<<

стр. 3
(всего 3)

СОДЕРЖАНИЕ

рукопись казака Г. Т. Хохлова о путешествии уральских казаков в «Беловодское царство»rrrrrrrrrrrrrrrrrrrrr.
Для правильного понимания судеб научной мысли в этот период, имея в виду главным образом фольклористику, особенно важно учесть еще один момент в характеристике народничества, также в свое время указанный и подчеркнутый В. И. Лениным. Это фактическое отсутствие веры в творческие силы народа, что было типично и для либерализма 60-х годов. Народники на первое место ставили свое руководство, считая, что интеллигенция сама сумеет направить страну на тот или иной путь, обеспечить то или иное развитие и т. п. «Отсюда полное недоверие и пренебрежение народника к самостоятельным тенденциям отдельных общественных классов, творящих историю сообразно с их интересами»^^^^^^^. «По мере расширения и углубления исторического творчества людей должен возрастать и размер той массы населения, которая является сознательным историческим деятелем»шшшшш, — пишет Ленин. Для народников же трудовые массы населения всегда являлись лишь объектом тех или иных мероприятий, но не «сознательными историческими деятелями»; вместе с тем народники никогда не ставили вопроса и о тех условиях данного пути, «которые могут развивать (или, наоборот, парализовать)
uuuuuuuuuuuuuuuuuuuuu
самостоятельную и сознательную деятельность этих творцов истории» .
В области фольклористики эта особенность народнического мышления отразилась в игнорировании вопроса об активной роли фольклора и в понимании последнего исключительно как пассивного отобразителя народного миросозерцания, что являлось также по существу реминисценцией романтической фольклористики и было определенным движением вспять по сравнению с шестидесятничеством. Такого типа, например, фольклоризм Н. К. Михайловского; его понимание и трактовка вопросов народной поэзии очень ярко отразились в статьях и рецензиях 70-х годов, в частности в рецензиях, посвященных сборнику Барсова и статье Костомарова о великорусской
vvvvvvvvvvvvvvvvvvvvv
народной песенной поэзии . Останавливаясь на песнях, которые
ооооооооооооооооооооо
Там же, стр. 399—408.
В. Г. Короленко, У казаков (Из летней поездки на Урал), «Русское
богатство», 1901, октябрь-декабрь.
qqqqqqqqqqqqqqqqqqqqq
В. Г. Короленко, Собрание сочинений, т. 3, 1954, стр. 273—329. «Записки Русского Географического общества по отделению этнографии»,
т. XXVIII, вып. 1, Спб., 1903, стр. 3—12.
sssssssssssssssssssss В. И. Ленин, Сочинения, т. 2, стр. 491.
ttttttttttttttttttttt
Там же.
uuuuuuuuuuuuuuuuuuuuu
Там же.
vvvvvvvvvvvvvvvvvvvvv. Н. К. Михайловский, Полное собрание сочинений, т. I, Спб., 1911.
приводил Костомаров в качестве рисующих отрицательные стороны русского народа — песни об убийстве женой мужа и т. п., — Михайловский называет их «поразительными по своему безобразно-зверскому содержанию». Но в отличие от Костомарова, который на основании этих песен произносил суровый приговор над народом, Михайловский считает, что такие песни найдутся у каждого народа, что с точки зрения современного образованного
259
человека каждый народ может оказаться безнравственным, и потому никак не следует выносить какие бы то ни было «карающие приговоры». «Они столь же нелепы, — пишет Михайловский, — как противоположная крайность — засахаривание каждой черты
„ г wwwwwwwwwwwwwwwwwwwww jr
народного быта» . Как ни как, замечает он дальше, эти песни —
«часть нашего отечества»; «и любить отечество — значит любить и эти
ХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХ гр г- Л /Г " " „
мотивы» . Таким образом, Михайловский совершенно оставляет в
стороне вопрос о социальных причинах, обусловивших появление таких песен и их распространение в народной среде, совершенно игнорирует вопрос об их исторической роли и функции и всецело переводит вопрос в область отвлеченно-этических проблем, постулируя объективно-эстетическое отношение к памятникам народной поэзии. С еще большей силой эта ограниченность понимания сущности и значения фольклора сказалась в его рецензии на сборник Барсова. Он совершенно не понял ни исключительной художественной силы плачей Ирины Федосовой, ни ее общественного пафоса, ни ее гневного протеста. Он ограничивается только тем, что называет книгу Барсова «очень любопытной», но содержание ее считает «крайне унылым, однообразным, монотонным». Оно всё исчерпывается, по замечанию критика, двумя словами: «Мужик умер. Умер мужик, и «вопит» над его трупом вдова, дочь, соседка или так просто посторонняя талантливая «вопленница»ууууууууууууууууууууу. Сами плачи ему представляются «холодными и заученными», хотя, прибавляет он, иногда и «весьма изысканными». Основываясь на последнем, он утверждал даже, что искусство вопленниц в скором времени должно стать достоянием только немногих, а потому обречено на скорое исчезновение. Если сопоставить эту оценку хотя бы. с тем отношением к этим памятникам русской народной поэзии, какое было характерно для Некрасова, а позже Горького, то ее ограниченность и даже некоторая беспомощность становятся особенно ощутимыми. За этой оценкой лежит, конечно, характерное для позднего народничества пассивистское понимание фольклора. Оно же отразилось и в попытке Михайловского осмыслить отношение к народной поэзии Белинского и Л. Толстого и найти возможность их согласования и примирения.
Основной массив народнической фольклористики и этнографии составляют названные уже выше труды политических ссыльных, по большей части принадлежавших к различным народническим течениям: труды Штернберга, Богораза, Иохельсона, Трощанского, Ионова, Клеменца, Майкова, Левенталя, Пекарского, Макаренко и многих других. По большей части это труды,
260
посвященные вопросам изучения быта и фольклора различных туземных народов, но немало среди них и работ, посвященных русскому фольклору и русской этнографии. Яркую их характеристику дает один из крупнейших представителей народнической этнографии, бывший народоволец И. И. Майков. Он так определяет исследовательские интересы политических ссыльных: «Общей чертой является для всей этой группы работников то настроение, которое имело своим источником гуманитарное течение русской литературы и, в частности, статью П. Л. Лаврова «Цивилизация и дикие племена» и совокупность работ Ядринцева, порождавшие симпатии к народностям

wwwwwwwwwwwwwwwwwwwww
Н. К. Михайловский, Полное собрание сочинений, т. I, Спб.,

1911,стр. 743.
ХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХ
Там же, стр. 744.
ууууууууууууууууууууу Там же, стр. 756.

неарийской расы, как наиболее обездоленным и часто угнетаемым гордыми европейцами. Помимо своего теоретического интереса, освещение различных сторон материального быта и духовной жизни туземных народностей привлекало ссыльных народников как предпосылка для разумно направленной деятельности, имеющей целью устранение темных сторон местной жизни и поддержание проявляющихся в ней положительных начал, не наобум, не по прихоти какого-нибудь кабинетного филантропа, а в соответствии с действительными нуждами населения и с его коренными
r zzzzzzzzzzzzzzzzzzzzz xt
особенностями» . Число таких свидетельств можно значительно умножить:
автобиография А. А. Макаренко, статья С. Швецова о культурном значении политической ссылки и пр. Все они на первый план выдвигают, так же как и Майков, культурнические и гуманистические задачи.
§ 2. Народническая фольклористика не являлась основным руслом, по которому шло развитие науки о фольклоре. Центральную магистраль науки о фольклоре представляли деятели академической филологии, в которой с еще большей силой сказался спад общественных настроений и влияние реакции. Если наука 60-х годов была одним из проявлений великого общественного подъема и могучего раскрытия народных сил, то в науке после дующей эпохи проявляются уже иные тенденции: в ней отражаются общий для этого времени уход от «активного демократизма», «общественный индифферентизм», «мелкое культурничество» и «проповедь малых дел», которые пришли на смену боевому духу поколения шестидесятников. Наряду с этим в буржуазной академической науке выступают открыто выраженные реакционные тенденции. Все это роковым образом отражается и на самом характере научных исследований: вместо широких обобщающих проблемных работ появляются этюды и исследования, в которых сознательно не ставились принципиальные проблемы и не давались широкие теоретические обобщения, господствуют эмпиризм, формализм, тенденции «науки для науки». Веселовский и Потебня своею деятельностью как бы замкнули блестящую плеяду
261
великих исследователей фольклора, и хотя развитие науки о фольклоре в конце XIX и начале следующего века идет внешне под знаком их влияния, но по существу оно является отходом от их концепций и от поставленных ими задач научного исследования.
Основное место в русской науке о фольклоре занимала школа Веселовского, концепции Потебни в фольклористике отразились сравнительно слабо. Однако «школа Веселовского» не вполне оправдывает свое название. Под этой школой принято понимать исследования, направленные к выяснению различных сторон фольклорных влияний и взаимодействий. В конце XIX и начале XX века эти проблемы стояли в центре фольклористических исследований, в значительной мере они захватывают собой и начальные годы советского периода. Таковы работы Жданова, Батюшкова, Созоновича, Сырку, Халанского, Драгоманова, Потанина, позже Лободы, Лященки, Ярхо и многих других. Они давали разные варианты: одни подчеркивали западное влияние, другие — восточное, но в основном развитие науки шло в одном направлении. Сам Веселовский часто довольно сурово относился к построениям своих учеников, неоднократно отмечая их узкий эмпиризм, неумение подняться выше констатации сходства, отсутствие исторической перспективы, равнодушие к проблемам общественного порядка. Таковы его рецензии на книги Халанского, Батюшкова, а особенно Созоновича. Наконец, из школы Веселовского вышел ряд работ, являющихся по существу уже ревизией Веселовского, например работа Е. В. Аничкова «Весенняя обрядовая песня на Западе и у славян», ч. 1—2, Спб., 1903—1905. Таким образом, именно в этот период окончательно складывается и получает оформление то

«Сибирская живая старина», вып. III — IV, 1925, стр. 165—166.
направление, которое известно в науке под названием компаративизма или иначе миграционной школы.
Крупнейшими представителями школы Веселовского в области изучения русского фольклора, наиболее сохранившими основные методологические требования учителя, были И. Н. Жданов и Н. П. Дашкевич. Академик Иван Николаевич Жданов (1846—1901) первоначально был прямым учеником историка К. Н. Бестужева-Рюмина и Ореста Миллера, и это наложило определенный отпечаток не только на его научные, но и на общественные воззрения. Бестужев-Рюмин был типичным эклектиком по своим научным убеждениям, политически же он склонялся, хотя и не в такой степени как Ор. Миллер, к славянофильству в его позднейшей форме, характеризующейся преобладанием панславистских тенденций. Будучи эклектиком в области научной методологии, Бестужев-Рюмин, естественно, не занимался исследованием и постановкой широких проблем в изучении истории, но тем не менее кое-что из его научных взглядов представляло для своего времени безусловный интерес. Так, например, он являлся убежденным сторонником синкретичного изучения истории и отказывал
262
истории литературы в самостоятельном значении. Он уравнивал последнюю с такими дисциплинами, как история церкви или история права, и во всех них он усматривал лишь «частные побеги разветвления одной основной дисциплины — собственно истории». Подобная концепция исторической науки оказала несомненное влияние и на И. Н. Жданова. Бестужев-Рюмин придавал также огромное значение «народной поэзии», считая ее одним из важнейших исторических свидетельств. «Народная поэзия», — говорил он, — «должна лечь во главе угла при изучении истории народа, ибо в ней хранится ключ к пониманию всех событий и всех переворотов этой
„ aaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaa
истории» .
В последние годы, уже по окончании университета, Жданов примкнул к научному течению, возглавляемому в фольклористике А. Н. Веселовским. Труды последнего, по собственному признанию Жданова, оказали на него решающее влияние, однако для него не существует вопроса о внутренних основах заимствования — вопроса, являвшегося главным для Веселовского. Отсюда проблема влияний приобретает у Жданова имманентный и пассивный характер.
В своем труде «К литературной истории русской былевой поэзии», посвященном анализу «Прения Живота со Смертью», сказаний об Анике-воине и былины о Самсоне и Святогоре, Жданов ставит вопрос о книжном влиянии на устную поэзию. Анализ литературной истории памятников народной поэзии должен дать возможность вскрыть влияние книг и памятников письменности на устную поэзию и тем самым понять отношение народа к открывавшейся ему книжной образованности. «Нельзя представлять себе народ, — пишет И. Жданов,— яко аспида глуха и затыкающаго уши свои, иже не услышит гласа обавающих», как какое-то сказочное существо, которое умеет только беречь свой старый, бог знает каким образом, накопившийся клад. Нет, народ умеет не только хранить, но и наживать «словесное» добро. Его мысль открыта для образовательных влияний. Он совсем не знает раздора между книгой и песнью, между
bbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbb тт г-
делом массы и делом интеллигенции» . Подобная направленность
исследовательской мысли была подсказана И. Н. Жданову предшествующими работами Пыпина, Тихонравова, Сухомлинова, главным же образом работами А. Н. Веселовского. Но если у них, a в особенности у Веселовского, изучение книжных влияний отнюдь не снимало вопросов о народном творчестве и народности, а лишь уточняло и

aaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaa
Е. Шмурло, Очерк жизни и научной деятельности К Н Бестужева-Рюмина. 1829—1897, Юрьев, 1899, стр. 120. bbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbb и. н. Жданов, Сочинения, т. i, 1907, стр. 490.
детализировало его, то в работе И. Н. Жданова формалистически понятое книжное влияние по существу подменило собой проблему целостности и народности фольклорных произведений. О народности Жданов говорит в самых общих чертах в предисловии к своему
263
труду, однако в дальнейшем, при анализе фактического материала, эту проблему он обходит молчанием. Весьма показателен и тот факт, что для своего исследования Жданов избрал такие малопопулярные в народном эпосе произведения, как «Прение Живота со Смертью», былину о Самсоне и сказания об Анике-воине.
Несмотря на методологическую ограниченность, работа И. Н. Жданова в целом представляет несомненный интерес для науки о фольклоре, а в фактическом отношении она не утратила известного значения и до нашего времени.
Большой интерес как в фактическом, так и в методологическом отношении представляет вторая крупная работа Жданова, его докторская диссертация «Русский былевой эпос». В ней он рассматривает повести о Вавилоне и «Сказание о князях Владимирских», повесть об Александре и Людовике и былину «Нерассказанный сон», былины о Василии Буслаевиче и Волхе Всеславьевиче и песни о князе Романе и князе Михаиле. В методологическом отношении эта работа Жданова представляет несомненный шаг вперед по сравнению с его магистерской диссертацией. В речи перед диспутом, декларируя вопрос о методе и смысле сравнительного изучения памятников народного творчества, И. Н. Жданов выступает как последовательный ученик А. Н. Веселовского. Снова говоря о влиянии чужеземной книги, он вместе с тем уже продумывает вопрос «о прикреплении русского эпоса к родной старине и родной земле», что позже станет главной темой Вс. Миллера.
«Слышались и слышатся упреки, — говорил в этой речи И. Н. Жданов, — что, останавливаясь на заимствованиях и примесях, исследователи как будто забывают национальное значение эпоса, забывают связь былины с русским историческим преданием. Упреки имеют вид основательности, но ведь и заимствования в эпосе подтверждаются указаниями, не подлежащими сомнению. Как же быть? Как выйти из этого затруднения?
Толки о самобытности и подражательности в эпосе, об отношении родового и благоприобретенного напоминают мне споры некоторых географов о том, Ока ли впадает в Волгу или Волга в Оку. В самом деле, если определить ту массу воды, которую несет Волга в нижнем своем течении, перед впадением в Каспий, то в этой воде, конечно, лишь очень малая, ничтожная доля будет принадлежать той скромной реке, которая, под именем Волги, течет около Твери и Углича. И однако, несмотря на то что вода притоков значительно превосходит по объему воду реки-матери, права этой матери остаются неприкосновенными. Мы называем Волгу Волгой на всем ее течении, мы признаем ее единой, потому что она всей своей речной системой связывает далекие окраины Руси с ее центром, соединяет и срединные части Руси живым путем. Подобную же объединяющую систему представляет
264
и эпос с его разнообразными притоками. Как бы ни были значительны эти притоки, как бы ни были велики заимствования и примеси в эпосе, они не лишают эпоса ни единства, ни национального значения... »
Жданов иллюстрирует эту мысль на примере былины о Василии Буслаеве и былины «Нерассказанный сон». Первая, по мнению Жданова, целиком построена на легендарных мотивах, но это обстоятельство ничуть не умаляет ее исторического значения. Былина же «Нерассказанный сон» повторяет в стихах сказку, известную по книге о семи мудрецах. «Но песня связывает эту сказку с определенным историческим именем — с именем царя Ивана Васильевича. Разве могла бы устанавливаться эта связь, если бы народная мысль не останавливалась на вопросе о начале Московского царства,
6
1- „ " „ тт о cccccccccccccccccccccc
ы не было песен и преданий о царе Иване?» .
В этой же речи перед диспутом И. Н. Жданов подымает и другой вопрос — вопрос
о самой природе заимствований; если заимствования есть, то откуда берутся они? Его
интересует, «какой же именно материал вошел в наш былевой эпос, изменяя состав и
характер исторической песни? Недостаточно указать, что этот материал захожий,
материал, не принадлежащий к кругу наших былей. Нужно определить тот отдел
поэтической литературы, под влиянием которого определился состав той или другой
былины. При таком изучении выяснится живая связь, соединяющая былевой эпос с
другими, параллельными ему течениями народного творчества, история былины не
останется уединенной, а войдет в общую картину движения старорусской
dddddddddddddddddddddd
поэзии» .
В речи перед диспутом и в предисловии к диссертации еще чувствуется пафос общих проблем и методологически ценных, глубоко принципиальных обобщений, однако все эти положения не были органически претворены Ждановым в жизнь в самом исследовании, оставаясь по существу лишь декларацией, да иначе и не могло быть, ибо Жданов по существу стоял на консервативных позициях. В самом исследовании как раз отсутствовало сознание национальной целостности памятников былевого эпоса. Наиболее отчетливо это можно проследить на спорном и малоубедительном анализе автором былины о Василии Буслаевиче, которую он сопоставляет с известной легендой о Роберте-Дьяволе. Как правильно указал официальный оппонент Жданова, А. И. Соболевский, благодаря произвольному выбору вариантов Жданов изображает «новгородского удальца каким-то извергом человеческого рода, рожденным, если не от дьявола, то при помощи дьявола, образцом жестокости и бесчеловечия...» «Полное же различие типов симпатичного певцам Василья,
265
широкой русской натуры, и дьявольского отродья Роберта автором
eeeeeeeeeeeeeeeeeeeeee
игнорируется» .
Так же как магистерская диссертация Жданова, его докторская диссертация освещает не узловые моменты былевого эпоса, а анализирует явления, заведомо периферийные, теснейшим образом связанные с древней письменностью. Утверждение же его о том, что «указанные... явления... могут быть изучены... и на других примерах», повисает в воздухе. Об этом свидетельствует прежде всего его собственный опыт и та неудача, которая постигла его при попытке анализа популярной и глубоко народной былины о Василии Буслаевиче. Такой же характер носит и его предсмертная работа
ffffffffffffffffffffff
«Повесть о королевиче Валтасаре и былины о Самсоне Святогоре» , где
автор, между прочим, вновь с особой силой выдвинул роль Востока в переносе на Русь устных и книжных памятников.
Другим выдающимся, вернее сказать, одним из самых выдающихся исследователей русского фольклора после Веселовского был академик Николай Павлович Дашкевич (1852—1908). Дашкевич в сущности не был фольклористом, его основные интересы лежали в области истории западноевропейской литературы, но в процессе работы над ней он все время соприкасался с проблемами эпоса и народной поэзии в целом. Обе его диссертации захватывали смежные темы: первая (1877) была посвящена сказаниям о св. Граале; вторая (1890) носила заглавие «Романтика круглого стола».

cccccccccccccccccccccc

eeeeeeeeeeeeeeeeeeeeee
И. Н. Жданов, Сочинения, т. I, 1907, стр. 810—811.
dd Ив. Жданов, Русский былевой эпос, 1095, стр. VII.
«Журнал Министерства народного просвещения», 1895, октябрь,

стр. 354—363.
ffffffffffffffffffffff
Там же, 1901, май, стр. 1—24.

Первоначально Дашкевич стал готовиться к изучению русской истории, результатом чего и явилась его студенческая работа «Княжение Даниила Галицкого, по русским и иностранным известиям»8888888888888888888888. Как историк, он примкнул к определенной школе, возглавляемой его учителем по университету В. Б. Антоновичем. Эта школа занималась изучением главным образом местной истории, истории Южной и Юго-Западной Руси. Перу Н. П. Дашкевича, кроме указанной студенческой работы, принадлежат еще следующие исследования в области русской истории: «Общественный строй Южной Руси во второй половине XIII и первой половине XIV веков»
/1 oT7\hhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhh тт „ тп о "т» /'ioo/i\
(1877) , «Первая уния Юго-Западной Руси с католичеством» (1884),
«Описание Черноморья, составленное Эмидием д'Асколи в 1634 г.» (1891) и ряд других.
Дашкевич же был выдающимся знатоком украинской литературы. Его «Отзыв о сочинении г. Петрова «Очерки истории украинской
266
литературы XIX столетия»1111111111111111111111 представляет собой совершенно самостоятельное исследование, далеко превосходящее и по объему и по глубине рецензируемую книгу. В отзыве Дашкевича затронуто большое количество вопросов, связанных с развитием фольклоризма в украинской и русской литературе, вследствие чего данная книга представляет огромный исторический интерес и должна быть включена в число важнейших памятников не только истории украинской, но и русской фольклористики.
Непосредственно изучению фольклора посвящены три крупные статьи Н. П. Дашкевича: «К вопросу о происхождении русских былин. Былины об Алеше Поповиче и о том, как перевелись богатыри на святой Руси»-1111111111111111111111, «Разбор сочинения В. Ф Миллера «Экскурсы в область русского народного эпоса. I—
kkkkkkkkkkkkkkkkkkkkkk „
VIII» и «Вопрос о происхождении и развитии эпоса о животных по
исследованиям последнего тридцатилетия» ; последняя — развернутая
рецензия, посвященная анализу западноевропейского средневекового эпоса о Рейнеке-Лисе.
Все исследования Дашкевича о фольклоре проникнуты пафосом общетеоретических проблем. При изучении русского и западноевропейского эпоса его интересуют не столько частные вопросы специфики того или иного явления, сколько общие вопросы генезиса эпоса.
По мнению Дашкевича, никакое решение отдельных вопросов фольклора невозможно вне сферы общей проблематики науки. Он иллюстрировал эту мысль на примере животного эпоса: «Изучая эпос о Лисе, она (наука.— М. А.) наталкивается на те же камни преткновения, о какие доселе разбиваются ее усилия в попытках выяснить генезис сказок, былин и т. п. произведений словесности. Где источник удивительного сходства эпизодов романа о Лисе со сказками разных народов, как сложилась удивительная канва этого романа и каков смысл его обработок первоначальных и последующих? В решении этих вопросов, в особенности вопроса о происхождении новоевропейского эпоса о Лисе, сменялись и борются те же общие взгляды на причины сходства тех или иных сказаний у различных народов, которые заправляли

gggggggggggggggggggggg «Киевские университетские известия», 1873, № 6, 9 и 10. hhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhh
Не напечатано; лишь краткое изложение содержания см. в «Чтениях и историческом обществе Нестора-летописца», кн. 1, 1873—1877, Киев, 1879, стр. 306­307.
1111111111111111111111 «Отчет о 29-м присуждении наград гр. Уварова», Спб., 1888,стр. 37—901. шшшшшш «Киевские университетские известия», 1883, № 3 и 5.
kkkkkkkkkkkkkkkkkkkkkk
«Записки имп. Академии наук по историко-филологическому отделению», т. I, № 2, серия 8, 1895, стр. 71—112. ш1111111111111шш «Киевские университетские известия», 1904, № 12.

1 „с mmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmm
исследованиями фольклора вообще» .
Н. П. Дашкевич скептически относится к претензиям отдельных направлений в фольклористике дать исчерпывающее объяснение фольклорных проблем. Он считал, что каждый из существующих
267
методов не может претендовать на общее значение, но каждый из них может
пригодиться при освещении отдельных частных проблем .
Дашкевич пытался создать синтетическую теорию, в которой были бы объединены достижения различных фольклористических теорий.
Дашкевича обычно не причисляют к школе Веселовского, но по существу он ближе других ученых примыкал именно к ней. Главное, что сближало его с Веселовским, — это интерес к общетеоретическим проблемам. Он больше, чем кто-нибудь другой из современников Веселовского, понял и органически усвоил его концепцию мирового литературного процесса, два основных принципа этой концепции: происхождение и
oooooooooooooooooooooo г " тт т-»
развитие литературных образований. Но, в отличие от Веселовского,
эти проблемы для Дашкевича имели лишь сугубо академический интерес, они были лишены того пафоса общественности, которым проникнуты все ранние работы Веселовского. Вопросы фольклора и литературы понимались Дашкевичем как нечто самодовлеющее; они отрывались им от той жизни общества, которая, по Веселовскому, определяла собой весь процесс развития мировой литературы, в том числе и развития фольклора. Тем не менее было бы ошибкой утверждать, что научные взгляды Дашкевича на фольклор лишены идеи народности, конечно, в либеральной интерпретации. Так, например, вопреки мнению многих ученых своего времени, он ограничивал значение книжного влияния на народное творчество, выдвигая в противовес этой «модной», по его словам, теории положение о творческой активности народных масс.
В произведениях фольклора Дашкевич усматривает «не переживания только и окаменелости далекой, первобытной старины, но результат также непрерывного видоизменения творчества в течение последующих веков развитиярррррррррррррррррррррр. Его теория «не выдает преимущественной привилегии на творчество лишь отдаленным эпохам человеческой истории, хотя бы и весьма богатым фантазиею и образностию языка, не усвояет монополии художественного созидания одним каким-нибудь народностям, напр, арийским, или одной какой-нибудь стране, напр. Индии, а признает участниками в творчестве и распространении мировой литературы, какою является фольклористическая, даровитых людей всего мира, разных эпох и племен»™од™™од™™'™
268
В вопросе о генезисе русского былевого эпоса Дашкевич в основном примыкал к историческому направлению, продолжая тем самым линию, намеченную Л. Н. Майковым в его исследовании «О былинах Владимирова цикла» (Спб., 1863).





«Зерно всякого былевого эпоса — исторические сказания», — писал он в статье об Алеше Поповиче. Однако взгляды Дашкевича на былинный эпос нельзя целиком сводить к исторической школе, как это делает M. H. Сперанский1111111111111111111111. Дашкевич значительно развил и углубил точку зрения Л. Н. Майкова на эпос, критически используя, с одной стороны, все то, что накопилось с момента выхода в свет монографии Майкова, и, с другой стороны, осложнив метод последнего методом сравнительно-исторического изучения эпоса с привлечением западноевропейского материала.
Свою концепцию русского былевого эпоса Дашкевич наиболее полно развил в рецензии на «Экскурсы в область русского народного эпоса, I—VIII» В. Ф. Миллера. Критикуя различные частные исследования о былевом эпосе, он отмечает свойственный им всем недостаток, который заключается в игнорировании общетеоретических фольклорных проблем. «Исследователи, — пишет он, — часто не уясняют себе как следует общего процесса возникновения былевых эпосов, либо неполно и односторонне подбирают данные сравнений. Из подыскивания же параллелей и отдельных сходных мотивов, а также групп мотивов выходит мало толку, так как отмечаемые исследователями параллели и сходства не раскрывают ближайшим образом процесса сложения конечного целого, какое представляют собою былины, и в большинстве
„ ssssssssssssssssssssss
случаев этот процесс остается недостаточно выясненным» .
Дашкевич формулирует свой взгляд на происхождение былевого эпоса и определяет методику его исследования: основа и исходный пункт эпоса всегда исторические. Этот историзм может носить различный характер: либо как определенный исторический факт, лежащий в основе песни, либо как широкий исторический и бытовой фон, но никогда эпос не может мыслиться вне историй. Далее историческая или бытовая основа облекается в формы, которые часто становятся уже шаблонными; осложняется различными подробностями или поэтическими мотивами, широко распространенными в других эпических сказаниях.
Иногда последние заимствуются сознательно, иногда входят в национальный эпос бессознательно «из хранящегося в народной памяти запаса, выработанного уже в отдаленную пору развития человечества, или вообще ходячих фабул, представлений и приемов
269
поэтического воспевания или изображения. Сверх того, в среде, в которой слагается и живет известный эпос, обращаются, кроме исторических песен, и другие сказания в песенной, анекдотической и сказочной форме»ШШШШШй
Очень часто они соприкасаются с сюжетами былевого эпоса и также легко могут проникать в эпос. В эпос проникают и разного рода шаблонные фабулы мифического порядка, в которых уже утратился первоначальный смысл, но которые благодаря устойчивым формам передачи крепко держатся в коллективном творчестве. Происхождение их может быть различно: они могут иметь в основе какое-нибудь мифическое сказание и могут быть созданы на какой-нибудь общебытовой основе, «в чем до известной степени права, — добавляет Дашкевич, — так называемая

М. Сперанский, Николай Павлович Дашкевич, «Известия Отделения русского языка и словесности Академии наук», т. XIII, кн. 2, 1908,Стр. 265—289. Для Сперанского это понятно, так как он сам являлся типичным представителем исторического направления в русской фольклористике.
ssssssssssssssssssssss
«Записки имп. Академии наук по историко-филологическому отделению», т. I, № 2, серия 8, 1895, стр. 72.
tttttttttttttttttttttt «Записки имп. Академии наук по историко-филологическому отделению», т. I, № 2, серия 8, 1895, стр. 74.
антропологическая система истолкования подобных сказаний» .
Наконец, могут проникать в эпос и некоторые данные из литературных и вообще книжных источников. Исследователь должен выбрать из первообразных сказаний прежде всего черты народно-шаблонного творчества той среды, в которой эпос пребывал в моменты записи, причем былевые песни подлежат сопоставлению с иными песнями и сказками, бывшими входу в той же среде; затем «надлежит выделить то, что принадлежало к шаблонным, или ходячим, приемам и содержанию творчества среды, в которой эпос был передаваем на предыдущей ступени своего развития (для русского эпоса такою средою, предшествовавшею последней — крестьянской, должно считать, между прочим, среду казачества и старых сказителей — скоморохов, певцов духовных стихов и т. д.).
Лишь одновременно с этим либо после того уже можно приступить к сравнению
сказаний известного эпоса со сходными сказаниями у других народов с целью
определения причин этого сходства и для уяснения составных элементов
рассматриваемого эпоса. При этом необходимо иметь в виду, что иногда сходство даже
в ситуациях и отдельных выражениях может возникать и независимо от
заимствований» .
Для самого Дашкевича эта программа исследования не являлась пустой декларацией — он ее применил в 1883 г. на опыте в своем блестящем исследовании о былинах об Алеше Поповиче и о том, как перевелись на Руси богатыри. В этом исследовании Дашкевич вскрыл причины двойственности образа былинного Алеши и показал постепенный процесс «поэтизации» исторического лица и его включения в число богатырей Владимирова цикла. В отправном пункте своего исследования Дашкевич не
270
явился вполне оригинальным — он развил точку зрения Л. Н. Майкова на историчность образа Алеши Поповича, но главная его заслуга состоит в том, что он показал на огромном фактическом материале процесс поэтизации этого образа и показал процесс сложения былины о нем.
Дашкевич очень осторожно подходит к проблеме влияния и заимствования. Он
решает эту проблему совершенно в духе Веселовского: «...само по себе указание
заимствования и реминисценций еще не объясняет возникновения эпических сказаний:
надо раскрывать, сверх того, внутренние основания
" wwwwwwwwwwwwwwwwwwwwww гт
заимствований» . Дашкевич определяет условия, при которых
возможно литературное влияние: «Влияние песенного эпоса одного народа на эпос другого в широких размерах возможно лишь при тесном сожительстве и в месте более или менее дружественном слиянии одного народа с другим, каково было, напр., сожительство франков и других германских племен с галло-римлянами. Не таковы были отношения русских, с одной стороны, и половцев и иных тюрков — с
„ " xxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxx
другой» .
Это положение опять-таки сближает Дашкевича с Веселовским, который полагал те же условия для возможности литературного влияния. Возражая против тезиса Всев. Миллера о тюркском происхождении русского былевого эпоса, Дашкевич пишет: «Русская былевая поэзия отличалась в домонгольский период замечательной красотою и вместе ближайшим отношением к жизни, хватавшим за душу лиризмом и высоким

UUUUUUUUUUUUUUUUUUUUUU гр „тс
Там же, стр. 75.
vvvvvvvvvvvvvvvvvvvvvv
Там же.
wwwwwwwwwwwwwwwwwwwwww
«Записки имп. Академии наук по историко-филологическому отделению», т. I, № 2, серия 8, 1895, стр. 83.
xxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxx
Там же, стр. 80.
подъемом чувства и вдохновения, что видно из «Слова о полку Игореве». В силу чего, далее, восточные герои могли показаться столь привлекательными для народа иного происхождения, иной культуры и иных вкусов? Скажут, что восточный эпос представлял обаятельные идеалы витязей, долженствовавшие пленять воображение русских в века, когда и последние начали чтить такие идеалы, ведя борьбу со степью. Но у нас были и соответственные свои не менее прекрасные поэтические образы. Вспомним, наконец, как летопись выражается о «безбожных» половцах, говоря о татарском нашествии. В словах летописи сказалось отношение к половцам не только летописца и монаха, но и народа, который называл половцев «погаными». В силу всего этого можно думать, что половцы не могли в такой мере влиять на русских, чтобы в значительной степени наполнить своими песнями русский эпос»пппуууууууууууууууу.
Эту же мысль Дашкевич высказывает и в другом месте своего разбора: «...когда половцы были лютыми врагами Руси... могли ли русские люди преображать своего Владимира по образцу
271
эпического царя половецкого эпоса, — восточного царя, Кейкауса, и под влиянием этого
г"„ о zzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzz
иноземного образа?» .
В непосредственной связи с проблемой влияний стоит у Дашкевича вопрос о внутреннем содержании национального эпоса, решаемый им также в духе Веселовского: он упрекал Миллера, для которого источники самобытности лежали, по-видимому, преимущественно в «твердых традиционных приемах эпического склада», в «готовых формах народного склада». В противовес этой точке зрения Дашкевич указывает на важность тех патриотических либо нравственных идей, которые одушевляют эпос и имеют в нем иногда первостепенное значение. «Бродячие и захожие сказания несомненно есть в русских былинах, как и в эпосе других народов, но все дело в том, как они применены к общему содержанию, важны окраска, полученная ими, духовное состояние народности, внесенное в них, и место, принадлежащее им в общем складе
ааааааааааааааааааааааа
нашего эпоса» .
В заключение отметим, что Дашкевич уже по-новому ставил вопрос о фольклорном варианте, понимаемом им, правда, еще не в социальном плане, а лишь в плане временном и локальном. «Что до смешных и отталкивающих черт в характере Владимира, — пишет он, — то прежде всего возникает вопрос, не существовали ли параллельно уже в древней Руси сказания о Владимире, изображавшие его различно, смотря по тому, в какой сложились местности и какое время его правления имели в
о bbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbb у,
виду ,— до принятия христианства, или последующее?» . Различными
особенностями времени и места объясняет Дашкевич и двойственность в обрисовке характера Ильи Муромца, который «совершает иногда дела, казалось бы несовместимые
/˜' ccccccccccccccccccccccc у у
с его обычною величавостию и святостию» . Из этого логически
вытекали уже выводы социологического порядка, однако Дашкевич не сумел их поставить.
§ 3. В ряду сторонников компаративистского метода нужно отметить еще двух выдающихся исследователей, в научной деятельности которых проявлялись либо национально-федералистические, либо областные тенденции: М. П. Драгоманова и Г. Н. Потанина. Для последних обращение к проблемам заимствования имело иной

уууууууууууууууууууууу Там же стр 81
zzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzz «Записки имп. Академии наук по историко-филологическому отделению», т. I, № 2, серия 8, 1895, стр. 89.
ааааааааааааааааааааааа
Там же, стр. 83.
bbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbb
Там же, стр. 93.
CCCCCCCCCCCCCCCCCCCCCCC гр „ П/1
Там же, стр. 94.
характер и иное значение. Если демократы-шестидесятники и близкие к ним по духу исследователи обращались к вопросам заимствований и влияний, чтобы бороться с теориями национальной обособленности и исключительности, то для представителей угнетенных национальностей, боровшихся
272
за развитие национальной культуры, было важно подчеркнуть связь своего народа с культурой общеевропейской или даже общемировой и включить ее в общемировой культурный процесс. Крупнейшим выразителем этих тенденций в фольклористике был украинский общественный деятель и исследователь профессор Михаил Петрович Драгоманов (1841—1895).
Мы говорили уже выше о Драгоманове как авторе трех замечательных сборников по украинскому фольклору; ему же принадлежит и ряд статей по истории отдельных сюжетов, которые он помещал частью в болгарских изданиях (последние годы он был профессором в Софии), частью в русских под разными псевдонимами (основные псевдонимы — К. Кузмичевский; М. Т.-в; часто он подписывался просто литерой «К»); его фольклористические статьи (в переводах на украинский язык) собраны в четырех томах под заглавием «Розв1дки Михаила Драгоманова про украшську народню
ddddddddddddddddddddddd
словесшсть i письменство» .
Интерес Драгоманова к вопросам заимствования был продиктован его патриотическими тенденциями. Драгоманов был вождем и идеологом украинского буржуазного национализма и одним из наиболее последовательных проповедников идей буржуазного федерализма. Политические убеждения Драгоманова были довольно путаны, и в нем своеобразно сочетались элементы бакунизма с тенденциями либерального народничества... Ленин характеризовал его как ограниченного националиста и типичного либерала, — «украинского мещанина», «который выражал точку зрения крестьянина, настолько еще дикого, сонного, приросшего к своей куче навоза, что из-за законной ненависти к польскому пану он не мог понять значения
г „ г „ " " „ eeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeee r˜v
борьбы этих панов для всероссийской демократии» . Эти
националистические позиции обусловили и его методологические позиции в вопросах изучения фольклора; ему важно было вскрыть, что украинский фольклор является своеобразным вариантом общеевропейских или даже общемировых сюжетов, получивших новое оформление на украинской почве; особенно тщательно он прослеживал связи между украинским фольклором и фольклором народов Востока. Широкий сравнительный анализ давал возможность Драгоманову определить место тех или иных украинских текстов в общей эволюции сюжетов. «Между различными частями человечества, — классовыми, как и национальными, племенными, вероисповедными, политическими, — существует в области словесности, — писал он, — постоянный обмен, своего рода эндосмос и эксосмос, не останавливаемый никакими преградами. Подобное же открывается наблюдениями и над другими областями
273
человеческого быта и деятельности — областями жизни семейной, общественной,
экономической, политической .
Как исследователь-компаративист, Драгоманов примыкал ближе всего к индианистам (см., например, характерную в этом отношении статью «Славянские сказания о рождении Константина Великого», «Розвщки», т. III), но он никогда не

ddddddddddddddddddddddd
«Зб1рник ф1льольопчно>1 секцш наукового товариства имени Шевченка», т. II —III, VII, X. У Львов1, 1899—1907.
eeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeee В. И. Ленин, Сочинения, т. 20, стр. 403.
ffHfffifffifffifffifff «Вестник Европы», 1884, № XI, стр. 71; М. Драгоманов, Розвщки..., т. I, 1899, стр. 172—173.
замыкался в узкие рамки какого-нибудь одного научного направления и допускал роль разнообразных факторов. С. Савченко полагал даже, что Драгоманов стремился примирить теорию заимствования с теорией мифологической и теорией самозарождения

Однако это неверно. Допущенные (в статье о славянских переработках истории об Эдипе, «Розв1дки», т. IV) гипотезы о происхождении какого-либо отдельного сказания из мифа или древнего обычая вовсе не означают признания мифологической теории или стремления к сочетанию с ней других воззрений.
В данном случае следует видеть характерное для Драгоманова стремление внимательно учитывать творческие процессы народа, которые никак не исчерпываются только каким-нибудь одним путем развития, а представляют собой сложное и разнообразное явление. Отсюда и некоторые характерные особенности метода Драгоманова: он стремился разработать методику изучения отдельных вариантов с учетом всех модификаций сюжета, в зависимости от факторов географических, культурных, социальных и пр. Однако непосредственно в конкретных исследованиях это редко удавалось Драгоманову, тем более, что его анализы чаще всего бывали подчинены определенной политической задаче.
Анализ сравнительного фольклорного материала должен был помочь, казалось ему,
определить самостоятельную культурную миссию Украины; последняя, в его
построениях, оказывалась посредником в культурных связях Европы и России и даже
проводницей в последней идей европейского просвещения. «Западноевропейская
струя, — писал Драгоманов в статье о Корделии-замарашке, — которую у нас привыкли
приурочивать к «петербургскому» периоду, давно стала проникать в Россию с Юга, из
Византии и итальянских колоний Черного моря по дороге на Днестр и на Днепр, — а
затем и с запада, из Германии и немецких колоний Балтийского моря, по дороге на
Вильно, Полоцк, Смоленск, Псков, Новгород, — и не только насытила весь запад России
задолго до Петра Великого, но даже и великорусско-московский восток
ее» . Главное посредническое место в этом культурном обогащении
играла, по Драгоманову, Украина,
274
и эту роль ее и стремился определить он в своих историко-сравнительных этюдах. Так, например, анализируя украинские сказки о рогатом попе в связи с русскими и западноевропейскими версиями этого сюжета, он приходил к выводу, что украинские варианты необычайно важны как интересный материал, вскрывающий факт «самостоятельного общения нашего (т. е. украинского) народа с Западом»11111111111111111111111.
Узконационалистическая точка зрения часто приводила Драгоманова к построениям, напоминающим в некоторых частях суждения ранних адептов теории заимствования. Отмечая, например, грубость семейных отношений в украинских сатирических песнях, Драгоманов замечает: «Здесь мы имеем дело с карикатурой, а иногда и явно захожими песнями большею частью с признаками великорусского влияния в языке»-11111111111111111111111. Такого типа выводы Веселовский справедливо
г ^ kkkkkkkkkkkkkkkkkkkkkkk г
характеризовал как «забвение исторических условий» , что вообще
характерно для многих конкретных построений Драгоманова.
С. В. Савченко, Русская народная сказка, 1914, стр. 455—456.
Но несмотря на отдельные ошибки и недостатки Драгоманова, его исследования,
ggggggggggggggggggggggg hhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhh
М. Драгоманов, Розвщки..., т. I, 1899, стр. 172. 11111111111111111111111 м. Драгоманов, Два малороссийских «фабло» и их источники, «Вестник Европы», 1887, VII, стр. 351; М. Драгоманов, Розв1дки т. II, 1900, стр. 94. шшшшшш м. Драгоманов, Малорусские народные предания и рассказы 1876, стр. XVII.
kkkkkkkkkkkkkkkkkkkkkkk
А. Н. Веселовский, Собрание сочинений, т. XVI, 1938, стр. 171.
как и вся его научная деятельность в целом, оказали огромное воздействие на развитие национальной фольклористики. Он много содействовал знакомству европейских фольклористов с украинским фольклорным материалом, а в фольклористику украинскую вносил требования научной методологии; после его работ становилось уже немыслимым прежнее изолированное изучение своего фольклора и наивные умозаключения непосредственно от фольклорного материала к национальному характеру, что было характерно еще, например, для Чубинского.
Игнорирование исторической обстановки и исторических условий характерно и для исследований известного деятеля сибирского областничества Григория Николаевича Потанина (1835—1920). В истории русской науки о фольклоре Потанин принадлежит к числу наиболее выдающихся деятелей, как замечательный путешественник, организатор научной работы, как собиратель-теоретик. Подобно тому как у Драгоманова научная работа была тесно связана с его общественно-политической деятельностью, так и фольклористические изучения Потанина были обусловлены его областническими тенденциями. Проблема создания местной культуры и ее дальнейшего развития для него теснейшим образом упиралась в вопросы самого широкого изучения местной истории, народного быта и творчества. В
275
области народного творчества заслуги Потанина совершенно исключительны как изумительного организатора и собирателя сил.
Фольклор и этнография русского населения Сибири и до сих пор изучены крайне
недостаточно. Главнейшие изучения относятся вообще только к советскому времени, в
дореволюционный же период внимание исследователей привлекали преимущественно
местные туземные племена, и только очень немногие этнографы-фольклористы
интересовались населением русским (Е. Авдеева, С. Гуляев, Н. Костров,
М. Кривошапкин, позже А. А. Макаренко, В. Арефьев, М. Красноженова и другие).
Потанин был одним из первых, кто подчеркнул принципиальное значение такого рода
изучений и сам дал их пример в разностороннем очерке, посвященном описанию языка,
фольклора и быта русского населения на Алтае ; ему же принадлежит заслуга
инициативы в организации собирания и изучения русских сказок в Сибири: первые
сборники русско-сибирских народных сказок были организованы и изданы под его
непосредственным руководством и при его ближайшем участии как собирателя и
комментатора ; о необходимости широкого планомерного
изучения сказок во всероссийском масштабе он писал и в общей печати, подчеркивая не
только чисто научное, но и общественное значение этой задачи .
,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,, Г. Потанин, Юго-западная часть Томской губернии в этнографическом отношении, «Этнографический сборник» вып. vi, 1864.
mmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmm
1. Потанин, Русские сказки и песни в Сибири, т. i, вып. 1, Красноярск. 1902; т. i, вып. 2, Томск, 1906.
nnnnnnnnnnnnnnnnnnnnnnn Г. Потанин, О необходимости собирания сказок, «Образование», 1898,
Еще большую роль сыграл Потанин в изучении фольклора различных народностей Сибири, главным образом фольклора бурят. Он был совершенно исключительным организатором, собирателем сил и руководителем. В течение ряда лет (1886 — 1890) Потанин был правителем дел Восточно-Сибирского отдела Русского Географического общества, и это был период интенсивнейшей деятельности последнего в области изучений фольклора. Потанин умел разыскать и привлечь к работе в отдел сотрудников из самых разнообразных слоев общества и из самых отдаленных углов Сибири; он организовал ряд больших и малых экспедиций, создав целую серию научных изданий, в которых доминирующее место занимали фольклорные сборники. Интерес к «степному преданию», который лежал в основе всей его научной деятельности, он сумел внушить и русской и западноевропейской науке, и организованные им издания Восточно­Сибирского отдела приобрели широкую известность в общей ориенталистике. Потанин же сформировал прекрасные кадры собирателей бурят-монгольского фольклора, например, М. Хангалов, П. Баторов и другие; с помощью этих первых деятелей и был
г г ooooooooooooooooooooooo
создан ряд известных сборников отдела: «Сказания бурят...»» ,
276
«Балаганский сборник» M. H. Хангаловаррррррррррррррррррррррр и др.; эти издания не только составили эпоху в истории изучений бурят-монгольского фольклора, но благодаря многочисленным примечаниям к ним Потанина, широко привлекавших в сравнительных целях русские сказки и былины, сыграли немалую роль и в изучении непосредственно русского фольклора. В примечаниях же к названным выше сборникам русских сказок Потанин привлекал широкие параллели из фольклора монгольских и тюркских народов.
Как исследователь, Потанин формально принадлежит к школе исторического заимствования, точнее — к ориенталистическому течению в последней. Его основное исследование — «Восточные мотивы в средневековом европейском эпосе» (М., 1899) продолжало далее мысли Стасова и распространяло гипотезу о влиянии эпоса монгольских и тюркских народов не только на всю область русского эпоса, но чуть ли не на весь европейский эпос.
Но исходные принципиальные позиции у Потанина были иные, чем у Стасова и тем более у европейских ориенталистов. Потанин выступает как апологет и защитник так называемых «бескультурных» народностей, обитателей сибирских, монгольских и среднеазиатских степей и предгорий. Он неизменно стремится раскрыть и показать великое историческое и культурное значение кочевых народов. «За его трудами, — пишет акад. С. Ф. Ольденбург, — навсегда останется несомненная заслуга — введение в научный обиход в гораздо более широкой мере, чем прежде, того, что Григорий Николаевич назвал «степным преданием»™™™ [ooooooooooooooooooooooo
«Записки Восточно-Сибирского отдела Русского Географического общества по этнографии», т. i, вып. 2, Иркутск, 1890.
ррррррррррррррррррррррр «Труды Восточно-Сибирского отдела Русского Географического
общества», т. v, Томск, 1903.
qqqqqqqqqqqqqqqqqqqqqqq с. Ольденбург, Не довольно, «Русская мысль», 1915, № 11, стр. 9. 11111111111111111111111 Некоторые исследователи именуют поэтому теорию Потанина «культовой теорией происхождения эпоса», что, конечно, неправильно; такое название создает одностороннее представление о взглядах Потанина в целом.
sssssssssssssssssssssss
Г. Н. Потанин, Восточные мотивы в средневековом европейском эпосе, М., 1899, стр. 723.]™™™™' [2]
. Потанин прослеживал сюжет за сюжетом и всюду находил восточные источники. В азиатской орде имеют свои источники поэмы ломбардского цикла; там же нужно искать некоторые источники гомеровского эпоса и т. д.
Русские былины в этом освещении вновь, как у Стасова, оказались лишенными исторической почвы и представлялись ни чем иным, как отголоском старых восточных, преимущественно культовых легенд11111111111111111111111. Так, например, образ старого казака Ильи Муромца есть отражение восточных легенд о пограничном стороже, и потому всякие «догадки о каком-то Илье, уроженце из г. Мурома, отличавшемся на сторожевой
sssssssssssssssssssssss
казацкой службе и заслужившем песенную память, совершенно излишни» .
Образ
277
Ильи — не позднейшее создание русского творчества, а образ древний и международный. Даже для такого памятника, как «Голубиная книга», Потанин ищет восточных источников, находя их в легендах о Чингис-хане. В этих же легендах находит он и источник преданий о Карле Великом.
Все эти разнообразные и неожиданные параллели представляются, однако, очень малоубедительными, что и было вскрыто современной ему критикой. Его гипотезы отвергли не только исследователи русского эпоса, но и ориенталистышшшшшш Н. Я. Марр совершенно отверг все выводы Потанина относительно грузинского Амирана и причины ошибок Потанина видел в полном отсутствии у него «исторической
UUUUUUUUUUUUUUUUUUUUUUU
перспективы» . Отсутствие анализа исторических связей отмечал и В.
Бартольд. «Не обращая внимания ни на хронологию, ни на доказанные исторические связи, он сопоставляет между собою сходные легендарные сюжеты у различных народов, признает наиболее древней ту версию, которая представляется ему наиболее «архаичной», и на основании такого вывода строит гипотезы о переходе сказания от одного народа к другому, об исчезнувших промежуточных звеньях и т. п. Общеизвестный факт, что кочевник приспособляет к своему мировоззрению и быту сказание, заимствованное у более культурных народов, и, таким образом, придает ему более «архаическую» окраску, не принимается в расчет; выводы получаются, большею
vvvvvvvvvvvvvvvvvvvvvvv
частью, обратные выводам историков» . Особенно злоупотреблял
Потанин анализом собственных имен: он сопоставляет, напр., былину об Илье Муромце и Соловье с легендами о поездке Бармы в Вавилонское царство, полагая при этом, что самое прозвище Ильи («Муромец») есть видоизмененное Барма (Бурма). Поэтому он отвергает географическое толкование и предлагает «этнографическое»: именем «барма», «борма» мог называться какой-нибудь предмет культа, в дальнейшем же это название стало собственным именем и т. д.
В 10-х годах XX в. вышли еще две работы Г. Н. Потанина: «Сага о Соломоне» (Томск, 1912) и «Ерке. Культ сына неба в Северной Азии. Материалы к турко-монгольской мифологии» (Томск, 1916), но ни то, ни другое исследование не представляет собой ничего нового ни по методу, ни по выводам. Это приложение прежней точки зрения к частным случаям: обе эти книги могли бы явиться отдельными главами «Восточных мотивов». В них
278
идет речь о том же «степном предании», оказавшем мощное воздействие на фольклор России и Европы. В «Саге о Соломоне» он утверждает, что первоначальные редакции этой легенды сохранились у бурят и что в них следует видеть отражение восточных легенд о звезде Венере (Цолмон).
Исследования Потанина принято считать, как и работы Стасова, наиболее крайним выражением методологической нечеткости и произвольности сближений. Действительно, обычные ошибки представителей теории заимствования у Потанина часто имеют гипертрофированную форму, особенно это сказывается в пренебрежении к историческому анализу и в произвольных этимологиях, но в основном его построения в сущности мало чем отличались от большинства компаративистских сближений и сопоставлений.
ttttttttttttttttttttttt Впрочем, некоторые европейские ученые очень высоко расценивали исследование Г. Н. Потанина не только в фактографической его части, но и в принципиально-теоретической. См., например, написанный в 1907 г. очерк известного монголиста Берт. Лауфера (Б. Лауфер, Очерк монгольской литературы, Л., 1927).
UUUUUUUUUUUUUUUUUUUUUUU
«Журнал Министерства народного просвещения», 1899, вып. XII, отд.
2, стр. 246.
vvvvvvvvvvvvvvvvvvvvvvv
«Записки Восточного отделения Русского Археологического общества», т. XXI, вып. IV, 1913, стр. 150—151.
От произвольных сближений такого типа не были свободны ни Жданов (ср.
упоминаемое уже сопоставление былин о Василии Буслаеве с легендами о Роберте Дьяволе), ни даже порой сам Веселовский, не говоря уже о ряде второстепенных исследователей (например, Ф. Батюшков, И. Созонович и многие другие), по богатству же привлеченных материалов, обилию вариантов труды Потанина надолго останутся в числе основных для каждого исследователя-фольклориста.
§ 4. Несколько особняком стоят исследования профессора Александра Ивановича Кирпичникова (1845—1903). Кирпичников является в сущности ранним представителем теории самозарождения, предвосхитившим формулировки английских «антропологов». Очень большое сходство имеют его воззрения со взглядом Лэнга, но если у последнего проблема сходства фольклорных сюжетов объяснялась общими формами жизни у всех первобытных народов и сложной цепью культовых и социальных моментов, то Кирпичников эту же проблему сходства стремится объяснить общебытовыми положениями. Наиболее ярко это упрощенное понимание теории самозарождения сформулировано автором в предисловии к «Поэмам ломбардского
wwwwwwwwwwwwwwwwwwwwwww I- г-
цикла» и в заключении исследования об Егории
-V- г-„ xxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxx тг> „ Г „ Т/*
Храбром . В предисловии к поэмам ломбардского цикла Кирпичников
писал о неудовлетворительности в ряде случаев объяснения сюжетного сходства в памятниках фольклора путем мифологического толкования, а также средствами теории заимствования. «Сходство может, а в некоторых случаях должно быть объяснено иным путем, — говорит автор, — сами Гриммы признают в предисловии к сказкам необходимость положений столь простых и общих, что
279
они независимо друг от друга должны существовать повсеместно. Из этих отношений
возникают сходные явления, сходство которых можно уподобить сходству
звукоподражательных слов во всех языках. Действительно, как крик кукушки должен
отразиться в языках одним и тем же названием птицы, так и известное отношение между
людьми, необходимо существующее при известной ступени развития человека, должно
отразиться в поэзии...»ууууууууууууууууууууууу. Кирпичников справедливо замечает, что
поэтические ситуации являются отражением реальных, бытовых, но делает из этого
упрощенный вывод: «...понятие о браке земли с небом, — пишет он, — могло явиться
только тогда, когда брак, в какой бы то ни было форме, давно уже существовал на земле;
божественный жених мог только тогда освобождать невесту из власти злых демонов,
когда на земле человеческий жених не раз освобождал девушку из рук врагов. Эти
бытовые отношения накладывали свои рамки и на миф и на действительные
происшествия. Таким образом, из действительной жизни, условия которой до некоторой
степени одинаковы во всех концах мира, выработались такие общие рамки, такие темы,
в которых должна вращаться народная поэзия, что бы ни легло в ее основу: воззрение
акт, миф или история» . Сходство поэтических формул,
отражающих сходные ситуации, Кирпичников объясняет единством человеческой души во все времена и у всех народов. На последних страницах исследования об Егории Храбром Кирпичников иллюстрирует свои общие положения конкретными примерами, он говорит о безуспешности мифологического толкования сна героя до и после битвы с драконом и разбужения его слезой девицы. Он говорит также о невозможности

wwwwwwwwwwwwwwwwwwwwwww
А. Кирпичников, Опыт сравнительного изучения западного и русского эпоса. Поэмы ломбардского цикла, М., 1873.
xxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxx
А. Кирпичников, Св. Георгий и Егории Храбрый Исследование литературной истории христианской легенды, Спб., 1879.
yyyyyyyyyyyyyyyyyyyyyyy а. Кирпичников, Опыт сравнительного изучения западного и русского эпоса. Поэмы ломбардского цикла, М., 1873, стр. VI.
zzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzz объяснения этих мотивов путем сравнительно-исторического метода.
«Очевидно, что единое мифологическое толкование — натяжка, — пишет Кирпичников, — очевидно, что нет возможности для всех подобных случаев найти общий литературный источник; здесь вполне достаточно толкования морально-поэтического: женская слеза сильнее кулака и палки действует на богатыря, недоступного физическим страданиям, но мягкого сердцем.
Подобное толкование возможно и для сна героя. Сон есть естественное состояние одинокого богатыря, когда ему нечего делать (как пир — естественное занятие общества богатырей); сон перед битвой — естественное средство подкрепить свои силы; сон после утомительной битвы — единственное средство возобновить их. Исканье в голове, как известно, любимое народное средство возбудить укрепляющий сон. Скажут: неестествен сон перед опасною битвой, но герой народной сказки потому и
280
герой, что он неестественно силен и храбр; засыпая в виду близкой опасности, он доказывает, как презирает он своего врага, а низость врага, нападающего во (время сна,
„i „ aaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaa
тем рельефнее представляется слушателям» .
Кирпичников, однако, оговаривается, что теория самозарождения не может быть распространяема на все факты фольклора.
«Подобные толкования не считаются научными, — говорит он по поводу этой теории, — особенно когда они не подтверждены фактами из области сказаний не индоевропейских народов. Они действительно неуместны там, где можно добиться литературной связи; но для отыскания ее или даже для окончательного решения вопроса о необходимости литературной связи между сказками нужно и более материала, нежели
rr rr bbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbb
доселе собрано, и выработанный метод сортировки материала» .
Поэтому он предлагает «до времени довольствоваться скромными не научными толкованиями», вместо того чтобы строить рискованные коньектуры по поводу
cccccccccccccccccccccccc
различного рода праисточников и т. д. .
К этому же поколению ученых принадлежит и харьковский исследователь профессор Николай Федорович Сумцов (1854—1922). Н. Ф. Сумцов являлся одним из энергичнейших деятелей в области изучения фольклора: он изучал преимущественно украинский фольклор, но наряду с этим ему принадлежит большое количество работ и по русской народной поэзии и по общетеоретическим вопросам. Главнейшими его трудами являются: «Очерк истории колдовства в Западной Европе» (Харьков, 1878), «О
свадебных обрядах, преимущественно русских» (Харьков, 1881), «Религиозно-
dddddddddddddddddddddddd
мифическое значение малорусской свадьбы» , «Хлеб в обрядах и
песнях» (Харьков, 1885), «Культурные переживания» (Киев, 1890), «Разыскания в
eeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeee
области анекдотической литературы. Анекдоты о глупцах» , серия
статей о народных песнях, сказках, заговорах, по истории отдельных
сюжетов , а также ряд статей по истории украинской фольклористики и
этнографии, по библиографии фольклора, по вопросам взаимоотношения фольклора и
ллихт^е^рат^^у ^рыы тт дд gggggggggggggggggggggggg

aaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaa
А. Кирпичников, Св. Георгий и Егорий Храбрый, Спб.,1879, стр. 192.
bbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbb
cccccccccccccccccccccccc
Там же.
Там же, стр. 193.
dddddddddddddddddddddddd
eeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeee
«Киевская Старина», 1885, вып. III, стр. 417—436.
«Сборник Харьковского историко-филологического общества», т. XI, 1899, стр. 118—315.
ffffffffffffffffffffffff
Например, «Муж на свадьбе своей жены» в «Этнографическом обозрении», 1893, №> 4, стр. g—25.
gggggggggggggggggggggggg Первым трудом Н. Ф. Сумцова был «Исторический очерк
Как ученый, он не был оригинален; в целом его деятельность идет под знаком эклектизма: в ранних работах («О свадебных обрядах...»,
281
«Хлеб в обрядах и песнях» и др.) он еще разделял позиции мифологической школы, в других он является то представителем антропологической школы, то школы заимствования (см. особенно серию разысканий отдельных сюжетов).
Его деятельность в общей совокупности не представляется цельной, и отдельные исследования зачастую стоят в противоречии друг с другом. Таким образом, как теоретик, Сумцов не внес крупного вклада в науку, но его исследования до сих пор сохраняют свою ценность как богатейшее собрание материалов, как важный во многих случаях первоисточник и как библиографический учет. Так, например, большой интерес представляют его опыты подбора материалов по народно-поэтической зоологии, народно-поэтической ботанике, по демонологии и т. д. («Тур в народной
hhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhh т-> „ „ ˜ 111111111111111111111111 о
словесности» , «Ворон в народной словесности» , «Заяц в
народной словесности»1'^-^-^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'', «Жаба и лягушка в народных поверьях и
kkkkkkkkkkkkkkkkkkkkkkkk
сказаниях» и мн. др.).
В отличие от Сумцова, для которого на первом плане стояли проблемы этнографии и который в ранних своих работах разделял еще мифологические концепции, Петр Владимирович Владимиров (1854—1902), тяжелым психическим недугом рано оторванный от научной деятельности, стремился теснее сочетать изучение народной словесности с древнерусской литературой. Основной своей задачей он ставил, продолжая в этом отношении традиции ученых-шестидесятников, выяснение «национальных элементов литературного развития, связанного с ним развития образования, развития мысли и чувства русского народа»111111111111111111111111.
Отсюда важность учета заимствований как средства отчетливее определить проявление и развитие собственно национальных элементов. Однако метод заимствования Владимиров применяет очень осторожно, уделяя основное внимание параллельному анализу явлений русского фольклора и древнерусской литературы. Владимиров тщательно подчеркивал сложность и архаичность русской народной словесности, в которой, по его выражению, «русский народ на наших глазах переживает
mmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmm
свое средневековье, свою живучую старину» .
Потому-то изложение русской народной словесности должно предшествовать истории русской литературы в целом; соответственно этому его общий курс русского фольклора (принадлежащий
282
к самым выдающимся явлениям русской науки о фольклоре) озаглавлен: «Введение в
nnnnnnnnnnnnnnnnnnnnnnnn
историю русской словесности» (Киев, 1896) . «Если мы вычеркнем с

христианской демонологии» — студенческая работа, не появившаяся в печати вследствие запрещения цензуры (см. А. Лебедев, Первый научный труд проф. Н. Ф. Сумцова. Сб, «Пошана», Харьков, 1909, стр. 1—9). hhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhh «Киевская старина», 1887, вып. I, стр. 65—90.
111111111111111111111111 «Этнографическое обозрение», 1890, № 1, стр. 61—86. jjjjjjjjjjjjjjjjjjjjjjjj Там же, 1891, № 3, стр. 69—84.
kkkkkkkkkkkkkkkkkkkkkkkk
«Сборник Харьковского историко-филологического общества», т. IX, 1897, стр. 242—243.
111111111111111111111111 Вступительная лекция проф. П. В. Владимирова 7 сентября 1888 г., «Киевские университетские известия», 1888, № 12, стр. 14.
mmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmm
П. В. Владимиров, Введение в историю русской словесности, Киев, 1896, стр. V.
nnnnnnnnnnnnnnnnnnnnnnnn
Отдельные главы печатались в «Журнале Министерства народного
первых страниц истории русской литературы народную словесность в ее основных формах, то мы лишим историю древнерусской литературы ее самого живого элемента,
oooooooooooooooooooooooo
ее живого духа, и останемся при подражательных формах» , — писал
он.
Это утверждение смыкалось, таким образом, с положением Буслаева, формулированным им в знаменитой речи 1889 г. «О народной поэзии в древнерусской литературе». Однако подчеркивание архаических моментов в народной поэзии не мешало исследователю видеть в ней и живую творческую среду, хотя в самом изложении эти моменты несколько затушеваны и недостаточно полно выражены. Основными факторами происхождения народной словесности он считал «миф, быт и историю», различал «мифологическое, бытовое и историческое происхождение»рррррррррррррррррррррррр.
Непревзойденным до сих пор является «Введение» Владимирова по своей фактической насыщенности. Это одновременно и общий итоговый университетский курс и тщательное исследование. Весь труд выполнен по первоисточникам, особенно выделяются: глава о календарно-обрядовой поэзии, для анализа которой привлечен богатейший материал из памятников древней письменности; глава о былинах, где внимательно прослежены связи былин с летописями и книжной литературой, привлечен для анализа богатый археологический материал, учтены древние особенности языка былин и т. д. Внимательно прослежены черты древнейшего быта в русских сказках, их связи с былина« ми и другими видами устной поэзии и, наконец, впервые в русской фольклористике дан подробный обзор русских сказочных сюжетов.
По своим общественным позициям Сумцов и Владимиров принадлежали к либеральному народничеству, и в своих исследованиях они отразили в какой-то степени то отношение к народному творчеству, которое было характерно для предшествовавшего поколения исследователей. В этом отношении они являются их эпигонами, интерпретирующими их основные положения с либерально-народнических позиций. Другие их современники отражали уже иные веяния и тенденции. В работах русских исследователей последней четверти XIX века и начала XX века проявлялись тенденции, характерные для всей европейской фольклористики этого времени.
283
§ 5. Жданов и Дашкевич явились последними крупными представителями того течения в русской фольклористике, во главе которого стоял А. Н. Веселовский. Пафос научной деятельности этих ученых состоял в постановке принципиальных общетеоретических проблем, интерес к которым ощущался в каждом отдельном частном исследовании. Примерно с половины 80-х годов в России начинается определенный спад научной фольклористической мысли.
Это — результат понижения общего теоретического уровня буржуазной науки, как западной, так и русской, первые проявления которого замечались уже после 1848 г., но который широко обозначился после 1870 г. Буржуазная научная мысль переживала последний этап своего развития, характеризующийся, с одной стороны, агностическими и формалистическими тенденциями, с другой — отказом от демократических (именуемых наукой конца XIX в. «романтическими») тенденций. Фольклористика развивается в этом же направлении.
Она отказывается теперь от своих прежних тезисов о народе как носителе творческого начала, о народной культуре и народном творчестве. В большом количестве

просвещения», 1895, январь, апрель, июнь.
oooooooooooooooooooooooo
П. В. Владимиров, Введение в историю русской словесности, Киев,
1896, стр. V.
рррррррррррррррррррррррр Там же, стр. 58.

появляются труды, подвергающие пересмотру вопрос о происхождении великих национальных эпопей и отрицающие их народные истоки. Таковы, например, работы О. Бугге и Е. Мейера о происхождении и источниках Эдды, которую они выводили из античной литературы и христианских легенд. Против этих концепций резко выступал Веселовский («Разыскания», XVIII).
Крупнейшим и обобщающим трудом, принадлежащим к этому направлению в науке, явилось исследование Отто Группе о греческих культах и мифах™™™™™™™™, в котором был поставлен ряд принципиальных проблем о сущности народной поэзии и мифотворческих процессов, о взаимоотношении народного творчества с индивидуальным, о роли личности в народном творчестве и т. д. Именно у Группе резко прозвучала получившая позже роковую популярность ложная концепция о творческом бессилии народа: все культурные ценности, утверждал Группе, вырабатываются в высших классах населения и лишь спустя определенное время демократизируются и становятся достоянием широких народных масс.
Эта мысль Группе об «опустившейся культуре» легла в основу последующих определений фольклора. Наиболее отчетливо ее формулировал крупнейший швейцарский фольклорист Э. Гофман-Крайер (E. Hoffmann-Kjayer) в статье «Was 1st Vo1kskunde»: «Das Vo1k ргоёишегт. n1cht, es гергоскшег! nur» («Народ не производит, он только воспроизводит»). Свое завершение эти тенденции нашли в «боевых» работах Г. Наумана,
284
вышедших в предфашистский периодгггггггггггггггггггггггг. Науман наиболее подробно обосновал понимание фольклора как опустившегося вниз культурного достояния («gesunkenes Ku1turgut»). На смену демократическим концепциям науки о фольклоре он выдвинул идею культурной гегемонии аристократии.
Элементы ревизии демократических концепций наблюдаются и в течениях, выступивших против теории заимствования и против компаративистских методов. Они характерны для Лэнга и других представителей этнографической школы, в концепциях которых, как было отмечено выше, фольклор уже не представляется выражением народной жизни и ее творческих процессов, но символом бескультурья, отсталости,
„ ssssssssssssssssssssssss ttj „ „
рутины . Развивая эти воззрения, некоторые исследователи отказывались
видеть в фольклористике особую науку, а считали ее только методом исследования. На такой позиции стоял французский исследователь Гэдоз (Ga1doz), редактор специального фольклористического журнала «Me1usme», пропагандировавшего идеи антропологической школы.
qqqqqqqqqqqqqqqqqqqqqqqq о. Gruppe, D1e gr1ech1schen Ku1te und Mythen 1n 1hren Bez1ehungen zu den or1enta11schen Re11g1onen, 1887.
Н. Naumann. Pr1m1t1ve Geme1nschaftsku1tur. Be1trage zur Vo1kskunde und
Mytho1og1e, Jena, 1921; H. Naumann, Grundzuge der deutschen Vo1kskunde, Le1pz1g, 1922.
ssssssssssssssssssssssss
В русской науке близкие тенденции развивал философ-позитивист и социолог В. В. Лесевич, поместивший в 1899 г. в сборнике «Памяти В. Г. Белинского» статью «Фольклор и его изучение». Фольклор он рассматривал как «палеонтологический отдел» этнографии. С одной стороны, фольклор представляет, по Лесевичу, «исторические основы всего того, из чего слагается наша духовная жизнь»; с другой — знаменует собой власть этого прошлого, тормозящую движение прогресса, являясь «источником рутины и застоя».
В итоге «фольклор» окончательно утрачивал самостоятельный интерес, из его понятия совершенно выпадали творческие моменты, и сам он в целом сводился к понятию реликта. Таким образом, учение «антропологов» совершенно смыкалось с методологией и практикой позднейшего компаративизма; и те и другие одинаково приходили к отрицанию творческих процессов в фольклоре.
Смыкались «антропологи» с компаративистами и в методе исследования: как и последние, они все более и более отходили от общетеоретических проблем на путь частных исследований и мелочных сближений, повторяя все ошибки своих противников — и мифологов-этимологистов, и адептов теории заимствования.
В этом же потоке антидемократических тенденций находятся в сущности и исследования крупнейшего французского фольклориста конца прошлого столетия Жозефа Бедье (Bed1er): «Les Fab11aux. Etudes de 11tterature popu1a1re et d'h1sto1re 11ttera1re du moyen age»», Par1s, 1893; «Les 1egendes ep1ques», I—IV, 1908—1913. Первая книга была направлена против крайностей компаративизма, и в своей критической части она сохраняет в очень многих случаях свое значение и до настоящего времени. Основной
285
же тезис Бедье сводится к следующему: установление законов заимствования немыслимо; в отношении происхождения сказок нужно признать полигенезис; относительно же огромного большинства волшебных сказок нельзя сказать определенно, когда и где они возникли. Однако теория полигенезиса сказок в том виде, как ее понимал Бедье, по существу знаменовала собой отказ от поисков закономерности в мире явлений фольклора и являлась типично агностическойшшшшшш.
Бедье не верит в возможность существования каких-либо законов, управляющих интеллектуальной жизнью народа. Отрицанием народных начал проникнуто и его четырехтомное исследование о происхождении старофранцузского эпоса. Бедье утверждает, что создателями эпоса во Франции явились странствующие жонглеры, сопровождавшие паломников в их путешествиях к различным святым местам во Франции и за ее пределами, причем материалом для их произведений служили не народные предания, а рассказы монахов из монастырей, расположенных вдоль больших путей, паломников, рекламировавших им свои реликвии и рассказывавших о мирских подвигах своего патрона-феодала. Соответственно этому Бедье решительно выступил против теории кантилен, доказывавшей существование народных песен (или прозаических сказаний) в период, отделяющий создание эпических поэм от изображаемых в них исторических событий. Выводы Бедье применил к русским былинам Ван Женнеп (Van Gennep) в своей книге об образовании
uuuuuuuuuuuuuuuuuuuuuuuu т"> „ " „ „ „
легенд . В русской науке реакционная и клерикальная теория Бедье
нашла признание у Е. В. Аничкова, выдвинувшего гипотезу, согласно которой русский былевой эпос представлялся созданием церковников, каким считал автор наших калик
VVWVVWVVWVVVVVVVVVVVV тт I-
перехожих . Но в основном теория Бедье встретила оппозицию
главным образом в русской науке. Среди многочисленных критиков и рецензентов (на всех языках) обеих работ Бедье особенно следует отметить статьи С. Ф. Ольденбурга по
wwwwwwwwwwwwwwwwwwwwwwww
поводу «Les Fab11aux» и А. А. Смирнова — по поводу второй
xxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxx
работы , последним был выдвинут обратный тезис: поэтическая
традиция chancons de geste не изобретена отдельными жонглерами, но выработана в

uuuuuuuuuuuuuuuuuuuuuuuu
VVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVV
tttttttttttttttttttttttt Теория полигенезиса не привлекла большого количества адептов. Из русских ученых одно время примкнул к ней А. И. Никифоров («Русские повести, легенды и поверья о картофеле», 1922), позже совершенно от нее отошедший.
A. Van Gennep, La formation des 1egendes, Paris, 1910, p. 179 и сл. E. Аничков, Из прошлого калик перехожих, «Живая старина»,1913,
стр. 185—200.
wwwwwwwwwwwwwwwwwwwwwwww
«Журнал Министерства народного просвещения», 1903, апрель, стр.217—238; 1906, октябрь, стр. 221—239; 1907, май, стр. 46—82.
xxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxx
А. А. Смирнов, Новая теория происхождения старофранцузского эпоса, «Записки Неофилологического общества», вып. IV, 1910.
течение многих веков в горниле народной поэзии. Прямым возражением Бедье является и небольшое исследование В. Ф. Шишмарева
266
«Рауль де Камбре. К вопросу о генезисе старофранцузского эпоса», опубликованное уже в советское времяуууууууууууууууууууууууу. Оба последних автора являются прямыми учениками А. Н. Веселовского, который сам в свое время выступил с резкой критикой
zzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzz
работ, отрицающих народные корни национальных эпопей .
На этой же почве возникла и так называемая «финская школа», сыгравшая огромную организационную роль в европейской фольклористике, но вместе с тем отразившая общие для того времени тенденции формализма и эмпиризма. Основоположником школы явился финский ученый Ю. Крон, впервые применивший географо-статистический метод при анализах рун Калевалы; позже этот метод был уточнен и развит К. Кроном (1863— 1933) и Анти Аарне (1867—1925). Наибольшее распространение он получил у фольклористов Северной Европы (Швеция, Норвегия,
Д
\aaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaa
ания) .
Представители финской школы стояли на позициях компаративизма и считали заимствование основным фактором в жизни народных сказаний (сказок, легенд, анекдотов и пр.); основная задача исследования — определение родины каждого сказания. Для установления первичного вида сказания (архетип) необходимо разложить сказку на элементарные мотивы; для этой цели необходимо самым тщательным образом изучить количественное и географическое распространение вариантов. Кропотливый анализ праформы сюжета, отыскивание в нем мотивов, окрашенных спецификой времени и места, должны помочь определить страну и эпоху, в которую возникла данная сказка, и проследить пути ее распространения. Отсюда и самое название метода, которым оперирует школа: «географо-статистический», а самая школа иначе именуется «историко-географическая».
Однако фактически история сказки понималась формалистически; многообразные изменения в сказках сводились исключительно к внешним причинам или фактам влияния, вне учета целостной жизни сказки в ее связях с социальной средой и изменениями в жизни общества.
Крупнейший из современных представителей школы В. Андерсон так формулирует основные проблемы, возникающие при каждом фольклористическом исследовании: 1) какова была примерно праформа исследуемой сказки или песни, 2) где и 3) когда она могла возникнуть, 4) как распространялась географически и 5) какие возникали при этом «местные редакции»
287
bbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbb
и в каком генеалогическом отношений находятся они друг с другом .
Ограниченность и в конечном счете реакционность финской школы определяются главным образом эмпиризмом и формализмом ее научного метода. В докладе, прочитанном на Ленинградской конференции фольклористов (весной 1936 г.), Н. П. Андреев подверг обстоятельному разбору основные ошибки финской


yyyyy5z,5,yyyyyyy,y,yyyyyyyy «известия Академии наук СССР», 1931, № 10, стр. 1127—1172. zzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzz А. Н. Веселовский, Разыскания в области русского духовного стиха,
XVIII, Спб., 1891.
aaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaa
Основные положения финской школы наиболее подробно изложены вкниге: A. Aarne, Le1tfaden der Verg1e1chenden Marchenforschung, 1913, затем их формулировал К. Крон в своей монографии «D1e fo1k1or1st1sche Arbe1tsmethode» (Os1o,
1926).
bbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbb «Fo1k1ore Fe11ows Commun1cat1ons», 1939, vo1. 51, № 124, стр. 6.
ccccccccccccccccccccccccc
школы . Все исследования «финской школы», указывает Н. П. Андреев,
строятся на основе сугубого эмпиризма; исследователи финской школы особенно подчеркивают отсутствие у них какого-либо рода предвзятых идей, что, в сущности, означает и отсутствие какой-либо общей идейно-философской концепции.
«История сказки изучается ими только в зафиксированных текстах, причем сказка рассматривается как нечто данное, изучается в ее готовом, сложившемся виде, условно отпрепарированном и отдифференцированном от родственных и аналогичных образований. Отсюда рядом с погоней за охватом мирового материала — ограниченность кругозора; берутся только те явления, которые укладываются в готовые рамки, и тем самым объем материала чрезвычайно суживается (так, напр., сказки внеевропейских народов входят в исследование только своими, так сказать, «европейскими сторонами»); с этим же непосредственно связано отсутствие интереса у сторонников финской школы к вопросам о подлинном генезисе сказок». Сама история сказки понимается чисто идеалистически и формалистически: многообразные и разнообразные изменения в сказках сводятся исключительно к внешним моментам: они объясняются или свойством памяти рассказчика, или какими-либо другими психофизиологическими моментами или фактами влияния сказок друг на друга, без какого бы то ни было учета социальной среды, изменений общественной жизни и т. п. Очень убедительно-раскрыл порочность финской школы в этом отношении А. И. Никифоров в рецензии, посвященной одному из крупнейших исследований, вышедших из рядов финской школы, — работе В. Андерсона «Der Schwank Vom a1ten H11debrand», Dorpat, 1931.
Своей основной задачей В. Андерсон считал восстановление пратекста анекдота и его исторических изменений в различных национальных редакциях. Но можно ли согласиться с таким ограничением поля зрения исследователя, спрашивает рецензент.
«Во всей книге проф. Андерсона не поставлено ни одного «почему» Установленная
21 редакция анекдота есть схематический рисунок
288
сюжетного остова, оторванного от конкретных исторических, социально-бытовых и идеологических (в том числе даже эстетических) корней. Автор механически собирает текстовые факты, механически их классифицирует (статистический метод), пытается связать текстовые группы идеей единства происхождения... А почему факты укладываются в различные по разным странам группировки? Почему связь возникала? Почему французский анекдот (если он только французский, об этом см. дальше) широким потоком залил восток и юго-восток Европы и сравнительно слабее отразился на юге и крайнем западе Европы или во внеевропейских странах? Наконец, что порождало популярность, интерес к этому анекдоту именно в Европе? И почему он возник во Франции XV века? И почему любовником в пратекете был поп? Не является ли анекдот проявлением классового антагонизма известной эпохи и не объясняется ли самая его живучесть на протяжении четырех веков тем, что он служит удачной точкой притяжения для длящихся в Европе классовых столкновений? Чем объясняются в разных национальных районах редакционные видоизменения анекдота?» и
ddddddddddddddddddddddddd
т. д. .

ccccccccccccccccccccccccc
H П. Андреев, Финская школа и формализм в сравнительном сказковедении. Доклад не напечатан — цитирую по тезисам и стенограмме, хранящимся в Рукописном хранилище отдела фольклора Института русской литературы (Пушкинский дом) в Ленинграде.
ddddddddddddddddddddddddd
«Советская этнография», 1934, № 4, стр. 142. Тому же автору принадлежит еще рецензия на другую работу В. Андерсона «Ka1ser und Abt», D1e Gesch1chte e1nes Schwanke, He1s1nk1, 1923, в «Известиях Отделения русского языка и
Финская школа имеет дело не с живым народным творчеством, являющимся выразителем жизни народа, а с бесцветными схемами, — отсюда и ограничение исследования только сюжетами или даже сюжетными схемами и полное равнодушие к живым деталям сказочного повествования и подлинно генетическим проблемам.
При всех неверных, антинаучных теоретических позициях школы ее организационная практика имела большое значение. Школа стремилась упорядочить огромное фольклорное хозяйство, находившееся до того в весьма хаотическом состоянии. Важным практическим достижением является разработанный каталог сказок
\r " л л „ eeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeee
«Указатель сказочных типов», составленный Анти Аарне и
fffffffffffffffffffffffff
переведенный с теми или иными дополнениями на ряд языков ; на русский
язык переведен и приспособлен к русскому материалу
289
H. П. Андреевым^^^^^^^^^ Деятели финской школы много сделали и для
объединения европейских фольклористов: в 1907 г. возникла по инициативе К Крона
международная федерация фольклористов «Fo1k1ore Fe11ows» (FF), центральным органом
которой явилось непериодическое издание «Fo1k1ore Fe11ows Commun1cat1ons» (FFC).
§ 6. Ревизионистские тенденции в той или иной степени отразились и в русской
науке этого периода; они нашли отражение в трудах М. Г. Халанского, В. Н. Перетца, в
исторической школе Вс. Миллера и др. Одним из первых выступил с «развенчиванием
русского эпоса» (выражение самого автора) Михаил Георгиевич Халанский (1857—
1910). Он выдвинул новую концепцию происхождения русских hhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhh
былин , согласно которой они возникли не в ранний период русской
истории, не на юге, а в московский период: отдельные эпические сказания создавались в удельно-вечевой период на местах, отображая героическую борьбу народа с различными кочевыми племенами; процесс же их собирания начался позже, вместе с собиранием государства, т. е. в эпоху Московской Руси.
В 80-х годах этот тезис имел и определенное политическое звучание.
Подвергнув ревизии идею единства русского былевого эпоса, автор в дальнейшем неизбежно должен был поставить вопрос и о создавшей его среде. Во втором своем исследовании1111111111111111111111111 он уже категорически отрицает, смыкаясь с западноевропейскими исследователями, народное происхождение былин. Создание былевого эпоса нельзя приписывать народу, т. е. простонародью; славянский

словесности Академии наук», т. XXXI, Л., 1926, стр. 353—361. В ней также поставлен ряд важных и принципиальных вопросов. В обеих рецензиях автор подробно останавливается и на технической стороне исследования, считая, что требования, выдвинутые исследователями, на практике обычно оказываются все равно неприменимыми. «Эмпиризм и точность финской школы при более внимательном отношении оказываются в работах финской школы и абстрагированными от реальной историко-бытовой и социальной почвы и подчас иллюзорными». eeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeee «Verze1chn1s der Marchentypen», 1911.
fffffffffffffffffffffffff
fffffffffffffffffffffffff Наибольшее значение имеет английский перевод, выполненный Томпсоном (St. Thompson) и опубликованный в «Fo1k1ore Fe11ows Commun1cat1ons», 1928, № 74. Томпсон же опубликовал и указатель мотивов «Mot1f1ndex of fo1k-11terature» в шести томах («Fo1k1ore Fe11ows Commun1cat1ons»№ 106—109, 116—117, 1932—1936). ggggggggggggggggggggggggg Н. П. Андреев, Указатель сказочных сюжетов по системе А. Аарне, Л., 1929.
hhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhh
М. Халанский, Великорусские былины киевского цикла, Варшава,
1885.
1111111111111111111111111 м. Халанский, Южнославянские сказания о Кралевиче Марке в связи с произведениями русского былевого эпоса, тт. I'— IV, Варшава, 1893—1896.

героический эпос сложен был «не мужиками-сказителями, а дружинными поэтами-певцами» и является «продуктом удельного или феодального уклада средневековой жизни славянских государств»1'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^''.
Халанский предложил «новый метод» исследования, стремясь сочетать теорию заимствования с исторической школой (в том виде, как ее формулировал в своей диссертации Л. Майков), причем самое заимствование он, пытаясь следовать Веселовскому и Потебне, стремился понимать исторически. Однако это сочетание методов имело у него чисто внешний, формальный характер, что и было подчеркнуто в
D kkkkkkkkkkkkkkkkkkkkkkkkk
рецензии Веселовского на первое исследование .
290
Наиболее крайним представителем теории заимствования является в эти годы Леонард Зенонович Колмачевский (1850—1889), автор исследования «Животный эпос на Западе и у славян»1111111111111111111111111. Он решительно возражал против каких бы то ни было попыток ограничения роли теории заимствования в фольклористических исследованиях, но, наоборот, требовал ее дальнейшего расширения, особенно в изучении сказок о животных. «Теория равномерного психического развития далеко не в состоянии, — считал он, — объяснить всех явлений сходства в области животного
mmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmm г- „
эпоса» ; на долю же общепсихических процессов
Колмачевский отводил лишь «отдельные моменты сходства» .
Но если данный труд Колмачевского не представляет значения по своим общим выводам и точкам зрения, он любопытен техникой исследования. Колмачевский, совершенно независимо от Ю. Крона и ничего не зная о его работах, наметил уже ту методику исследования сюжетов и их вариантов, которые позже формулировала
*
ooooooooooooooooooooooooo
инская школа .
''''''''''''''''''''''''' Там же, стр. 168.
kkkkkkkkkkkkkkkkkkkkkkkkk
«Вестник Европы», 1888, № 7, стр. 144—165. 1111111111111111111111111 Л. З. Колмачевский, Животный эпос на Западе и у славян, Казань, 1882.
mmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmm
Там же, стр. 171.
nnnnnnnnnnnnnnnnnnnnnnnnn
Там же, стр. 173.
oooooooooooooooooooooooo° «Handw6rterbuch des deutschen Marchens», Bd. II, L1ef. 7,1938,8. 508.
ррррррррррррррррррррррррр См. перечень их в «Семинарии русской филологии академика В H
Перетца», Л., 1929.
qqqqqqqqqqqqqqqqqqqqqqqqq В. Н. Перетц, Историко-литературные исследования и материалы,
т. I. Из истории русской песни, Спб., 1900, стр. II.
В. Н. Перетц, К изучению «Слова о полку Игореве», Л., 1926, и др.
Очень отчетливо сказались ревизионистские тенденции в исследованиях одного из крупнейших представителей русской филологической школы Владимира Николаевича Перетца (1870—1935). По своим прямым интересам В. Н. Перетц был исследователем древнерусской литературы, но ему принадлежит ряд этюдов и больших трудов по русской народной словесностиррррррррррррррррррррррррр, по народной пеоне, пословицам, сказке, народному театру и пр. Центральное место среди них занимают «Историко-литературные исследования и материалы, т. 1. Из истории русской песни», Спб., 1900, в которых с большой категоричностью был провозглашен тезис зависимости устной «простонародной» поэзии от «творчества более культурных высших классов». «Для народной песни мы должны искать основ в старинной русской искусственной поэзии», только этот источник и сможет раскрыть «тайну развития одного из интереснейших литературных явлений»™™™™™™™™'1. Таким источником, по мнению Перетца, является юго-западная виршевая литература, зародившаяся приблизительно в половине XVI века. Позже, уже в советское время, Перетц выступил с циклом статей о взаимоотношениях «Слова о полку Игореве» с народной поэзиейrrrrrrrrrrrrrrrrrrrrrrrrr, в



Центром филологической работы в Киеве было существовавшее при университете Историческое общество имени летописца Нестора. Значительное место в его работах занимали и фольклористические исследования (в частности, им был опубликован ряд исследовательских этюдов Н. П. Дашкевича, П. В. Владимирова, А. М. Лободы и других).
В противоположность Киеву, в Харькове преобладали интересы этнографические (школа Н. Ф. Сумцова). Центром научной деятельности Харькова было Историко-филологическое общество при Харьковском университете (основанное в 1877 г. проф.
A. И. Кирпичниковым), сборники которого (тт. 1—20, 1886—1911) содержат
богатейший материал по этнографии и фольклору . Одним из
крупнейших исследователей, воспитавшихся в Харьковском университете, был
этнограф-фольклорист Е. Г. Кагаров (ум. в 1942 г.), автор ряда работ по истории
Ф
"xxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxx „ „ "
ологических учений , по древнерусской
Ф
УУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУ г- « zzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzz
ологии , по обрядовой поэзии , по
общетеоретическим вопросам, публиковавшихся в журналах советского времени:
«Художественный фольклор», «Этнография», «Советская этнография», «Советский
фольклор» и др. В своих последних работах Катаров стремился применить к явлениям
фольклора и этнографии марксистскую методологию. Кагарову принадлежит также
большая заслуга в деле пропаганды русской науки на Западе (многочисленные рецензии,
рефераты и обзоры в западноевропейских периодических изданиях).
В Харькове же были довольно сильны и потебнианские тенденции, нашедшие
A
t) aaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaa \Г тт г
. Ветухова . Учениками Потебни,
B. Харциевым и Т. Райновым, было организовано
293
специальное издание для популяризации идей Потебни и
bbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbb
Веселовского . Этот интерес к поэтике народного творчества нашел
отражение в деятельности современного исследователя, также вышедшего из стен Харьковского университета, действительного члена Академия наук СССР и УССР А. И. Белецкого.
В Варшавском университете не создалось какой-либо крупной фольклористической школы; наиболее сильно в нем были представлены лингвистические интересы, в частности исследования по истории русского языка, авторы которых нередко обращались и к фольклору, рассматривая его как материал для лингвистических анализов: М. А. Колосов (1839—1881), А. И. Смирнов (1842—1905), автор капитального труда о «Слове о полку Игореве», в котором большое внимание уделено и его связи с народной поэзией. К ним же относится и выдающийся знаток белорусского фольклора Е. Ф. Карский (1860—1931), являющийся в основном историком языка и

Киев, 1914.
wwwwwwwwwwwwwwwwwwwwwwwww
Работы Н. Сумцова, И. Манжуры, выдающиеся публикации по народной демонологии местного собирателя П. В. Иванова и многие другие.
xxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxx
Е. Катаров, Очерк современного состояния мифологической науки; он же, Типическое развитие религиозно-мифологического творчества, «Вопросы теории и психологии творчества», т. V, Харьков, 1914, стр. 293—417. yyyyyyyyyyyyyyyyyyyyyyyyy е г. Катаров, Религия древних славян, М., 1918.
zzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzz
Е. Г. Катаров, Состав и происхождение свадебной обрядности, «Сборник Музея антропологии и этнографии», т. VIII, Л., 1929, стр. 152—195.
aaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaa
А. Ветухов, Заговоры, заклинания, обереги и другие виды народного
врачевания, основанные на вере в силу слова (Из истории мысли), Варшава, 1907.
bbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbb
«Вопросы теории и психологии творчества», вып. I—VIII, Харьков,1907—1923.
cccccccccccccccccccccccccc
палеографом .
Варшавской школе филологов русская наука обязана созданием специального
dddddddddddddddddddddddddd
филологического органа , в программу которого входили и вопросы
изучения народной поэзии. Помимо отдельных научных этюдов и публикаций, на страницах журнала находили место и крупные исследования, из которых некоторые принадлежат к важнейшим памятникам русской фольклористики (например, исследования Потебни). Основателем журнала был М. А. Колосов; позже его редактировали А. И. Смирнов, а затем Е. Ф. Карский.
В Варшавском же университете читал лекции проф. И. П. Созонович — один из активных реакционных деятелей, автор ряда работ, выполненных в плане теории заимствования: «Песни о девушке-воине и былины о Ставре Годиновиче. Исследование по истории развития славяно-русского эпоса» (Варшава, 1886) и «К вопросу о западном влиянии на славянскую и русскую поэзию» (Варшава, 1898), представлявшее собой по существу два отдельных исследования: о сюжете Леноры и о мотиве возвращения мужа. Ему же принадлежит этюд «Задачи и способы изучения народной словесности. Речь, произнесенная в С.-Петербургском университете 18 января 1887 г. перед защитой
eeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeee
магистерской диссертации» . Созонович является типичным
представителем того направления в науке, которое выше было охарактеризовано как
компаративистское эпигонство. Упрощенность «методологии» автора отметил в своей
рецензии на первую работу Созоновича и А. Н. Веселовский .
294
С Казанским университетом во второй половине XIX века не связывается каких-либо представлений об определенной фольклористической школе. В отличие от других научных центров в Казани преобладало изучение фольклора и этнографии народов Поволжья и отчасти Сибири. Эти интересы особо характерны и для существовавшего при университете «Общества археологии, истории и этнографии», в «Известиях» которого (1878—1929) был опубликован ряд статей и исследований, имеющих большое значение в истории этнографического изучения России.
Отдельные исследования по русскому фольклору, вышедшие из стен Казанского
университета в то время, представляют довольно пеструю картину как в теоретическом,
так и в общественном отношениях. Так, в ранних трудах Е. Ф. Будде (1859—1929)
отразились еще концепции мифологической школы88888888888888888888888888; исследование
hhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhh
Н. Я. Аристова о разбойничьих песнях имело целью подчеркнуть
значение реально-бытовых и исторических моментов в народной поэзии и отражало историческую концепцию А. П. Щапова, прямым учеником которого был автор. Более определенно обозначилась линия фольклористических исследований в Казанском университете в начале XX века, когда он стал центром русских адептов так называемой «финской школы».
В России интерес к финской школе появился в конце первого десятилетия XX века. Главным адептом и пропагандистом ее был названный выше проф. В. Н. Андерсон; первый том его исследования «Ka1ser und Abt» появился на русском языке в

cccccccccccccccccccccccccc е. ф. Карский, Белоруссы, т. I, Варшава, 1903; т. II, Варшава,1908, 1911—1912; т. III, М., 1916,1921—1922.
dddddddddddddddddddddddddd
«Русский филологический вестник», 1879—1917. eeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeee «Варшавские университетские известия», 1887, № 3, стр. 1—14. fffiffEffffffffifffffffiff «Аг-chrV fur s1aV1sche Ph11o1og1e»», Bd, X, 1887, S. 224—233. gggggggggggggggggggggggggg е. Будде, Мифический элемент в русской народной словесности,
Воронеж, 1885.
hhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhh
Н. Аристов, Об историческом значении русских разбойничьих песен, Воронеж, 1875.
Казани11111111111111111111111111. Близок был к ней в первых своих работах ученик проф. В. Н. Андерсона — Н. П. Андреев.
Впервые методы финской школы в русской науке были применены В. Андерсеном в исследовании «Роман Апулея и народная сказка», т. 1, Казань, 1914 (с большим привлечением русского материала, в том числе былин). Н. П. Андреев дал русский каталог сказочных сюжетов по системе Аарне; ему же принадлежат два больших исследования по истории отдельных сказочных сюжетов: «Легенда о двух великих
гре ках»1111111111111111111111111' и «Легенда о разбойнике Мадее»^^^^^^^. Хотя обе
эти работы появились в печати уже в советскую эпоху, но они были задуманы и начаты еще до революции. Эти работы, близкие по внешней форме к исследованиям финской школы, в действительности, очень отличны от нее. Как и представители финской школы, Н. П. Андреев в этих работах стремится установить место и время возникновения сюжета, его первоначальный вид и пути распространения его. В этих целях
295
он ограничивает своя исследования рамками одного сюжета и применяет разработанную финской школой сложную технику сравнительного анализа вариантов. Однако, в отличие от большинства представителей финской школы, Н. П. Андреев не удовлетворяется только прямым констатированием факта. Он стремится установить причины возникновения, движения и изменения сюжета, в частности (особенно в работе, посвященной легенде о двух великих грешниках) подчеркивает социальное значение изучаемой легенды и ее истории; в этом отношении показателен самый выбор темы, подсказанный поэмой Некрасова. Далее, сравнение вариантов является для Н. П. Андреева не самоцелью, а средством проникновения в живую жизнь народного рассказа и законы этой жизни; поэтому в его работах уделено сравнительно значительное внимание наблюдениям над отдельными текстами в их живых деталях, чего обычно не делают представители финской школы, довольствующиеся сюжетными схемами. Характерно также стремление к установлению на основании частного исследования выводов общего значения. Эти особенности связывают Н. П. Андреева с движением русской науки о фольклоре и выделяют его работы из числа специфических работ финской школы.
§ 7. Академик Всеволод Федорович Миллер (1848—1913) является последним представителем плеяды крупнейших русских дореволюционных ученых-фольклористов, умевших сочетать в своих исследованиях огромную эрудицию с постановкой теоретических проблем. Правда, его научный и общественный кругозор были несравненно уже (несмотря на весьма широкий охват материала) кругозора таких ученых, как Н. П. Дашкевич и в особенности А. Н. Веселовский, но тем не менее все его исследования проникнуты определенной общей точкой зрения, что мешает им превратиться в бессистемный подбор фактов и беспочвенных аналогий, как это сплошь да рядом имело место в крохоборческих работах многих его современников.
B. Ф. Миллер по праву считается главой исторической школы в изучении былевого
эпоса11111111111111111111111111, под непосредственным влиянием которого находилась значительная
часть русских фольклористов предреволюционного, а отчасти даже и советского
периода. Однако работы его учеников и последователей, А. Маркова, В. Ржиги,
C. Шамбинаго, Б. Соколова и других, представляют собой несомненный шаг назад по
сравнению с работами самого Миллера; это по большей части лишь отдельные этюды,

""""""""""""" Вальтер Андерсон, Император и аббат, 1916. шшшшшшш «D1e Legende Von den zwe1 Erzsundern», He1s1nk1, 1924 (FFC № 54). kMk1k1kkiklk1kk^kkkkkkkkkkk «D1e Legende Vom Rauber Madej», He1s1nk1, 1927 (FFC, № 69). 11111111111111111111111111 Элементы исторического взгляда на русский эпос мы находим в разобранных нами выше трудах Л. Н. Майкова и Н. П. Дашкевича.
посвященные частным проблемам эпоса; все они, за исключением работ Б. М. Соколова, характеризуются сравнительно слабым интересом к социологическому осмыслению фактов эпоса; во всяком случае эти проблемы
296
занимали исследователей в меньшей степени, чем их учителя.
В. Ф. Миллер явился крупнейшим выразителем тех антидемократических тенденций буржуазной фольклористики, речь о которых шла выше. В этом отношении характерна выдвинутая им теория аристократического генезиса русского богатырского эпоса. Теория эта, особенно развитая и дополненная учениками Миллера, по существу смыкалась с реакционными концепциями западных ученых, отрицавших творческие возможности за народными массами. Но в отличие от позднейших представителей этой теории, типа хотя бы Наумана, который совершенно сознательно и политически заостренно отрицал народность фольклора, Всев. Миллер к подобному отрицанию пришел лишь объективно, субъективно же в своем отношении к народному творчеству он, равно как и его последователи, оставался на позициях огромного уважения к фольклору и к его носителю — народу.
Первой работой Вс. Миллера была статья «О сравнительном методе автора
mmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmm
«Происхождения русских былин» , в которой он
подвергал резкой критике концепцию Стасова о восточном происхождении русских былин. Однако эта критика велась Миллером не по существу самого вопроса (к этому времени он уже сложился как сторонник миграционной теории Бенфея), а лишь по поводу метода, каким орудовал Стасов. Он требовал «осторожности», «добросовестности», «прочности отдельных камней», из которых построена теория, и, не найдя этого в исследовании Стасова, отвергал целиком его сложные построения.
В течение 70-х годов В. Ф. Миллер занимался по преимуществу сравнительно-лингвистическими изысканиями на материале языков древнего Востока; одновременно он работал в области русского и индусского фольклора, общеарийской мифологии и пр. Уже в эти годы отчетливо проявляется характерный для него, как исследователя, интерес к двум отраслям филологии — лингвистике и литературоведению и в дальнейшем, на протяжении сорока с лишним лет, В. Ф. Миллер выступает, с одной стороны, как первоклассный исследователь устно-народной литературы, а с другой стороны — как лингвист, сосредоточивший свои интересы на языках индоевропейского Востока — санскрите, иранских языках и т. п. Недаром он являлся одновременно учеником и Ф. И. Буслаева и Ад. Куна, у которого он работал в период с 1874 по 1876 г., будучи командирован за границу для усовершенствования знаний, полученных в университете. Но никогда лингвистика и литературоведение не являлись для Всев. Миллера двумя раздельными специальностями; в своих исследованиях он всегда стремился органически объединить как научные методы, так я фактические выводы обеих наук. Первая его диссертация «Очерки
297
арийской мифологии в связи с древнейшей культурой, т. 1. Асвины-Диоскуры» (М., 1876) является в равной мере и историко-литературной и лингвистической. В университете же он начал первоначально работать в качестве доцента по кафедре сравнительного языковедения.
Из работ этого периода, посвященных русской литературе, следует отметить, во-первых, нашумевшую в свое время статью «Взгляд на «Слово о полку Игореве» (М., 1877), а также статьи «Отголоски «Александрии» в болгаро-русских


mmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmm
«Беседы общества любителей российской словесности»,
1871 вып. III стр. 143—174.
nnnnnnnnnnnnnnnnnnnnnnnnnn
былинах» и «Отголоски финского эпоса в
oooooooooooooooooooooooooo
русском» . Во «Взгляде на «Слово» Миллер, вопреки
господствовавшим в ту пору воззрениям, доказывал книжное происхождение знаменитого памятника древнерусской письменности. Он утверждал, что «Слово» не песнь, а книжное произведение, написанное в стиле и под влиянием переводной повествовательной литературы, приходившей на Русь через Болгарию.
В 80-х годах главные научные интересы В. Ф. Миллера обращаются к Ирану; он ищет приложения своих сил в новой области — кавказоведения. Являясь одним из первых и крупных пионеров этой отрасли, он спешит использовать свои познания в данном направлении: этнограф, отчасти археолог, он все же прежде всего лингвист, исследователь кавказских языков, главным образом их осетинской ветви, которая наиболее изучена им и освещена. Результатом этого десятилетия, помимо ряда мелких статей, явилась его докторская диссертация (также по языкознанию) «Осетинские этюды» (ч. I—III, 1881—1887). Обращаясь к кавказоведению, Миллер не случайно взялся за эту область: он отвечал назревшей потребности как в области языкознания, так и истории сравнительного изучения литературы: компаративистам недоставало связующего звена между Западом и Востоком, Европой и Азией, Русью и ближним азиатским Востоком, т. е. научного знания Кавказа и прилежащих стран. «Осетинские этюды» и сыграли эту роль, дав Миллеру в Европе почетное место среди иранистов и литературоведов-компаративистов. Интерес Миллера к кавказскому фольклору подготовлял его к решительному перенесению центра тяжести на русскую устную словесность. В 1891 г. он публикует восемь «Экскурсов в область русского народного эпоса», которые в следующем году выходят уже отдельной книгой. С этого момента русский былевой эпос становится центральной темой исследования Всев. Ф. Миллера. В «Экскурсах» он пытается выяснить роль иранской культуры, значение бывшего когда-то соседства русского племени с иранскими и тюркскими племенами в развитии и даже создании отдельных сюжетов и образов русского былевого эпоса. Изучение кавказских языков и
298
фольклора открыло перед Миллером целый мир параллелей, которые он не всегда удачно и убедительно пытался сопоставить с образами и сюжетами русских былин. Миллеру казалось, что на Кавказе он нашел источник русского эпоса, отыскал фасад того когда-то величественного, но ныне развалившегося здания, каким ему этот эпос представлялся.
В предисловии к «Экскурсам» он дал блестящее с этой точки зрения образное определение эпоса, в котором подчеркивал его сложность и многосоставность. «Наш былевой эпос, —писал он, — представляется мне грандиозной развалиной, обширным многовековым сооружением, полным таинственных ходов и переходов, с пристройками и надстройками от разных времен. В этом здании жили некогда князья, пристраивая к нему терема и вышки, украшая его византийской мусией и восточными коврами. В свое время пограбили в нем половцы и татары; в свое время проживали в нем московские бояре, ночевали казаки, и, наконец, в кое-каких еще обитаемых закутах устроился неприхотливый олонецкий крестьянин». В данном определении уже заложена та концепция, которая в дальнейшем будет развита Миллером в его «Очерках по народной словесности», — концепция феодального генезиса русских былин и культурных напластований; в нем также заложена и другая основная идея Миллера, — идея постепенного распада и разложения эпоса.

nnnnnnnnnnnnnnnnnnnnnnnnnn
«Журнал Министерства народного просвещения», 1877, октябрь,

стр. 115—132.
ooooooooooooooooooooooooo° Там же, 1879, декабрь, стр. 121—140.

Главным выводом в «Экскурсах» является мысль о том, что русские былины об Илье Муромце сложились на основе иранских сказаний о Рустеме, перешедших на Русь через половецкую среду. С этой же точки зрения Миллер рассматривает и былинные образы князя Владимира и княгини Евпраксии, прообразом которых он считает трусливого царя Кейкауса и его злую жену Судабэ, и народную сказку об Еруслане Лазаревиче. В основе всех этих образов, по его мнению, лежат образы иранского эпоса «Рустемиады». Наиболее интересным и богатым по материалам и выводам являлся восьмой экскурс — «Степные мотивы в русском эпосе».
В «Экскурсах» Вс. Миллер намечает черты сходства между иранскими сказаниями и русскими былинами, но оставляет в стороне главное — анализ внутренних оснований заимствования, его принципиальной и идеологической возможности, анализ, который считали необходимым делать А. Н. Веселовский и Н. Дашкевич. Именно с этой точки зрения «Экскурсы Миллера и были подвергнуты суровой критике последнего (см. выше стр.269—272). Дашкевич упрекал Миллера в возврате к концепции Стасова и в преувеличении значения восточного влияния на русский былевой эпос. Кроме того, Дашкевич указывал на необходимость изучения в первую голову самобытного ядра в былинных сюжетах, каковыми по большей части являются исторические события, а если и следует, по его мнению, говорить о каких-либо влияниях, то лишь в плоскости установления их принципиальной
299
возможности и внутренней целесообразности. Так, например, Дашкевич в принципе отрицал возможность влияния на русский эпос половецкого, не видя никакой идеологической и культурной общности между обоими народами, которые соприкасались друг с другом лишь как враги. Влияние это было невозможно тем более, что русские к моменту их соприкосновения с половцами уже имели сложившийся высокохудожественный эпос. Особняком стоит экскурс Миллера, посвященный разбору былин о Добрыне Змееборце. Экскурс этот выделяется как по материалам, использованным в нем, так и по методу исследования. Здесь Миллер выступает не как компаративист, а как историк. Как историк он сопоставляет образ Добрыни Змееборца с историческим лицом, дядей князя Владимира, насаждавшим христианство на Руси. Язычество в этих былинах, по мнению Миллера, символизируется в образе Змея Горыныча, с которым и борется Добрыня.
Позже Вс. Миллер оставляет путь исследования, избранный им в «Экскурсах», и целиком отдается изучению исторической национальной основы русского эпоса, разнообразных жизненных в нем отражений. Этим вопросам он и посвящает последние двадцать лет своей жизни.
Результатом историко-филологических разысканий Вс. Миллера явился многочисленный ряд его статей о былинах, объединенных им впоследствии в двух томах «Очерков русской народной словесности», вышедших в 1897 и 1910 гг.; третий том (1924) вышел уже после смерти исследователя. Эволюцию воззрений Вс. Миллера и его переход на путь исторического исследования удачно охарактеризовал Б. М. Соколов: «Он по-прежнему занят мыслью о реставрации этого сложного многовекового сооружения, но центр своих разысканий переносит на установление родной его почвы, на воскрешение его исторического фундамента и основных частей этого сооружения. Но на основании предыдущих попыток реставрации, как других исследователей эпоса, так и своих собственных, Вс. Ф. Миллер отказывается от мысли определить главный характер и основу этого сооружения и угадать руководящую идею его строителей. Вс. Ф. убеждается в необычайной сложности, в необычайной продолжительности этой загадочной постройки, в поразительной смеси и пестроте ее составных элементов. Для того чтобы реставрация оказалась успешной, чтобы ближе всего соответствовала действительности, нужна была детальная, внимательная разработка отдельных подробностей, нужен точный анализ самой природы того песенного материала, из которого создано сооружение, нужно определение техники его строителей, чтобы по ней обнаружить самих мастеров. Наконец, чтобы добраться до основ многовековой постройки, много раз переделываемой, разрушавшейся и обраставшей другими настройками, Вс. Фед. приходит к ясно осознанной мысли о необходимости предварительно снять эти позднейшие наслоения и,
300
только после такой частичной бережной разработки подробноетей, уяснить и воскресить все таинственное и грандиозное сооружение, каким является наш эпос»рррррррррррррррррррррррррр
На деле же дальше выяснения этих позднейших напластований, без учета идейной значимости эпоса как художественного целого, Всев. Миллер не пошел; его интересовали только проблемы исторической интерпретации, но не исторического генезиса. Он широко пользуется при анализе былин летописными преданиями, житиями святых и пр.; такая реконструкция для него совершенно закономерна, ибо он не различает круга былинных певцов, слагателей-агиографов и летописцев. Это для него одна среда, наиболее просвещенный слой населения, откуда и вышла вся наша литература, включая былины. Принципиальная противоположность в ряде случаев точек зрения былинного певца и летописца на одни и те же события (что так полно и убедительно было вскрыто Веселовским) Миллером игнорируется.
В «Очерках» Миллер четко сформулировал свою концепцию феодального, дружинно-княжеского происхождения русских былин и их последующего разложения и искажения в среде олонецкого крестьянства. «Современные былины, — писал он, — представляют, говоря вообще, плод последовательного искажения древних былин. Благодаря условиям, представляемым населением Олонецкой губернии, былевой эпос только что сохранился в своих главных чертах, и это уже великая заслуга онежских сказителей перед русским народом и наукою. Но он не развивался на этой неудобной для него почве, а последовательно глохнул и вырождался»од™™од™™од™™од. Основа былины мыслилась Всев. Миллером как историческое предание, обязательно связанное с частным конкретным историческим фактом и с определенными исторически« ми лицами, и потому всякое затемнение этой основы трактовалось им как «искажение». По теории Вс. Миллера, былины перешли к крестьянству поздно, лишь в XVII—XVIII веках, и через посредствующие звенья, главным образом, через профессиональных певцов-скоморохов. Поскольку крестьянство являлось той средой, для которой содержание эпоса чуждо «социально» и далеко хронологически, естественно, оно искажало, шаблонизировало его и в конечном счете изживало. Окончательную формулировку своей теории происхождения и дальнейшего развития эпоса Вс. Миллер дал в оставшейся незаконченной статье «Очерк истории русского былинного эпоса»rrrrrrrrrrrrrrrrrrrrrrrrrr.
Песни, бывшие прообразами наших былин, сложились и распространились в среде того населения, которое по развитию и общественному
301
положению ближе стояло к княжескому двору и дружине, т. е. «по современным
ssssssssssssssssssssssssss
понятиям, принадлежавшего к «интеллигенции» . «Слагались песни

рррррррррррррррррррррррррр Б. М. Соколов, Вс. Ф. Миллер как исследователь русского
былевогоэпоса, «Живая старина», вып. III—IV, 1913, стр. 327—328. qqqqqqqqqqqqqqqqqqqqqqqqqq Миллер, Очерки русской народной словесности, т. I, 1897, стр. 18. (Подчеркнуто автором.)
rrrrrrrrrrrrrrrrrrrrrrrrrr Там же, т. III, 1924, стр. 3—90.

ssssssssssssssssssssssssss
Вс. Миллер, Очерки русской народной словесности, т. III, 1924,стр. 28.

княжескими и дружинными певцами там, где был спрос на них, там, где пульс жизни бился сильнее, там, где был достаток и досуг, там, где сосредоточивался цвет нации, т. е. в богатых городах, где жизнь шла привольнее и веселее»ШШШШШШЙ
Такими песенными центрами, по Вс. Миллеру, были Киев, Новгород, а также Чернигов и Переяславль до их разорения половцами. Соответственно этому определяются и содержание и смысл этих древних песен: «Воспевая князей и дружинников, эта поэзия, — утверждает Вс. Миллер, — носила аристократический характер; была, так сказать, изящной литературой высшего, наиболее просвещенного класса, более других слоев населения проникнувшегося национальным самосознанием, чувством единства русской земли и вообще политическими
uuuuuuuuuuuuuuuuuuuuuuuuuu
интересами» .
Итак, русская героическая поэзия была, как еще более определенно формулирует Вс. Миллер в другом месте, «поэзией аристократической», «поэзией высшего
VVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVV тт „
класса» . Иногда эта княжеская и дружинная поэзия доходила и до
низшего слоя народа — до земледельцев, смердов, рабов, но развиваться в этой «темной среде» она не могла, «подобно тому как искажаются в олонецком и архангельском простонародье современные былины, попавшие к нему из среды профессиональных петарей, исполнявших их ранее для более богатого и культурного
wwwwwwwwwwwwwwwwwwwwwwwwww
класса» . Таким образом, «историческая школа» в лице
Вс. Миллера и его учеников, всецело принимавших основные выводы учителя, неизбежно смыкалась с реакционными теориями западноевропейских ученых.
Однако никто из русских ученых не сделал вместе с тем так много для освещения различных сторон русского эпоса, как Вс. Миллер. Неправильная общая концепция не снимает огромного значения всей проделанной им работы. Прежде всего его основная мысль — о связи русского эпоса с исторической действительностью. Основной задачей его позднейших исследований было стремление прикрепить эпос как можно сильнее к родной старине и тщательно определить все его основные исторические элементы. Эта его работа была чрезвычайно плодотворной, хотя в определении этих исторических элементов он неоднократно допускал крупные натяжки и ошибки, весьма схожие с теми, которые допускали в своих анализах компаративисты или палеонтологи. В самых последних своих работах он, впрочем, и сам осознавал
302
ошибочность многих своих положений. «В настоящее время я отношусь более
„ „ г xxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxx
осторожно, — писал он, — к отыскиванию «истории» в былинах» .
Особенно ценны его очерки, посвященные формальной стороне былин, их исполнителям и их географическому распространеннию. Таковы очерки: «Русская былина, ее слагатели и исполнители»уууууууууууууууууууууууууу, «Наблюдения над
zzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzz
географическим распространением былин» и некоторые другие. На
этих статьях в значительной степени отразилась методика финской школы с ее тщательным членением и анализом вариантов и статистическим и географическим учетом.





В первой статье на основании кропотливого анализа вариантов и наблюдений Рыбникова и Гильфердинга над характером исполнения «старин» Вс. Миллер пытается восстановить архаическую форму былевого эпоса, в которой он видит следы былой скоморошьей техники. Скоморохи же, по его словам, были не только исполнителями, но отчасти и слагателями былин. В статье о географическом распространении былин Миллер в связи с вопросами русской колонизации устанавливает места сложения былин и анализирует с этой точки зрения разницу в былинных репертуарах различных полос России. Особенное значение в данном плане он придает Новгороду.
По его мнению, многие былины так называемого «киевского» цикла сложились в Новгороде или вблизи него. Миллер приводит ряд доказательств, не всегда, впрочем, в равной мере убедительных, в пользу того, что в Новгороде сложились былины о Добрыне, о Волые и Микуле, о Чуриле Пленковиче, о Соловье Будимировиче, о Хотене Блудовиче, об Иване Гостином сыне, о Ставре Годиновиче.
Второй и третий тома «Очерков» включают в себя статьи, написанные В. Ф. Миллером в 1898—1913 гг. и напечатанные им ранее в повременных изданиях. По своему содержанию и методу они в основном продолжают линию статей первого тома. Не отрицая важности исследования эпических сюжетов путем сравнительного метода, Миллер сознательно отказывается от такого изучения и все свое внимание сосредоточивает на национальных отголосках и наслоениях XVI—XVII веков в былинах.
Он продолжает с этой точки зрения вести исследование развития былинного типа Ильи Муромца, подвергает подобному же анализу былинный тип Алеши Поповича, анализирует образы второстепенных богатырей. После неудачи с иранской теорией о происхождении образа Ильи Муромца он, по-видимому, уже не решается подойти вплотную к истории цикла былин об Илье и
303
потому разбирает лишь поздние напластования на первоначальные сказания об этом герое: предания об исцелении, прикрепление одного из подвигов Ильи к белорусскому городу Себежу и т. п. Основные же, древнейшие сюжеты, связанные с именем Ильи, Миллер оставляет без внимания; тем не менее это не помешало ему дать ценнейший материал, характеризующий жизнь и развитие образа одного из самых популярных былинных богатырей.
Наименее удачными следует признать те статьи В. Ф.Миллера, в которых он на основании механического сопоставления исторических собственных имен с былинными устанавливает хронологию «старин».
«Очерки» написаны Миллером, несомненно, с большей осмотрительностью, чем «Экскурсы», и потому выводы их, естественно, менее гипотетичны и более объективны. В начале каждого исследования Миллер тщательно сличает все известные к тому времени варианты исследуемой былины и сопоставляет их с историческими (летописными и пр.) свидетельствами, отыскиваемыми им с поразительной подчас виртуозностью. Для Миллера как исследователя характерно весьма строгое отношение к самому себе: он часто меняет свои точки зрения по частным и принципиальным вопросам под влиянием собственных, более углубленных исследований и критических замечаний своих рецензентов. Так, в значительной мере под влиянием критики Дашкевича, он отказался от компаративистского метода изучения былевого эпоса; он отказался, например, также и от своего взгляда на казачество Ильи Муромца как на дотатарскую, «рустемовскую» черту этого образа и признал ее следствием поздней обработки былин об Илье в среде казачества.
§ 8. Основные положения Вс. Миллера были подхвачены и разработаны его учениками. Так, Н. Л. Бродский, впоследствии известный историк русской литературы, разработал вопрос о роли скоморохов в сложении и распространении aaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaa
сказок .
Е. Н. Елеонская дала ряд ценных исследовательских этюдов в области изучения сказок, останавливаясь главным образом на вопросах о значении местных элементов в сказке, о взаимоотношении сказки и отдельных фольклорных жанров и т. д. В отличие от других сказковедов того периода, Е. Н. Елеонская очень мало интересовалась вопросами заимствования и влияний, что также очень характерно для исторической школы. Сам Вс. Миллер сказке посвящает одну из своих ранних статей «Всемирная
bbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbb
сказка в культурно-историческом отношении» , в которой, несмотря
на то, что стоял тогда еще на компаративистских позициях,
304
подчеркивал также роль культурно-исторических моментов. Работы E. H. Елеонской во многих отношениях являются дальнейшим развитием положений, намеченных в этой статье.
Главным образом работа учеников Вс. Миллера была посвящена русскому былевому эпосу и историческим песням. А. В. Марков (1877—1917) выдвинул на одно из первых мест в истории русского эпоса среду калик, приписывая последним огромную роль в создании многих былин, смыкаясь в этом отношении с Бедье и Аничковым, но не
ccccccccccccccccccccccccccc т-7
только совершенно независимо от них, но и раньше по времени . Ему
г- ddddddddddddddddddddddddddd
же принадлежит исследование «Бытовые черты русских былин» ,
где в связи с вопросом о времени и месте сложения былин он тщательно анализирует общественные отношения, в сфере и под влиянием которых возникли былины. Это исследование в сущности впервые переводило вопрос о происхождении былин на социологическую почву и даже намечало вопрос об отражении в былинах классовых взаимоотношений русского общества, но без учета классовой борьбы и, конечно, без правильного понимания последней как основной и движущей силы в истории общественных отношений.
Вопрос о значении церковно-паломнической среды поднимался также, хотя и не в таком объеме, Б. М. Соколовым (1889— 1930), талантливейшим из учеников
т"> л /г „ eeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeee „ " „
Вс. Миллера . Совершенно крайние и парадоксальные выводы из
общих положений Вс. Миллера сделал С. К. Шамбинаго (1871 —1948), утверждавший,
что былины о Василии Буслаеве сложились в XVI веке и являлись песенным памфлетом
на Ивана Грозного . Кроме былин о Буслаеве, автор анализировал былины
о Кострюке, песни о спасении Никитой Романовым царского сына. В основе исследований Шамбинаго лежит правильное и здоровое стремление понять былины как исторические переживания, но формально-исторический анализ без учета подлинных социально-исторических отношений привел автора к ряду парадоксальных и

aaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaa
Н. Л. Бродский, Следы профессиональных сказочников в русских

сказках, «Этнографическое обозрение», 1904, № 2, стр. 1—18.
bbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbb
«Русская мысль», 1893, № XI, стр. 207—229.
ccccccccccccccccccccccccccc
A. Марков, Из истории русского былевого эпоса, — «Этнографическое обозрение», 1905, кн. XLI, и 1907, кн. LXH.
ddddddddddddddddddddddddddd
«Этнографическое обозрение», 1904, кн. 58—59.
eeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeee
Вопросу о значении и роли церковно-паломнической среды посвящены следующие статьи Б. М. Соколова: «История старин о 40 каликах со каликою» («Русский филологический вестник», 1913, № 1—4); «О житийных иапокрифических мотивах в былинах» (там же, 1916, № 3); «Былины об Идолище Поганом» («Журнал Министерства народного просвещения», 1916, май, стр. 1—31).
fffffffffffffffffffffffffff
С. Шамбинаго, Песни-памфлеты XVI века, — «Записки имп. Московского археологического института», т. XXVIII, 1913, стр. 1—266; в 1914 г. — 2-е изд. с рядом дополнений и изменений под заглавием «Песни времени царя Ивана Грозного».
неубедительных выводов.
Очень много сделала школа Вс. Миллера и по части фактического обогащения русской фольклористики. Поставленная
305
Вс. Миллером проблема географического распространения вариантов и значения локальных элементов в жизни народного предания заставила обратить внимание на необходимость широкого изучения местных традиций. Руководимый Вс. Миллером Этнографический отдел Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии развил огромную деятельность в этом направлении. По инициативе Вс. Миллера были организованы экспедиции в различные места Архангельской, Новгородской, Вологодской губерний, предприняты новые записи былин на юге и т. д. Упомянутые в главе пятой сборники А. В. Маркова, Б. и Ю. Соколовых, А. Маслова, Б. Богословского, А. Григорьева вышли из среды учеников Вс. Миллера. Вс. Миллер же первый поднял вопрос о составлении сводов былин, исторических песен и других фольклорных жанров. Сам он в значительной степени осуществил эту задачу рядом сводных сборников былин, в которых тщательно подбирал воедино разрозненные былинные публикации888888888888888888888888888, а также изданием первого корпуса
vwt vwtt hhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhh п
исторических песен XVI и XVII веков . Деятельной помощницей
Вс. Миллера в двух последних изданиях была E. H. Елеонская, которая осуществила и первое научное издание частушек111111111111111111111111111. Наконец, по инициативе В. Ф. Миллера было предпринято издание лирических и обрядовых песен из собраний П. В. Киреевского, что и было выполнено при деятельном участии М. H. Сперанского.
Как уже было сказано, историческая школа Вс. Миллера в какой-то мере отразила и реализовала на русской почве и русском материале антидемократические позиции эпохи империализма, но субъективно Вс. Миллер, как и его ближайшие ученики, был чужд такого рода реакционным концепциям. Миллеру не приходило в голову, например, подвергать ревизии самое понятие (а вместе с тем и термин) «народная поэзия»; он всегда утверждал, что эпическая поэзия есть «одно из проявлений духовной жизни народа, неразрывно связанное со всем строем как материальной, так и духовной жизни вообще»'^-^-^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^''. Он выделял на первое место в своей теории происхождения былин моменты «национального самосознания», которое, по его мнению, обеспечило и сохранность эпоса, и неизменный интерес к нему в народных массах.
Гораздо более решительно разрывали с прежними демократическими концепциями фольклора и, в частности, с самой теорией народного творчества примыкавшие к исторической школе М. Н. Сперанский и В. А. Келтуяла. М. H. Сперанскому
306
ggggggggggggggggggggggggggg н. Тихонравов и Вс. Миллер, Русские былины старой и новой записи, 1894; В. Ф. Миллер, Былины новой и недавней записи из разных местностей России, М., 1908.
hhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhh
В. Ф. Миллер, Исторические песни русского народа XVI—XVII
веков, Пг., 1915.
111111111111111111111111111
Е. Н. Елеонская, Сборник великорусских частушек, 1914. ''''''''''''''''''''''''''' Вс. Миллер, Очерки русской народной словесности, т. III, 1924, стр. 6.
(1863—1938) принадлежит наиболее полный курс по русскому фольклору («Русская устная словесность», 1917), который он изложил с позиций исторической школы. Сперанский же первый в русской науке предложил отказаться от термина «народная словесность» ввиду нечеткости и неясности последнего и заменить его другим, более определенно обозначающим, по его мнению, специфику изучаемого объекта термином «устная поэзия», получившим большую популярность в фольклористических трудах и учебной литературе первых лет советской эпохи. В этой замене отчетливо проявились ревизионистские тенденции автора по отношению к проблеме народного творчества. Еще более резкую и ясную позицию в этом вопросе занял В. А. Келтуяла (1867—1942). Основной труд его «Курс истории русской литературы» (Спб., 1906; изд. 2, 1913) пользовался большой популярностью в последнее перед революцией десятилетие. Предназначенный для самообразования и старших классов средней школы, он находил широкое применение в университетской практике и являлся одним из основных руководств для педагогов-словесников. Первое издание получило высокую оценку со стороны Плеханова. Особенностью курса, создавшей ему такую популярность, было стремление связать историко-литературные процессы со всем комплексом историко-социальных отношений, видное место среди которых занимали и экономические факторы. «Произведения литературы, — писал в предисловии сам В. А. Келтуяла, — рассматриваются в связи с народным развитием: культурное и общественно-политическое развитие русского народа признается основной причиной, порождавшей русское идейно-литературное творчество, а идейно-литературное творчество — его
kkkkkkkkkkkk^kkkkkkkkkkkkk
следствием» .
В этом же предисловии В. А. Келтуяла подробно изложил и свой взгляд на народное творчество, его характер и его возникновение. В основном он опирается на выводы школы Вс. Миллера и первый делает из них остро политические выводы, которые в такой форме были чужды и самому Вс. Миллеру и его основным ученикам. В. А. Келтуяла объявляет совершенно ненаучной фикцией самое понятие «народное творчество», которое представляется ему столь же лишенным внутреннего содержания, как и понятие «народ».
«Общепринятая исходная точка зрения на древнерусскую жизнь и литературу, — пишет В. А. Келтуяла, — состоит в следующем. Творцом древнерусской культуры, древнерусской литературы и древнерусского мировоззрения является некоторое коллективное целое, называемое «народом», представляемое однородным по своему составу и окрашиваемое в демократические и в то же время простонародные цвета, заимствованные по преимуществу
307
из крестьянской среды. Этому «народу», — учат нас, — обязано своим происхождением
устное творчество, начиная с заговоров и кончая былинами и духовными стихами...
отдельные авторы письменных произведений не могут быть рассматриваемы иначе, как
органами творчества целого народа, выразителями народных настроений, стремлений,
воззрений и идеалов. Таков, — подчеркивает автор, — общепринятый взгляд: он царит в
учебных пособиях по истории литературы, где чуть не на каждой странице на все лады
склоняется слово «народ»»; он является исходным пунктом для историков литературы и
исследователей» . Такой взгляд, по мнению автора «Курса», сложился не в
результате научного исторического исследования, но имеет органически политические корни. «В борьбе с дворянским строем русская демократия оперировала образом созданного ею «народа», стараясь им напугать правящий класс и добиться от него
„ mmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmm
практических уступок» .
kkkkkkkkkkkkkkkkkkkkkkkkkkk
В. А. Келтуяла, Курс истории русской литературы, изд. 2, ч. I. кн. I, Спб., 1913, стр. XVIII.
111111111111111111111111111 о Л Т/- ту " О Т 1
В. А.Келтуяла, Курс истории русской литературы, изд. 2, ч. !,кн. 1, Спб.,1913, стр. III—IV.
mmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmm
Там же, стр. V—VI.
В действительности же, утверждает Келтуяла, все это представляет сплошную фикцию. Вся древнерусская культура создана не народной массой, а древнерусской аристократией. Последняя была ничтожна по своему численному составу, но являлась «средоточием древнего общественного опыта, знаний, активности и инициативы, силы, власти и богатства». Народная же масса, наоборот, была огромна по своей численности,
но была «средоточием древней общественной неопытности, невежества, пассивности,
неподвижности, бессилия, бесправия и бедности». «При таком глубоком различии
между обоими классами, народной массе мудрено было выступать на историческую
арену в качестве творца культуры, поэзии, идей и т. д.» .
Новые формы жизни, новое христианское мировоззрение, обширная светская и духовная литература — все это создали, за немногим исключением, «не представители «народа», в смысле простонародья», а князья, бояре, дворяне, митрополиты, игумены, монахи. «Не представляет исключения и устное творчество, что опять, за некоторым исключением... большею частью, обязано своим происхождением не
„ ooooooooooooooooooooooooooo
«народу» .
Аргументацию для последнего взгляда Келтуяла черпает главным образом из работ Вс. Миллера, чрезмерно расширяя их и дополняя своими собственными домыслами, подчас имеющими совершенно наивный и даже курьезный характер. Он утверждает, что былевой эпос сложился «не в избах мужиков, а за княжеским пиршественным столом», и не только эпос, но и заговоры и праздничные песни, свадебные песни и т. д. также сложились в верхах народных масс, т. е. в аристократической среде. Доказательства
308
его следующие: кто мог создать заговоры, обрядовую поэзию и т. п., — конечно, те, кто руководил в религиозном от ношении неопытной массой, т. е. родовые старейшины. Свадебные песни могли сложиться только в кругу жен старейшин, «тех жен, которые добывались с бою или были похищаемы»; что же касается сказок, то уже самые действующие лица, изображаемые в сказках (цари, царевичи, царевны, королевичи и т. д.), и «роскошная обстановка, среди которой они действуют», свидетельствуют, по мнению Келтуялы, что «и этот род произведений сложился в аристократической среде, а не в «народной»ррррррррррррррррррррррррррр.
Наивность, абсолютная ненаучность, натянутость такого рода «доказательств», конечно, очевидна. Слабость этих аргументов сознавал и сам Келтуяла, по крайней мере он более подробно останавливается на аргументах другого рода, т. е. тех, которые он называл историческими и которые сводились к стремлению доказать, что народ в силу определенных условий своего существования и не мог создать таких произведений: ни в начале своего исторического пути, ни позже. Народ, по концепции Келтуялы, «вел под начальством своей аристократии тяжелую трудовую жизнь, содержал себя и платил дань аристократии». Продолжительный и тяжелый труд поглощал весь досуг смердов, холопов и вообще разного рода черных людей, им «было не до культурного или идейно-литературного творчества», они «довольствовались теми культурными традициями и формами устных произведений, которые были усвоены их предками в патриархально-родовую эпоху, и в эти традиции и формы они медленно и с великим трудом вливали новое содержание простонародно-демократического характера»™™™™™™™™™
Отсюда мотивы богатства и бедности, доли и судьбины, правды и кривды в песнях и сказках. Кроме того, само правительство некоторыми своими мероприятиями дало сильный толчок к распространению в народной массе продуктов аристократического идейно-литературного творчества. Одним из таких толчков было гонение на скоморохов. Таким образом, в книге В. А. Келтуялы была совершенно самостоятельно и в очень примитивной форме сформулирована теория «опускающейся культуры».


Там же, стр. VIIL. Там же, стр. IX.
ррррррррррррррррррррррррррр В. А. Келтуяла, Курс истории русской литературы, изд. 2,ч. I, кн. I,
Спб., 1913, стр. XI.
qqqqqqqqqqqqqqqqqqqqqqqqqqq Там же, стр. XV.
В отличие от Вс. Миллера и его учеников, В. А. Келтуяла отчетливо осознавал идейно-политический смысл своей «научной концепции». Его книга в целом представляет сплошную апологию правящих классов. «В том, что значительная часть народной массы усвоила обломки древнерусской аристократической культуры и созданного ею мировоззрения, нельзя не видеть исторической силы последней», — писал В. А. Келтуяла в последнем абзаце своего предисловия. «В то же время современное общераспространенное
309
признание этих обломков за продукты творчества «народа» представляет один из замечательнейших фактов в истории русской литературы, публицистики и науки xviii—xx вв.: в нем проявляется изумительная культурно-идейная мощь древнерусского правящего класса, не прекратившаяся и к началу xx в.»ггггггггггггггггггггггггггг.
§ 9. Концепция Келтуялы была одним из проявлений тех широко распространенных общественных настроений эпохи 1905—1917 гг., которые Ленин охарактеризовал как
SSSSSSSSSSSSSSSSSSSSSSSSSSS г"\ *-*
«либеральное ренегатство» . Это был решительный разрыв «русского
либерализма вообще с русским освободительным движением, со всеми его основными задачами, со всеми его коренными традициями»111111111111111111111111111. Эти настроения являлись результатами общего направления европейской буржуазии, о котором мы говорили выше. В мировоззрении русской либеральной буржуазии отобразились явления, свойственные эпохе империализма в целом, но этот общий процесс имел и свою специфику, состоящую в том, что царская Россия была очагом самого дикого гнета.
В эпоху империализма, которую Ленин характеризовал как эпоху «умирающего капитализма», противоречия последнего дошли до крайнего предела, что и определило кризис мировоззрения интеллигенции. Классовые противоречия проявились тогда с исключительной силой: интеллигенции нужно было решить основную проблему: с кем пойти — со старым отживающим миром или с поднимающимися народными массами, во главе которых становился революционный рабочий класс. Этот вопрос встал уже в конце xix века под влиянием огромного роста рабочего движения; революция 1905 года еще более обострила начавшееся в рядах интеллигенции расслоение.
Наиболее ярким выражением этих настроений и тенденций явился известный
сборник «Вехи», исчерпывающую по глубине и политической четкости характеристику
которого дал Ленин , и который он назвал «энциклопедией
либерального ренегатства». «Либеральное ренегатство» имело, по определению Ленина, три основные темы: «1) брьба с идейными основами всего миросозерцания русской (и международной) демократии; 2) отречение от освободительного движения недавних лет и обливание его помоями; 3) открытое провозглашение своих «ливрейных» чувств (и соответствующей «ливрейной» политики) по отношению к октябристской буржуазии, по отношению к старой власти, по отношению ко всей старой России
Г VVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVV г» I- „ "
вообще» . Ренегатство буржуазной
310
интеллигенции нашло выражение также и в различных реакционных философских концепциях типа эмпириокритицизма и эмпириомонизма, а также в проповеди богостроительства, широко охватившего интеллигентские круги в годы реакции.
В литературе, в критике, в публицистике, в философии, в науке проявляется борьба

uuuuuuuuuuuuuuuuuuuuuuuuuuu
VVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVV
Там же, стр. 106—114. Там же, стр. 107.

с материализмом, борьба с антирелигиозными и атеистическими тенденциями, которым противопоставляется стремление «во всей полноте восстановить религиозное
wwwwwwwwwwwwwwwwwwwwwwwwwww тт Г „ Г" „
миросозерцание» . «Либеральная буржуазия, —
резюмирует Ленин, — решительно повернула от защиты прав народа к защите
„ " „ „ „ xxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxx i- „ ttl
учреждений, направленных против народа» , «либерализм в России
решительно повернул против демократии»777777777777777777777777777.
Эти тенденции с наибольшей силой отразились в тех литературных течениях, которые обычно объединяют под единым названием символизма, включая сюда такие литературные группировки, как мистический анархизм, с одной стороны, или акмеизм — с другой. Эти группировки противопоставляли себя символизму и объявляли общую ему борьбу, однако фактически это была борьба внутри единого по сути лагеря, и все эти борющиеся с символизмом течения и группировки сложились на его же почве и вышли из его среды. Русский символизм сложился на рубеже XIX—XX веков и представлял собой сложное явление, сочетавшее представителей различных философских и политических тенденций и направлений, но вместе с тем при всех своих противоречиях, отражавших противоречия эпохи, он представлял собой несомненное единство.
Политическая дифференциация в лагере символистов была выражена достаточно резко, особенно же обострилась она в годы революционного подъема, как, например, было в 1905 г. Отдельные представители символизма выступали с резкой критикой существующего политического строя и всей буржуазной капиталистической культуры в целом, но эта критика велась с позиций, которые по своей сути были враждебны демократии.
Отсюда попытки реставрации дворянской культуры начала XIX века, противопоставляемой современной буржуазно-капиталистической культуре, отсюда обращение к искусству XVIII века и древнерусскому искусству, главным образом, к иконописи, отсюда же шел и интерес к народной поэзии, воспринимавшейся в том же плане архаики и древнего миросозерцания. Субъективно эта часть интеллигенции считала себя если не народниками (поскольку ею отрицался народнический позитивизм), то во всяком случае народолюбцами, вводя новый термин «неонародничество». Представители этих тенденций преклонялись перед
311
wwwwwwwwwwwwwwwwwwwwwwwwwww
В. И. Ленин, Сочинения, т. 16, стр. 107.
xxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxx
Там же, стр. 109.
ууууууууууууууууууууууууууу Там же стр 111
народной культурой, народным творчеством, народным миросозерцанием, но все эти «народные начала» воспринимались под углом определенной и узкой точки зрения — в аспекте религиозного сознания. Поэтому и выдвинутая ими вновь проблема народности выступила в реакционных очертаниях и явилась одной из форм борьбы с растущими влияниями материалистической философии и пролетарской идеологии. Символистское понимание народности, «народных начал» и «народной культуры» было скорее своеобразным неославянофильством и как таковое являлось вторым руслом реакционных идей. Это определяло и их отношение к фольклору. Как для любомудров, для славянофилов типа Ив. Киреевского и Хомякова, фольклор представлялся той стихией народной жизни, в недрах которой можно особенно легко отыскать корни религиозных начал русской жизни и культуры; в народной поэзии и народной мифологии открывались, таким образом, корни тех идейных воззрений, которые исповедовались «новыми» учениями. Под знаком такого понимания развивается художественный фольклоризм предреволюционной эпохи. В эти годы, подобно тому как это имело место в 60-х годах, вновь происходит массовое обращение писателей к

фольклору. Фольклорные элементы в той или иной степени с большей или меньшей силой наблюдаются в творчестве К. Бальмонта, Вяч. Иванова, А. Белого, Д. Мережковского, С. Городецкого, А. Ремизова, А. Блока, Л. Столицы, Н. Клюева, М. Пришвина и многих других. Они не только писатели и поэты, обращающиеся к фольклору как творческому источнику, но выступают и как исследователи: как собиратели, как теоретики, как историки отдельных жанров и, наконец, как издатели фольклорных памятников. Так, например, собирателями были А. Ремизов, М. Пришвин; в качестве теоретиков общих проблем фольклора и мифологии выступали А. Белый и Вяч. Иванов; в качестве исследователей можно назвать А. Блока, С. Городецкого и М. Моравскую.
Но в отличие от шестидесятников и в противоположность им это новое поколение писателей-фольклористов ищет и выдвигает на первый план в народной поэзии иные элементы. Фольклоризм этой эпохи носит ярко выраженный религиозно-мистический характер.
Характерным и ярким памятником художественного фольклоризма межреволюционной эпохи может служить статья К. Бальмонта по поводу сборника С. В. Максимова. «Нечистая, неведомая и крестная сила» (Спб., 1903). В этой статье, озаглавленной «Символизм народных поверий», Бальмонт писал: «Народный разум — воображение, фантазия простолюдина, не порвавшего священных уз, соединяющих человека с Землей, представляет из себя не равнину, где все очевидно, а запутанный смутный красивый лес, где деревья могучи, где в кустарниках слышатся шепоты, где змеится под ветром и солнцем болотная осока, и протекают
312
освежительные реки, и серебрятся озера, и цветут цветы, и блуждают стихийные
zzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzz г\
духи» . Отражением этого «народного разума» рисовалась ему и
посвященная представлениям русского народа о нечистой силе книга Максимова; вся же статья в целом была идеализацией образов лешего, мистических радений, хлыстовства и т. п. Само появление этой книги, не законченной С. В. Максимовым, было чрезвычайно симптоматично для данной эпохи, как симптоматично было и предисловие, которым снабдил книгу издатель; «В живых образах рисует автор и мужика и бабу, как тенетами опутанных верой в нечистую силу; с метким юмором характеризует простоватого русского черта и его незатейливые проказы и в то же время с удивительной глубиной оттеняет ту борьбу между миром язычества и христианства, которая и доднесь еще не закончилась на святой Руси».
Такой же характер носит статья С. Городецкого о сказочных чудищах (в «Истории русской литературы», под ред. Е. В. Аничкова, А. К. Бороздина, Д. Н. Овсянико-Куликовского, т. I) и статья А. Блока «Поэзия, заговоров и заклинаний» (там же), основной тезис которой утверждал «спокойную связь» народной души «с медлительной
aaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaa
и темной судьбой» , Статья К. Бальмонта «Поэзия как волшебство»





является как бы ключом к его фольклорным книгам: «Жар-птица», цикл стихов
-л/- с е- - bbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbb Л/Г
«Журчанье белых голубей» и т. д. Мистические темы русского
фольклора широко использованы также в творчестве раннего А. Белого (например, «Серебряный голубь»), С. Городецкого, Вяч. Иванова
313
и других. Теоретиками этих тенденций явились А. Белый и В. Иванов, предложившие и термин «новое народничество». Белый категорически заявлял, что модернисты
г- „ cccccccccccccccccccccccccccc „
«воскрешают забытое прошлое» , что основа культуры —
религиозность, и что подлинная народность совпадает с религиозным
dddddddddddddddddddddddddddd г- р-
сознанием , и полагал, что борьба против такого понимания
народности и народной поэзии является в сущности борьбой против «Дедушки»
I— eeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeee г- ˜ «
Гердера . Белый же с достаточной ясностью указал и прямого
антагониста такой народности: борьбу двух стихий русской жизни он символически
изобразил в образе «Пелены черной смерти», которая «в виде фабричной гари
занавешивает просыпающуюся Россию, эту красавицу, спавшую доселе глубоким
сном» . Под этим образом «Пелены фабричной гари» нужно понимать не
только фабрично-капиталистическую культуру, но и культуру рабочего класса, которую Белый противопоставлял культуре крестьянской; «пленительным» образам старинной народной поэзии Белый противопоставляет «безобразный» городской фольклор и рабочую частушку. Те же тенденции находим в этот период и у Брюсова.
Религиозную стихию народа как основу будущего искусства проповедовал и Вяч. Иванов, выдвинувший тезис о слиянии символизма будущего с массовым религиозным сознанием. Этот тезис он считал основой «нового народничества». Для В. Иванова особенно характерно широкое использование в своем творчестве мифологии. Он выступает как поэт, как критик и как ученый, неизменно провозглашая неразрывную связь искусства с принципами первобытной мифологии. «Только народный миф творит народную песню», как и «храмовую фреску, хоровые действа трагедии и мистерии», — пишет он в статье «Поэт и чернь»8888888888888888888888888888. В этой же статье он утверждает, что «ключи тайн», вверенные художнику, прежде всего ключи «от заповедных тайников

и у А. Белого, в блоковских концепциях народности было еще немало идеалистических проявлений — идея народности у Блока сочеталась с мессианистскими тенденциями и со стремлением найти ее истоки и сущность в тайниках народной души, открывающейся в сектантстве, что также роднило его с тенденциями и настроениями других символистов. Но в отличие от них у Блока, как убедительно показал В. Н. Орлов, наряду с этим «боролось и побеждало демократическое начало, объективно выражавшее идею народной революции» (Ал. Блок, Стихотворения, т. I, 1938, стр. XXXIV, «Библиотека поэта. Малая серия», № 56). Статья Блока в «Истории русской литературы» отражает тот перелом в сознании Блока, который наступил в период революции 1905 года. (Статья относится к 1906 г.; при печатании редактором был сделан ряд купюр, которые восстановлены в XI томе «Собрания сочинений» А. Блока, изд. писателей в Ленинграде, 1934.)
bbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbb К. Бальмонт, Полное собрание стихов, т. 8, Зеленый Вертоград, «Скорпион», М., 1911.
cccccccccccccccccccccccccccc
А. Белый, Луг зеленый, М., 1910, стр. 30. dddddddddddddddddddddddddddd
«Мы можем казаться себе не религиозными, но это только в сознании; в бессознательной, в жизненной стихии своей мы религиозны, если народны; и народны, если религиозны» (там же, стр. 80).
eeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeee
Там же, стр. 80.
ffffffffffffffffffffffffffff
Там же, стр. 6.
gggggggggggggggggggggggggggg в. Иванов, По звездам, Спб., 1909, стр. 41.
души народной», а сущность этого тайника — в христианстве нашего народа,
«проникновенно и мифически названного богоносцем» .
Поэтому и все «творчество поэта — и поэта-символиста по преимуществу — можно назвать бессознательным погружением в стихию фольклора. Атавистически воспринимает и копит он в себе запас живой старины, который окрашивает все его представления, все сочетания его идей, все его изобретения в образе и
„ iiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiii
выражении» .
314
Наиболее полно выразил он свои идеи о сущности мифа и мифотворческих процессов в искусстве в своем исследовании, вышедшем уже после революции, «Дионис и прадионисийство» (Баку, 1923), в котором он пытался указать новые пути фольклористики и этнографии. Он отрицает культовые миграции, как и вообще всякие заимствования, и предлагает вернуться к старой гипотезе древнего индоевропейского единства.
Эти тенденции захватили и науку о фольклоре. Фольклористика этой поры представляет собой сложное явление. В ней представлены различные течения и направления эпохи: с одной стороны, в работах фольклористов этого периода мы наблюдаем продолжение прогрессивных тенденций русской науки о фольклоре, нашедших выражение в трудах так называемой «русской школы фольклористов», а также в трудах фольклористов-этнографов, главное внимание которых было поглощено, впрочем, фольклором культурно отсталых народов (исследования Л. Я. Штернберга, В. Г. Тана-Богораза и других); из фольклорно-этнографических работ на русском материале нужно особенно выделить «Сибирский народный календарь в этнографическом отношении» А. А. Макаренко (1913); с другой — выступают последователи и эпигоны Веселовского, характеристика которых уже была дана выше, и как дальнейшее развитие компаративистских интересов появляются первые опыты применения принципов и методов финской школы. Центральное же место в фольклористической науке того времени занимала школа Вс. Миллера.
Наряду с этим заметное место занимала и «символистская фольклористика». Конечно, очень трудно при анализе отдельных конкретных явлений различить и четко проследить каждую из этих линий: они беспрерывно перекрещиваются, и каждое течение фактически обнаруживается в самых разносторонних сочетаниях; в сущности же своей все эти течения являлись единым фронтом буржуазной науки, потому-то в трудах различных ученых можно встретить сочетание различных методологических и общественных позиций.
Так, например, бр. Соколовы, выступившие в печати между 1906 и 1910 гг., принадлежали к наиболее прогрессивному течению в рядах фольклористов, всецело примыкая по своим основным интересам к «русской школе», и в то же время оба они являлись в полной мере и вполне последовательными учениками Вс. Миллера, принимавшими и все основные его положения. Е. Аничков, принадлежавший к крупнейшим русским фольклористам XX века, неизменно считавший себя учеником Веселовского, стремился сочетать интересы и методологию последнего с религиозными исканиями. На страницах одних и тех же изданий сплошь и рядом уживались исследователи-позитивисты и представители мистико-религиозных тенденций.
315
Так, например, вышедшая под редакцией В. Ф. Миллера и M. H. Сперанского «Новая серия» песен, собранных П. В. Киреевским, открывалась биографическим очерком П. В. Киреевском го, написанным одним из самых блестящих представителей

hhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhh
iiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiii
Там же, стр. 40.
«неославянофильских тенденций» и сотрудником «Вех» — М. О. Гершензоном.
Акад. С. Ф. Ольденбург, пропагандист и организатор русской школы, считавшийся даже ее «главой», стоял в то время еще на путях индианистской теории; и сама методология «русской школы» представлялась ему главным образом своего рода предварительной работой, после которой вопросы заимствования могут быть перенесены из области гипотез и произвольных гаданий на прочную почву фактов и строго научных наблюдений. Наконец, многие из исследователей этой эпохи, подавленные массой материала и разноречивыми точками зрения и построениями, стремились создать синтезирующие теории, по существу всегда оказывающиеся эклектическим и беспринципным сочетанием разных школ и методов; особенно наглядно это проявлялось в работах по изучению русского зпоса (Н. Трубицына, В. Буша, отчасти А. Лободы-^-^-^-^-^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'').
§ 10. Однако, несмотря на глубокие научно-общественные противоречия научной мысли, этот период в фольклористике является чрезвычайно значительным и богатым по своему фактическому содержанию. Политические события неизменно выдвигали на первый план проблему народа; крестьянская революция уже перестала быть только проблемой, аграрное движение 1905—1907 гг. вскрыло уже воочию грозные народные силы; принимал реальные очертания и «призрак коммунизма». Поэтому опять с необычайной силой встала в качестве основной проблемы эпохи проблема народности литературы и народного миросозерцания, а это в свою очередь вызывало повышенный интерес к изучению народной поэзии, народных преданий, сказок и пр.
Сборники этого периода уже назывались и анализировались в соответственных предыдущих главах; сейчас мы коротко только перечислим основные издания, чтоб отчетливее представить общую картину фольклористических изучений предреволюционной поры. В конце XIX века вышел сборник Н. Тихонравова и Вс. Миллера «Русские былины старой и новой записи»; в том же 1894 г. — сборник песен Ф. М. Истомина и Г. О. Дютша «Песни русского народа, собранные в губерниях Архангельской и Олонецкой в 1886 г.»; в 1894—1900 гг. — новое издание «Онежских
316
былин» Гильфердинга (в изд. Академии наук); в 1898 г. — Великорусе» П. В. Шейна, переиздание по подлинной рукописи сборника Кирши Данилова («Сборник Кирши Данилова», под ред. П. Н. Шеффера, изд. Публичной библиотеки) и «Беломорские былины» А. В. Маркова, открывающие серию публикаций новых материалов. К 1904 г. относятся «Печорские былины» Н. Ончукова и первый том монументального собрания А. Д. Григорьева «Архангельские былины и исторические песни», в этот же год вышло и первое издание труда И. И. Иллюстрова «Сборник российских пословиц и поговорок»; с 1906 г. начинают выходить «Труды Музыкально-этнографической комиссии», состоящей при этнографическом отделе Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии (вышло четыре тома, 1906—1913), в которых был помещен ряд обширных былевых и песенных сборников и исследований (работы Б. Богословского, А. Маслова, В. Пасхалова и других); в 1908 г. — «Былины новой и недавней записи» В. Ф. Миллера; к 1910 г. относятся «Памятники старообрядческой поэзии» Т. С. Рождественского («Записки Московского Императорского Археологического Института», т. VI, 1910), «Северные сказки» H. E. Ончукова, переиздание под редакцией А. Е. Грузинского сборника Рыбникова, третий том

'''''''''''''''''''''''''''' А. М. Лобода, Русские былины о сватовстве, Киев, 1904; Вл. Буга, Среди новых исследований былин (Библиографические наброски), 1900—1912, Русский филологический вестник, 1913, № 3, стр. 144 — 150; № 4, стр. 314—331; Ник. Трубицын, Несколько мыслей об итогах изучения русского эпоса, «Русский филологический вестник», 1915, № 1, стр 42—57.
«Архангельских былин» А. Д. Григорьева и второе издание «Пословиц» И. И. Иллюстрова, под новым заглавием «Жизнь русского народа в его пословицах и поговорках». С 1911 г. начинается публикация «Новой серии» «Песен, собранных П. В. Киреевским» (вып. 1. Песни обрядовые), в этом же году — «Северные народные драмы» H. E. Ончукова и «Сказки и рассказы белоруссов-полещуков» А. К. Сержпутовского; в 1912 г. — «Песни русских сектантов-мистиков» Т. С. Рождественского и М. И. Успенского; 1913 г. — новое издание (в пяти томах) «Сказок» Афанасьева, под ред. А. Е. Грузинского, и «Сибирский народный календарь» А. Макаренко; в 1914 г. — первое научное издание частушек — «Сборник великорусских частушек» Е. Н. Елеонской, два переиздания «Народных русских легенд» Афанасьева (в Москве и Казани); сборник вариантов «Царя Максимильяна» (H. H. Виноградов, Народная драма царь Максимильян. Сборник Отделения русского языка и словесности Академии наук, т. 90, № 7, стр. 1—188, Спб., 1914); специальный выпуск «Живой старины», посвященный столетию «Kinder und Hausmarchen» бр. Гримм и являющийся сборником сказок народов, живших на территории России, и, наконец, известный сборник Д. К. Зеленина «Великорусские сказки Пермской губернии». Следующий (1915) год дает несколько замечательных фольклористических изданий: «Великорусские сказки Вятской губернии» того же Д. К. Зеленина; В. И. Симакова «Частушки»; «Сказки и песни Белозерского края» Б. и Ю. Соколовых; 3-е издание сборника Иллюстрова и «Исторические песни русского народа XVI—XVII вв.» — издание, начатое еще Вс. Миллером, но законченное
317
и выпущенное в свет уже учеником покойного; с этого же года выходит особое «Приложение» к «Живой старине» (под ред. М. К. Азадовского, Вс. M. Ионова и А. А. Макаренко), предназначенное специально для мелких фольклорно-этнографических публикаций, преимущественно местных собирателей. К 1916 г. относится небольшая, но памятная в истории популяризации фольклористических изучений в широких кругах книжка О. Э. Озаровской «Бабушкины старины», посвященная сказительнице Кривополеновой (изд. 2, 1921), и последним в том ряду дореволюционных изданий нужно назвать вышедший уже в 1917 г. двухтомный сборник А. М. Смирнова-Кутачевского «Сборник великорусских сказок Архива Русского Географического общества» (начат печатанием в 1916 г.). Кроме того, следует отметить еще значительное количество изданий по фольклору антологического типа, например, серия под редакцией Е. А. Ляцкого, в изд. «Огни» «Былины»; «Сказки — утехи досужие»; «Стихи духовные — словеса золотые» и разные другие.
Ряд крупных изданий вышел в те же годы и в провинции; в качестве важнейших следует указать: два названных уже ранее сборника сказок, изданных Красноярским подотделом Восточно-Сибирского Географического общества («Русские сказки и песни в Сибири», под ред. А. В. Адрианова, 1902, и «Русские и инородческие сказки Енисейской и Томской губерний, под ред. Г. Н. Потанина», 1906), «Сказки, собранные в западных предгорьях Алтая» Б. Герасимова («Записки Семипалатинского подотдела Западно-Сибирского отдела РГО», 1913, вып. 7, стр. 1—87); полтавский сборник П. А. Гнедича «Материалы по народной словесности Полтавской губернии. Роменский уезд, вып. IV. Сказки. Легенды. Рассказы», Полтава, 1916 (давший, между прочим, первый опыт публикаций народных автобиографических рассказов) ; ряд изданий по фольклору астраханских, донских оренбургских и уральских казаков: А. И. Мякутин «Песни оренбургских казаков», 1904—1910; А. А. Догадин «Былины и песни астраханских казаков», вып. I, 1911; А. М. Листопадов «Записи народных песен в 1904 г. Поездка в Донскую область... » (Труды Музыкально-этнографической комиссии... , т. II, М., 1911, стр. 341—363); Железновы Ал. и Вл. «Песни уральских казаков», Спб., 1899 и
Для большей полноты картины фольклористической работы этих лет следует еще добавить, что в эти же годы вышел ряд крупных монографий обобщающего характера. Помимо названных уже выше трудов по былинам Вс. Миллера и его учеников, следует отметить двухтомную монографию Е. В. Аничкова о происхождении лирической песни («Весенняя обрядовая песня на Западе и у славян. 1903—1905») и его же исследование «Язычество и древняя Русь», 1914, имеющее большое значение для изучения ранних форм фольклора; исследование С. В. Савченко о сказке («Русская народная сказка». История собирания и изучения,
318
Киев, 1914), исследования А. Ветухова и Н. Познанского о заговорах (А. Ветухов, Заговоры, заклинания, обереги и другие виды народного врачевания, основанные на вере в силу слова (Из истории мысли), вып. I—II, Варшава, 1902—1907. Отт. из «Русского Филологического вестника»; Н. Познанский, Заговоры, Пг., 1917); Д. К. Зеленина о русалках («Очерки русской мифологии», вып. 1, 1916). К этому же периоду относится и организация полных собраний сочинений Веселовского и Потебни и опыты популяризации их идей в специальной серии «Вопросы теории и психологии творчества» (вып. I—VII, 1907— 1916, вып. VIII вышел уже в советское время, 1923).
Таким образом, по своему фактическому, вернее сказать, материальному богатству, этот период принадлежит к числу богатейших и плодотворнейших в истории русской науки о фольклоре. В этом отношении он вполне может быть сопоставлен с эпохой 60— 70-х годов, к которой относятся, как было уже неоднократно отмечено выше, главнейшие и капитальнейшие фольклористические издания. Но при этом, внешнем сходстве отчетливее выступают глубокие внутренние различия. Если доминантой 60-х годов была демократическая идея народности, то для многих научных исследований предреволюционной поры характерны идеалистические и религиозные тенденции, охватившие чуть ли не все отрасли филологии. В этом отношении филологическая наука этого времени решительно противостоит «молодой русской филологии», сложившейся в 60-х годах. Для первой были характерны темы, реалистически освещающие народную жизнь, и темы, свидетельствующие о борьбе народа за свое духовное и политическое освобождение, внимание же науки предреволюционного периода было направлено главным образом на изучение религиозных исканий народа, на изучение духовной культуры европейского и русского средневековья, на вопросы истории религии, истории мистических учений и мистических направлений в философии и истории литературы и т. д. В фольклористике эти тенденции отразились с особенной силой и яркостью, чему, конечно, способствовал самый характер фольклорных материалов, неизбежно связанных с народными верованиями и старинным бытом. Реставрация славянофильских идей («неославянофильство»), характерная для исторической и историко-литературной науки этого времени, нашла место — и очень большое — и в фольклористике. Серия песен Киреевского открылась биографией последнего, составленной М. О. Гершензоном. Эта, написанная с большим литературным блеском, биография, вообще говоря, является наиболее полным и обстоятельным очерком жизни и дела П. Киреевского, но совершенно порочна в своей идейной сущности. Автор подчеркивает иррациональные и религиозные моменты в фольклористических концепциях Киреевского, усматривая в этом норму и образец для современности. «Они, все, — пишет Гершензон, — и Иван Киреевский, и Хомяков,
319
и Кошелев, и Самарин — были в своем мышлении каналами, через которые в русское общественное сознание хлынуло веками накоплявшееся, как подземные воды, миросознание русского народа. Между ними Петр Киреевский был тот, через которого с- kkkkkkkkkkkkkkkkkkkkkkkkkkkk гл
лилась самая чистая, может быть, самая мощная струя» . Он
утверждал, что П. Киреевский был своего рода «воплощением народной стихии», и все — истину и красоту — воспринимал «только в тех формах, какие придал им русский ум», постоянно мысля и чувствуя «по-народному», повинуясь «какому-то тайному закону русского национального духа». Поэтому Гершензон считал Киреевского «основателем нашего новейшего народничества в обоих смыслах этого слова; как временного общественного движения и как руководящего начала всей общественной
llllllllllllllllllllllllllll
мысли» .
Эти же тенденции нашли отражение в трудах Е. Аничкова, Е. Ляцкого и других; их типичнейшим проявлением следует назвать уже упоминавшееся коллективное и, так сказать, итоговое издание: «Народная словесность», под ред.
Е
л mmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmm „ ˜ г-
. Аничкова , в которой были помещены, помимо
статей, написанных академическими учеными, как Бороздин, Халанский, сам Аничков и
другие, также и статьи писателей-поэтов, принадлежавших к символистскому лагерю
(названные выше статьи Блока и Городецкого). Большинство статей в этом издании
было написано самим редактором, который в статье «Что такое народная словесность»
дал обобщающие установки коллективного труда. Основной тезис его сводился к
установлению глубокой религиозности народной поэзии. «Народная словесность
глубоко религиозна. Она коренится не в потребностях эстетического наслаждения, а в
потребностях веры» . Она является, по Аничкову, религиозной не
только в своих корнях, не только в идущей непосредственно от культовых форм
обрядовой поэзии; но даже в таких жанрах, как былина. «Назначение нашего былевого
эпоса, — утверждал Аничков, — когда-то, в своей основе, было политически-
„ ОООООООООООООООООООООООООООО /-( „ „
религиозное» . Соответственно этому подлинную народную струю
в дальнейшем развитии народной поэзии он видел в песнях-псалмах южнорусских сект, а ее будущее развитие он связывал с новыми волнами религиозных переживаний в народе. Новую, но «опять чисто народную поэзию» сумеет создать, по утверждению Аничкова, только сектантство (хлысты, духоборы, малеванцы
320
и другие)рррррррррррррррррррррррррррр. Эти-то мысли о религиозно-культовой основе народной поэзии лежат и в основе его большого труда по истории песни: «Весенняя обрядовая песня на западе и у славян» тт. I—II, Спб., 1903—1905. Аналогичные тенденции развивал в своих работах Е. Ляцкий, особенно подчеркивавший в народной поэзии ее религиозные и узко эстетические моменты (см. его вступительные статьи из серии памятников фольклора в изд. «Огни»: «Сказки — утехи досужие», «Стихи духовные. Словеса золотые», «Былины»). Духовные стихи Е. Ляцкий считал центральным по своему значению памятником русской народной поэзии. В сказках и былинах он подчеркивал их эстетичность, религиозность, аполитичность и т. д. «Подобно былинам духовные стихи уносят далеко от земли воображение слушателей в область мечты; но

kkkkkkkkkkkkkkkkkkkkkkkkkkkk «Песни, собранные П. В. Киреевский». Новая серия, вып. I, M.,
1911, стр. XXIX. llllllllllllllllllllllllllll
Там же, стр. XLII.
mmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmm
«История русской литературы-, под ред. Е. В. Аничкова, А. К. Бороздина и Д. Н. Овсянико-Куликовского, т. I. «Народная словесность», подред. Е. В. Аничкова, изд. «Мир», М., 1908.
nnnnnnnnnnnnnnnnnnnnnnnnnnnn
Там же, стр. 14.
ОООООООООООООООООООООООООООО
Там же, стр. 12.
рррррррррррррррррррррррррррр «История русской литературы», под ред. Е. В. Аничкова,
А. К. Бороздина и Д. Н. Овсянико-Куликовского, т. I. Народная словесность, под ред. Е. В. Аничкова, изд. «Мир», М., 1908, стр. 15.
эту мечту они согревают теплотой веры»4444444444444444444444444444. «Сказка не возбуждает жажды подвига, не зовет к действию, как былина или историческая песня. Она, напротив, располагает к мечтательному отдыху, к поэтическому забытью, к воспоминанию о том, что было, прошло и быльем поросло»гггггггггггггггггггггггггггг. С этими настроениями сливается другое настроение,«глубоко религиозное, которое является в нашей сказке «глубоко одухотворяющим началом».
Это подчеркивание значения духовных стихов и сектантской поэзии не было
проявлением индивидуальных вкусов и склонностей исследователя, не отражало
определенные настроения. В эти годы чрезвычайно усиливается интерес к фольклору
«раскольников», различных мистических сект, как, например, духоборов, хлыстов,
скопцов и т. д. Тогда же появляются и первые в истории русской фольклористики
капитальные сборники раскольничьего и сектантского фольклора (названные выше
сборники Т. Рождественского), в pendant к которым можно указать еще ряд публикаций
в различных периодических изданиях (например, М. Муратов, Песни нового Израиля,
«Живая старина», 1914, вып. III—IV; его же, Песни людей божиих, «Этнографическое
обозрение», 1915, № 3—4, и ряд др.)
321
Наряду с поэзией сектантов внимание исследователей вновь начинают усиленно привлекать «духовные стихи», которым в начале XX века был посвящен ряд крупных и ценных в фактическом отношении исследований (например, Маслова, Сперанского, Адриановой-Перетц, А. Маркова, Ю. Яворского, Е. Карского и других); усиленно изучаются вопросы взаимодействия фольклора и древнерусской религиозной литературы (А. Рыстенко, С. Вилинский, Г. Малицкий, А. Кадлубовский, А. Орлов, Б. Соколов), а также заново пересматриваются проблемы, связанные с ролью и значением в жизни народной поэзии калик перехожих, о чем мы уже говорили выше в разделе, посвященном школе Вс. Миллера.
Не все, конечно, авторы названных исследований трактовали свои темы в духе религиозной или мистической идеологии: одни из них разрабатывали темы узкофилологически, не поднимая никаких идеологических проблем; другие разрабатывали их с позитивистских позиций (например, Марков, Соколов, как и вся миллеровская школа в целом), но самый выбор тем и направленность интересов весьма характерны для данной эпохи, основные тенденции времени неизбежно предопределяли и основное русло исследовательских интересовйшшшшштт Особняком в этом ряду
qcrqqqqqqcrqcrqcrqcrqcrqqqqqqqqqqq «Стихи духовные. Словеса золотые», 1912, стр. LIII. rrrrrrrrrrrrrrrrrrrrrrrrrrrr «Сказки — утехи досужие», 1915, стр. IV—V.
ssssssssssssssssssssssssssss тт I- „
Любопытным памятником этого нового интереса и нового отношенияк раскольничье-сектантской поэзии служит методико-фольклористическая статья Н. Соколова «О поэзии раскола в курсе русской словесности» («Известия Педагогического института им. Шелапутина», кн. II, М., 1913, стр.147—138). Автор настаивает на самом широком привлечении в педагогическую практику средней школы материалов по фольклору раскольников и сектантов, без чего, по мнению автора, нельзя дать учащемуся углубленноепредставление о духе раскола и сектантства. Но автор исходит не толькоиз требований культурно-исторического подхода, его увлекает и самая система поэтических образов сектантского фольклора и особенно язык этих памятников. Автор, правда, отмечает некоторую искусственность в языке, некоторую «подделку старого», но в основном язык этой поэзии прекрасен, «особенно там, где народный язык не искусственно перемешивается, а естественно сливается с церковным, давая то сочетание, которое так обогащает и украшает, и делает гибче всякого другого наш родной язык» (стр. 158).
tttttttttttttttttttttttttttt Любопытно, что в то же время фольклорные вопросы привлекают внимание стоит монументальное издание, предпринятое В. Д. Бонч-Бруевичем «Материалы к истории и изучению русского сектантства и раскола», вып. I—V, 1908—1913, примыкающее по своим задачам к тем изучениям этого явления русской жизни, которые предпринимались в 60-х годах, т. е. как к явлению, в котором отразились моменты социально-политического характера.
Таким образом, значение этого периода в истории изучения русского фольклора представляется в противоречивых очертаниях. В идейном отношении фольклористическая наука этого периода является бесспорно регрессом, но ее фактические результаты, внесение в научный оборот огромнейшего количества материала, собранного на основе применения подлинно научных методов, разработка отдельных конкретных тем, постановка больших исторических и генетических проблем — все это является положительным итогом, без учета которого было бы невозможно дальнейшее исследование. В сущности здесь повторяется тот же процесс, который мы наблюдали и в фольклоризме романтиков, и в фольклористических замыслах Киреевского,
322
когда фактические итоги сделанного не только значительно перерастают первоначальные замыслы авторов и организаторов, но противоречат им и совершенно опрокидывают те идейные основания, на почве которых они создались и выросли.
Вместе с тем в этом общем потоке нужно отметить и явления, резко выделявшиеся по своему характеру и противостоявшие основному направлению фольклористических изучений того времени: в 1909 г. вышел в свет сборник Ончукова «Северные сказки», а в 1915 г. — «Сказки и песни Белозерского края» бр. Б. и Ю. Соколовых. Оба эти сборника были не только чужды каким-либо мистико-религиозным тенденциям, но наоборот: они вводили в науку материалы совершенно иного порядка, свидетельствовавшие о глубоких социальных противоречиях деревни и о фактическом отношении народа к многим явлениям действительности, особенно к деятельности служителей культа.
Эту сторону сборника Ончукова подчеркнул в своем известном высказывании В. И. Ленин, указавший на необходимость изучения русских сказок «под социально-политическим углом зрения». Просмотренные им сборники Ончукова и Добровольского он считал очень пригодными для этой цели и видел в них превосходный материал для
„ uuuuuuuuuuuuuuuuuuuuuuuuuuuu
исследования о народных «чаяниях и ожиданиях» .
Сборник же Соколовых, изданный Академией наук, с трудом увидел свет и был разрешен только для закрытого обращения, что, однако, нисколько не помешало самой широкой его популярности. Оба эти сборника представляют собой поэтому выдающееся явление в фольклористике не только по своему научному значению, но и по своей общественной роли, как ярко реалистические и прогрессивные документы эпохи.
специально духовных органов печати. Ряд крупных исследований по фольклору был опубликован в «Трудах Киевской духовной академии», в журнале «Вера и разум», в «Богословском вестнике» (например, A. Марков, Определение хронологии русских духовных стихов в связи с вопросом об их происхождении, «Богословский вестник», 1910, № VI—VIII, и многие другие).
uuuuuuuuuuuuuuuuuuuuuuuuuuuu
В. Д. Бонч-Бруевич, Ленин об устном народном творчестве. «Советская этнография», 1954, № 4, стр. 118.
333

ГЛАВА 7
МАРКС И ЭНГЕЛЬС О ФОЛЬКЛОРЕ. НАЧАЛО ФОРМИРОВАНИЯ РУССКОЙ МАРКСИСТСКОЙ ФОЛЬКЛОРИСТИКИ
§ 1. Предреволюционный период был вместе с тем и эпохой подготовки революции. В этот период революционно-освободительное движение вступает в последнюю фазу своего развития. Под руководством коммунистической партии рабочий класс и передовое крестьянство переходят в решительное наступление против власти помещиков и капиталистов, — в этом процессе борьбы создается пролетарская литература и впервые возникает проблема пролетарской культуры. К этому же времени относится и расцвет рабочего фольклора и первые ростки зарождающейся марксистской фольклористики.
Основы марксистской фольклористики, как и марксистского литературоведения и марксистской эстетики, были заложены Марксом и Энгельсом. Причем речь идет в данном случае не только об общеметодологическом значении марксистской теории, не только о принципах диалектического понимания истории и классовой борьбы в исторических процессах, но и о совершенно конкретных высказываниях и суждениях по вопросам фольклора, которые имеются в сочинениях Маркса и Энгельса. Именно Маркс и Энгельс наметили и формулировали то понимание фольклора, которое получило дальнейшее развитие и окончательное оформление только в эпоху Советской власти, в концепциях советской фольклористики.
Как указывает Ленин, Маркс положил начало подлинно научному историческому знанию, переработав все лучшее и прогрессивное, что было в науке. Марксизм возник не «в стороне от столбовой дороги развития мировой цивилизации». «Гениальность Маркса состоит именно в том, что он дал ответы на вопросы, которые передовая мысль человечества уже поставила.
324
Его учение возникло как прямое и непосредственное продолжение учения величайших
представителей философии, политической экономии и
социализма» . Эту характеристику можно распространить и на
другие области гуманитарного знания, она приложима и к фольклористике.
Следует подчеркнуть, что и Маркс и Энгельс на протяжении всей своей жизни пристально интересовались фольклором как немецким, так и фольклором всех других стран и народов; они прекрасно владели фольклорным материалом и были очень
„ „ wwwwwwwwwwwwwwwwwwwwwwwwwwww
осведомлены в специальной теоретической литературе .
Проблема фольклора стояла для них в неразрывной связи с целостной проблемой культурного наследия.
В том великом наследии прошлого, которое надлежало прочно усвоить пролетариату и в опоре на которое он должен созидать свою культуру, фольклор, по мысли основоположников марксизма, занимал одно из важнейших мест.





Основной позицией, с которой рассматривают Маркс и Энгельс памятники народного творчества, является признание активного начала в фольклоре. Отчетливо понимая и неоднократно подчеркивая значение фольклорных памятников как исторических источников, Маркс и Энгельс тем не менее никогда не сводили фольклор только к архаике или к понятию пережитка. Еще в юношеских своих работах Энгельс противопоставлял свое понимание народной поэзии романтическому. В противовес реакционным концепциям Герреса и Арнима-Брентано, Энгельс выдвинул требование дифференцированного подхода к фольклорному наследию: он отличает в фольклоре мрачное наследие средневековья от элементов, созвучных прогрессивному и революционному движению.
Маркс и Энгельс всю жизнь настойчиво и страстно боролись со всякими проявлениями реакционного романтизма. Выше (стр. 176) мы уже приводили марксову характеристику немецкого романтизма как реакции против французской революции. В письме к Энгельсу от 30 ноября 1873 г. Маркс писал об отвращении, которое он питает к
j „ „ ттт /-„ xxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxx
вождю французского реакционного романтизма Шатобриану , в
книге Меринга «Легенда о
325
Лессинге» опубликовано письмо Энгельса к Мерингу с замечательным анализом реакционной сущности «романтико-исторической школы» 30-х годов.
Первое выступление Энгельса против реакционных романтиков связано непосредственно с его фольклорными интересами. В письме к Вильгельму Греберу от 13 ноября 1839 г. Энгельс сообщал о своем замысле создать вторую часть «Фауста», где герой будет изображен не как эгоист, но как человек, который жертвует собой ради счастья человечества, В числе материалов для намечаемого произведения Энгельс называет легенды о «Вечном Жиде» и «Диком охотнике», которым он хочет придать «новую трактовку». Свою основную задачу Энгельс определяет так: выявить в сказочной повести современные чаяния, обнаружившиеся в средние века «я хочу вызвать к жизни, — пишет он, — духов, которые, погребенные под основаниями церквей и подземных темниц, бились под твердой земной корой, стремясь к искуплению»7777777777777777777777777777. Энгельс предполагал использовать главным образом сказания об Агасфере и диком охотнике, но для большей поэтичности предполагал
„ " zzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzz
«вплести в нее другие элементы из немецких сказаний» .
Таким образом, Энгельс стремился в старинных легендах средневековья найти мотивы, связывающие их с борьбой человечества за освобождение.
Энгельс не реализовал своего замысла, но, несомненно, на этой основе, на основе пристального изучения старинных легенд и средневековой поэзии, возникли его знаменитые статьи о немецких народных книгах и о родине Зигфрида.
В первой статье, написанной по поводу нового издания «народных книг», сделанных Марбахом и Зимроком, Энгельс заявляет, что романтики не поняли подлинного значения этих памятников народного творчества. Эстетическая сторона заслонила в глазах романтиков значение их «как просто народных книг». Энгельс также высоко расценивает поэтическое содержание этих памятников. Как бы ни относиться к их содержанию, говорит он, никак нельзя отрицать, что «они, действительно, по-
ааааааааааааааааааааааааааааа тт г" " " „
настоящему поэтичны» . «Необычайно поэтической прелестью, —
пишет он в заключение, — обладают для меня эти старые народные книги, с их старинной речью, с их опечатками и плохими гравюрами. Они уносят меня от наших

xxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxx к. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. XXIV, 1931,стр. 425. уууууууууууууууууууууууууууу к. Маркс иФ. Энгельс, Сочинения, т. II, 1929, стр. 542.
zzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzz
К. Маркс и Ф, Энгельс об искусстве, т. II, 1957, стр. 560.
Там же.
ааааааааааааааааааааааааааааа
запутанных современных «порядков, неурядиц и утонченных взаимоотношений», в мир, который гораздо ближе к природе. Но об этом здесь не может быть и речи. Главный аргумент Тика заключался именно в этой поэтической прелести, но что значит авторитет Тика, Герреса и всех прочих романтиков, когда разум говорит против него и когда дело
326
о bbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbb гр г- гл г-
идет о немецком народе?» . Таким образом, Энгельс отбрасывает
всевозможные фетишизации фольклора и сентиментально-эстетические любования народной поэзией только потому, что она «народная», «древняя» и т. д. Основным критерием в оценке памятников народной поэзии для него служит их значение для самого народа, — с этой точки зрения он и разбирает произведения, входящие в состав «народных книг».
Одни оказываются всецело удовлетворяющими тем требованиям, которые может и вправе предъявить к такого рода произведениям «наше время», другие остаются типичными «продуктами средневековья» и, как таковые, играют реакционную роль в современной жизни народа. Так, например, «История о неуязвимом Зигфриде» оставляет «желать немногого». Этот рассказ «полон превосходной поэзии, поданной то с величайшей наивностью, то с прекраснейшим юмористическим пафосом... Здесь есть характер, дерзкое, юношески-свежее чувство, которое может послужить примером для любого странствующего подмастерья, хотя ему и не приходится теперь бороться с
ССССССССССССССССССССССССССССС гр -pi
драконами и великанами» . То же относится к книге о детях Гемона и
о Фортунате. В «Фортунате» «привлекает исключительно веселый юмор, с которым сын фортуны совершает все свои похождения; в «Детях Хеймона» — дерзкое своенравие, неукротимый дух оппозиции, который с юношеской силой противостоит абсолютной, тиранической власти Карла Великого и не боится отомстить собственной рукой, даже на
с- ddddddddddddddddddddddddddddd jj
глазах государя, за нанесенные оскорбления» . Именно такой дух и
должен царить в народных книгах, утверждает Энгельс, и «ради него можно не
f eeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeee
обращать внимания на многие недостатки» .
С другой стороны, книга «Герцог Генрих Лев» в том виде, как она дана в новых
изданиях, недостойна, по мнению Энгельса, «того, чтобы обращаться в
народе» . Еще более резко относится Энгельс к «Истории о Геновефе», к
книгам о Гризельде, о Гирлянде. Эти книги имеют героинями страдающих женщин и очень поэтически характеризуют «отношение средневековья к религии». «Но, ради бога, восклицает Энгельс, — что до этого теперь немецкому народу? Можно, конечно, очень хорошо представить себе в образе «Гризельды» немецкий народ, а в образе маркграфа Вальтера князей, но в таком случае комедия должна была бы иметь совсем иной конец, чем в народной книге...»88888888888888888888888888888. «Народ достаточно долго играл роли Гризельды и Геновефы, — заканчивает Энгельс, — пусть он теперь сыграет хоть раз Зигфрида и Рейнальда; но разве можно научить его этому, расхваливая эти
327
старые, проповедующие смирение истории?» . Примером глубоко
принципиального дифференцированного подхода Энгельса к явлениям фольклора служит его оценка сказаний о «Фаусте» и «Вечном Жиде». Эти сказания Ф. Энгельс


bbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbbb
ССССССССССССССССССССССССССССС
К. Маркс и Ф. Энгельс об искусстве, т. II, 1957, стр. 567.
Там же, стр. 561.
ddddddddddddddddddddddddddddd
Там же, стр. 565—566.
eeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeee
Там же, стр. 566.
jjjjjjjjjjjjjjjjjjjjjjjjjjjjj
Там же, стр. 562.
ggggggggggggggggggggggggggggg же стр 564
hhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhhh
К. Маркс и Ф. Энгельс об искусстве, т. II, 1957, стр. 564.
называет «самыми глубокими творениями народной поэзии всех народов»шшшшшшшишш, но в «народных книгах» эти сказания представлены «не как произведения свободной фантазии», а «как творения рабского суеверия»; они заполнены богословско-христианскими назиданиями, и прикрашены «обычными анекдотами о волшебстве». «Понимание сказания и его содержания, — пишет Энгельс, — повидимому, исчезло совершенно и в народе, фауст рассматривается как обыкновенный колдун, а Агасфер — как величайший злодей после Иуды Искариота»-^-^-^-^-^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^'^''. Энгельс считает необходимым восстановить эти сказания в их «первоначальной чистоте» и тем спасти их для немецкого народа.
Эти же мысли и в его статье о родине Зигфрида, где вскрыто значение этой легенды для современности. «Что захватывает нас с такой силой в сказании о Зигфриде? — спрашивает Энгельс. — Не история сама по себе, не подлое предательство, жертвой которого становится молодой герой, а вложенная в него глубокая значительность. Зигфрид — представитель немецкой молодежи. Мы все, у которых бьется в груди еще не укрощенное условностями жизни сердце, мы все знаем, что это значит. Мы все чувствуем ту же жажду подвига, тот же бунт против традиций, который выгнал Зигфрида из замка его отца; нам бесконечно противны вечные колебания, филистерский страх перед новым делом, мы хотим вырваться на простор свободного мира, мы хотим
ее с kkkkkkkkkkkk^kkkkkkkkkkkkkkk
забыть о благоразумии и бороться за венец жизни — подвиг» .
Легенда о Зигфриде должна напомнить немецкой молодежи, какие геройские подвиги суждены ей в XIX столетии.
Статьи о немецких народных книгах и о родине Зигфрида относятся еще к раннему периоду; Энгельс в них еще не стоит на позициях диалектического материализма, но выступает как последовательный демократ и революционер, неизменно подчеркивая тесную связь героических образов народной поэзии с борьбой народа за свою свободу. Он выдвигает проблемы общественной функции фольклора, идейного переосмысления произведений народной поэзии в течение их исторической жизни, и особенно его занимает проблема агитационного значения фольклора. В основе такого понимания лежат те же тенденции, которые определяют отношение к фольклору демократической и революционной интеллигенции всех стран, в частности они сближаются
328
с мыслями Радищева, Белинского, Добролюбова, Чернышевского.
И позже фольклор для Энгельса, как и для Маркса, никогда не являлся только
архаическим документом. Оба они неизменно подчеркивали и выделяли прогрессивное
и революционное содержание народной поэзии. В 1865 г. Энгельс переводит для социал-
демократической газеты стародатскую балладу о барине Тидмане, убитом крестьянами,
возмущенными его поборами11111111111111111111111111111. Позже, в 1882 г., он перевел старинную
английскую сатирическую народную песню, направленную против ренегата и
изменника — священника из Брэя . С этих же позиций
Маркс высоко ценил «Слово о полку Игореве» и песни «Краледворской рукописи», которые он рассматривал как образцы боевой героической поэзии
nnnnnnnnnnnnnnnnnnnnnnnnnnnnn
чехов .

iiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiii гр сгг\ гг˜,
Там же стр. 562—563.
''''''''''''''''''''''''''''' Там же. стр 563.
kkkkkkkkkkkkkkkkkkkkkkkkkkkkk
Там же, стр. 568.
mmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmmm nnnnnnnnnnnnnnnnnnnnnnnnnnnnn
11111111111111111111111111111 К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. XIII, ч. I, 1936, стр. 31—32.
Там же, т. XV, 1933, стр. 614—618. Там же, т. XXII, 1929, стр. 122—123. Между прочим. Маркс оченьинтересовался русским и вообще славянским фольклором: в том же письме к Энгельсу, в котором упоминается о «Слове» и песнях «Краледворскойрукописи», он
И Энгельс и Маркс устанавливали тесную связь между героическими образами народного эпоса и современной борьбой за свободу, но это не значит, что они выделяли только ограниченный круг явлений из области фольклора. Наоборот, для Маркса и Энгельса чрезвычайно характерна высокая оценка всего героического эпоса в целом, высокая оценка сказочной поэзии, лирики и пр.; для них характерно прежде всего целостное понимание фольклора в его историческом и эстетическом значении.
В статье о немецких народных книгах намечена и еще одна важная проблема, имеющая большое значение в современной фольклористике, — о противоречиях народного творчества. Вопрос о реакционных элементах в народном творчестве всегда очень остро стоял перед прогрессивной мыслью; на этой почве возникало нередко, как уже неоднократно приходилось отмечать выше, отрицательное отношение к народной поэзии в целом. В статье 1839 г. Энгельс говорит еще только о необходимости дифференцированного отношения к памятникам народного творчества и пока еще только в оценочной форме, позже он переводит вопрос на историческую почву и указывает на историческую неизбежность противоречий в народной поэзии. В замечательном письме к Г. Шлютеру Энгельс пишет: «Марсельезой» крестьянской войны был гимн «Eine feste Burg ist unser Gott» («Господь — наша крепость»)... Другие песни этой эпохи собраны в сборниках народных песен «Des Knaben Wunderhorn» («Волшебный рожок юноши») и т. д. Там, возможно, найдется
329
и еще кое-что. Но уже в то время ландскнехт занял значительное место в нашей
ООООООООООООООООООООООООООООО
народной поэзии... » . «Вообще говоря, поэзия прошлых
революций, за исключением «Марсельезы», редко производит революционное впечатление в позднейшие времена, так как для того, чтобы воздействовать на массы, она должна отражать и предрассудки масс того времени»ррррррррррррррррррррррррррррр.
В этом письме Энгельс подчеркивает наличие существующих в народе враждебных переработок (указание на место, занятое в народной поэзии ландскнехтом), и вместе с тем это глубокое замечание превосходно объясняет, почему народная поэзия всегда остается народной, хотя бы в ней были элементы, имеющие явно реакционный

Маркс и Энгельс рассматривали такие противоречия диалектически, используя в данном случае метод, который применяли они при анализе тех или иных противоречий исторической действительности. «Трудность заключается, — писал Маркс, — только в общей формулировке этих противоречий. Стоит лишь выделить каждое из них, и они уже объяснены»rrrrrrrrrrrrrrrrrrrrrrrrrrrrr. Раскрытие этих противоречий возможно, конечно, только в свете общих законов общественного развития; конкретный пример разрешения таких трудностей дают статья Энгельса о Гёте, статья Ленина о Толстом.
§ 2. Важнейшим источником для характеристики взглядов Маркса и Энгельса на основные проблемы фольклора должен служить знаменитый фрагмент из работы Маркса «К критике политической экономии», посвященный вопросу о неравномерном

говорит и о переводах русских былин Гетце, о сборниках Бука Караджича, г-жи Якоб (Тальфи) и пр. (там же, стр. 123). Хорошо знал этот материал и Энгельс (там же, стр. 129), Эта переписка относитсяк 50-м годам прошлого века. 00000000000000000000000000000 к. МарксиФ. Энгельс, Сочинения, т. XXVII, 1935, стр. 467. ррррррррррррррррррррррррррррр Там же, стр. 468.
qqqqqqqqqqqqqqqqqqqqqqqqqqqqq в этом же плане письмо к Э. Бернштейну от 22 февраля 1882 г., где речь идет о борьбе черногорцев и их друзей — «примитивных народцев» Кривоша и Герцеговины против Белграда. Там же, стр. 195.
rrrrrrrrrrrrrrrrrrrrrrrrrrrrr К. Маркс, К критике политической экономии, Госполитиздат, Л., 1952,
стр. 224.
развитии искусства.
В этой книге с необычайной четкостью и лапидарностью намечены основные положения марксистской теории и марксистского метода изучений идеологических явлений. Маркс формулирует там закон о зависимости общественных отношений от отношений производственных, «которые соответствуют определенной ступени развития
„ „ sssssssssssssssssssssssssssss
их материальных производительных сил» .
Маркс определяет искусство как одну из форм общественного сознания и устанавливает пути, по которым проходит формирование общественного сознания в связи с противоречиями материальной жизни, основанной на конфликте между общественными силами и производственными отношениями. Этот закон, определяемый
330
формулой «не сознание людей определяет их бытие, а, наоборот, их общественное бытие определяет их сознание», охватывает все виды и формы общественного сознания, стало быть, и ту его форму, которая выражается в фольклоре. Отсюда совершенно ясно, что все процессы развития последнего могут быть поняты только на основе смены основных типов производственных отношений. Опираясь на работы крупнейших этнографов и историков-социологов, Маркс и Энгельс установили пять основных типов производственных отношений: первобытнообщинный, рабовладельческий, феодальный, капиталистический и социалистический. На этой основе вскрывается и делается понятной до конца история фольклора. Возникая первоначально в недрах первобытнообщинного строя, фольклор в дальнейшем принимает неизбежно классовую окраску, отражая различные моменты в историческом пути того или иного народа и все его противоречия, обусловленные лежащей в основе каждого исторического процесса борьбой классов.
При таком понимании, естественно, становится невозможной и отвлеченная трактовка проблем литературы и искусства вне их связи с социальной действительностью. Марксом и Энгельсом эта связь вскрывалась неоднократно на примере фактов литературного развития и истории языка. Для фольклористики имеет первостепенное значение сделанный Марксом и Энгельсом анализ явлений языка в связи с критикой основных положений идеалистической философии и идеалистического языкознания. В противовес теориям, утверждавшим обособление мышления и языка, Маркс и Энгельс в «Немецкой идеологии» выдвигают тезис о мысли и языке как явлениях, тесно связанных с действительной жизнью и обусловленных ею: «Ни мысль, ни язык не образуют сами по себе особого царства, они — только проявления действительной жизни»шшшшшшш. Применение этих общих положений к конкретному материалу выполнено Энгельсом в его работе «Франкский диалект» (опубликовано впервые в 1935 г.), где он на основании данных языка разрешает ряд сложнейших и запутаннейших проблем о классификации древнегерманских племен.
Фольклор, как и язык, есть порождение материальной практики людей и потому, так же как и язык, является историческим памятником. В качестве такового он привлекается, например, Энгельсом в книге «Происхождение семьи, частной
г „ uuuuuuuuuuuuuuuuuuuuuuuuuuuuu хх (- „
собственности и государства» . Но в отличие от буржуазных
исследователей, Маркс и Энгельс вскрывают и другую сторону явлений фольклора. Фольклор не только порождение определенных общественных отношений, но и, как всякая форма идеологии, фактор,
331
оказывающий в свою очередь влияние на жизненные процессы.

sssssssssssssssssssssssssssss
Там же, стр. 7.
mmmmttttttffitttt к Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, изд. 2, т. III, 1955 стр. 449.
uuuuuuuuuuuuuuuuuuuuuuuuuuuuu
Там же, т. XVI, ч. 1, 1937.
Для домарксистской фольклористики камнем преткновения всегда был вопрос о сочетании в одном понятии разнообразных сторон фольклора. Фольклор или растворялся в архаике и все сводилось к отражению более или менее отдаленного прошлого, что характерно и для многих современных представителей фольклористики, или же эта сторона совершенно игнорировалась, или мало учитывалась, или же сказывался глубокий разрыв между фольклором, связанным еще с доклассовым мышлением и доклассовым обществом, и фольклором, отражающим те или иные явления современности. Маркс и Энгельс дают пример целостного диалектического понимания фольклора. Понимание фольклора как формы общественного сознания определяет все стороны жизни фольклора и ясно определяет и задачи построения науки о фольклоре.
Диалектическое понимание исторического процесса и роли в нем общественных идей вскрывает подлинную природу фольклора. Буржуазная фольклористика или недостаточно учитывает, или решительно отвергает понимание фольклора как активной формы общественной идеологии. В подавляющем большинстве исследований фольклор выступает только своими пассивными сторонами, и, таким образом, подлинная его роль в борьбе народных масс остается невскрытой. Диалектическое же понимание роли общественных идей устанавливает не только их происхождение в зависимости от материальных условий жизни общества, но и их дальнейшее активное значение в жизни человеческого общества. «Теория становится материальной силой, как только она
vvvvvvvvvvvvvvvvvvvvvvvvvvvvv Л /Г „ "
овладевает массами» , — писал Маркс еще в одной из своих самых
ранних работ.
Эти положения определяют всецело и место фольклора в общественном развитии и объясняют пути эволюции фольклорных жанров, которые мы наблюдаем в современности. В свете этих положений, т. е. в свете понимания фольклора как одной из форм общественного сознания, вскрывается и значение для фольклористики приведенного выше отрывка из труда Маркса «К критике политической экономии». Основные выводы, которые должна сделать из него фольклористика, следующие: прежде всего здесь устанавливается отсутствие обязательного соответствия между уровнем производства и ценностью развившейся на его почве идеологии. В данном отрывке речь идет уже не о констатации зависимости, связи произведений искусства с определенными общественными формами, на основании предыдущих положений той же книги это мыслится само собой разумеющимся, но о путях анализа их художественной и идейной значимости.
332
Для фольклористики этот вывод может быть формулирован так: фольклор, как форма общественного сознания и как определенный памятник идеологии, не только отражает ту или иную общественную формацию, но несет в себе ценности, далеко переходящие грани непосредственного отражения реальной действи тельности, Такая постановка вопроса совершенно снимает и опровергает как различные механистические, вульгарно-социологические теории, всё сводящие к узкому и ограниченному отображению, так и те теории, которые видят в фольклоре только пассивное отражение и пережиток давно ушедших эпох. Другими словами, при анализе явлений фольклора речь должна идти не о сведении всего к экономическому фактору, не о прямолинейном отражении действительности, но о понимании всего процесса в целом. Не прямолинейная зависимость — но обусловленность; не непосредственное отражение — но творческое.
Второй вывод, непосредственно вытекающий из предыдущего: констатируемая Марксом возможность целостного охвата действительности и на ранних стадиях, хотя бы еще и без достаточной глубины и только во внешних формах. Этот тезис в новом

vvvvvvvvvvvvvvvvvvvvvvvvvvvvv
К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, изд. 2, т. I, 1955, стр. 422.

аспекте вскрывает познавательное значение фольклора, и вместе с тем Маркс подчеркивает неразрывно связанное с таким пониманием эстетическое значение фольклора, что обычно совершенно остается в стороне при фольклористических изучениях или приобретает исключительно формальный и описательный характер. Эти методологические положения приобретают особенно большое значение при анализе памятников фольклора народов нашего Союза, как, например, «Джангар», «Манас» и т. п. Энгельс позже конкретизировал эти замечания, раскрыв эстетическое обаяние художественного творчества, связанного с древнейшим родовым бытом Греции, и показав, на какой общественной основе возникло это обаяние.
Третий вывод, который позволяет сделать данный отрывок, заключается в установлении неисчерпаемости фольклорного образа, что в сущности наметил еще Энгельс в «Немецких книгах». На это обстоятельство уже неоднократно указывалось в фольклористической литературе. Из предыдущих положений вытекает, наконец, и четвертый вывод, имеющий специфически фольклористическое значение, — о неизбежности противоречий в народном творчестве, что как раз и констатирует Энгельс в приведенном выше письме к Шлютеру.
В этих положениях находят завершение те мысли о дифференциации фольклорных явлений, которые были формулированы в юношеских статьях Энгельса. Вопрос же о подлинном месте фольклора со всеми его противоречиями разрешается в марксистском учении о культурном наследии.
С последней проблемой тесно связан последний вывод, который надлежит сделать из этих замечаний Маркса о фольклористике, в частности из замечания Маркса о соотношении античного
333
искусства с античной мифологией. Маркс подчеркивает, что античное искусство не только пользуется античной мифологией, но и выросло из нее. Мифология была для греческого искусства не только арсеналом, но и почвой. Формально это замечание восходит еще к Гегелю и даже к Шеллингу, но Маркс переводит вопрос в иную плоскость. Своим замечанием он вскрывает народные корни греческого искусства, намечая тем самым и путь его развития: от народных корней — через мифологию — к искусству. Маркс и Энгельс определили, таким образом, весь путь происхождения искусства и мифологии, показав, как они возникают из процесса материального производства.
Учение Маркса и Энгельса является поэтому новым этапом в понимании и изучении явлений фольклора; в свете его решается и основная проблема науки о фольклоре — вопрос о происхождении фольклора и мифологии, которую не сумела разрешить до конца ни одна из теорий домарксистской
wwwwwwwwwwwwwwwwwwwwwwwwwwwww т/* „ „ „
науки . Компаративисты совершенно игнорировали
генетические проблемы, и этот отказ от проблем генезиса и вообще от широких обобщений был в свое время отмечен Энгельсом как основной порок такого рода теорий. Мифологи же и антропологи в вопросах генезиса стояли на открыто идеалистических позициях до теории откровения включительно.
Почему мифологическая теория, несмотря на сокрушительные удары критики, все-таки осталась неразгромленной до конца, и, как мы видели выше, отголоски ее мы находим даже в xx веке (пример — «лунно-солярная теория» Зикке); почему

wwwwwwwwwwwwwwwwwwwwwwwwwwwww
Хронологически марксизм само собой предшествует многим фольклористическим теориям, но подлинное влияние марксистской теории начинается гораздо позже, поэтому, нам думается, вполне законен термин «домарксистская фольклористика», включающий в свой объем явления различных хронологических эпох.
антропологическая теория оказалась в конце концов бессильной разрешить поставленные ею проблемы? Ответ нужно искать в том, что критика мифологической школы велась с тех же идеалистических позиций, что критика, так же как и критикуемые, не могла выйти за пределы имманентного ряда. Антропологи-эволюционисты намечали правильную линию возникновения и развития мифа в связи с развитием первобытного человека и первобытной культуры в целом, но были бессильны понять и вскрыть динамику общественного развития и не могли и не умели поставить мифологические концепции в связи с условиями материальной жизни, отражением которой они являлись. Эволюционисты рассматривали все с позиций исторического идеализма, само понятие анимизма у Тэйлора было идеалистично и оказывалось совершенно лишенным какой-либо прочной материальной базы, ибо все сводилось им к замкнутому в себе процессу саморазвития вне каких бы то ни было связей с социальными явлениями и вне
334
учета противоречий в развитии общества. По поводу последних книг Тэйлора Энгельс заметил, что он привлекает исключительный по богатству материал, привлекает огромное количество фактов, но не знает, что с ними делать. В еще большей степени это замечание приложимо к многочисленным последователям и продолжателям Тэйлора во главе с Фрезером.
Исчерпывающий анализ ошибок буржуазно-идеалистических теорий сделал В. И. Ленин в труде «Что такое друзья народа...». Эти теории, пишет он, «затруднялись отличить в сложной сети общественных явлений важные и неважные явления... и не
"г- „ „ „ _„ xxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxx
умели найти объективного критерия для такого разграничения» .
Ленин указывает, что, пока все эти теории ограничивались «идеологическими общественными отношениями (т. е. такими, которые, прежде чем им сложиться, проходят через сознание людей), они не могли заметить повторяемости и правильности в общественных явлениях разных стран, и их наука в лучшем случае была лишь описанием этих явлений, подбором сырого материала»ууууууууууууууууууууууууууууу.
Ленин усматривал два главных недостатка прежних исторических теорий: первым недостатком он считал забвение исторической объективной закономерности в развитии системы общественных отношений. Эти теории останавливались лишь на идейных мотивах исторической деятельности людей, «не усматривая корней этих отношений в
„ „ „ zzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzz
степени развития материального производства» .
xxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxxx
В. И. Ленин, Сочинения, изд. 5, т. I, 1958, стр. 137.
ууууууууууууууууууууууууууууу Там же стр 137
zzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzz
Там же, т. 21, 1948, стр. 40.
Вторым крупным недостатком этих теорий Ленин считал то, что «они не охватывали как раз действий масс населения, тогда как исторический материализм впервые дал возможность с естественноисторической точностью исследовать общественные условия жизни масс и изменения этих условий. Домарксовская «социология» и историография в лучшем случае давали накопление сырых фактов, отрывочно набранных, и изображение отдельных сторон исторического процесса. Марксизм указал путь к всеобъемлющему, всестороннему изучению процесса возникновения, развития и упадка общественно-экономических формаций, рассматривая совокупность всех противоречивых тенденций, сводя их к точно определяемым условиям жизни и производства различных классов общества, устраняя субъективизм и произвол в выборе отдельных «главенствующих» идей или в толковании их, вскрывая корни без исключения всех идей и всех различных тенденций в состоянии материальных производительных сил. Люди сами творят свою историю, но чем определяются мотивы людей и именно масс людей, чем вызываются столкновения противоречивых идей и стремлений, какова совокупность
335
всех этих столкновений всей массы человеческих обществ, каковы объективные условия производства материальной жизни, создающие базу всей исторической деятельности людей, каков закон развития этих условий, — на все это обратил внимание Маркс и указал путь к научному изучению истории, как единого, закономерного во всей своей громадной разносторонности и противоречивости процесса»а.
Все это в полной мере приложимо и к этнографии и к фольклористике, которой в равной мере свойственны все недостатки домарксистской социологии. И тот путь, который наметил Маркс для научного изучения истории, должен всецело стать также путем и этих наук; тогда только окажется возможным разрешение тех генетических проблем, которые неизменно стояли в центре науки о фольклоре. Вопросы о происхождении мифа и первобытных представлений человека могут быть разрешены лишь в свете учения Маркса и Энгельса. Основная формулировка решения этого вопроса дана уже в «Немецкой идеологии», где указано, что отношение человека к природе отражается в его сознании через призму общественных отношений. В книге «К критике политической экономии» Маркс применяет это положение специально к мифологии. «Всякая мифология», — пишет он в этой работе, — преодолевает, подчиняет и формирует силы природы в воображении и при помощи воображения; она исчезает,
b
следовательно, с действительным господством над этими силами природы» .
Тэйлор установил понятие анимизма и дал широкую и яркую его характеристику, но он не сумел показать, как и когда, т. е. на какой ступени развития, он возникает; он не сумел также показать, почему на этой основе, т. е. на основе анимизма, создались определенные представления о мире, приведшие в конце концов к учению о власти над человеком этих созданных им представлений. Процесс образования последних освещен Энгельсом в «Анти-Дюринге» в связи с вопросом о происхождении религии. «Всякая религия является не чем иным, как фантастическим отражением в головах людей тех внешних сил, которые господствуют над ними в их повседневной жизни, — отражением, в котором земные силы принимают форму неземных. В начале истории объектами этого отражения являются прежде всего силы природы, которые при дальнейшей эволюции проходят у различных народов через самые разнообразные и пестрые олицетворения»0. Энгельс указывает далее, что при помощи сравнительной мифологии этот первоначальный процесс прослежен у различных индоевропейских народов, но затем наступает новый
336
этап: «...наряду с силами природы, выступают также и общественные силы, — силы, которые противостоят человеку и так же чужды и первоначально так же необъяснимы для него, как и силы природы, и подобно последним господствуют над ним с той же кажущейся естественной необходимостью. Фантастические образы, в которых первоначально отражались только таинственные силы природы, приобретают теперь также и общественные аттрибуты и становятся представителями исторических сил»й.
В. И. Ленин, Сочинения, т. 21, 1948, стр. 40—41.
К. Маркс, К критике политической экономии, Госполитиздат,1951, стр. 225. Ф. Энгельс, Анти-Дюринг, М., 1957, стр. 299. Ф. Энгельс, Анти-Дюринг, М., 1957, стр. 299.
Дополнением к этому месту в «Анти-Дюринге» служит письмо Энгельса к Конраду Шмидту: «Что же касается тех идеологических областей, которые еще выше парят в воздухе, — религия, философия и т. д., то у них имеется предисторическое содержание, находимое и усваиваемое историческим периодом, содержание, которое мы теперь назвали бы бессмыслицей. Эти различные ложные представления о природе, о существесамого человека, о духах, волшебных силах и т. д. имеют по большей части лишь отрицательно-экономическую основу; низкое экономическое развитие предисторического периода имело в качестве своего дополнения, а порой даже в качестве условия и даже в качестве причины, ложные представления о природе» [3 К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные письма, М., 1953, стр. 429.]. Формой этого отражения является и анимизм, о чем говорится во второй главе «Людвига Фейербаха». Таким образом, Энгельс дает материалистическое объяснение происхождения анимизма.
Тэйлор, как типичный эволюционист, сводит все к отвлеченному процессу — мышлению первобытного человека. Анимистические представления являются, по Тэйлору, своеобразной философией природы, создавшейся на почве самонаблюдения и
f
несовершенного сравнения (см. статью об анимизме Л. Я. Штернберга). Маркс и Энгельс показали социальную обусловленность этого процесса и неизбежность его появления на определенной ступени общественного развития. С наивысшей ясностью и полнотой это раскрыто в книге Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства», где показано, что миф, как всякая идеология, не может быть оторван от материального производства. Миф, как констатирует Энгельс, был необходимым продуктом родового общества на низкой ступени развития производительных сил и власти человека над природой, которая и составляет его материальную базу. Непонимание этого процесса и явилось основной ошибкой сравнительной мифологии, которая все сводила к одностороннему отражению естественных сил [4 Ф. Энгельс, Анти-Дюринг, М., 1957, стр. 299.]. Таким образом, Маркс и Энгельс пересмотрели с новых
337
позиций все основные проблемы фольклористики и наметили путь создания истории фольклора.
Глубокие мысли Маркса и Энгельса о фольклоре, как и марксистская теория в целом, не оказали своевременно должного влияния на развитие науки о фольклоре. Буржуазная фольклористика, естественно, игнорировала их или просто не знала и не хотела знать. Так, например, Сэнтив считает нужным отметить значение теории Маркса для построения науки о фольклоре и выступает с критическими замечаниями, обнаруживающими, однако, весьма поверхностное знакомство французского ученого с подлинными воззрениями Маркса и Энгельса. Сэнтив утверждает, что «исторический материализм забывает об идеях и чувствах, которые рождает наша потребность в знании и удовлетворении страстей» [(1844—1888), работавший и в области исследования первобытной культуры (Очерки первобытной экономической культуры», 1883; изд. 2, 1899; изд. 3, 1937), но он совершенно не касался вопросов фольклора и вообще духовной культуры.].
Цитируя известное письмо Энгельса к Блоху, где речь идет об обратном воздействии надстройки на базис, Сэнтив видит в этих замечаниях Энгельса «отказ» от основных положений материалистической теории, не понимая глубокого органического значения высказанных в этом письме положений в системе марксистской теории.
Те же из буржуазных ученых, которые в какой то мере считались с основным положением марксистской теории, обычно принадлежали к историкам, социологам, экономистам и не занимались вопросами фольклора1.
Новый энциклопедический словарь, изд. Брокгауза — Ефрона, т. П, 1911, стр. 857— 867.
h Р. Sa1ntуves, Магше1 de folklore, Par1s, 1936, р. 54—55.
1 Одним из первых популяризаторов марксизма в России был экономист Н. И. Зибер
§ 3. Прямые ученики и последователи Маркса и Энгельса работали главным образом в социально-экономических и исторических науках, и только немногие уделяли специальное внимание истории литературы, как например Ф. Меринг, но и он совершенно не касался вопросов народной поэзии. Из прямых учеников Маркса и Энгельса единственный пытавшийся применить их метод к явлениям истории литературы, языка, народной поэзии и мифологии был Поль Лафарг (1842—1911).
Ленин характеризовал Лафарга как «одного из самых талантливых и глубоких распространителей идей марксизма»-1; пропагандистом марксизма явился он и в области первобытной и древней культуры, впервые применив к ней основные положения марксистской теории об обусловленности процессов всех проявлений общественной жизни способами производства жизни материальной. С этих позиций он анализирует процессы истории языка, возникновения религии и мифов. Блестящий литературный критик, уделявший огромное внимание классовой сущности
338
литературных произведений, Лафарг применил классовый анализ и к явлениям фольклора и к истории последнего. Он в сущности первый дал резкую критику — с позиций материалистического понимания истории — господствовавших теорий в фольклористике. Он решительно отвергает теорию единого центра происхождения мифологического предания. Об этом он говорит в известной книге «Экономический детерминизм Карла Маркса»: «Фольклористы нашли у диких и цивилизованных народов одни и те же сказки, а Вико уже констатировал у них одинаковые пословицы. Многие фольклористы думают, что эти одинаковые сказки выработаны не отдельно каждым народом, сохраняющим их до сих пор только путем устной передачи, а были созданы в одном общем центре, откуда и распространились по всей земле. Это мнение несостоятельно, оно противоречит наблюдениям над социальными учреждениями и над другими, как духовными, так и материальными, продуктами человеческого творчества»к. Отрицательно относится Лафарг и к теориям, искавшим объяснения тех или иных фольклорных сходств и совпадений в явлениях миграции. В статье о свадебных обрядах и песнях он утверждает «местный характер» народной песни. «Сюжет порой может быть занесен извне, но он принимается только в том случае, когда соответствует духу и обычаям тех, кто его усыновляет. Песня не может быть навязана, как новая мода на платье»1. Эту мысль Лафарг иллюстрирует следующим примером: «Дикари каменного века в Европе придавала своим ножам, топорам и другим кремневым орудиям совершенно ту же форму, что и туземцы Австралии. Невозможно допустить, чтобы это совпадение основывалось на традиции или заимствовании». Из всех существующих теорий Лафарг считает наиболее правильной теорию самозарождения Лэнга, иногда даже относясь к ней без достаточной критической осторожности. Одна из его статей — «Миф об Адаме и Еве» — является опытом популяризации идей Тэйлора — Лэнга и использования их для борьбы с религиозными концепциями. Метод Лэнга он применяет к библейским легендам и преданиям.
Эта же статья является до некоторой степени изложением его воззрений на проблему генезиса мифа. «Мифы не представляют собой ни выдумок обманщиков, ни плода досужей фантазии — они являются, скорее, одною из наивных и самопроизвольных форм человеческого мышления. Только тогда мы сможем понять детство человечества, если нам удастся разгадать тот смысл, который имели для первобытных людей эти мифы и который они утратили в течение долгих столетий»111.
В. И. Ленин, Сочинения, т. 17, стр. 269.
' II. Лафарг, Экономический детерминизм К. Маркса, изд. 2, 1928, стр. 31. П. Лафарг, Очерки по истории культуры, изд. 2, 1928, стр. 55. Там же, стр. 150.
339
И далее, излагая основную мысль Э. Лэнга (которого он называет «остроумным и ученым фольклористом»), Лафарг добавляет: «Более чем вероятно, что тщательное изучение нравов и обычаев диких народностей позволит восстановить доисторическую среду, в которой возникли первобытные религии, и понять явления, которые вызвали их появление»11.
В статье о свадебных песнях Лафарг, отмечая объяснения мифологов и компаративистов, противопоставляет им по существу точку зрения антропологической школы. «Тождество сырого материала привело человека и там и тут к одинаковой обработке. Точно так же люди, получившие впечатления одинаковых, явлений, передадут их в схожих песнях, сказаниях и обычаях»0 (курсив наш. — М. А.).
Однако не следует думать, что Лафарг механически принимает точку зрения английской антропологической школы. Ее воззрения и выводы он стремится осмыслить и углубить на почве марксистского анализа явлений духовной и общественной жизни. Сходство тех или иных сюжетов, обычаев, вообще культурно-исторических процессов Лафарг объясняет не сходством бытовой обстановки, как узко ограничительно понимал Лэнг, но сходством формы производства, т. е. зависимостью общественной идеологии от способов производства материальной жизни. «Если историческое развитие проходит через сходные семейные, собственнические, юридические и политические организации, через аналогичные формы философской, религиозной, художественной и литературной мысли, то это только потому, — пишет Лафарг, — что народы, независимо от их расового происхождения и географической естественной среды, должны в своем развитии испытать крайне сходные материальные и духовные потребности и должны для удовлетворения этих материальных и духовных потребностей прибегнуть к одинаковому способу производства»р.
Соответственно этому Лафарг вносит и новые объяснения: Так, миф о Каине означает «победу земледелия над пастушеской жизнью»4, миф о происхождении Евы из ребра Адама знаменует «условное удочерение жены мужем, которое было в обычае у семитов в первое время существования патриархата»г.
340
Анализ производственных отношений раскрывает и смысл мифа о Прометее; генезис последнего Лафарг находит в «событиях, разбивших патриархальную семью и подготовивших возникновение буржуазной семьи, состоящей из одного хозяйства, — семьи, существующей и поныне»85.
n П. Лафарг, Очерки по истории культуры, изд. 2, 1928, стр. 150. o Там же, стр. 55.
р П. Лафарг, Экономический детерминизм Карла Маркса, изд. 2, 1928, стр. 44. q П. Лафарг, Очерки по истории культуры, изд. 2, 1928, стр. 171. r Там же, стр. 168.
В анализе этого мифа особенно проявились свойства блестящего и остроумного 0тилиста, каким является Лафарг почти во всех своих произведениях: «Но если жена не вышла из тела своего мужа, она все-таки появилась из егс кошелька, в течение первого периода патриархата мужчина покупал себе жену или посредством подарков, как Исаак, или путем долголетней работы за нее подобно Якову» (там же. стр. 168). s П. Лафарг, Очерки по истории культуры, изд. 2, 1928, стр. 123.
Но Лафарг не смог объяснить всех явлений и процессов жизни фольклора. Он подходил к последнему исключительно как историк культуры. Значение фольклора было для него ограничено только его исторической стороной. Опираясь на Фориэля и Де ла Вилльмарке, Лафарг дал художественную характеристику народной песни, подчеркнув ее глубоко народный характер и ее значение как народной энциклопедии. Народная песня — «есть верное, самобытное и непринужденное выражение народной души, ее спутница в радости и горе, энциклопедия ее знания, ее религии, ее философии; сокровищница, которой она доверяет свою веру, свою семейную и национальную историю, как говорит Делявильмаркэ»\ Он подчеркивает, что литература сказителей не является произведением отдельных индивидуальностей, но «массы в ее совокупности». Цитируя одного из последователей Фориэля, дю Мериля, он пишет: «Стихотворение, которое создает первый случайный импровизатор, совершенствуется при самых различных обстоятельствах тысячами других импровизаторов. Никто не обнаруживает притязания на него, как на свою литературную собственность, каждый прибавляет к нему свой стих. Истинный творец его — народ, который поет его и при этом постепенно вносит в него изменения, пока оно не станет соответствовать всецело его духу» (Edelstand du Meril «Poesies popu1a1res latines du тоуеп age», 1847). «Народная песня, — развивает далее эту мысль Лафарг, — воспринимается и передается из уст в уста в течение поколений только потому, что она отражает чувства, страсти, предрассудки, суеверия и идеи тех, кто охраняет ее от забвения»11. Лафарг, таким образом, видит в народной поэзии только одну ее сторону — момент пассивного отражения народной массы. Ценность народных песен для Лафарга главным образом только в том, что «по ним можно восстановить обычаи, чувства и мысли той безымянной толпы, о которой мало заботятся хроникеры и историки»^ Поэтому, предвосхищая мысль Энгельса об историческом значении свадебных песен, он пишет свой этюд о возникновении семьи, где пытается на основании свадебных песен различных народов наметить путь возникновения и развития патриархальной семьи.
Однако Лафарг совершенно игнорирует другую сторону фольклора, которую постоянно учитывали Маркс и Энгельс: его
341
творческое значение в жизни народных общин и коллективов. Эта ограниченность точки зрения в данном случае объясняется общей философской позицией Лафарга, которому не ясна была передовая роль общественных идей в социальной жизни. Противопоставляя марксистский метод идеалистическим объяснениям, он пишет (в статье «Происхождение собственности в Греции») : «Такого рода историки (т. е. историки-марксисты. — М.А.) вместо того, чтобы принимать героев, гениев и метафизические сущности за единственные факторы движения человечества, ищут первичные и общие причины событий в изменениях экономической среды, которая, будучи сама созданием человека, господствует над ним и над его социальными и политическими учреждениями»^
Этот недоучет роли идей и обусловил узко историко-культурный подход к явлениям фольклора и не позволил Лафаргу вскрыть ошибки Лэнга, реакционный характер воззрений которого остался Лафаргом не понят, точно так же как в области эстетических воззрений ему не всегда удавалось преодолеть влияние Тэна^
t Там же, стр. 53. u Там же, стр. 54—55. v Там же, стр. 53.
w П. Лафарг, Очерки по истории культуры, изд. 2, 1928, стр. 95.
x П. Лафарг, Литературно-критические статьи. Редакция, вступит. статья и примечания В. Гоффеншефера, М., 1936, стр. 17—18.
§ 4. В русской научной литературе опыт применения марксизма к вопросам происхождения фольклора и вообще ранних стадий искусства сделал Георгий Валентинович Плеханов (1856—1918); однако он остановился только на одной проблеме — на вопросе о происхождении искусства и его первобытных форм, чему он и посвятил ряд статей и докладов, объединенных позже в один цикл, озаглавленный
«Письма без адреса»у. Основной замысел Плеханова в этих статьях — показать, что развитие искусства также подчинено установленному Марксом закону об обусловленности сознания производительными силами. Он пользуется материалами и обобщениями Тэйлора Моргана, Бюхера («Работа и ритм»), Гроссе («Происхождение искусства»), стремясь осмыслить их наблюдения и выводы в свете марксизма.
Основные выводы Плеханова сводятся к следующему: «1. Искусство первобытных народов находится в тесной связи с состоянием их производительных сил. 2. Искусство передает действия, чувства и события, важные для общества. 3. Сознательно-утилитарное предшествует эстетическому »z. Последний вывод тесно связан с утверждением, что «труд старше искусства», а потому человек сначала смотрит на все явления с точки зрения утилитарной
342
и «только впоследствии становится в своем отношений к ним на эстетическую точку зрения»аа.
Плеханова в сущности не интересовали вопросы фольклора, как такового. Его интерес к проблемам первобытного искусства вырос всецело из его работы по общей эстетике; вопросы о первобытном искусстве интересовали его лишь в свете общей проблемы происхождения искусства, а последнее было ему важно для обоснования материалистического понимания эстетики.
Непосредственно для фольклористики большое значение имеет пятое письмо, где он с материалистической точки зрения анализирует различные формы первобытного искусства — пляску, первобытную косметику, орнаментику, первобытную живопись, скульптуру и т. д.; в этом же письме он останавливается и на вопросе о происхождении анимизма. «К производительным силам первобытного человека, — пишет Плеханов, — анимизм имеет то отношение, что его область суживается прямо пропорционально возрастанию власти человека над природой. Но это еще не значит, разумеется, что анимизм обязан своим происхождением экономике первобытного общества. Нет, своим происхождением анимистические представления обязаны природе человека, но как их развитие, так и то влияние, которое они приобретают на общественное поведение людей, определяется в последнем счете экономическими отношениями... Анимистические представления, и в частности вера в загробную жизнь первоначально совсем не влияют на взаимные отношения людей, так как она совершенно не связывается с ожиданием наказания за дурные и награды за хорошие поступки. Лишь мало-помалу она ассоциируется с практической моралью первобытных людей. Люди начинают, скажем, верить, — как в это верят, например, жители островов Торресова пролива, — что души храбрейших воинов ведут за гробом более счастливое существование, чем души обыкновенных людей. Такая вера оказывает самое несомненное и подчас чрезвычайно сильное влияние на поведение верующих. И в этом смысле первобытная религия является бесспорным «фактором» общественного развития, но все практическое значение этого фактора зависит от того, какие именно действия предписываются теми правилами практического разума, с которыми ассоциируются анимистические представления, а это всецело обусловливается общественными отношениями, возникающими на данной экономической основе. Стало быть, если первобытная религия приобретает значение фактора общественного развития, то это ее значение целиком коренится в экономике» .

у Г. В. Плеханов, Сочинения, т. XIV, 1925; см. также «Литературное наследие Плеханова», сб. III, 1936.
z «Литературное наследие Плеханова», сб. III, 1936, стр. 9.
аа Г. В. Плеханов, Сочинения, т. XIV, 1925, стр. 73.
bb «Литературное наследие Г. В, Плеханова», сб, III, 1936, стр. 23—24.
К этим строкам Плеханов делает следующее добавление: «Вот почему факты, показывающие, что развитие искусства нередко совершалось под сильным влиянием религии, нисколько
343
не подрывают правильности материалистического понимания истории»00.
Говоря о формах первобытного искусства, Плеханов, к сожалению, совершенно не останавливается на том, что в первую очередь интересовало бы фольклориста, — на первобытной поэзии, но в черновых заметках к «Письмам», сохранившихся в архиве Плеханова, имеется ряд его высказываний, очень любопытных и порой очень тонких. Таковы его замечания о первобытном эпосе и отражении в нем «начинающейся борьбы между богатыми и бедными»^, о выражении в нем общественных антагонизмовee, о
ff
музыкальном значении первобытной лирики и др. И в данном случае, как и в вопросах первобытного искусства в целом, Плеханов видит в первобытной поэзии начальный момент тех же процессов, которые наблюдаются и в дальнейшей жизни искусства. Другими словами, Плеханов все свел исключительно к генетическим проблемам, повторив здесь ту же ошибку, что и в своих историко-литературных и общеэстетических работах. «Борясь с субъективизмом народников, наивно веривших в то, что историю делают «критически мыслящие люди», т. е. интеллигенция, Плеханов, — пишет Луначарский, — с необыкновенным рвением доказывал, что изучение культурных явлений, в частности литературы, должно быть чисто генетическим и беспримесно объективным» [«Литературное наследие Г. В. Плеханова», сб. III, 1936, стр. 23—24. Там же, стр. 124. Там же, стр. 137. Там же. стр. 177.
«Литературная энциклопедия», т. VI, 1932, стр. 209.
Г. В. Плеханов, Сочинения, изд. 2, т. XVIII, 1928, стр. 182—252.].
В применении к вопросам фольклора это привело к тому, что Плеханов не сумел понять подлинного смысла утилитарности первобытного искусства: он понимал первобытное искусство только как отражение, а не как активный фактор общественной жизни. Не сумел Плеханов преодолеть и ограниченности своих источников, т. е. трудов буржуазных ученых по вопросам первобытного искусства и этнографии.
Плеханов подверг критике биологические толкования идеологических процессов, но преодолеть целиком теорию о влиянии биологических факторов он не сумел, и отголоски последней проникли как раз в формулировки генезиса анимизма. Плеханов принимает здесь рационалистические толкования буржуазных ученых и утверждает, что одной из причин возникновения анимизма было неумение объяснить сновидения, вытекающие из общего непонимания человеческого организма. Такой взгляд на происхождение анимизма Плеханов приписывает и Энгельсу (см. «Основные вопросы марксизма»)111, что, конечно, совершенно неверно. Биологические объяснения встречаются у Плеханова и в вопросах
344
происхождения искусства. В статье «Искусство и общественная жизнь» (1912) он писал, что господствующий в то или иное время в том или ином классе общества идеал красоты «коренится частью в биологических условиях развития человеческого рода... частью в исторических условиях возникновения и существования этого общества или этого класса». Другими словами, Плеханов признает как бы параллелизм биологических и исторических условий, что противоречит диалектическому пониманию происхождения эстетического чувства.
Воззрения Плеханова на вопросы первобытного искусства были некритическивосприняты и его учениками, в частности В. Фриче в его «Социологии искусства», который утверждал, что в вопросах о первоначальных фазисах цивилизации биологический метод «должен быть дополнен методом социологическим» [7 «Пролетарские поэты», т. II, 1911 —1914, общ. ред. А. Н. Горелова, 1936, стр. XXX— XXXI.
oo Хранится в Архиве Горького. Частично опубликовано в «Правде» от 18 декабря 1936 г. (статья С. Д. Балухатого) и в кн.: Б. Бялик, О Горьком. Статьи, М., 1947, стр. 194.].
Таким образом, ни Лафаргу, ни Плеханову, ни ученикам последнего не удалось до конца перестроить фольклористику на марксистских началах. Вплотную к этой задаче фольклористика приступила только в советскую эпоху на основе углубленного изучения теорий Маркса, Энгельса и Ленина.
§ 5. Новое понимание проблем фольклора мы находим уже в партийной рабочей печати межреволюционного периода. Этому вопросу посвящено специальное небольшое исследование Г. Д. Владимирского «Массовая поэзия и фольклор на страницах большевистской печати эпохи «Звезды» и «Правды»". В вопросах литературы и фольклора «Звезда» и «Правда» занимали особые позиции, резко отличающиеся своими принципиальными установками от буржуазной печати1* В то время как буржуазная наука выдвигала тезисы об отсутствии творческой роли народа и объявляла весь фольклор или пережитком докультурно-го периода, или отголоском творчества высших классов, критики и публицисты «Звезды» и «Правды» снимали противопоставление фольклора и литературы и утверждали, что «творцом всех культурных ценностей, питающих и литературу, является народ» [8 «Пролетарские поэты», т. II, 1911 —1914, общ. ред. А. Н. Горелова, 1936, стр. XXX— XXXI.
oo Хранится в Архиве Горького. Частично опубликовано в «Правде» от 18 декабря 1936 г. (статья С. Д. Балухатого) и в кн.: Б. Бялик, О Горьком. Статьи, М., 1947, стр. 194.]. В противовес господствовавшим в литературе и науке неонародническим и неославянофильским тенденциям, объявившим сущностью народного творчества религиозное начало, «Звезда» и «Правда» неизменно подчеркивали антипомещичьи, антипоповские, антирелигиозные и революционные моменты в народном творчестве. Характерным примером этого может служить статья Степана Пепельного «19 февраля»111111, в которой автор подчеркивал значение народных антикрепостнических песен. «Эти буйные песни, — писал Пепельный, — шли и кружились снизу поверху,
345
над разоренными хатами, над замученными душами крепостных рабов». «Правда» же поставила вопрос и о выработке литераторов из среды самих рабочих, что, естественно, возбудило интерес и к устной поэзии рабочих масс и создало предпосылки для дальнейшего изучения рабочего фольклора. Чрезвычайно характерно, что на страницах «Правды» появляются в большом количестве публикации рабочих песен, рабочих частушек и т. п.; появляются и заметки о рабочем фольклоре1111.
ii В. М. Фриче, Проблемы искусствоведения, М.—Л., 1930, стр. 6. JJ «Советский фольклор», 1941, № VII, стр. 169—179. kk Там же, стр. 174—175. 11 Там же, стр. 175.
mm «Звезда» от 19 февраля 1912 г., № 11, стр. 1—2.
Все это было первым проблеском нового понимания проблем народной поэзии, полным выражением которого явилась только советская фольклористика. Теоретическое обоснование этого нового понимания — применительно уже ко всей области фольклора — дал А. М. Горький. Тенденциям упадочного искусства Горький противопоставил здоровые и чистые родники народной поэзии, видя в них подлинный творческий источник и решительно выступая против теорий, отрицающих творческую роль народных масс (см. письмо к Е. А. Ляцкому от апреля 1912 г. по поводу книги В. Келтуялы00). Окончательное завершение и оформление воззрений Горького на характер и сущность фольклора и его значение в истории литературы и литературной

практике произошло уже в советскую эпоху, но складываться начали они еще в дореволюционное время, войдя органическим звеном в систему вырабатывавшегося революционного марксистского понимания проблем фольклора и фольклористики.
346

ПОСЛЕСЛОВИЕ
Настоящим, вторым, томом завершается публикация труда М. К. Азадовского «История русской фольклористики».
Третий том исследования, посвященный фольклористике советского периода, остался незавершенным. Работа над ним была прервана смертью автора.
В архиве покойного исследователя обнаружено предисловие к его труду, в котором сформулированы те задачи, которые ставил перед собой автор, и выносится благодарность тем, кто в той или иной форме оказал ему помощь в работе.
Печатаемые ниже слова Марка Константиновича Азадовского, обращенные к его товарищам по работе и ученикам, ко всем будущим читателям его книги, органически связаны со всем его трудом и представляются нам лучшей концовкой для его исследования:
«История русской фольклористики может быть понимаема в двух смыслах: или как история изучения только фольклора или как история русской науки о фольклоре в целом, т. е. всего того, что было написано по вопросам фольклора на русском языке. В последнем плане история русской фольклористики должна была бы охватить не только изучение русского фольклора, но и фольклора всех народов, живших и живущих на территории СССР, а также и фольклора других стран и народов, поскольку над ним работали русские ученые. В настоящей книге термин «история русской фольклористики» понимается только в узком его значении, как история изучения рурского фольклора, являясь отчасти и историографией последнего. Говорю «отчасти», так как я не ставил своей задачей прослеживать историю изучения каждого жанра и не стремился к полному библиографическому охвату русских фольклористических материалов и изучений. Целью ее является — показать формирование и развитие русской фольклористики, как науки о русском фольклоре в связи с историей русской общественной мысли и русской литературы и проследить таким образом историю понимания процессов народного творчества на разных этапах развития русского общества.
Я не предполагал в данной книге одновременно с историей русской фольклористики проследить историю русского художественного фольклоризма, т. е. отражение фольклора в русской художественной литературе. Эта заманчивая
347
и превосходная тема должна стать предметом особого труда, который, несомненно, когда-либо и будет выполнен советскими исследователями. Моей же задачей является лишь освещение процесса изучения русской фольклористики, ее формирования и развития, — явления же собственно литературные, относящиеся непосредственно к фактам художественной литературы, привлекаются лишь постольку, поскольку они представляются необходимыми для более полного освещения и понимания поставленной темы или поскольку они связаны с ней неразрывно. Поэтому здесь привлечены лишь те писатели, которые выступали в качестве теоретиков или практиков изучения фольклора, как например, Пушкин, Жуковский, Гоголь, Г. Успенский, Горький и др., или же в тех случаях, когда их творчество оказало воздействие (хотя бы и косвенное) на развитие фольклористики как таковой, — например, Радищев.
Едва ли могут возникнуть сомнения в законности и необходимости включения в данную книгу целого ряда явлений, относящихся непосредственно к фольклористике украинской. Я говорил уже выше об основном принципе отграничения и разграничения вопросов изучения русского фольклора и фольклора народов СССР в целом. На истории изучения фольклора отдельных народов я останавливаюсь лишь попутно, поскольку это органически входило в основную тему, — но вопрос о связях с фольклористикой украинской имеет особый характер и особое значение. Русская наука о фольклоре столь органически и неразрывно связана с украинской, что всякий разрыв их в данной книге

был бы не только непростительным опущением, но привел бы к грубейшим искажениям перспективы. Основным критерием для меня являлась прежде всего степень участия украинских деятелей в русской науке и их значение в ней. Есть ряд лиц, которые принадлежат в равной степени и украинской и русской науке, например, Цертелев. Было бы странно и неправильно говорить о нем, как об авторе общих статей на темы народной словесности в русских периодических изданиях и оставить совершенно в стороне его работы, посвященные специально украинскому фольклору. Всецело и русской и украинской науке принадлежат Максимович, Срезневский, Костомаров и мн. др. Выключение этих имен из истории русской науки о фольклоре было бы, конечно, недопустимой и грубой ошибкой. Я не говорю уже о том, что многие из работ украинских фольклористов были напечатаны (полностью или частично) на русском языке и таким образом явились важным фактором в развитии русской науки о фольклоре. Едва ли возможно в истории последней обойти молчанием деятельность Чубинского, с именем которого связан целый этап в истории организации изучения и украинской и русской народной словесности, — в частности, вопрос о комплексных изучениях народного быта и народной поэзии. То же относится к именам Метлинского, Рудченко и мн. др., чьи труды и методы издания сборников были крупным фактором в истории русского собирательства (это же относится и к трудам по белорусскому фольклору Шейна). В процессе длительной работы над книгой я неоднократно пользовался помощью и советами своих друзей, товарищей по специальности, учеников. Мне было бы трудно перечислить всех тех, кому в той или иной степени обязан я, и чье участие так или иначе отразилось на целостном содержании книги или на отдельных ее страницах. С чувством глубокой скорби я должен прежде всего признательно отметить имена дорогих моих друзей, моих ближайших товарищей
348
по общей работе, общение с которыми не раз бывало для меня источником дальнейших творческих замыслов, и которым уже не суждено увидеть в печати эту книгу, хорошо знакомую им в рукописи. Я говорю о Ю. М. Соколове и Н. П. Андрееве, раннюю и неожиданную утрату которых уже успела оплакать советская фольклористика. Первый был частым дружеским советчиком и оппоненте и одним из первых рецензентов книги в ее первой редакции, а второй — ее внимательным и терпеливым редактором при окончательной подготовке к печати.
Сердечную признательность приношу я моему дорогому другу И. М. Тройскому, чья исключительная и разносторонняя эрудиция не раз приходила мне на помощь в процессе работы над книгой; постоянным дружеским консультантом по вопросам, касающимся истории западноевропейской фольклористики и литературы был
B. М. Жирмунский, а по славянской и украинской — П. Г. Богатырев, В. П. Петров и
И. Я. Айзеншток, в сотрудничестве с которым написаны и «украинские главы» первого
тома.
Немалую помощь принесли мне своими советами и указаниями М. П. Алексеев, П. Н. Берков, Б. А. Бялик, Г. А. Гуковский, А. Л. Дымшиц, Н. И. Мордовченко,
C. А. Рейсер, Г. А. Бялый, М. Л. Тройская и Б. М. Эйхенбаум».

<<

стр. 3
(всего 3)

СОДЕРЖАНИЕ