются в русских изданиях крупные сборники, посвященные фольклору украинского народа в Галиции, Угорской Руси и Буковине. С 1863 г. в «Чтениях Общества истории и древностей российских» печатается трехтомный труд Я. Ф. Головацкого «Народные песни Галицкой и Угорской Руси»»888888888888888888 (отдельным изданием вышли в 1878 г.). Первое собрание песен, собранных Лоначевским, вышло в 1864 гШШШШЙ, а в 1875 г. он издал «Сборник песен Буковинского народа», вошедший целиком в работу Г. Купчанко «Некоторые историко-географические сведения о Буковине» (Киев, 1875); впрочем, последние были записаны уже не им лично, а сообщены, как указано и на титульном листе первой книги, местным собирателем Г. И. Купчанко. Ни Лоначевский, ни Купчанко не могут быть включены в круг деятелей революционной демократии, их общественно-политические позиции далеко отстояли от них, но дух и веяния 60-х годов заметно отразились на характере их изданий. Характерны заглавия, которые придал песням, собранным Купчанко, Лоначевский: «Брак по принуждению», «Судьи обижают вдову, нарушая ее права в семье», «Тяжесть барщины»,
213
«Военная повинность легче барщины», «От панов бегут в разбой», «Чтобы избавиться от барщины, покидают родину с проклятиями», «Раздражение народа достигает крайних пределов» и т. д.
В это замечательное фольклористическое наследие 60-х годов следует включить также серию местных изданий, из которых многие имели совершенно первоклассное значение. Некоторые из них мы уже упоминали (стр. 210), как, например, сборник Варенцова или «Пермский сборник»; рядом с ними следует назвать «Сборник донских песен народных» А. Савельева (1866), «Нижнегородские сборники» А. С. Гацисского, работы курских собирателей Машкина и Белкина, ярославского собирателя Дерунова, пермского — Зырянова, уральского собирателя Иоасафа Игнатьевича Железнова (1824—1863) — фольклориста-этнографа и беллетриста («Уральцы. Очерки быта уральских казаков», ч. I—II, 1858; «Предания и песни уральских казаков»ииииииииииииишш1Ш). Этот перечень может быть, конечно, значительно увеличен.
Особо следует выделить ряд сибирских фольклористических работ. Сибирские тексты имели исключительно важное значение, так как Сибирь наряду с Олонецким краем сохранила наиболее древние варианты и редакции. К сожалению, работы по этнографии и фольклору русского населения в Сибири велись очень слабо и не систематически, но все же оттуда вышел ряд ценнейших фольклорных сборников и

888888888888888888
«Чтения Общества истории и древностей российских», 1863, кн. III — IV; 1864, кн. I, III, IV; 1865, кн. IV; 1866, кн. I, III; 1867, кн. II; 1870, кн. III — IV; 1871, кн. I, II, IV; 1872, кн. I—IV; 1876, кн. I—III; 1877, кн. II.
tttttttttttttttttt Составленное им большое собрание песен было передано студенту Д Лавренко, который и выпустил их в свет под своим именем (Д. Лавренко, Ист про кохання, Кшв,
1864).
UUUUUUUUUUUUUUUUUU тг« " 10СПОА„ io/˜<
«Русский вестник», 1859, т. 20, апрель, кн. 1—2. «Сочинения» И. И. Ллезнова (2-е посмертное издание) вышли в 1888 г.; в 1910 г. 3-е посмертное издание «Уральцев».
описаний, очень важных не только в краеведческом отношении, но и для изучения общерусского фольклора. В 60-х годах начинает свою работу по фольклору Г. Н. Потанин, впоследствии знаменитый путешественник и исследователь-компаративист («Юго-западная часть Томской губернии в этнографическом отношении», «Этнографический сборник», вып. VI, 1864); в Енисейской губ. работает М. Ф. Кривошапкин, врач по профессии, близкий по убеждению к славянофильству, давший подробное описание края («Енисейский округ и его жизнь», 1865); на Алтае продолжал свои наблюдения С. И. Гуляев, опубликовавший в 50-х годах ряд былин из Локтевского и Сузунского заводов, а в 60-х годах составивши замечательный сборник былин, записанных в основном от одного сказителя; по каким-то не вполне ясным причинам сборник этот не был опубликован Гуляевым и собранные им тексты увидели свет только в 90-х годах в сборнике Тихонравова и Миллера™™™™™™™™™. В Восточной Сибири (в Иркутске) в качестве собирателя и исследователя русского фольклора выступал Н. Ушаров, позже привлеченный по делу так называемых сибирских сепаративистов и
214
умерший в ссылке; в Забайкалье — доктор Н. Кашин («Свадебные обычаи
\wwwwwwwwwwwwwwwwww ТТ " „
приаргунцев») . Дальнейшие и весьма плодотворные изучения
русско-сибирского фольклора связаны главным образом уже с политической ссылкой, о чем подробнее будет сказано позже.
В ряду издании, оставивших большой след в истории фольклористического
собирательства, должны быть отмечены и разнообразные издания местных
статистических комитетов и местные «Губернские ведомости», особенно последние.
«Губернские ведомости» были организованы в 1838 г. Наряду с отделом официальным,
ради чего они главным образом и были учреждены, в них был открыт отдел, именуемый
неофициальным. Официальными «Правилами изданий» было рекомендовано помещать
в этом отделе преимущественно статьи по местной этнографии, истории и археологии.
Это правительственное покровительство истории и этнографии было вполне
естественно, так как господствующая система официальной народности стремилась
главным образом опираться на разнообразные материалы русской бытовой и духовной
старины. Но одновременно интерес к этнографии, истории и особенно к фольклору шел
и из других общественных слоев, и в результате этого параллельного потока местные
губернские ведомости явились как бы некиим резервуаром местных интересов и
сохранили на своих страницах ценнейшие материалы, сообщенные местными
собирателями и бытописателями, тем более ценные, что часто имели уникальный
характер. В «Опыте русской историографии» В. Иконникова отмечено значение этих
изданий для русской истории (см. т. I, кн. 1, стр. 370); об этнографическом их значении
существует специальный этюд Н. Ф. Сумцова «Губернские ведомости, как пособие при
изучении русской истории « этнографии» , к сожалению, очень беглый и
несколько поверхностный. Наиболее блестящая пора существования «Губернских ведомостей», с преобладанием в них интересов к изучению местного края, народного быта и народной старины, относится к 60-м годам.
«Губернские ведомости» имели в эту эпоху иной характер, отличный и от того,

vvvvvvvvvvvvvvvvvv ¦
Полный свод Гуляевских текстов (былины и исторические песни) издан только в 1939 г.:«Былины и исторические песни из Южной Сибири. Записи С. И. Гуляева, редакция, вступительная статья и комментарии М. К. Азадовского», Новосибирск, 1939.
wwwwwwwwwwwwwwwwww «вестник Русского Географического общества», ч. 30, I860, № 12,
стр. 147—182.
xxxxxxxxxxxxxxxxxx «киевская старина», 1885, № II, стр. 391—399.
какой они имели в начале их деятельности, и от того, какой они приняли в конце XIX века и особенно перед революцией; иным было и отношение к ним в это время со стороны прогрессивных кругов общества. Какие бы оговорки ни делать, все же нужно признать, что «Губернские ведомости» являлись органами печати, в которых обсуждались местные темы, местные нужды и ставились проблемы изучения местного края. По свидетельству В. Г. Короленко, работа в «Губернских ведомостях» в ту пору (60—70-е годы) имела совершенно специфическое
215
значение, как важный вид общественного служения и привлекала лучших представителей местной прогрессивной и демократической интеллигенции. Так, например, в начале 60-х годов редактором «Нижегородских губернских ведомостей» был А. С. Гацисский (1838—1893) — крупнейший местный краевед и популярнейший общественный деятель Поволжья. В некоторых губерниях и областях к сотрудничеству и даже редактированию привлекались политические ссыльные (или так называемые административно высланные по политическим делам), что, конечно, также придавало особый характер неофициальной части газет и более всего содействовало процветанию отделов, посвященных изучению народного быта. В качестве примеров можно назвать «Вятские губернские ведомости», которые в 1865—1868 гг. редактировал К. А. Ген (брат жены А. Н. Веселовского), высланный из Петербурга за участие в студенческих беспорядках; редактором «Архангельских губернских ведомостей» в 1864 и в 1868 гг. был высланный из Украины П. П. Чубинский; в Иркутске — петрашевец Н. А. Спешнев и т. д. В результате «Губернские ведомости» наряду с другими местными изданиями — «Памятными книжками», «Трудами статистических комитетов», «Сборниками» — в значительной степени отражали общественные тенденции эпохи и являлись проводниками демократических идей. Это накладывало особый отпечаток и на характер и выбор публикуемых фольклорных и этнографических материалов.
Наряду с «Губернскими ведомостями» важное значение в истории фольклористических и этнографических изучений приобрели издания местных статистических комитетов. По своему заданию статистические комитеты не имели в виду ни этнографического, ни исторического изучения страны, но фактически они очень расширили свою программу и сообщили в своих изданиях массу ценнейшего материала по истории, этнографии и фольклору. Учреждены они были на местах в 1834 г., но их основная издательская деятельность начинается с 60-х годов. Они издавали «Труды», «Памятные книжки», «Сборники», «Календари» и т. п., в которых наряду с официальной частью и историко-статистическими очерками и описаниями помещались ценнейшие материалы и очерки исторического и этнографического характера, в том числе описания обрядов и обычаев, песни, сказки и т.пyyyyyyyyyyyyyyyyyy. Сотрудниками их были те же местные краеведы-энтузиасты, о которых мы говорили выше и которые принадлежали главным образом к демократической интеллигенции 60-х годов. В основном это были те же сотрудники неофициальной части губернских ведомостей, корреспонденты Географического общества и т. п. Так, например, А. С. Гацисский был секретарем нижегородского статистического комитета и позже редактором «Нижегородских сборников»;
216
на севере и окраинах в них обычно руководящая роль принадлежала политическим ссыльным; например, в 60—70-х годах в Олонецком статистическом комитете работал П. Н. Рыбников, в Архангельском — П. С. Ефименко и П. П. Чубинский, в Саратове — Н. И. Костомаров и другие.

yyyyyyyyyyyyyyyyyy См. В. Иконников, Опыт русской историографии, Киев, 1891, т. I, кн. I, стр. 275—277; там же, Библиография изданий статистических комитетов, стр. 277—289.
В качестве наиболее важных для изучения русского фольклора изданий статистических комитетов следует назвать (в 60—70-х годах) : «Памятные книжки» Архангельской губ., Олонецкой, Саратовской; «Труды» Курского статистического комитета, Донского, Ярославского. В «Памятных книжках» Архангельской губ. были помещены фольклорные материалы П. С. Ефименко (1864), П. П. Чубинского (1864); в «Олонецких» — П. Н. Рыбникова (1864—1866) и Е. В. Барсова (1867); в Саратовской — Н. И. Костомарова (1858, 1860); в «Трудах Курского губернского статистического комитета» (вып. 1, 1863) были помещены превосходные записи сказок Ф. Белкина и фольклорные записи А. Машкина; в Ярославских «Трудах» (вып. 5, 1869) — С. Я. Дерунова и Е. И. Якушкина, в «Донских» (вып. 2, 1874) — А. Савельева. «Памятные книжки», издававшиеся в Сибири и в которых также основными сотрудниками были политические ссыльные, содержат ценнейшие сведения по этнографии и фольклору северных народов.
В отличие от собрания Киреевского, являвшегося результатом огромной коллективной работы, почти все главнейшие фольклорные сборники 60-х годов (за немногими исключениями) собраны усилиями и энергией одиночек, по большей части работавших за свой собственный страх и риск, часто к тому же в очень неблагоприятных условиях. П. Н. Рыбников, хотя и состоял на службе, но находился в политической ссылке; Е. В. Барсов был скромным учителем в Петрозаводске; Худяков вел самоотверженную самостоятельную работу, тратя на собирание и издание весь свой скудный заработок; для П. И. Якушкина работа по собиранию фольклора являлась содержанием всей его жизни; жизнь и работа П. В. Шейна была вообще сплошным подвижничеством; работа на местах также во многих случаях была обязана кипучей энергии отдельных любителей, не всегда даже находивших поддержку в окружающей среде.
Радикально изменился и социальный состав собирателей. Этот процесс начался, как мы видели, уже в 40-х годах (частью даже в 30-х), но окончательно завершается в шестидесятые. Собиратели этой эпохи — по большей части разночинцы, представители демократической интеллигенции. Типичные разночинцы — Худяков, Барсов, Варенцов, Потанин (из сибирских казаков); Якушкин — мелкий дворянин; Дерунов и Зырянов — крестьяне; Шейн — выходец из местечковой еврейской среды; Рыбников принадлежал к старообрядческой семье, и только один Гильфердинг в этой среде собирателей 60—70-х годов является представителем цеховой академической науки,
217
К этому перечню исследователей народного творчества и быта необходимо добавить ряд деятелей, не создавших себе собственного научного имени и затерявшихся в числе различного рода «корреспондентов» ученых обществ и изданий, сотрудников коллективных предприятий и пр. Между тем многие из них имеют право на самостоятельное место в истории русской фольклористики как неутомимые и ревностные собиратели, которым наука обязана многими и подчас ценнейшими материалами. Таков, например, пинежский волостной писарь Прокофий Иванов, которому принадлежит почти половина материалов, опубликованных П. С. Ефименко («Материалы по этнографии русского населения Архангельской губернии»), сельский учитель Никифоровский, один из основных сотрудников и корреспондентов П. В. Шейна; «вольноотпущенный человек» помещика Павловичева — Н. Анимелле, составивший превосходное (по характеристике Этнографического отдела Географического общества) описание быта белорусских крестьян222222222222222222, и многие другие.
Важным фактором в изучении фольклора и этнографии русского населения — а

«Этнографический сборник», т. II, 1854, стр. 111—268.
еще более, других народностей страны — явилась в условиях старого режима политическая ссылка. Одним из первых таких этнографов-наблюдателей был Радищев, затем в качестве наблюдателей и исследователей народной жизни выступают декабристы (А. Бестужев, Ник. Бестужев, В. Кюхельбекер, В. Штейнгель и другие); ссылка обострила внимание к фольклорно-этнографическим темам Н. Надеждина; петрашевец Баласогло один из первых обратил внимание на богатую народную поэзию Олонецкого края, но его записи погибли, став жертвой казенного равнодушия и невежества. В ссылке же окончательно укрепились этнографические и фольклорные интересы уже названных выше П. П. Чубинского и П. С. Ефименко. Первый впоследствии выдвинулся как один из крупнейших украинских исследователей народного быта. Петр Саввич Ефименко (1835—1908) известен как автор выдающихся работ по фольклору и этнографии Архангельской губ. (где он отбывал ссылку) и позже по украинскому фольклору. Его работы «Сборник народных юридических обычаев Архангельской губернии»ааааааааааааааааааа и «Материалы по этнографии русского населения Архангельской губернии», второй том которых (М., 1878) всецело посвящен
bbbbbbbbbbbbbbbbbbb rr
народной словесности , принадлежат к числу основных собраний
218
русского фольклора. Позже (1874) он опубликовал прекрасный «Сборник малороссийских заклинаний». К. числу ссыльных фольклористов-шестидесятников относятся также И. А. Худяков и И. Г. Прыжов.
С 70-х годов, в связи с ростом революционного движения в стране, политическая ссылка становится массовым явлением, и из ее рядов выходит уже фаланга исследователей разных сторон народной жизни. Политическая ссылка дала ряд выдающихся и порой первоклассных исследователей-этнографов и фольклористов. Такова, например, блестящая плеяда сибирских этнографов: Л. Я. Штернберг, Д. А. Клеменц, В. Г. Тан-Богораз, В. И. Иохельсон, В. М. Ионов, В. Ф. Трощанский, Э. К. Пекарский, Ф. Я. Кон, А. А. Макаренко, Л. М. Левенталь и другие. Они преимущественно — а некоторые и исключительно — работали по изучению малых народностей Сибири, но немало обогатили своими трудами и изучение быта и фольклора русской народности. В Сибири первое место принадлежит в этом отношении А. А. Макаренко (1860—1942), автору лучшего труда по сибирской народной обрядности (.«Сибирский народный календарь в этнографическом отношении»), вышедшего в 1913 г., но основанного на многолетних наблюдениях автора, ведшихся им с 80-х годов, и небольшого, но очень высокого по качеству сборника «Сибирские
ccccccccccccccccccc у j j— -t
песенные старины» . Из других работ по русскому фольклору,
принадлежащих политическим .ссыльным, кроме названных выше работ П. С. Ефименко, И. А. Худякова и других, следует особо выделить «Материалы по


ааааааааааааааааааа
«Труды Архангельского губернского статистического комитета», вып. III,
1869.
bbbbbbbbbbbbbbbbbbb
Впрочем, материал по народной словесности богато представлен и в первом томе: глава V посвящена всецело свадебным обрядам, а глава VI — народному календарю и связанной с ним обрядности; народным играм, похоронной обрядности; глава VII — народной мифологии. Материалы Ефименко не являются единоличным его произведением, в них он выступает не только как исследователь и собиратель, но главным образом как редактор и организатор, сумевший привлечь ряд местных деятелей; учителей, священников и различных представителей сельской интеллигенции; первое место среди его сотрудников занимает уже упоминавшийся выше волостной писарь (позже ставший библиотекарем в г. Архангельске) Прокофий Иванов. ccccccccccccccccccc «живая Старина», 1907. №№ I—IV.
этнографии Вологодской губернии» Н. А. Иваницкого^^^^йсШсШ, один из важнейших сборников в русской науке, и ряд работ по русско-сибирскому фольклору и этнографии Д. А. Клеменца, С. П. и М. И. Швецовых, И. Я. Неклепаева,
М
тт тг „ " eeeeeeeeeeeeeeeeeee r˜v „
. Н. Костюриной и т. д. . Это широкое участие политических
219
ссыльных в изучении народного быта и народной словесности отразилось не только на количественной стороне изучений, но имело и большое принципиальное значение, так как их собирательская и исследовательская практика исходила не из отвлеченно академических проблем, но была тесно связана с общественными проблемами и общественными запросами своей эпохи.
§ 2. Радикально меняются и методы собирания и формы публикации. Новые пути
открывает в собирательской работе Павел Иванович Якушкин (1820—1872). Якушкин,
сын мелкого помещика-дворянина, родственник известного декабриста с тою же
фамилией, начал собирательскую работу еще студентом Московского университета.
Первые годы он работает как сотрудник Киреевского и одно время, видимо, находился
под его идейным воздействием. Киреевский очень ценил Якушкина и видел в нем
ближайшего своего помощника и сотрудника, которому он и завещал завершение и
подготовку к печати своего сборника. Но Якушкин довольно скоро отошел от своих
юношеских славянофильских настроений и решительно сблизился с демократическими
кругами , вследствие чего, по-видимому, наследники Киреевского отказались
выполнить волю покойного, отстранили Якушкина от издания и передали его профессору-слависту и правому славянофилу П. А. Бессонову.
ddddddddddddddddddd 1Л ^ г- _
«Известия Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии», т. 69, 1890, стр. 1—231.
eeeeeeeeeeeeeeeeeee Назовем важнейшие работы: Д. А. Клеменц, Наговоры и приметы у крестьян Минусинского округа. Материалы для изучения миросозерцания сибирского сельского населения, «Известия Восточно-Сибирского отдела Русского Географического общества», 1888, т. XIX, № 3, стр. 27—45; С. П. Швецов, Город Сургут; И. Я. Неклепаев, Поверья и обычаи Сургутского края, «Записки Западно-Сибирского отдела Русского Географического общества», кн. XXX, 1903, стр. 29—230; М. И. Швецова. Из поездки в Риддерский край. Там же, кн. XXV, 1898, стр. 1—27; М. И. Швецова, «Поляки» Змеиногорского округа. Там же, кн. XVI, 1899, стр. 1—92; В. С. Арефьев и С. П. Розенбаум, Свадьба в ангарской деревне, «Известия Восточно-Сибирского отдела Русского графического общества», 1900, № 1—2, стр. 79—117; М. Н. Костюрина, Сибирские народные песни, записанные в подгородных деревнях около Тобольска летом 1894 г., «Ежегодник Тобольского губернского музея», вып. I, 1895, стр. 1—80; В. Г. Богораз, Областной словарь Колымского Русского наречия. «Сборник Отделения русского языка и словесности Академии наук», т. LXVIII, 1901, № 4, стр. 1—346; Ф. Кон, Из песен Западной Сибири, «Этнографическое обозрение», 1903, № 4, стр. 99— 114; А. А. Савельев, Сказка из Енисейской губернии, «Живая старина», 1912, стр. 387— 388; А. А. Савельев, Былинный эпос в Приангарском крае, «Известия Средне­Сибирского отдела Русского Географического общества», т. III, вып. 3, 1928, стр. 66—
81.
fffffffffffffffffff
Отход П. Якушкина начался, видимо, довольно рано. Из переписки В. П. Боткина и И. С. Тургенева видно, что он был частым посетителем дома Т. Н. Грановского (В. П. Боткин и И. С. Тургенев, Неизданная переписка. 1851—1869, изд. «Academia», М. — Л., 1930, стр. 10).
Якушкин применил совершенно новый метод собирания — метод хождения в народ и непосредственного общения с народной средой. Прежнее собирательство носило чаще всего барский характер и не всегда давало полноценные результаты вследствие неизменно ощущаемого певцом или сказителем социального неравенства. Якушкин решил прежде всего устранить это средостение: он сбросил барский костюм, надел поддевку и лапти, взвалил на плечи котомку коробейника-офени — и в таком виде начал сам странствия по разным селениям. Для связи с населением, для завоевания его доверия этот путь был удобен, но он оказался чреват последствиями другого рода. Несоответствие внешнего вида Якушкина с его поведением, некоторые другие аналогичные моменты делали его чрезвычайно подозрительным в глазах многочисленных представителей местного начальства: его неоднократно арестовывали, высылали, пересылали этапом; в этих странствиях он растерял немало ценнейших записей, это же было
220
одной из причин, почему ему не удалось опубликовать ни одного цельного, капитального сборника: из его многочисленных записей увидели свет только две сравнительно не очень крупные (по количеству) публикации. Литературное наследие Якушкина сводится к путевым очеркам и нескольким рассказам, также очеркового типа, из народной жизни. Разбросанные по журналам, они были собраны воедино только после его смерти и составили вместе с его фольклорными текстами том его сочинений, вышедших в 1884 г.
К сожалению, большинство авторов в своих воспоминаниях и заметках не сумело пойти дальше чисто внешних моментов. Образ П. И. Якушкина оказался каким-то утрированным: на первый план выступали такие черты его характера, как чудачество, богемность, своеобразная простоватость и т. д. Образ Якушкина стилизовали под некоего «калику-перехожего», с каким именованием он и остался надолго в литературе. Черты же, характеризующие общественную физиономию Якушкина, его политические симпатии и убеждения, отношение его к основным проблемам, волновавшим современную ему общественную мысль, к сожалению, остались в тени. Это вызвало тогда же справедливый упрек в печати со стороны Н. Колюпанова.
Лучшая характеристика общественных позиций Якушкина принадлежит Н. Шелгунову8888888888888888888. Якушкин, свидетельствует он, понимал, что прежние задачи, которые ставило перед фольклористом-собирателем старое славянофильство, в новой общественной обстановке оказывались немыслимыми и архаичными. «Задача заключалась теперь уже не в собирании народных песен и былин, а в том, чтобы знать практические отношения народа в его внутренней юридической, бытовой и экономической жизни». Якушкин явился поэтому и собирателем и бытописателем народа — таков характер его бытовых очерков и рассказов; но, «вырвавшись от славянофилов», он не сумел все же примкнуть всецело к революционной демократии; «славянофильская привычка» слишком крепко вошла в его сознание, а отсюда неясности и расплывчатость его программы, сводящейся главным образом к преклонению перед стихийной мыслью и волей народа («как народ похотел, так и добро»; «миром разберемся» и т. п.). Шелгунов характеризует Якушкина как представителя новой демократической мысли, но «выросшего из славянофильства».
Якушкин внес новые моменты не только в собирание, но и в годы публикации фольклорного материала. Во-первых, стремление к точности, к воспроизведению всех особенностей народного текста, хотя диалектологическая сторона записей Якушкина еще не стояла на должной высоте. Во-вторых, он стремился собрать как можно больше вариантов и при печатании не выбирал лучшие, не составлял сводных текстов, как Киреевский, но
221
приводил их вместе, не делая никаких переносов из одного текста в другой.

ggggggggggggggggggg
«Дело», 1883, № XII, стр. 20—30.

Вообще для фольклористики шестидесятников характерно строгое отношение к народному тексту. Для славянофильской фольклористики, как мы видели, народное творчество было ценно прежде всего своей архаической стороной, и именно по этой линии шла его эстетическая оценка. Предисловие Петра Киреевского к «Русским народным стихам» надолго определило отношение собирателей к материалу. Представители официальной науки также часто выдвигали в отношении памятников народного творчества отборочный принцип. На такой, например, точке зрения стоял в эти годы И. И. Срезневский, что вызвало протест Добролюбова. Наконец, даже и Афанасьев считал законным редакторское вмешательство в текст сказок и делал в них те или иные исправления, правда весьма осторожно и бережно, Но уже Худяков стоял на совершенно иной точке зрения, В отличие от Киреевского и даже Афанасьева, он печатал свои тексты совершенно точно, без попыток каких бы то ни было исправлений и какого бы то ни было отбора. В своей автобиографии он рассказывает, как ему приходилось доказывать, что текст сказок должен быть неприкосновенным наравне с текстом священного писания. Это требование очень характерно для фольклористов — представителей демократической интеллигенции в отличие от дворянско-помещичьей фольклористики, возглавляемой славянофилами. Принципиальное обоснование этой точки зрения было дано в уже упомянутой рецензии Добролюбова на сборник сказок Афанасьева, где он выдвигал требование абсолютной полноты фактов, способствующих познанию народной жизни. Именно в ней впервые были формулированы те требования, которые позже стали обязательными для каждого фольклориста-собирателя. Добролюбов требовал точного указания, где и когда записана сказка, подробных сведений о самих носителях сказки, об их мировоззрении, об их отношении и отношении аудитории к рассказываемому тексту, об уровне народной культуры, в которой бытовали сказки. «Подобные вопросы тысячами рождаются в голове при чтении народных сказок, — писал он, — и только живой ответ на них даст возможность принять народные сказания как одно из средств для определения той степени развития, на которой находится народ»ььььььььььььььььььь. Поэтому Добролюбов требовал, чтобы каждый собиратель не ограничивался только «простым записыванием», а передавал бы всю обстановку, при которой он услышал сказки: «как чисто внешнюю, так и более
„ „ iiiiiiiiiiiiiiiiiii
внутреннюю, нравственную» .
Ответом на эти новые требования и явился сборник
222
П. Н. Рыбникова. Павла Николаевича Рыбникова (1831—-1885) еще не так давно было принято относить к молодому поколению славянофилов. Прежние исследователи (главным образом биограф Рыбникова А. Е. Грузинский) утверждали, что фольклористические интересы Рыбникова сложились под влиянием славянофилов, в частности Хомякова, и вся его деятельность как собирателя былин представлялась продолжением и завершением работ П. Киреевского. К. Аксакова, А. Хомякова.
Эти утверждения являются совершенно ошибочными. Идейные истоки Рыбникова восходят к иным общественным течениям. Правда, молодей Рыбников вращался в славянофильских кругах, очень часто встречался с Хомяковым, но их встречи всегда ознаменовывались резкими и страстными спорами и ни в коем случае не свидетельствовали об отношениях, какие бывают между учителем и учеником. В пору встреч и общения со славянофилами Рыбников принадлежал к политическому кружку, имевшему определенный социалистический характер и известному под названием «кружка вертепников».
Социалистический характер кружка обусловил большое внимание его членов к

hhhhhhhhhhhhhhhhhhh н. а. Добролюбов, Полное собрание сочинений, т. I, 1934, стр. 433.
iiiiiiiiiiiiiiiiiii
Там же.
вопросам изучения народной жизни и народного творчества. Кроме П. Н. Рыбникова, в кружке принимали участие А. А. Котляревский, М. Я. Свириденко, тесно связанный с Якушкиным и Худяковым и сам очень интересовавшийся вопросами фольклора и археологии. Связан с кружком был и П. С. Ефименко. Лидером кружка был М. Я. Свириденко, человек с определенными революционными убеждениями. О нем известно, что в 1859 г. он, живя в одной из деревень Ананьевского уезда, занимался там этнографическими и фольклорными наблюдениями, сочетая их с политической пропагандой. К сожалению, собранные и записанные им фольклорно-этнографические материалы до нас не дошли.
Свириденко был в большой дружбе с Рыбниковым и оказал заметное влияние на его духовное развитие. Едва ли можно думать, что фольклористические интересы Рыбникова возникли и сложились только под влиянием Свириденко: и у того и у другого они возникли под влиянием общественных тенденций эпохи, но совершенно бесспорно, что круг и характер идей Рыбникова, все его духовное развитие в целом складывались не в славянофильской среде и не под ее воздействием, а формировались в кругах демократической интеллигенции. Как собиратель-фольклорист он принадлежит, несомненно, к той же генерации фольклористов, идейным вождем которой был Добролюбов. Письма Рыбникова, опубликованные в новом издании его сборника, особенно подчеркивают эту непосредственную идейную зависимость его от Добролюбова. А. Е. Грузинский считал, что эти письма — характерный пример народнического исповедания веры переходного времени, «где некрасовский реализм сливается с
223
воспринятым в Хомяковском кружке романтизмом славянофильства»-^-^-^-^-^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^''.
Однако безусловно более прав M. M. Клевенский, видевший в этих воззрениях не славянофильское, а добролюбовское отношение к народу. Оно и заставило Рыбникова обратиться к всестороннему изучению народа, особенно же заинтересовали его памятники народной поэзии. Арестованный в Черниговской губернии, где он занимался собиранием народных песен и обычаев, он был выслан в Олонецкий край, который и явился ареной его последующей деятельности как фольклориста-собирателя и где он составил богатейшее собрание былин, исторических песен, плачей и других памятников
kkkkkkkkkkkkkkkkkkk
народной поэзии .
В дальнейшем Рыбников отошел от радикальных позиций своей юности, но в своей собирательской работе он явился убежденным и последовательным выразителем революционно-демократических тенденций эпохи. Эти тенденции отразились и в тех методах записи и публикации, которые применял Рыбников. Новые методы отчетливо отражали тот основной поворот и в принципах изучения и в отношении к самому объекту изучения, который характерен для новой науки о фольклоре. Для прежних исследователей, для романтиков и славянофилов, было характерно, как мы видели, понимание фольклора как некой извечной и неподвижной традиции и как выражения «многовековой мудрости народа»; за этой «многовековой традицией» и «мудростью» исчезал и уходил также в сферу идеализированных понятий конкретный русский крестьянин и его реальный быт.
Новая методология ставила в центр изучения конкретную среду и конкретную действительность. Отсюда интерес к реальной обстановке, в которой протекала жизнь фольклора, интерес к конкретным носителям фольклора, к их быту, к их среде и т. д. Записи памятников устной поэзии сопровождаются подробными описаниями местности,

kkkkkkkkkkkkkkkkkkk «Песни, собранные П. Н. Рыбниковым», I—IV, М., 1861 — 1867;

жшшшш «Песни, собранные П. Н. Рыбниковым», изд. 2, т. 1, 1909, стр. XXII.
kkkkkkkkk «Песни, собранн
изд. т.т. I—III, М., 1909—1910.
условий исполнения, общими характеристиками населения и отдельных певцов и сказителей. «Заметки собирателя» Рыбникова открывают собой целую эпоху в изучении фольклора и являются образцом и примером для дальнейших исследователей и собирателей.
Рыбников предполагал внести и новые принципы в публикацию материалов. Он уже отчетливо понял значение личности сказителя в жизни эпических сказаний и ту органическую связь, которая существует между былинами и их носителями. «Всякий, кто хочет познакомиться вполне с русской былевой поэзией, должен прочесть былины каждого певца вместе, — писал он в частном письме к Ор. Миллеру. — Тут ему представится все, что есть общего и характерного у каждого сказителя, не только народного,
224
но и особного, ради чего певец из океана песен выбрал известную волну былин»1111111111111111111. Но Рыбников был оторван от своего издания; он находился в ссылке, а заведовавшие изданием Ор. Миллер и П. А. Бессонов не обратили внимания на его пожелания и указания. Былины в его издании, так же как и в издании сборника Киреевского, были распределены по сюжетам, и только в новом издании, вышедшем уже в 1910г., был в какой-то мере осуществлен первоначальный замысел
г „ mmmmmmmmmmmmmmmmmmm
собирателя .
С именем Рыбникова связаны два других крупнейших фольклорных издания 60— 70-х годов, являющихся вместе с тем и крупнейшими памятниками русской фольклористики в целом: сборники Е. В. Барсова (Причитания Северного края», т. I— III, 1872—1885) и А. Ф. Гильфердинга («Онежские былины, записанные летом», 1871). На Е. В. Барсова, служившего учителем в Петрозаводске во время пребывания там Рыбникова, большое влияние имел собирательский пример и опыт последнего, а сборник Гильфердинга был уже совершенно непосредственно вызван к жизни рыбниковским собранием, явившись результатом специальной поездки по следам Рыбникова.
Ельпидифор Васильевич Барсов (1836—1917) принадлежал к тому же поколению, сложившемуся в идейной обстановке шестидесятничества. Как большинство деятелей этой поры, он был типичным разночинцем (сын сельского священника), выросшим в суровой обстановке нужды, семейного и школьного гнета. Учился он сначала в Новгородской семинарии, потом в духовной академии, где принадлежал к числу крайне левого студенчества. Позже, однако, он сделал крутой поворот и оказался в рядах реакционеров. Этот отход от идейных убеждений юности сказался уже в предисловиях к его сборникам и особенно в кратком автобиографическом сообщении, которое он поместил в «Альбоме М. И. Семевского» (Спб., 1888, стр. 235), где, вспоминая свои студенческие годы, он говорит, что в Академии был не столько студентом, «сколько крикуном и заговорщиком, впрочем очень неопасным, и скорее следовал за другими,

1111111111111111111
Там же, ч. IV, Спб., 1867, стр. XXXV.
mmmmmmmmmmmmmmmmmmm
Первое издание появилось в четырех томах (1861 —1867) и имело заглавие «Песни, собранные П. Н. Рыбниковым». Заглавие это нарочито повторяло заглавие выпущенного почти одновременно первого выпуска «Песен, собранных Киреевским», и весь сборник тем самым как бы включался в единую, славянофильскую научную традицию. Второе издание вышло в свет в 1909—1910 гг., под редакцией А. Е. Грузинского, в трех томах, с обширным биографическим очерком Рыбникова, составленным редактором, и рядом писем собирателя. Материал расположен в нем уже по новому принципу: сюжетам, как в первом издании и в сборнике Киреевского, а по районам и сказителям, что более соответствовало первоначальным замыслам самого Рыбникова.
чем действовал по внутреннему движению». По окончании курса он служил преподавателем в Олонецкой духовной семинарии, в Петрозаводске встретился и познакомился с Рыбниковым, и с тех пор
225
началась его исключительно плодотворная деятельность как собирателя-фольклориста.
Из Петрозаводска он был вызван затем на службу в рукописный отдел Румянцевского
музея. Либерализм или даже радикализм семинарской поры быстро выветрился, и
Барсов очень быстро эволюционировал вправо, докатившись до самых крайних
позиций .
Но каковы бы ни были убеждения самого Барсова, составленный им сборник, несмотря на реакционный характер предисловия, оказался одним из самых замечательных памятников, созданных фольклористикой 60-х годов. Помимо опубликованных им изумительных по художественной силе и социальной значимости текстов плачей, Барсов сумел показать и чарующий в своей человеческой и художественной привлекательности образ Ирины Федосовой, позже с огромным мастерством и силой воссозданный двумя величайшими русскими писателями — Некрасовым и Горьким.
Также чужд был основным течениям эпохи и составитель «Онежских былин» А. Ф. Гильфердинг, с именем которого законно связывается представление об окончательном торжестве новых начал в науке о фольклоре. Новая, созданная наукой 60-х годов методология и новые материалы заставляли по-иному понимать все фольклорные явления. Разрушались представления о каком-то мифическом массовом творчестве, абсолютно безличном и не знающем отдельного творца-собирателя; оказывалось, что памятники эпоса вовсе не неподвижны, что их творческая жизнь не прекратилась и что памятники народного творчества не только отражают старину, но и тесно связаны с современностью. Эти новые положения особенно укрепились в науке о фольклоре после появления сборника Гильфердинга, который завершил работу своих предшественников в этом направлении. Весьма замечательно, что это завершение нового направления в науке о фольклоре, нанесшего решительный удар по славянофильской романтике, было сделано ученым, вышедшим из той же славянофильской среды и разделявшим политические идеалы славянофилов.
Александр Федорович Гильфердинг (1831—1872) принадлежал к совершенно иной среде, чем представители революционной демократии и их ближайшие спутники. Ягич называет его одним из «важнейших славянофилов нового поколения». Говоря о Чернышевском, мы уже останавливались на характеристике лингвистических трудов Гильфердинга, в которых многообразные
226
явления языковой жизни интерпретировались с позиций правоверного славянофильства, часто при большом насилии над фактами. Поздние его работы по филологии и по истории славян отличаются большой зрелостью, но все они так же тенденциозны, как и первые. Гильфердинг являлся представителем того поколения славянофилов, которое развивало главным образом панславистские тенденции. Однако панславизм Гильфердинга был такого рода, что вызвал большую оппозицию среди других славян, особенно среди славян-католиков, так как Гильфердинг настоящими славянами считал

nnnnnnnnnnnnnnnnnnn
О его политических убеждениях ярко свидетельствует выпущенная им в 1903 г. брошюра «О русских народных песнопениях», воспроизводящая текст его лекций, читанных «Обществу московских рабочих» (т. е. Обществу взаимного вспомоществования рабочих механического производства в Москве); народная причеть, которой посвящена большая часть лекций, послужила материалом для самых необузданных проявлений махрового черносотенства.
только тех, кто исповедует православную религию. В конце 50-х годов Гильфердинг совершил большую поездку по славянским странам, и описание его
ooooooooooooooooooo г " 1
путешествия представляет большой интерес для этнографа и
фольклориста. В этой содержательной работе разбросано очень много интересных наблюдений над сербской и боснийской народной поэзией; приведен ряд записанных им текстов и дано несколько беглых зарисовок певцов и манеры их исполнения. Но отношение его к героической поэзии сербов совершенно отличается от отношения декабристов или Чернышевского. Главное для него в сербских песнях не мотивы борьбы за освобождение, но привязанность сербов к православной вере, которая, по мнению Гильфердинга, только и связывала сербов с их славянским прошлым и которая являлась источником надежд на будущее. Но главное внимание Гильфердинга привлекала личность певцов — славянских «рапсодов», представлявшихся ему живым свидетельством древнеэпических образов певцов-сказителей.
Воспитанник московских славянофилов, вращающийся в среде Киреевских, Аксаковых, Хомякова, Самарина, Гильфердинг всегда питал огромный интерес к русскому фольклору и был первым в среде цеховых ученых, которые непосредственно обращались к собиранию фольклорных материалов. Как ясно из предыдущего изложения, основной массив собирателей-фольклористов составляли большей частью любители-энтузиасты народной словесности или энтузиасты-краеведы, писатели и т. д. Нередко бывало, что позже из таких деятелей вырабатывались крупные исследователи, как это случилось со многими представителями политических ссыльных, но в основном собирательская работа шла своим путем и далеко не всегда совпадала с исследовательской, особенно с академической. Представители академической науки крайне редко сочетали исследовательскую деятельность с практическим собиранием.
Это явление характерно и для Западной Европы, где пример Якоба Гримма — выдающегося ученого и замечательного практика-собирателя — нашел сравнительно мало подражателей.
227
Подобный разрыв, конечно, очень отражался и на формах и на характере исследований по фольклору. Гильфердинг был одним из первых среди академических ученых, который обратился непосредственно к изучению живого фольклорного материала; он приступил к этому делу во всеоружии научной методологии, внеся в дело собирания строгий филологический метод и исследовательские навыки. В частности, записи былин, сделанные Гильфердингом, превосходят все предыдущие сборники точностью в передаче диалектологических особенностей.
Поводом для поездки Гильфердинга в Олонецкий край послужило, как уже было сказано, появление сборника Рыбникова, вызвавшего огромную сенсацию. До тех пор о былинах судили главным образом по старинным записям. Основным источником были «Древние российские стихотворения» (сборник Кирши Данилова); записи сибирского собирателя Гуляева, появлявшиеся на страницах «Известий Академии наук», свидетельствовали, казалось, только о слабых остатках старой традиции в тех же местах, откуда происходил сборник Кирши Данилова. Записи собрания Киреевского, опубликованные одновременно со сборником Рыбникова, относились к 30 — 40-м годам и представлялись также как бы сводом разных остатков их различных частей страны. Короче, существование былин связывалось исключительно с былой традицией, и никто не предполагал, что былевое творчество не только не иссякло, но бьет еще живым ключом, что еще сохранились многочисленные рапсоды и не в бог весть какой глуши, а в непосредственной близости от Петербурга. Поэтому наряду с восхищением и

oooooooooooooooooo° а. ф. Гильфердинг, Босния, Герцоговина и Старая Сербия. 1859; Собрание сочинений, т. III, 1873.
удивлением сборник Рыбникова вызвал и подозрения в подделке и фальсификации, а в самом Рыбникове хотели видеть «нового Макферсона»; устранявшая же сомнения в подделке «Заметка собирателя» была опубликована только в IV томе.
В литературе довольно упорно держалось мнение, что основной целью поездки Гильфердинга явилось стремление непосредственно, лично проверить на месте рыбниковские записи. Это, конечно, неверно, так как к тому времени, когда Гильфердинг предпринял свою поездку, вопрос о подлинности сборника Рыбникова совершенно отпал и уже больше не поднимался. Задачей же Гильфердинга было непосредственное исследование на месте сохранившейся древней эпической традиции и ее носителей. Это исследование мыслилось ему как бы продолжением его славянских впечатлений и наблюдений, — на дальнем севере обнаруживалось другое звено общеславянского народного творчества. Не случайно былинных сказителей Гильфердинг называл рапсодами, тем самым подчеркивая их прямую связь с носителями и хранителями народной поэзии в южнославянских странах.
В 1871 г. Гильфердинг предпринял поездку по следам Рыбникова; сделанные им записи и наблюдения внесли богатые новые данные и дополнения к материалам последнего. Гильфердинг
220
обнаружил еще ряд певцов, сделал впервые в научной практике (не только русской, но и общеевропейской) повторные записи, прослушав и записав былины у тех же певцов, у которых за десять лет перед тем записывал Рыбников. Это дало возможность сделать ряд существенных выводов о характере и сущности эпической традиции. Эти наблюдения были подытожены в знаменитой статье А. Гильфердинга «Олонецкая губерния и ее народные рапсоды», первоначально появившейся в «Вестнике Европы» (в мартовской книжке за 1872 г., т. е. в том же году, когда вышел в свет первый том Барсовского сборника), а позже перепечатанной в качестве вступительной статьи к сборнику «Онежских былин»; наконец, Гильфердинг привел краткие характеристики отдельных певцов, чего еще не делал в полной мере Рыбников (Рыбников только бегло остановился на образе Трофима Григорьевича Рябинина) и что Барсов выполнил только для одной Ирины Федосовой.
Экспедиция Гильфердинга до сих пор является одним из крупнейших событий в нашей науке. Самому Гильфердингу она стоила жизни: во время работы в Олонецком крае он заболел и там и скончался. Сборник былин вышел в свет уже после его смерти, составив эпоху в изучении русских былин и вообще фольклора. Правда, все основное было уже намечено Рыбниковым, но он не сумел свести наблюдения и замечания в стройную теорию, и это как раз выполнил за него Гильфердинг; но, дав более тонкий анализ собранным ими обоими материалам и подняв их на большую научно-теоретическую высоту, Гильфердинг почти совершенно устранил сторону общественно-политическую, которая была так важна для Рыбникова, выросшего и сложившегося в добролюбовской школе. В своей статье Гильфердинг еще во многом стоит на позициях славянофилов: непременным условием для сохранения былевого творчества он считает глушь, отдаленность от культурных центров, неграмотность и т. д. Правда, он выдвигает на первое место рядом с глушью и другой фактор, содействующий, по его мнению, сохранению героического эпоса,— свободу. Однако само понятие «свобода» у Гильфердинга имеет еще славянофильскую интерпретацию. Эти положения Гильфердинга оказали огромное влияние на дальнейшее развитие науки, и установленные им условия сохранности эпоса долго воспринимались как непререкаемые аксиомы, которые, на самом деле, часто уводили исследование на ложный путь. Таким образом, новые идеи и новые методы фольклористического исследования вошли в науку не в призме идей революционной демократии, но в призме новых интерпретаторов. В этом отношении они разделили общую участь всего наследства великих идеологов революционной демократии и крестьянской революции, подвергшегося в 70-х и последующих годах народнической и либеральной ревизии.
229
§ 3. Последующие собиратели в основном продолжают, частично развивая дальше и углубляя, то, что начато было Рыбниковым и Гильфердингом. На первое место среди этих работ нужно поставить сборники волжского собирателя-фольклориста и поэта Д. Н. Садовникова (1847—1883), автора известной песни о Разине («Из-за острова на стрежень»). Д. Н. Садовникову принадлежит сборник загадок («Загадки русского народа»), вышедший в 1875 г., и им же составлен большой сборник «Сказки и предания Самарского края», не оконченный собирателем и увидевший свет только после его смерти. По мысли собирателя, в сборник должны были войти и характеристики сказочников, подобно тому, как это имело место у Гильфердинга, однако ранняя смерть помешала ему выполнить этот план. Особое место среди этих созданных новой методологией фольклористических сборников занимают выдающиеся и многочисленные труды П. В. Шейна, начавшиеся еще в 60-х годах и захватившие целиком всю вторую половину XIX века. Первый сборник Шейна появился в 1859 г., последний — в 1900 г. Всеволод Миллер называл его «последним представителем первой дружины собирателей». «Младший современник Петра Киреевского и Даля, — пишет он, — он начал свою собирательскую работу почти одновременно с Якушкиным, Рыбниковым, Афанасьевым»ррррррррррррррррррр и всех их пережил, завершив свою работу вторым выпуском «Великорусса». Своеобразными и необычными в истории русской фольклористики представляются и весь его целостный облик и вся его биография. Б. М. Соколов озаглавил посвященный ему очерк «Этнограф-страдалец». Это очень верно передает основную черту его привлекательного и, можно сказать, героического облика. Своеобразен и тот путь, которым он шел к собиранию русской поэзии, изучению которой он посвятил всю свою жизнь без остатка.
Павел Васильевич Шейн (1826—1900) — выходец из еврейской среды, только на семнадцатом году обучившийся русскому языку. Еще в раннем детстве он перенес тяжелую болезнь, которая сделала его на всю жизнь калекой: он плохо владел руками, ходил на костылях, страдал другими тяжкими недугами, перебивался все время на незначительном, а то и вовсе грошовом жалованье и тем не менее неустанно работал сам над собиранием фольклора, организовывал работников вокруг себя, рассылал агентов с инструкциями и опубликовал один за другим ряд выдающихся по качеству и количеству собранного материала сборников. Вс. Ф. Миллер приводит ряд писем к нему Шейна, относящихся ко времени печатания второго выпуска «Великорусса», из которого видно, в каких тяжелых условиях создавался этот труд. В это время ему пришлось увезти в больницу жену,
230
маленькая дочка осталась без присмотра, сам он днем на костылях бредет в больницу, чтобы быть около жены, а все ночи до утра проводит за спешными корректурами. В 1897 г. умерла жена, а через два года (на одном из балтийских курортов) скончался он сам, так и не окончив своего последнего и любимого труда.
Еще не вполне ясно, каким путем, в результате какой работы мысли П. В. Шейн пришел к идее посвятить всю свою жизнь собиранию памятников русской народной поэзии. Начальный момент его биографии очень мало выяснен. Внешним поводом явилась отчасти его болезнь. Отец поместил мальчика в одну из московских больниц, там ему посчастливилось встретиться с очень чуткими и культурными людьми, принявшими в нем большое участие. В больнице он провел больше двух лет, сумел

ррррррррррррррррррр Всев. Миллер, Памяти П. В. Шейна, «Этнографическое обозрение», 1900.
№ 3, стр. 97.
изучить там русский и немецкий языки и ознакомиться с русской и европейской литературой. Тогда же в нем созрело решение ближе приобщиться к русской культуре, став одним из ее деятелей. Он перешел в лютеранство, что дало ему правовые возможности, но лишило всяких материальных средств к существованию, ибо его родственники не могли простить ему перемены веры и порвали с ним всякие сношения.
Но этот полукалека обладал исключительной силой воли, настойчивостью и духовной стойкостью. Он поступил (за 10 руб. в месяц) в одну из школ преподавателем немецкого языка младших классов, сам же в это время продолжал учиться русскому языку. Позже он служит у разных лиц домашним учителем; и с этого времени начинается его собирательская деятельность. Профессия домашнего учителя оказалась в этом отношении очень удобной: с семьями своих учеников ему пришлось побывать в разных местах России — в Московской губ., Тверской, Симбирской, Рязанской и др. Особенно плодотворной для него была поездка (также в качестве домашнего .учителя в одной семье) в Германию. В Берлине он познакомился с Якобом Гриммом, беседы с которым имели, несомненно, большое влияние на дальнейшее формирование его уже прочно складывавшихся убеждений. В Москве Шейн сблизился с Аксаковым, Хомяковым, Погодиным, Шевыревым. Крупным событием в его жизни было сравнительно кратковременное пребывание у Л. Н. Толстого, в школе которого (в Ясной Поляне) он был некоторое время учителем. Эта встреча двух замечательных деятелей, к сожалению, недостаточно освещена в литературе, хотя и несомненно, что она не прошла бесследно для того и другого. В Ясной Поляне Шейн, между прочим, записал от своих учеников ряд детских песен и сказок. Первый сборник песен Шейна был опубликован в 1859 г. в «Чтениях Общества истории и древностей российских», то был небольшой сборник былин и исторических песен, записанных в Корсунском уезде Симбирской губ. С 1868 г. в тех же «Чтениях» начал печататься более полный его сборник, который
231
в 1870 г. вышел в свет отдельным изданием под заглавием «Русские народные песни». Это был первый крупный сборник песен. Вслед за монументальными сборниками былин, за сборником сказок Афанасьева, за первыми научными сборниками загадок (Худяков), пословиц (Даль) и заговоров (Л. Майков) впервые появилось и первое большое научное собрание песен. В нем было около тысячи номеров, и, кроме того, этот сборник устанавливал новые приемы публикации и распределения материала. Шейн печатал песни в календарном порядке, пытаясь воспроизвести как бы трудовую биографию русского крестьянина. Веяния 60-х годов в России, хотя еще и осложнявшиеся славянофильскими идеями, уже отчетливо сказались на его сборнике. В предисловии он почти целиком воспроизводит слова Киреевского о песне, как верной спутнице многотрудной жизни русского человека, но повышенный интерес к трудовой биографии крестьянина идет уже от 60-х годов; оттуда же — внимание не только к архаике, но и к песне позднейшей. Сборник Шейна был чрезвычайно разнообразен по составу и впервые ввел в науку ряд новых сюжетов и новых жанров. Внес он и новую точку зрения. В предисловии Шейн писал: «Мне казалось, что чисто народная песня, хотя и недревнего склада, непременно знакомит нас, и очень близко, со многими сторонами быта русского человека, с его верованиями и т. п., и во всяком случае с неисчерпаемым богатством языка его, которым он так творчески пользуется». Это выделение «песен недревнего склада» и подчеркивание их значения носит как бы некоторый полемический характер и отчасти направлено автором по адресу его друзей и руководителей из славянофильского лагеря. Как фольклорист, Шейн отражал уже позиции демократических кругов 60-х годов.
Шейн чрезвычайно дорожил всякими деталями, свидетельствующими о проникновении в песенный репертуар и песенную символику фактов новой жизни и новой культуры. В его сборнике встречаются тексты, которые ни один славянофил, начиная с Петра Киреевского, не решился бы включить в сборник, отнеся их без малейших колебаний к разряду фабрично-лакейских продуктов™од™™од™™. Значение этих новых принципов в изучении народной словесности подробно осветил Н. И. Костомаров в большой статье, посвященной сборнику Шейна, под заглавием «Великорусская народная песенная поэзия»гггггггггггггггтт (перепечатано в «Исторических
232
монографиях и исследованиях», т. xiii). «Мы были бы до крайности односторонни, — писал Костомаров, развивая далее мысли шейновского предисловия, — если бы ценили в песнях только их относительную древность, мало давая цены новейшим песням. Народная жизнь нам дорога во все свои моменты, и мы можем относиться с одинаковым уважением ко всем народным произведениям, ее выражающим, как к тем, которые переживали многие века, так и к тем, которые переделывались из старых или вновь
*-* sssssssssssssssssss уу
слагались на нашей памяти» . «Ценность песни, — писал он далее, — не
должна определяться ее древностью, еще менее тем, что она нравится нам в эстетическом отношении; известная песня может быть ценнее других для исследователя, во-первых, по степени своей распространенности в народе, во-вторых, по относительной выпуклости в изображении признаков народной жизни, открывающей нам способ народного миросозерцания, который составляет душу народных произведений в совокупности»»шшшшт Основываясь на шейновских воззрениях и шейновской практике, Костомаров формулировал и определенные требования в собирательской работе, решительно противопоставляя их архаизирующим методам славянофильской фольклористики. «Чтобы изучать народные произведения с разумной и научной целью, добиваясь уразуметь в них народную душу, народные чувства, народные воззрения, народный вкус, не следует подводить этих произведений под наши привычные взгляды, выработанные в нас знакомством с литературою, а необходимо нам самим стать на почву строгого объективного воззрения. В настоящее время русским образованным людям гораздо более по вкусу старые великорусские песни, чем новейшие; последние нередко пренебрегаются, как явления чрезвычайно пошлые и лишенные эстетических
UUUUUUUUUUUUUUUUUUU гр у/*
достоинств» . Такое отношение, утверждает Костомаров, может привести
к искажению научной перспективы и к превратным понятиям о сущности и народной песни и народной жизни. «Если собиратель станет руководствоваться таким взглядом, то он и сам впадет и других введет за собою в обман. Что в самом деле могут указать нам такие песни, которые мы будем, как драгоценность, отыскивать в отдаленных захолустьях и записывать из уст отживающих старцев и стариц? Только то, что такие

qqqqqqqqqqqqqqqqqqq в качестве примера таких песен можно привести следующую:
По дорожке по большой Бежит маленький штафет: Несет милому газет. Мы газеты принимали, Распечатали, читали.
Или песню, в которой уже появляется железная дорога: Полюбил парень девочку, С перевозу мещанин. За ручку ухватил, На машину посадил.
«Вестник Европы», 1872, № 6, стр. 535—587. Н. И. Костомаров, Исторические монографии и исследования, т. xiii, 1881,
sssssssssssssssssss
стр. 470.
ttttttttttttttttttt гр
Там же.

uuuuuuuuuuuuuuuuuuu
Там же, стр. 471.

песни существовали в старину. Археологическое и историческое, даже поэтическое значение их может быть очень важно; но если тот же собиратель, ограничиваясь подобными песнями, станет презирать те, которые он слышит в устах молодежи и за работою, и на перекрестках, и на пирушках, то мы, воображая себе, что народ поет те песни,
233
с которыми познакомить нас захотел предпочтительно собиратель, будем поневоле
заблуждаться и приходить к неверным выводам» . Эти положения в
значительной степени обусловили дальнейшее направление в собирательской практике, хотя рецидивы архаических подходов встречались еще довольно долго. Начало этой новой линии кладет сборник Шейна, чем и определяется его огромное историческое значение в нашей науке.
В 1865 г. Шейн получил должность учителя немецкого языка в Витебской гимназии. Он очутился среди белорусского населения, языком которого не владел, а между тем он не хотел отказаться от своего любимого дела. «Рискуя быть осмеянным, — рассказывает он в послесловии к «Белорусским народным песням», — являться чудаком в глазах весьма разнокалиберного и разноплеменного общества, почти меня не знавшего, я стал всем и каждому в кругу своих новых знакомых из местных жителей рассказывать о задуманном мною предприятии и взывать к их содействию» (стр. 538). И действительно, скоро ему удалось найти деятельных помощников и сотрудников из самых разнообразных слоев общества. Первыми заинтересовались его ученики из старших классов гимназии, они доставили ему сотрудников из среды своих знакомых, и скоро к Шейну начали притекать материалы по белорусской народной словесности. В то же время и сам он, по его выражению, «Не дремал» и «не сидел сложа руки», но через прислугу и знакомых отыскивал в разных местах певцов и певиц, беспрестанно увеличивая тем свое собрание.
Шейн внес, таким образом, коллективное начало в собирание. Правда, и Киреевский, и Снегирев, и Даль широко опирались в своих сборниках на корреспондентов, но круг последних в каждом случае был очень ограничен: по большей части это был близкий круг лиц, находившийся в той или иной степени в связи с собирателем. Корреспонденты Киреевского — в основном все его личные знакомцы; то же можно сказать и относительно Снегирева; шире был круг корреспондентов Даля, но только Шейн сделал попытку ввести новый метод и новые приемы и организовать вокруг себя местных деятелей, подобно тому как это делало Географическое общество. И действительно, то, что, казалось, было под силу только большой организации, Шейн сумел выполнить один. В 1867 г. он ознакомился с программой, которую рассылал Маннгардт, и по его примеру Шейн составил и опубликовал отдельной брошюрой свою программу, озаглавленную так же, как и у немецкого ученого: «Просьба», — разослав ее главным образом учителям средних и низших учебных заведений Белоруссии. «Просьба» — не первая инструкция в русской фольклористике. Из переписки Киреевского известно, что в 1838 г. он составил не то обращение, не то инструкцию, которую предполагал
234
опубликовать в газетах, но она до нас не дошла. В 1848 г. была опубликована известная программа Этнографического отдела Географического общества, составленная Надеждиным. В 1853 г. опубликовал программу по собиранию песен украинский
Ф
. «wwwwwwwwwwwwwwwwwww „ _ ту г
ольклорист А. Метлинский , но программа Метлинского являлась

vvvvvvvvvvvvvvvvvvv
Н. И. Костомаров, Исторические монографии и исследования, т. XIII,

1881, стр. 471—472.
wwwwwwwwwwwwwwwwwww
«Черниговские губернские ведомости», 1853, № 23, позже
только вопросником. Шейн же дал первый опыт принципиального обоснования программы с указанием, что записывать, как записывать, от кого записывать. Это была первая фольклористическая инструкция; Шейн в ней настаивал на необходимости точного сохранения говора, точного обозначения, к какому роду относится песня, как и от кого, когда и где записана словом, — он подробно в ней формулировал все те требования, которые поз же стали общеобязательными для каждого собирателя. Особенно важно впервые установленное Шейном требование тщательного повторения записанных песен: с пения и с говора. «Я бы предложил следующий прием, — писал он в инструкции, — певца или певицу заставить продиктовать себе всю песню, а там, где они собьются, что весьма часто случается, следует предложить им пропеть несколько предыдущих стихов. Тут они обыкновенно скоро нападают на связь и продолжение. Записавши, таким образом, всю песню, нужно попросить их снова пропеть ее, с начала до конца без перерыва записывателя. Ему остается только, четко следя по записанной им песне за пением певца или певицы, отмечать те слова и стихи, которые в песне встречаются раза по два и более, исправлять те ошибки и недомолвки, которые неминуемо окажутся по причине сбивчивости сказителя. Разница всегда будет немалая, потому что неразвитой человек редко в состоянии отчетливо и полно передать словами, говорком, поемую им песню, он ее поет полубессознательно, почти как птица в лесу; она
„ г-„ xxxxxxxxxxxxxxxxxxx
живет в его памяти преимущественно силою однообразного мотива» .
В упомянутом послесловии Шейн жаловался, что его надежды полностью не оправдались, но все же он нашел превосходных сотрудников (особенно в лице сельского учителя Никифоровского), приславших ему большое количество материалов; но почти половина сборника (около 900 песен) собрана им самим. Большая часть этих песен (до 400 номеров) он записал от своей домашней работницы Марии Васильевны Котковичовны, выразительную характеристику которой он дал в своем послесловии.
235
перепечатана в его сборнике «Народные южнорусские песни».
xxxxxxxxxxxxxxxxxxx
Программа П. В. Шейна неоднократно перепечатывалась. Помимо отдельного издания, Шейн включил ее в послесловие к своему сборнику белорусских песен, желая тем самым, чтобы его сборник послужил и стимулом и руководством для дальнейшей работы в том же направлении; потом она была перепечатана в «Ковенских губернских ведомостях», 1878, и, наконец, вышла отдельно в 1886 г., в издании Академии наук: «О собирании памятников народного творчества для издаваемого Академией наук белорусского сборника г. Шейна».
ууууууууууууууууууу Состав сборника: крестинные песни; песни колыбельные и детские; колядные песни; рацеи или речи (включение этого отдела вызвало возражения, см. Е. Романов, Белорусский сборник, т. I, стр. V—VI); далее песни масленичные, волочобные, троицкие, толочанские, купальские, петровочные; обряды, связанные с жнивом, зажиночные, жнивные, ярные, дожиночные и спорышовые песни. Песни застольные, беседные, разгульные (в том числе плясовые песни и танцевальные припевки); свадебные и похоронные обряды и песни; песни рекрутские, солдатские, и, наконец, духовные стихи. Несколько оторванно от общего песенного состава сборника в нем было помещено десятка полтора сказок и анекдотов.
В результате всех этих записей и составился сборник «Белорусские народные песни» (Спб., 1874), до сих пор являющийся одним из основных и лучших памятников и белорусской и великорусской фольклористики. Принципы издания были в основном те же, что и в «Русских народных песнях»: материал так же был распределен в «биографически-календарном порядке» и так же наряду со старинными и архаическими включал новые, отражающие позднейшие изменения в народной жизни и народном сознании™™™™™™™7™57 Последнее вызвало, между прочим, скрытый протест со стороны старейшего белорусского собирателя И. И. Носовича, сборник песен которого вышел через три года, в издании Этнографического отдела Русского Географического
г zzzzzzzzzzzzzzzzzzz
общества .
Носович не называет Шейна, но совершенно ясно, что его сборник он имеет в виду, подчеркивая эстетическое и научное значение древних песен по сравнению с позднейшими. «Чем древнее белорусская песня, тем, кажется, более проглядывает в ней образованность и изящность творчества в сравнении с песнями позднейшего сложения»; любопытно, что это пристрастие к архаике приводило Носовича к тем же заключениям, которые были характерны для Шишкова и Цертелева: он считал, что это «изящество» древних песен свидетельствует о происхождении их из более культурных и более богатых слоев общества, чем среда простолюдинов. В них выражается, утверждал он, «дух не крестьянского быта, а свободного и самостоятельного сословия и даже
г аааааааааааааааааааа г\ „с
богатого» . Он готов допустить, что это сословие в прошлом было
крестьянским, но это крестьянство в старину имело другой социальный и культурный облик, почему и могло оказаться слагателем и автором песни: «не были ли в древности, — спрашивал он, — простолюдины свободны и собственники земель, подобно как однодворцы и даже нынешняя шляхта, прежде нежели подпали они под администрацию сильных польских помещиков, которые поработили их, и земли их
с- о bbbbbbbbbbbbbbbbbbbb гр г-
засчитали своими собственными?» . Таким образом, в лице двух
издателей белорусских песен встретились и столкнулись два течения: одно продолжало еще традиции начала века и являлось не только архаическим, но даже
236
и реакционным, другое, выразителем которого был Шейн, отражало прогрессивные и демократические тенденции эпохи.
Вскоре Шейн уехал из Витебска, но к белорусскому фольклору он вернулся уже позже, совершив в 1877 г. поездку по Минской, Могилевской и Витебской губ., результатом которой явились четырехтомные материалы для изучения быта и языка русского населения Северо-Западного края: первая часть «Бытовая и семейная жизнь
г г cccccccccccccccccccc ГЛ
белоруса в обрядах и песнях», вторая — «Сказки» . Эта книга, так же как и
первая, создалась в результате не только личной, но и коллективной работы, так как
Шейн опять сумел привлечь огромное количество корреспондентов; по указанию
Е. Карского, самому Шейну принадлежит в «Материалах» не более четырех
процентов . Обилие корреспондентов создало некоторый разнобой в
передаче языковых особенностей, что и вызвало в печати ряд упреков; возбуждало
сомнение и привлечение некоторых материалов (правда, в очень незначительной
официальным путем, через волостных писарей .
Но главным предприятием Шейна, его любимым трудом было издание «Великорусса» («Великорусс в своих песнях, обрядах, обычаях, верованиях, сказках,

zzzzzzzzzzzzzzzzzzz
«Белорусские песни, собранные И. И. Носовичем», «Записки Русского Географического общества по отделению этнографии», т. V, 1873; отдельное издание в 1874 г.
аааааааааааааааааааа
Там же, стр. 48—49.
bbbbbbbbbbbbbbbbbbbb
Там же.
cccccccccccccccccccc
«Сборник Отделения русского языка и словесности Академии наук», т. XLI, 1887, № 3; т. LI, 1890, № 3; т. LVII, 1893; т. LXXII, 1902, № 4. Последний том вышел после смерти П. В. Шейна; его содержание составляют преимущественно чисто этнографические материалы (жилище, пища, одежда, занятия, обычное право, верования, народная медицина и пр.).
Е. Ф. Карский, Белоруссы, т. I, 1903, стр. 279.

CCCCCCCCCCCCCCCCCCCC
«Витебские губернские ведомости», 1890, № 33.

легендах и т. п.»). В «Великоруссе» Шейн хотел объединить вое свои многочисленные материалы, как опубликованные, так и хранившиеся в рукописи. Вместе с тем этот сборник должен был явиться грандиозной энциклопедией поэтического богатства великорусского крестьянина. Издание это не закончено, в него вошел только песенный материал, но и в незаконченном виде он принадлежит к самым замечательным памятникам мировой фольклористики: в нем свыше двух с половиной тысяч песенных текстов с подробным описанием обрядов и обычаев; для изучения обрядовой песни — это основоположный труд и один из важнейших в ряду классических сборников русского фольклора.
Сборники Шейна значительно отличаются от сборников Рыбникова и
Гильфердинга. В своих «Белорусских сказках» Шейн не пошел по
намеченному ими пути, сказки он располагает не по сказителям, как рекомендовалось новой методикой, но по сюжетам, как это делал Афанасьев. Это не было сознательное нежелание принять новый метод собирания и публикации, это знаменовало другую линию в той же новой методологии. Шейн стремился представить в своих сборниках массовое творчество, его интересовало
237
прежде всего поэтическое творчество, как оно представлено в массовом бытовании, и его распространение в быту народа. Метод Шейна имел огромный резонанс в исследовательских кругах. Местные собиратели принимали главным образом шейновскую систему, дающую возможность очень полно представить фольклорные материалы, бытующие в той или иной области.
§ 4. В 60-х годах начинается и организованное фольклорно-этнографическое изучение страны путем экспедиций. Наиболее значительной из них была экспедиция Географического общества в Западный край. Это был первый опыт широко задуманного комплексного изучения, охватывающего разные стороны жизни и быта населения. Во главе экспедиции стоял украинский этнограф П. П. Чубинский.
Павел Платонович Чубинский (1839—1884) принадлежал к виднейшим деятелям либеральной общественности на Украине и сыграл крупную роль в развитии украинских фольклорных и этнографических изучений, впрочем, как фольклорист и этнограф, он является скорее общероссийским деятелем; его заслуги в области изучения фольклора и этнографии всего русского населения не менее значительны, чем в изучении его непосредственной родины — Украины. Первым его печатным выступлением явилось стихотворение «Минулося» за. подписью «Павлусь» «Основа» (1861 г., июль, стр. 57).
В 1863 г. за речь на могиле Шевченко и за ярко выраженные украинофильские тенденции88888888888888888888 он был выслан в Архангельскую губернию, где провел шесть лет. В ссылке окончательно окрепли и его этнографические интересы. В Архангельске он работал в статистическом комитете, где был секретарем; редактировал местные губернские ведомости, принимал участие в работах по географии и экономике края и т. д. По возвращении из ссылки он принял участие в упомянутой экспедиции; в 70-х годах стоял фактически во главе Юго-Западного отдела Географического общества.
Как фольклорист и этнограф, Чубинский менее всего был исследователем; его взгляды на народную словесность носили романтический характер, отражавший его ограниченное понимание задач национального движения. Но он был замечательным собирателем и организатором, и возглавляемая им экспедиция Географического
ffffffffffffffffffff
П. В. Шейн, Материалы для изучения быта и языка русского населения Северо-Западного края, т. II, Спб., 1893.
gggggggggggggggggggg Литературная традиция приписывала ему авторство известной песни «Ще не вмерла Украша»; в целом ряде посвященных ему воспоминали сообщается, что это обстоятельство и было причиной его ссылки.
общества явилась действительно одним из самых выдающихся опытов экспедиционной практики в России.
По первоначальному плану экспедиция должна была направиться во все части Западного края, т. е. в северо-западные и юго-западные губернии Белоруссии и Украины. Этот план был
238
выполнен только частично, и экспедиция охватила главным образом украинские районы;
но, если экспедиции не удалось охватить все намеченные районы, то намеченную
программу разностороннего этнографического изучения края она выполнила с
исключительной полнотой и тщательностью. «Экспедиция Чубинского, — пишет
Пыпин, — одно из замечательнейших предприятий, какие только были сделаны в нашей
этнографии» .
Было обследовано восемь губерний: три сплошь украинские Киевская, Подольская, Волынская; затем губернии Минская, Гродненская, Люблинская, Седлецкая и Бессарабская в той части, в которой они были заняты украинцами. Метод работы, примененный Чубинским, является дальнейшим развитием тех приемов, которые лежали и в основе шейновского собирания. Это прежде всего стремление «не упустить из виду ни одной из сторон народной жизни» (выражение самого Чубинского). Чубинский расширял рамки привлекаемого материала. Он использовал не только разнообразные песни, сказки, обряды, не только изучал говоры, но тщательно отмечал и все то, что касалось правовой и экономической жизни населения, вплоть до записей решений волостных судов, сведений о заработке, промыслах и т. д.
Общие итоги сам Чубинский подвел следующим образом: обрядовых песен записано до 4 тысяч, родины, крестины и похороны записаны в нескольких местах; свадьбы описаны более чем в 20 местах, сказок записано до 300; в главе о говорах сделано записей более чем в 60 местах; из книг волостных судов выписано до тысячи решений; почти повсеместно делались записи о зарплате, о хозяйственно-экономических занятиях, урожае, влиянии крестьянской реформы на экономический быт народа; о лесной торговле, табаководстве, скотоводстве, виноделии и пр. К этому нужно добавить, что в трудах экспедиции приведено около двух тысяч разнообразных песен и с редкой полнотой собраны сведения о народных верованиях и представлениях. Помимо своих поездок и помимо поездок его ближайших сотрудников, Чубинский, так же, как и Шейн, широко пользовался программами, которые он составлял и рассылал различным лицам и учреждениям; в своем отчете он счел нужным особо подчеркнуть, что своим успехом экспедиция была обязана в значительной степени тому сочувствию, которое вызвала ее работа в самом населении. Между прочим, Чубинскому передали свои материалы многие из местных собирателей; использовал он и старые записи, сообщенные ему Антоновичем (песни), Кистяковским (юридические обычаи) и др.
Итог экспедиции Чубинского составили семь больших томов, опубликованных Географическим обществом, под заглавием «Труды этнографическо-статистической экспедиции в Западнорусский край, снаряженной Русским Географическим обществом.
239
Юго-Западный отдел. Материалы и исследования, собранные П. П. Чубинским» (1872— 1878). Первые пять томов являются всецело фольклорными; два последних посвящены юридически обычаям, экономике и этнографии. В первый том вошли легенды сказки, пословицы, колдовство; том второй посвящен «мифическим и бытовым» сказкам; в третьем — народный календарь; следующие два тома посвящены песням. Шестой озаглавлен «Волостные суды». В последнем — материалы по основным этнографическим категориям: жилище, одежда, пища. Здесь же был дан обзор

hhhhhhhhhhhhhhhhhhhh а. н. Пыпин, История русской этнографии, т. III, 1891, стр. 349.
украинских говоров, статистические сведения о населении и этнографические материалы о живущих в обследованных районах евреях и поляках11111111111111111111.
Из многочисленных рецензий, вызванных «Трудами», наиболее обстоятельной и имевшей большой принципиально-теоретический интерес, была рецензия А. Н. Веселовского. Веселовский отметил исключительное значение собранных материалов и самого плана обследования. «По богатству этнографических данных, по общему сходству плана, — писал Веселовский, — я знаю лишь два труда, с которыми можно сравнить «Материалы и исследования»: «Lud» Кольберга и неоконченную пока «Biblioteca ddlC tradizioni роро1аг1 s1c1l1anc» Питрэ, рассчитанную на 15 томов»»33333333333333333333. Вместе с тем Веселовский поставил в этой рецензии ряд вопросов, имевших большое значение в развитии дальнейших изучений. В предисловии Чубинский, характеризуя свое собрание и говоря попутно о методах работы, писал: «Некоторые верования могут показаться субъективными, не характеризующими всего народа. Но исключать эти верования я не счел себя вправе. Это дело дальнейшей разработки. Критика изданного материала может отделить общее от частного. Я полагаю, что народное мировоззрение не представляет собою законченного целого; разнообразные явления отражаются в народном мировоззрении. В нем живут и предания седой старины, и наблюдения обыденной жизни, и сведения, перешедшие от высших классов, оттененные, конечно, общим характером умственного склада народа». Веселовский решительно выступил против такого разграничения задач собирателя и исследователя. Веселовский считал вполне правильным включение материалов, проникших в народ из других культурных слоев: народное мировоззрение не представляет законченного целого, и в нем играют видную роль различные пришлые элементы.
240
Другое дело — разного рода субъективные элементы: «субъективное верование, отрывок школьного знания, хотя бы и записанный из уст народа, но сохранивший личный отпечаток, выделяющий его из общенародного мировоззрения». Задачу выделения этих материалов, отделить «общее от частного», должен был, по мнению Веселовского, выполнить сам собиратель-редактор. Критика не может быть непререкаемым судьей, отделяющим зерно от плевел. «Этнографической критике не хватает для того критерия: работая в кабинете над фактами, уравненными между собою, так сказать объективированными на бумаге, она не может принять на себя роли собирателя-редактора, наблюдающего те же факты в их живом проявлении, могущего оценить стоимость своих источников, долю народного миросозерцания и субъективного вклада. Задача «отделить общее от частного» принадлежит прежде всего ему; и после его суда критика может разобраться в том, что еще осталось неразобранным: при помощи сравнения отдельных фактов, вызывающих сомнение, с общим выводом, вытекающим из других, аналогичных; сопоставление с данными иного народного мировоззрения и т. п. В общем она связана материалом, по которому должна была пройтись другая критическая рука, связывающая ее своим выбором, своими
kkkkkkkkkkkkkkkkkkkk r>v т-» ˜
решениями» . Эти замечания Веселовского являются первой

11111111111111111111 Имеется специальный указатель к «Трудам», составленный Чеславом Багенским: «Указатель к материалам, собранным г. Чубинским в «Трудах этнографическо-статистической экспедиции Русского Географического общества в Западно-русский край», под ред. проф. Е. Ф. Будде, Казань, 1900. Список рецензий и отзывов на «Труды» приведен в «Б1бл1ограф11» О. Андр1евського, стр. 212—213 (под общим № 71-б).
.^.^.^.^.^.^.^.^.^.^.^.^.^.^.^.^.^.^.^.j «Отчет о 22-м присуждении наград гр. Уварова», Спб., 1880, стр. 229—230. kkkkkkkkkkkkkkkkkkkk «Отчет о 22-м присуждении наград гр. Уварова», Спб., 1880, стр.170—
171.
формулировкой и первым теоретическим обоснованием требования сочетания собирательских задач и задач исследователя, что впоследствии станет одним из основных положений в практике русских фольклористов и этнографов (практически впервые это было осуществлено, как мы уже указывали, Гильфердингом).
В 70—80-х годах возобновляется и запись народных мелодий, начало чему было положено еще в 50-х годах кружком молодой редакции «Москвитянина»: сборники Ф. Лаговского, Ю. Мельгунова, Н. Пальчикова, Н, Лопатина и В. Прокунина,
ГЛ Л™ "Г" " 11111111111111111111
О. Агреневой-Славянской и др. .
§ 5. Фольклорные издания 60—70-х годов явились тем «золотым фондом» русской фольклористики, который в настоящее время является основным источником для исследования и который
241
надолго определил методы и задачи собирательской деятельности в России. Все эти сборники очень значительно отличались от аналогичных западноевропейских изданий. Их главное отличие было в установлении тесной связи памятников народного творчества с конкретной действительностью, в которой они наблюдались и бытовали. Сборники Рыбникова, Гильфердинга, Барсова, Шейна, Чубинского, Головацкого и других не только внесли в науку огромное количество новых текстов, но и ознакомили с целой галереей сказителей, выяснили формы бытования былин и причитаний, их переход от одного поколения к другому, место, которое они занимали в духовной жизни населения, и условия, при которых они сохранились и развивались далее; наконец, они установили живые связи, которые существуют между песней и обрядом, и позволили вскрыть сущность творческих процессов в истории и жизни фольклора. Теоретические исследования Веселовского и Потебни, позже Вс. Миллера в значительной степени оказались возможными только благодаря тем материалам, которые были внесены в науку сборниками фольклористов 60—70-х годов. Эти сборники составили в своей совокупности грандиозный вклад в европейскую фольклористику и послужили началом того обособления, которое заняла в ней русская наука. Незадолго перед революцией возник специальный термин: «русская школа фольклористов», под которой понимали главным образом углубленное и разностороннее изучение памятников народной словесности в их связи с условиями быта и социально-экономической обстановкой и главным образом в неразрывной связи с самими носителями народной поэзии: певцами, сказителями, сказочниками. Годами наиболее интенсивной деятельности русской школы фольклористов нужно считать начало XX века и затем позднейшую эпоху, когда русская школа фольклористов становится уже советской фольклористической школой.
Центральными органами русской фольклористической и этнографической мысли, отражавшими все ее основные течения и направления, были «Этнографическое обозрение» (1889—1917) и «Живая старина» (1890—1916). Первый издавался Этнографическим отделом Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии в Москве, второй — в Петербурге (Петрограде) Этнографическим отделом Русского Географического общества.

Ф. Лаговский, Народные песни Костромской, Вологодской, Новгородской, Нижегородской и Ярославской губерний, вып. 1, Череповец, 1877; вторая часть была издана только в советское время в «Трудах Костромского научного общества по изучению местного края», т. XXIX, Кострома, 1923, стр. 25—76; Ю. H. Мельгунов, Русские песни, непосредственно с голосов народа записанные, вып. 1—2, 1879—1885; Пальчиков, Крестьянские песни, записанные в с. Николаевка Мензелинского у. Уфимской губернии, изд. 2-е, М., 1896; О. X. Агренева-Славянская, Описание русской крестьянской свадьбы, в трех частях, 1887—1889; Н. М. Лопатин и В. П. Прокунин, Сборник русских народных лирических песен, ч. 1—2, М., 1889.
Первым редактором «Этнографического обозрения» был Н. А. Янчук (1859— 1921), автор ряда работ по русскому и белорусскому фольклору (статьи о былинах, народной музыке, историографические этюды и пр.), сумевший придать журналу широкий размах (ближайшее участие в журнале принимали Д. Н. Анучин, В. Ф. Миллер,
A. Н. Максимов, В. Д. Гордлевский и В. В. Богданов, редактировавший журнал в
последние годы). Первым редактором «Живой старины» был знаменитый славист
242
B. И. Ламанский (1833—1914), что очень сказалось на характере журнала, уделявшего,
особенно в первые годы, огромное место проблемам общеславянского фольклора и
этнографии. В программной статье, открывающей первый номер «Живой старины»,
Ламанский выступил с резким протестом против мелочного крохоборства
западноевропейских исследований последних десятилетий XIX века и развертывал
широкую программу фольклорно-этнографических изучений, которые он поднимал на
высоту национально-патриотической задачи. В. И. Ламанский же предложил и новый
термин — «живая старина», который очень удачно раскрывал сущность понятия
«фольклор», как оно представлялось редакции журнала: с одной стороны, фольклор —
живое в жизни народа, но которое по существу является отжившим и архаичным; с
другой стороны, фольклор — глубокая старина, но старина, которая еще не умерла, но
сохраняется как живое начало в жизни народа. Этим вводилась существенная поправка в
то понимание фольклора, которое устанавливала антропологическая школа.
Большую роль в развитии науки о фольклоре и в обогащении ее новыми фактическими материалами сыграли реорганизованные А. А. Шахматовым (1896) «Известия» и «Сборник» отделения русского языка и словесности Академии наук. Замечательный лингвист, историк русского языка и автор знаменитых исследований о древнерусских летописных сводах, А. А. Шахматов (1864—1920) выступал и как исследователь русской народной словесности (ряд этюдов, относящихся к русскому былевому эпосу) и как собиратель. Неизменно подчеркиваемая Шахматовым принципиальная важность фольклористических изучений нашла широкое отражение и в деятельности руководимого им отделения Академии наук, которое с этого времени становится одним из основных и центральных очагов изучения русского фольклора.
Следует назвать еще «Сборник Харьковского историко-филологического общества» (с 1886 г.) и «Известия Общества археологии, истории и этнографии при Казанском университете» (с 1878 г.; последние существовали до 1929 г.); из других местных изданий наибольшее значение для фольклористики имели «Записки» и «Известия» отделов Географического общества (в Иркутске, Омске, Красноярске, Семипалатинске и др.) и «Сборник материалов для описания местностей и племен Кавказа» (1881—1915).
Местные издания публиковали преимущественно материалы и отдельные статьи; иногда даже в их изданиях публиковались целостные сборники: так, например, в «Сборнике Харьковского историко-филологического общества» были напечатаны украинские сказки, собранные И. И. Манжурой (1890, т. II, вып. 2), сборник П. Иванова «Народные рассказы о ведьмах и упырях» (1891); в изданиях Восточно-Сибирского отдела Географического
243
общества — «Верхоянский сборник» И. А. Худякова (1890), в «Записках» Красноярского подотдела Географического общества два сборника русских сказок и т. д.
Значительно расширяется в эти годы и становится еще более углубленной собирательская работа. Установленные Рыбниковым и Гильфердингом методы записи и изучения былин переносятся и на другие жанры. Е. Э. Линева (1854—1919) применяет их к песням , Н. Е. Ончуков, Д. К. Зеленин, М. Б. Едемский и
другие — к сказкам. Последние становятся наряду с былинами в центре научно-собирательских интересов. Первый, кто применил методику Гильфердинга к сказкам, был H. E. Ончуков («Северные сказки», 1909), чей сборник, наряду со сборниками Барсова и Добровольского, позже привлек пристальное внимание Владимира Ильича Ленина. «Северные сказки» были первым сборником, в котором материал был распределен не по сюжетам, а по сказочникам, и в котором были сообщены подробнейшие сведения о сказочниках, об условиях бытования сказки в крае, об отношении к ней населения, об отражении в сказках местной природы и быта и т. п. Этому сборнику предшествовал том «Печорских былин» (1904), изданный в том же плане.
В 1912 г. была организована при Географическом обществе специальная Сказочная комиссия, возглавляемая академиком С. Ф. Ольденбургом, который явился неутомимым пропагандистом методов русской школы, выступая не только в русской, но и в западноевропейской научной печати. С. Ф. Ольденбург (1863—1934) по своим прямым интересам был востоковедом, примыкавшим к индианистской теории, в разработку которой он внес много новых моментов, не учитывавшихся его предшественниками. Основное место в его исследованиях занимали не буддийские легенды, но, по его формулировке, «памятники свободного народного творчества, не связанные ни церковной догматикой, ни утилитарными тенденциями». В области истории религии это привело его к новому пониманию буддизма и позволило выдвинуть проблему о связи последнего с народными культами; в области фольклора — к проблеме о составе народной словесности и в связи с этим к проверке методики ее изучения; он подверг пересмотру всю систему технических методов, какими работала современная ему западноевропейская фольклористика, и констатировал их непригодность, грубость, порой кустарность, отсутствие стройной и точной методики.
Пересмотр фольклористической методики и анализ существующих фольклорных сборников привели его к мысли о необходимости реорганизации всей фольклорной работы, разработки точных методов собирания и записей, систематического и планомерного обследования. Эти задачи и должна была реализовать
244
Сказочная комиссия. Сказочную комиссию нельзя рассматривать только как организационную ячейку: она явилась и своеобразным теоретическим центром. Здесь получили дальнейшую разработку и дальнейшее применение методы, выработанные фольклористикой 60-х годов, и в свою очередь на изданиях и сборниках Сказочной комиссии училось и воспитывалось почти все последующее поколение фольклористов; ее влияние испытала и фольклористика советского периода.
Сказочная комиссия не случайно организовалась в составе Географического
общества. Именно оно, как мы уже отмечали, впервые собрало в своем Архиве большое
количество сказок, на основе которых возник знаменитый сборник Афанасьева; приток
сказок в Архив Общества не прекращался и после издания Афанасьевского сборника, —
и вполне естественно, что на такой широкой базе могла создаться и укрепиться такая
специальная ячейка, как Сказочная комиссия .

mmmmmmmmmmmmmmmmmmmm
Е. Линева, «Великорусские песни в народной гармонизации» вып. I —II, Спб., 1904—1909.
nnnnnnnnnnnnnnnnnnnn
Издание сборника сказок, поступивших в Архив после издания сборника Афанасьева, было осуществлено Сказочной комиссией перед самой революцией: «Сборник великорусских сказок Архива Русского Географического общества», под ред. А. М. Смирнова, т. I — II, Пг., 1917. Третий том, в который должны были войти примечания к изданным томам, остался неосуществленным.
Большое участие в работах Сказочной комиссии принимал также и академик Шахматов, записи сказок которого составили часть названного выше сборника Ончукова. Из среды Сказочной комиссии вышли сборники сказок Д. К. Зеленина «Великорусские сказки Пермской губернии» (1914), «Великорусские сказки Вятской губернии» (1915); посвященный сказке том «Живой Старины» (1912, вып. II—IV); записи М. Б. Едемского из Вологодской губернии; не законченный печатанием сборник И. Ф. Калинникова «Сказки Орловской губернии. Волховский и Дмитровский уезды»; «Сказки Верхнеленского края» М. К. Азадовского (сборник был составлен в 1915 г., но вышел в свет уже после революции: в 1925 г. в издании Восточно-Сибирского отдела Географического общества). Последний сборник установил ряд новых принципов, прочно вошедших в дальнейшую практику русских фольклористов: публикация целостных репертуаров, учет индивидуальных моментов не только в плане биографическом (как это было у Ончукова и Зеленина), но и в плане художественном и
оооооооооооооооооооо
т. д. .
245
Из среды московских фольклористов вышли: «Беломорские былины» А. Маркова (М., 1901), «Архангельские былины и исторические песни» А. Д. Григорьева (т. I, М., 1904), «Материалы, собранные в Архангельской губернии летом 1901 года А. В. Марковым, А. Л. Масловым и Б. А. Богословским»рррррррррррррррррррр и, наконец, крупнейшее фольклористическое издание этого времени — «Сказки и песни Белозерского края» (М., 1915) Б. и Ю. Соколовых. В 1911 г. при Этнографическом отделе была учреждена специальная комиссия по народной словесности, поставившая вопрос (до сих пор не нашедший полного разрешения) об исчерпывающем библиографическом учете всей текущей литературы, выходящей в России («Библиографический указатель литературы по народной словесности на русском языке», 1913—1915: три выпуска, охватывающие литературу за 1911—1913 гг.); ею же было осуществлено первое научное издание частушек™™™'1™'1™™.
Все эти издания продолжали в основном методику Рыбникова и Гильфердинга, развивая ее далее и углубляя в соответствии с развитием теоретических изысканий. Изложением и обоснованием методов русской фольклористической школы явилась статья акад. С. Ф. Ольденбурга «Собирание русских народных сказок в последнее время»ггггггггггггггггтт. Принципы же и методы Шейна нашли продолжение в трудах местных собирателей, из которых особенно значительными были: четырехтомный «Смоленский этнографический сборник» В. Н. Добровольского (1891—1903) и «Белорусский сборник» Е. Р. Романова в девяти выпусках (1886—1912); оба эти издания охватывали

оооооооооооооооооооо
О значении данного сборника см. «Сказки Карельского Беломорья»,т. I. Сказки М. М. Коргуева, кн. 1. Записи, вступ. стат. и коммент. А. Н. Нечаева, Петрозаводск, 1939, стр. XXIX. Первый опыт публикации целостного репертуара сказочника был сделан в 1895 г. В. В. Лесевичем (философ-позитивист и фольклорист) — «Сказки и присказки деда Чмыхала» (см. «Сборник в пользу недостаточных студентов Университета св. Владимира», Спб., 1895,стр. 211—234). Сюда вошли тексты, записанные от сказителя, семидесятилетнего полтавского крестьянина, Р. Ф. Чмыхало (первоначальный очерк о нем см. «Мир божий», 1895, апрель, стр. 9—22). Но этот сборник является несколько случайным, и принципиальное значение принятого составителем метода было им самим совершенно неосознано. рррррррррррррррррррр «Известия имп. Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии», т. CXIV, «Труды Этнографического отдела», т. XVI, «Труды музыкально-этнографической комиссии..,», т. II, М., 1911.
чччччччччччччччччччч «сборник великорусских частушек», под ред. Е. Н. Елеонской, М., 1914. rrrrrrrrrrrrrrrrrrrr «Журнал Министерства народного просвещения» 1916, август, стр. 296—322.
самые разнообразные материалы и являлись своего рода фольклорными энциклопедиями определенных районов.
Собирательская работа на местах концентрировалась главным образом, как и в предыдущую эпоху, вокруг университетов и состоящих при них научных организациях, вокруг отделов Географического общества, местных архивных комиссий (особенно следует выделить Владимирскую, Саратовскую, Таврическую, Псковскую, Смоленскую и др.), а также местных краеведческих организаций (например, Общество изучения Севера, Архангельское и Вологодское отделения и др.). Из местных собирателей и исследователей-фольклористов этого времени следует особо назвать и выделить: Н. С. Шайжина (Олонецкая губ.), А. А. Шустикова (Вологодская губ.), политического ссыльного Г. Цейтлина (Архангельская губ.), H. H. Виноградова и
246
В. И. Смирнова (Костромская губ.), И. В. Костоловского (Ярославская губ.), А. В. Соболева (Владимирская губ.), Е. И. Розанову (Курская губ.), A. М. Листопадова (Донская обл.), успешно продолжавшего свою деятельность и в советское время, А. Макутина (Кубань) и многих других. В Сибири интенсивно работали: в Енисейской обл. — В. С. Арефьев, М. В. Красноженова, В. И. Анучин; в Иркутской — A. М. Станиловский,М. П. Овчинников; в Забайкалье — К. Д. Логиновский; русское население Кавказа изучали Л. П. Семенов, В. Карпинский и другие.
Многие из периферийных сборников и исследовательских этюдов далеко перерастали рамки местного значения и входили в основной фонд русской фольклористической литературы. Таковы работы Н. Виноградова по заговорам и народному театру, В. Смирнова — о причитаниях и гаданиях, сборники сказок М. В. Красноженовой, записи донских былин и исторических песен А. Листопадова и т. д. К 10-м годам XX века относятся и первые работы сибирского (иркутского) фольклориста Г. С. Виноградова (1887—1945), впоследствии крупного специалиста по детскому фольклору.
Значение фольклорных сборников, созданных русской фольклористической
школой, ни в коем случае не ограничивалось только национальными рамками. Эти
сборники составили эпоху в истории европейской фольклористики в целом. Методы
собирания и исследования фольклорных памятников, установленные русскими
фольклористами, были в корне противоположны практике западноевропейских
фольклористов. Последние в этом отношении в сущности очень мало ушли вперед после
Гриммов, а во многих случаях оказывались позади тех требований, которые были
формулированы в «Обращении» Гримма; в особенности это отчетливо проявилось в
области изучения сказок. В 1916 г., подводя итоги западноевропейскому сказковедению
и, в частности, итоги собирания сказок в Западной Европе, акад. С. Ф. Ольденбург с
полным правом указывал отсутствие достаточного и вполне надежного материала.
«Подобное утверждение может показаться г странным всякому, — писал он, — кто
вспомнит о сотнях томов сборников народных сказок разных стран, изданных на
многочисленных европейских, азиатских, африканских, американских и австралийских
языках, а также и о многочисленных отдельных сказках, разбросанных и по
специальным изданиям, и по описаниям путешествий, и, наконец, по периодическим
изданиям» . Однако, указывал далее С. Ф. Ольденбург, «большую часть этого
материала составляют записи, совершенно не научные, без точных указаний места и времени записи и почти всегда без каких-либо сведений о сказителях». Другими словами, этот материал, по мнению ученого, мог иметь только «совершенно условное
247

SSSSSSSSSSSSSSSSSSSS «Журнал Министерства народного просвещения», 1916, август, стр. 296—
322.
научное значение»»тшшшш\ Многие сборники сказок, особенно сборники сказок первобытных народов, являются только пересказами, многие носят следы «обработок» и в сущности способны помочь только исследованию «сюжетов» и «тем», но не изучению сказки как целостного организма во всех ее взаимодействиях с социальной средой.
§ 6. С двадцатых годов XX в. в западноевропейской фольклористике наблюдается
стремление (в значительной степени под влиянием русских работ) перейти к новым
методам собирания и записи. Западноевропейские ученые начинают также
интересоваться условиями и формами бытования сказки, связью ее с личностью
сказителя, ее социальными отношениями и т. д. Особенно заметно проявилось влияние
русской фольклористики в трудах славянских ученых . В Германии эти
методы применял Вильгельм Виссер™™™™™™™™™™; в Швеции — Рихард Берге, в
Норвегии — Мольтке Моэ (1859—1913) и другие. Однако большинство появляющихся
сборников сказок и других видов фольклора продолжали старую традицию; в качестве
примера можно привести трехтомный сборник сантальских сказок
Боддинга , оценку которого дал тот же С. Ф. Ольденбург в одной
из своих статей, написанных незадолго перед смертью. «Самое главное, однако, затруднение, которое испытываешь, читая сантальские сказки настоящего сборника, — писал он в посвященной ему рецензии, — это полная неуверенность в том, что мы имеем точную запись со слов рассказчика. Остается впечатление, что записи лишь приблизительно передают форму первоначального рассказа и что нам поэтому можно их с уверенностью использовать лишь в отношении сюжетов и лишь отчасти, в самых
г „ г — xxxxxxxxxxxxxxxxxxxx А
общих чертах, по отношению к способу рассказывать» . Аналогичные
характеристики высказывались в последнее время и самими западноевропейскими учеными»-"""""""-.
Значение новых материалов, внесенных в общеевропейскую науку русской наукой о фольклоре, было вполне учтено западной наукой, — сборники Киреевского, Рыбникова, Шейна, Барсова, Гильфердинга вызвали довольно значительную литературу на
248
Западе и послужили основой для пересмотра многих научно-теоретических положений. С одной стороны, богатые и разнообразные русские материалы значительно расширяли базу для различных историко-сравнительных изысканий, с другой — заставляли критически относиться ко многим, ставшим уже традиционными, положениям науки о фольклоре.
Временем широкого проникновения в европейскую науку русских фольклорных материалов являются те же 60-е годы, но еще и первые теоретики мировой науки о фольклоре неоднократно подчеркивали необходимость широкого привлечения русского фольклора. Русским фольклором интересовались Гердер, Гримм; в 40-х годах возник в Германии специальный журнал, посвященный России «Archiv fur wiSSenSchaftliche

tttttttttttttttttttt «Журнал Министерства народного просвещения», 1916, август, стр. 296—322. uuuuuuuuuuuuuuuuuuuu например, М. Мигко, La роёме рориЫге epque en Jougoslavie au debut du XX-e siecle, PariS, 1929; Gerhard GeSemann, Studien zur sudslavischen Volksepik Reichenberg, 1926, и др.
wwwwwwwwww w. WiSSer, PlattdeutSche Volksmarchen, Jena, 1922; его же: Auf der Marchensuche. Die EntStehung meiner Marchensammlung, Hamburg und Berlin, 1926; его же DaS Marchen im Volksmund, Hamburg, 1925.
wwwwwwwwwwwwwwwwwwww «santal Folk-Tales edited by P. O. Bodding», Oslo, 1925—1929. xxxxxxxxxxxxxxxxxxxx «советская этнография», 1931, № 1—2, стр. 189. yyyyyyyyyyyyyyyyyyyy Walter Berendsohn, Grundformen volkstumlicher Erzahlerkunst in den Kinder-und Hausmarchen der Bruder Grimm, Ein stilkritischer Versuch, Hamburg, 1921.
Kunde von Russland», издаваемый д-ром А. Эрманом, участником экспедиции Гумбольдта. В основном «Archiv» был посвящен вопросам естественноисторического и экономического характера, но в каждом номере имелся раздел, посвященный лингвистике, истории, этнографии, литературе, в том числе и фольклору; по большей части это были переводные работы, но были и оригинальные статьи, написанные специально для журнала.
Пропагандистом русских, как и вообще славянских песен, явилась m-me Тальфи
/гр 1 •\zzzzzzzzzzzzzzzzzzzz г "Г
(lalvj) , глубокие исследования которой в области изучения песни еще не
получили должного освещения в науке. М-me Talvj выступала и как переводчик и как исследователь. Ее переводы сербских песен вызвали одобрение Гёте, а характеристика русской и славянской поэзии — восторженную оценку Герцена. Во Франции одним из ранних популяризаторов русской народной поэзии был известный романист-путешественник Ксавье Мармье, посвятивший в своих «русских письмах» («LettreS Sur la
T>'io/n\ „„ „ „ aaaaaaaaaaaaaaaaaaaaa
Russie», 1843) целую главу характеристике русских народных песен .
Но все это еще только эпизодические и случайные знакомства, — широкое же проникновение в европейскую науку русских материалов начинается, как уже сказано, в шестидесятые годы. Выше уже были названы труды итальянского ученого де-Губернатиса (стр. 71), широко пользовавшегося в своих исследованиях материалами русского фольклора, и англичанина Ролстона. Последний был крупнейшим посредником между русской и западной наукой, и, главным образом, ему обязаны западноевропейские
249
исследователи своим знакомством с русским фольклорным материалом; между прочим второй сборник Ролстона («Russian Folk-Tales», 1873) посвящен памяти
А 1 bbbbbbbbbbbbbbbbbbbbb
Афанасьева» .
Во Франции роль Ролстона отчасти выполнил Рамбо (Alfred Rambaud, 1842— 1905), автор книги о русской былевой поэзии («La Russie ёpique», Paris, 1876). Книга Рамбо весьма содействовала ознакомлению европейских исследователей и европейских читателей с русскими былинами и методами их изучения, ибо в ней, помимо теоретического исследования, были богато представлены переводы и пересказы песенных текстов, а в предисловии автор дал первый в европейской науке очерк фольклорных изучений в России, познакомив с трудами и методами Рыбникова, Гильфердинга и Барсова. Рамбо чрезвычайно способствовал широкому знакомству европейского общества — в первую очередь, конечно, французского — с русским фольклором еще и потому, что до выхода в свет книги в целом он опубликовал очерк о русской былевой поэзии в одном из распространеннейших французских журналов «Revue des deux mondes» (1874, t. IV, р. 41—73).
Теоретическая часть книги Рамбо большого значения не имеет, так как взгляды его не самостоятельны и эклектичны. Большое место он уделяет полемике со Стасовым, подчеркивая историческое значение русских песен. Русские былины он считает в такой же мере историчными, как «Одиссею» и «Песнь о Роланде». Первая знакомит с

zzzzzzzzzzzzzzzzzzzz
Talvj — псевдоним, составленный из начальных букв имени и фамилии Терезы Альбертины Луизы фон Якоб (1797—1870); ее отец был в течение некоторого времени профессором в Харькове, таким образом m-me Talvj с детства прекрасно владела русским языком; позже она в совершенстве овладела сербским и другими славянскими
языками.
aaaaaaaaaaaaaaaaaaaaa
О нем см.: Rene Martel, Xavier Marmier: un prёcurseur ignore des etudes slaves en France (Melanges publiёs en l'honneur de M. Paul Boyer, Paris, 1925.) bbbbbbbbbbbbbbbbbbbbb «То the Memory of Alexander Afanasieff I dedicate this Book to him so deeply indebted».
героической Грецией, вторая — с феодальной Францией; русские былины в такой же степени раскрывают историческую жизнь Киевской Руси.
Из других французских изданий, относящихся к русскому фольклору, следует еще особо отметить перевод сказок Афанасьева, выпущенный уже в 1874 г. Луи
БрЮЭЙрOмCcccccccccccccccccccc
Но наибольшее внимание русскому фольклору и русским исследованиям о фольклоре уделялось в Германии. Так, например, в 1854 г. вышло небольшое исследование А. Больца (August Boltz) о древнерусских былинах в сравнении со сказаниями об Артуре^^Мс1сШсШскШ. В первом томе «Jahrbuch fur Literaturgeschichte» (1865) была напечатана статья Марте (D-r С. Marthe) о русских былинах («Die russische Heldensage»); в «Archiv fur das Studium der neueren Sprachen u. Literaturen» (Bd. XXXIII, 1863) Op. Миллер поместил статью о сродстве песни о Гильдебрандте с русскими былинами об Илье. В пятом томе журнала Штейнталя и Лацарса «Zeitschrift fur Volkerpsychologie und Sprachwissenschaft» (1868) была опубликована статья В. Бистрома (W. В istrom, Das russisehe
250
Volksepos), в которой автор подробно реферировал материал сборников 60-х годов (Киреевский, Якушкин, Рыбников, Худяков, Савельев, Бессонов и другие) и дал очень подробную и обстоятельную характеристику содержания и формальных особенностей русской эпической поэзии. Там был сделан и первый опыт (еще очень краткий) библиографического учета немецкой литературы о русском фольклоре, главным образом об эпосе. В немецких журналах было помещено и большое количество переводов былин, исторических песен, духовных стихов и пр. Особенно увеличились последние с изданием специальных журналов для ознакомления с Россией: «Archiv fur wissenschaftliche Kunde von Russland» (Bd. I, 1841) и далее «Russische Revue», сменивший «Archiv» Erman'a, прекратившийся в 1867 г.; в последнем сотрудничали виднейшие русские ученые, в том числе Веселовский, поместивший там в 1873 г. большую статью о русских причитаниях «Die russischen Todtenklagen» (Bd. III, Heft 12, S. 487—524), прочно введшую в международную науку имя и тексты Федосовой.
Особенно большое внимание русскому фольклору уделял Маннгардт, состоявший, как было уже отмечено выше (стр. 178), в переписке с крупнейшими русскими собирателями. Специальное исследование о русской песне было написано немецким ученым Вестфалем.
Во второй половине XIX века очень много сделали для ознакомления с русскими фольклорными материалами и русскими исследованиями славянские ученые И. Ягич и Ю. Поливка, впрочем, деятельность последнего заходит и в советский период и захватывает советскую науку (Поливка скончался в 1932 г.). Ягич издавал специальный научный журнал «Archiv fur slavische Philologie», в котором принимали участие русские и славянские ученые, а также представители западноевропейской славистики. Крупнейшим посредником между наукой западноевропейской и наукой славянских стран, особенно русской, был Ю. Поливка. Еще Веселовский неоднократно сетовал, что выдающиеся исследования, написанные на русском или на одном из славянских языков, остаются неизвестными западноевропейским специалистам и как бы выпадают из общего русла научной мысли. Поливка это очень рано осознал и проявил совершенно замечательную энергию, с тем чтобы, насколько возможно, выправить это ненормальное положение. Он сотрудничает в целом ряде журнальных изданий немецких, польских, сербских.

ccccccccccccccccccccc «Contes populaires de la Russie» par Louis Brueyre, Paris, 1874. ddddddddddddddddddddd a. Boltz, Uber das altrussische Heldenlied im Vergleiche mit der Arthursage,

Он знакомил ученых с достижением научной мысли в разных странах. В славянских журналах он подробно реферировал работы немецкие, французские английские, итальянские, русские; в русских журналах давал обзор славянской фольклористики; в журналах немецких, главным образом в «Archiv fur slavische Philologie», отчасти и в «Zeitschrift des Vereins fur Volkskunde», он держал западноевропейских специалистов в курсе
251
всего того, что делалось в области фольклора в России и славянских странах.
В последней своей работе «Slovanske Pohadky», (Praha, 1932), которая является полным обзором всего того, что сделано в области изучения славянских сказок, он с особенным вниманием остановился на работах и методах русских фольклористов-сказковедов и подчеркивал выдающееся методологическое и методическое значение их сборников и исследований. В свой обзор он включил также и издания, появившиеся за советский период.
В 20-х годах нынешнего века эту посредническую роль, хотя и не в таких размерах, выполняли журналы «Revue des etudes slaves» и «Slavische Rundschau». Наконец, в это же время в западноевропейских научных изданиях выступили и сами представители русской школы фольклористов с подробным изложением своих методов работы.
252

ГЛАВА 6
РУССКАЯ ФОЛЬКЛОРИСТИКА В КОНЦЕ XIX-НАЧАЛЕ XX ВЕКА
§ 1. Усиление правительственной реакции в последней четверти XIX века и начавшийся процесс реакции в самом обществе отразился и на литературе и в научных изучениях. Этот процесс отразился в разных областях науки, но особенно заметным оказался он в истории литературы и в фольклористике, ибо эти дисциплины были теснейшим образом связаны с самой литературой и отражали те же процессы, которые характерны для последней. Русская литература развивается под знаком позднего, либерального народничества, которое по существу явилось отходом и от основных позиций демократии, и от позиций революционного народничества 70-х годов. Совершенно закономерно оно отказывается фактически и от наследия 60-х годов.
Ленин так определял это наследие: «Горячая вражда к крепостному праву и всем его порождениям в экономической, социальной и юридической области», защита
*-* eeeeeeeeeeeeeeeeeeeee
«всесторонней европеизации», «отстаивание интересов народных масс» .
Система воззрений народничества носит уже иной характер. Трем чертам, характеризующим наследие 60-х годов, Ленин противопоставляет три основные черты, определяющие сущность народничества. Эти черты следующие: 1) «Признание капитализма в России упадком, регрессом», 2) «признание самобытности русского экономического строя вообще и крестьянина с его общиной, артелью и т. п. в частности» и 3) «игнорирование связи «интеллигенции» и юридико-политических учреждений
fnfffflffflffflffff
страны с материальными интересами определенных общественных классов» .
Отсюда логически вытекал ряд других моментов, на которые также указал Ленин: стремление «задержать» развитие капитализма
253
и «прекратить ломку» капитализмом вековых устоев; идеализация «устоев», при которой общинное крестьянство рассматривалось как нечто высшее и «лучшее сравнительно с капитализмом», игнорирование и отрицание классовой борьбы в деревне, затушевывание тех противоречий в крестьянстве, «которые свойственны всякому товарному и капиталистическому хозяйству», и, наконец, отрицание связи «этих противоречий с более развитой формой их в капиталистической промышленности и в капиталистическом земледелии»»^^^^^^^^.
Самый факт постановки ряда новых вопросов, связанных с проблемой судеб капитализма в России и крестьянским вопросом в целом, Ленин считал «крупной исторической заслугой» народничества. «Вполне естественно и понятно, — писал он, — что народничество, дав (какое ни на есть) решение этим вопросам, заняло тем самым передовое место среди прогрессивных течений русской общественной
hhhhhhhhhhhhhhhhhhhhh ^ г-,
мысли» . Однако решение этих вопросов, подчеркивает Ленин,
«оказалось никуда негодным, основанным на отсталых теориях, давно уже выброшенных за борт Зап. Европой, основанным на романтической и мелкобуржуазной критике капитализма, на игнорировании крупнейших фактов русской истории и действительности»»"""""""""". В результате народничество оказалось реакционной теорией, «теорией, играющей на руку застою и всяческой азиатчине».
eeeeeeeeeeeeeeeeeeeee
В. И. Ленин, Сочинения, т. 2, стр. 472.
fffffffffffffffffffff
Там же, стр. 481.
ggggggggggggggggggggg в. и. Ленин, Сочинения, т. 2, стр. 481. hhhhhhhhhhhhhhhhhhhhh
iiiiiiiiiiiiiiiiiiiii гр
Там же.
Существенное различие между шестидесятничеством и поздним народничеством явно в их отношении к старине. Шестидесятников характеризует вера «в прогрессивность данного общественного развития» и «беспощадная вражда ко всем остаткам старины»; народникам же было чуждо это страстное отрицание, наоборот, они вновь вернулись к вере в самобытность России, к идеализации общины, крестьянства и т. д. Отсюда — неизбежность обращения к прошлому и к идеализации патриархальных условий общинного быта. Это был своеобразный народнический неоромантизм, главной чертой которого было полное отсутствие «социологического реализма»-^-^-^-^-^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'' (выражение Ленина) и который находился в полном противоречии с духом 60-х годов и их традицией. В полном противоречии с наследством 60-х годов находилась и народническая идеализация деревни, а это вело «к тому, что народники с крайним легкомыслием относились к действительным нуждам крестьянства, вытекающим из
kkkkkkkkkkkkkkkkkkkkk
данного экономического развития» .
Необходимо отметить, что в 70-х годах происходит возрождение славянофильских идей, что также нашло некоторое отражение
254
в идеологии позднего народничества. Все это вело в результате к новой интерпретации фольклорной темы как в художественной, так и в научной литературе. Народнический фольклоризм значительно отличается и от фольклоризма революционных народников. Последние подчеркивали революционные элементы в крестьянском мировоззрении и искали их отражений в народной поэзии; в частности, они стремились использовать фольклор и в своей революционно-пропагандистской деятельности; таковы, например, сказки С. Степняка-Кравчинского, Д. Клеменца, Ф. Волховского и других. Типичным же примером позднего народнического фольклоризма может служить творчество Златовратского, Засодимского и особенно Эртеля, создавшего образ религиозного мечтателя, народного сказителя Фоканыча («Гарденины»), который, по мысли автора, являлся мистическим носителем народной правды и исконно народных идеалов.
Преобладание религиозно-мистических элементов, идеализация народного предания и патриархального быта в целом являлись характернейшими чертами этого нового фольклоризма. Они характерны и для фольклорных стилизаций Лескова, и для художественно-этнографических романов Мельникова-Печерского, и для народных рассказов и теоретических высказываний о народной поэзии Льва Толстого. Всех этих писателей, как и названных выше писателей-народников, несмотря на существенное различие их общественно-политических позиций и художественных методов, объединяет некритический культ народного творчества, опиравшийся на идеализацию слабых сторон крестьянского движения — у Толстого или Эртеля, — или вытекает из консервативных тенденций, как например, у Мельникова-Печерского.
Эти черты сказались и на характере науки, развивавшейся под влиянием народнических тенденций или, во всяком случае, в их орбите; более всего это относится к фольклористике и этнографии. Романтические тенденции возрождаются и в науке о фольклоре. В противовес трезвой и реалистической критике 60-х годов на первый план выступает идеалистическое отношение к народному творчеству, а также отвлеченное представление о едином крестьянском разуме, о единой душе, единой психике; вместо стремления критически разобраться в народном творчестве и народном мировоззрении, как это было характерно для шестидесятников, проявляются тенденции безоговорочного преклонения перед тем и другим, любование «оригинальными» воззрениями отсталого крестьянства и т. д. В центре народнической фольклористики и народнической этнографии лежали труды по изучению народного миросозерцания или — по типично-народнической характеристике крупнейшего представителя этого течения А. Я. Ефименко — «представление народа о нравственном и справедливом». Поэтому особенное внимание привлекали вопросы

''''''''''''''''''''' Там же, стр. 490.
kkkkkkkkkkkkkkkkkkkkkV _ AQr
Там же, стр. 486.
255
народного миросозерцания, с одной стороны, и обычного права — с другой.
Среди научных деятелей этого поколения и этого направления одно из виднейших мест принадлежит Александре Яковлевне Ефименко (1848—1918) — первой русской женщине, получившей степень доктора истории.
По прямой специальности и основным научным интересам А. Я. Ефименко была историком; ей принадлежат работы по истории крестьянского землевладения на Севере России, по истории украинского народа («Южная Русь», «История украинского народа»), но вместе с тем она питала огромный интерес к народному творчеству, видя в нем один из важнейших исторических источников. Таковы ее статьи, посвященные проблемам обычного права и истории крестьянской семьи: «Народно-юридические воззрения на брак», «Женщина в крестьянской семье», «Трудовое начало в народном обычном праве» (они вошли в книгу «Исследования народной жизни, вып. 1. Обычное право», 1884).
Эти исследования Ефименко принадлежат собственно к этнографии, но они имеют прямое отношение и к фольклористике в тесном значении этого слова и оказали большое влияние на последующие работы в этой области. Особенно было сильно влияние Ефименко на украинскую фольклористику. Особый интерес представляет ее статья о народных воззрениях на брак, освещающая ряд существенных моментов свадебной обрядности. В статье «Трудовое начало в народном обычном праве» впервые провозглашен принцип трудового начала в русской крестьянской семье, — принцип, также сыгравший большую роль в последующих фольклорно-этнографических изучениях.
А. Я. Ефименко так определяла задачи и сущность новых изучений, имея в виду,
конечно, и свои собственные работы: «Если смотреть на народ, как на активный
элемент, способный в той или другой форме участвовать в общегосударственной
жизни, — положение меняется: знакомство с душою народа — скромнее говоря, с его
взглядами на право и нравственность — становится вопросом настоятельной
необходимости» . Характерным признаком такого типа работ являлось также
«полное признание народной правды» (формула той же А. Я. Ефименко) и своеобразное ей подчинение; в научной фольклорно-этнографической литературе наблюдаются те же тенденции, которые характеризуют и художественную литературу этой эпохи (например, Златовратского).
К этой категории исследований относятся и работы упоминавшегося выше П. С. Ефименко и замечательная во многих отношениях
256
работа по обычному праву Е. И. Якушкина «Обычное право. Материалы для библиографии обычного права, вып. I—III, 1875—1899», и более поздние работы А. А. Макаренко. Его «Сибирский народный календарь», принадлежащий вообще к лучшим работам в этой области, также может быть назван в качестве одного из типичных трудов этого направления («Сибирский народный календарь» вышел в свет в 1913 г., но работу над ним автор начал в конце 80-х годов). Особенно же заметно эти тенденции наблюдаются в собирательской практике и в фольклорно-этнографической литературе описательного характера. Авторы их не стоят уже на почве критического отношения к действительности, но, наоборот, стремятся во что бы то ни стало отыскать в народной жизни положительное начало с целью противопоставления их критической мысли. Таковы, например, очерки Н. В. Берга, бывшего ранее сотрудником «Современника», а после скатившегося в ряды правого лагеря; новые веяния захватывают и других этнографов и фольклористов, первые работы которых относятся

А. Ефименко, Исследования народной жизни, вып. 1, М,, 1884, стр. V.
еще к прежнему периоду, например С. Максимова, все более и более уходящего от интересовавших его прежде социальных тем («Сибирь и каторга», ч. 1—3, 1871) к темам религиозного быта и религиозных воззрений.
Особое место в литературе второй половины XIX века занимают два писателя,
имеющие прямое отношение и к истории изучения русского фольклора. Это
Г. И. Успенский и В. Г. Короленко. Оба они генетически тесно связаны с
народничеством, но в то же время их позиции весьма отличны от общенароднических. В
их деятельности отчетливо выражено критическое отношение и к основным догматам
народничества, и к самой крестьянской действительности. Успенского, правда, пленяла
поэзия «стройного» земледельческого мировоззрения; во «власти земли» он стремился
найти воплощение гармонии «справедливости, правды и красоты», но он умел видеть и
отмечать и темные стороны крестьянского быта и косность крестьянского
мировоззрения. Замечательно, что Успенский, отнюдь не будучи марксистом, по его
собственному признанию, был глубоко «тронут» учением Маркса. Успенский же один
из первых обратил внимание на рабочий фольклор и на рабочую и деревенскую
частушку, явившись по существу первым ее исследователем. Отдельные наблюдения и
замечания о частушках встречались и ранее, но только со статьи Успенского «Новые
народные стишки» (1889) начинается широкий научный и общественный интерес к
этому виду народной поэзии. Успенский ввел в науку и литературу и самый термин
«частушка», сделал попытку ее классификации и указал поэтическое значение частушек,
истолковав их как новую поэтическую форму народного осознания
действительности .
257
Имя В. Г. Короленко также в некоторой степени связано с фольклористикой. В нашем литературоведении еще мало изучены отношение Короленко к народной поэзии и его взгляды на фольклор, а также роль, которую последний играет в творчестве писателя. Между тем эти вопросы имеют огромное значение для понимания сущности и эволюции творчества Короленко. К темам народного творчества он обращался на протяжении всей своей литературной деятельности, привлекая их при решениях тех или иных общественных проблем. В одном из своих рассказов («В облачный день») он выразил свое понимание народной легенды, противопоставив ее внутреннюю правду внешней точности исторического факта.
Эта же мысль лежит в основе его воспоминаний о Чернышевском, где он передает
nnnnnnnnnnnnnnnnnnnnn
народную сибирскую легенду о великом демократе .
В фольклоризме Короленко, как и в его творчестве в целом, отчетливо проявились уже новые общественные тенденции, связанные с народным подъемом 90-х годов под влиянием растущего рабочего движения. Короленко принадлежал к тем группам либеральной интеллигенции, которые, как отмечает один из исследователей его творчества Г. А. Бялый, принимали революционное движение. Это сказалось и в отношении Короленко к фольклору, которое вообще довольно сложно, ибо в нем отразились различные тенденции и веяния. С одной стороны, отражая общенароднические тенденции, он чрезвычайно интересуется вопросами глубинного народного миросозерцания, особенно миросозерцания религиозного: таковы его ветлужские и керженские очерки.
mmmmmmmmmmmmmmmmmmmmm
В. Племянникова, Статья Гл. Успенского о частушках, «Художественный фольклор», вып. IV—V, 1929, стр. 160—171.
nnnnnnnnnnnnnnnnnnnnn
В. Г. Короленко, Собрание сочинений, т. 8, 1955, стр. 46—75.
Но вместе с тем он стремится отыскать в этом миросозерцании не какие-либо исконные идеальные нормы, но элементы протеста и критического отношения к действительности. Поэтому его внимание особенно привлекает фольклор народных

движений, к в этом отношении он является прямым наследником традиций Пушкина, Белинского, Герцена, революционных демократов 60-х годов. Он вновь обращается к разинскому и пугачевскому фольклору, выступая и как собиратель, и как исследователь, и как художник. В конце 90-х годов о« работает в Нижегородской архивной комиссии, собирает фольклорные материалы в Уфимской губернии и в южных степях и задумывает повесть из времен Пугачева (см. его рассказы и очерки: «Божий
„ ооооооооооооооооооооо \т РРРРРРРРРРРРРРРРРРРРР V
городок» , «У казаков» , «Художник
Алымов»™™™™™™™ и др.). Короленко выступил и в специально этнографической литературе, опубликовав со своим предисловием
258

<<

стр. 2
(всего 3)

СОДЕРЖАНИЕ

>>