<<

стр. 2
(всего 3)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

ЦВИБАК, Яков Моисеевич (р. 1902). (Псевдоним: Андрей Седых). Вступил в 1927. 15 декабря 1928 был утвержден братом «Северной Звезды» за номером 115293. Документ подписан Маклаковым, Авксентьевым и Кролем. Репортер Последних новостей в Париже, редактор Нового русского слова в Нью-Йорке. ПА.
ЦЕРЕТЕЛИ, Ираклий Георгиевич (1882-1959). Член II Гос. Думы. Меньшевик, оборонец. Вернулся из сибирской ссылки 19 марта 1917. Член Врем. прав, и Исполкома Р. и С. депутатов в Петрограде. Объединял оборонцев в Совете и поддерживал (слева) позиции Врем. прав. Член Контактной комиссии в Совете и в правительстве. В 1923 один из организаторов II Социалистического Интернационала. В ПА назван «кандидатом». Автор двухтомных воспоминаний. (См. Аронсон. Новый журнал, № 145). ПА, БИБ, *

Ч
ЧАЙКОВСКИЙ, А. (родствен, композитора). Один из основателей «Астреи». ПА.
ЧАЙКОВСКИЙ, Николай Васильевич (1850-1926). Старый народоволец, эсер. В 1918 – Председатель Архангельского правительства. Член Уфимской директории. Великая Ложа. ЗК.
ЧЕБЫШЕВ, Николай Николаевич (1865-1937). До 1917 сенатор. Кандидат в тов. министра юстиции в апреле 1917. Редактор газет Великая Россия, в Крыму, у Врангеля и Зарницы, в Константинополе, после эвакуации, в 1920 – 1921 гг. Сотрудниками его были Н.Н. Львов и журналист А.И. Ксюнин. Был главой русского бюро Печати в 1920 – 1921 в Константинополе. В Париже – сотрудник газ. Возрождение, автор двухтомных воспоминаний Близкая даль. Великая Ложа. ВАМ, ВФХ, Гувер, БИБ.
ЧЕЛИЩЕВ, Виктор Николаевич (1870-1952). Член ложи «Побратим», Белград. ЮА
ЧЕЛНОКОВ, Михаил Васильевич. Кадет, московский городской голова. Главный уполномоченный Всероссийского союза городов в 1916. Член II Гос. Думы (секретарь), часто встречался со Столыпиным по долгу службы. 1 марта 1917 назначен «комиссаром Гос. Думы». (Игнатьев. Внешняя политика..., с. 85). ГЯА, Лок, БИБ.
ЧЕРЕМИСОВ, Владимир Андреевич. Генерал, в 1917 – главнокомандующий Северным фронтом. Менял распоряжения Керенского Корнилову и был резко против него. В последние часы, в октябре 1917, в Гатчине, видимо, столковался с большевиками. Уже с весны за ним стояли многие члены Петроградского Совета. Станкевич писал про него, что он «всегда был левым генералом». В 1919 воевал на стороне большевиков против ген. Юденича. БИБ (Архив русской революции, т. 14, с. 146-147; Вырубов; Станкевич; Мельгунов; Маргулиес).
ЧЕРКАССКИЙ, М.Б. Член «Балтийского кружка». «Морская Ложа». Лук.
ЧУБИНСКИЙ, А. М. Профессор. Мастер ложи в Белграде. (Вступил в 1924). ЗК, ЮА.
ЧУБИНСКИЙ, М.П. (1871-1943). Профессор. Один из основателей ложи «Максим Ковалевский» в Белграде, Досточтимый Мастер. ЗК, ЮА.
ЧХЕИДЗЕ, Н.С. (1864-1926). Меньшевик-оборонец. Член IV Гос. Думы. Член «рабочей группы» Военно-промышленного комитета. Первый председатель Петроградского Совета весной 1917. Стремился к объединению Врем. Прав, с Петроградским Советом. Умер в эмиграции в Париже (подозревалось самоубийство). РИБ, БИБ.
ЧХЕНКЕЛИ, Акакий Иванович (1874 -?). Меньшевик. Член III и IV Гос. Думы. Министр иностранных дел свободной Грузии (1918-1921). РИБ.

Ш
ШАГАЛ, Марк (1887-1985). Художник. В 1912 вступил, в 1930-х гг. вернулся на короткий срок и не пошел выше «Кандидата». ПА.
ШАМИН, Т.А. Перешел из французской ЛОЖЕ в «Лотос». ОЛ
ШАПИРО, Соломон Яковлевич (ум. во время 2-й мир. войны). «Лотос». ПА, ОЛ.
ШАПОШНИКОВ, М. Перешел из ложи «Les Heros de 1'Humanite» в Великий Восток в 1926. Вычеркнут в 1930 за неплатеж взносов. ПА.
ШАХ, Владимир Михайлович (1880- ?) Адвокат. Масон в России в 1913 (Петербург). Вышел в 1936, не имея возможности вносить ежемесячные взносы (Париж). ПА.
ШАХ, Евгений Владимирович (1905-?). Сын предыдущего. Поэт. Эмигрант в Париже. ПА, Лич.
ШАХОВСКОЙ, Дмитрий Иванович, князь (1861-1939). Левый кадет. Член I Гос. Думы. В мае – июле 1917 министр соц. обеспечения. ВАМ, АВТ.
ШВАРЦМАН, Владимир Яковлевич. Вступил в 1950. ПА.
ШВАРЦМАН, Яков Иосифович (1890-?). Отец предыдущего. Вступил в 1933. ПА.
ШЕНШИН. В одном из списков 1948 г. ПА.
ШЕРЕМЕТЕВ, Дмитрий. 1922 – «Астрея». 37, гае du Ranelagh, Париж. «Аврора», «Лотос». Ареопаги: «Лютеция», «Ordo ab Chao». 33°. ПА, ОЛ.
ШЕРМАН, Григорий Савельевич (псевдоним: Савельев). Литературный критик, печатался после войны в Новом журнале и др. эмигрантских изданиях. ПА.
ШЕФТЕЛЬ, Яков Михайлович. Эмигрант в Париже. Вступил в 1927. ПА.
ШИДЛОВСКИЙ, Сергей Иллиодорович (1861-1922). Левый октябрист. Член III и IV Гос. Думы. Член прогрессивного блока. Дал убийственную характеристику Влад. Ник. Львова, ее цитирует Мельгунов (Мартовские дни... с. 60). Масон в 1915-1917 гг. В 1915 был кандидатом либералов в проектируемое «министерство доверия», как министр земледелия. Лидер земцев-октябристов. Автор Воспоминаний. ВАМ, БИБ (Дякин; Вопросы истории, 1945, кн. 3-4).
ШИК, Александр Адольфович. Москвич, эмигрант в Париже. Автор книг о Пушкине, Гоголе, Денисе Давыдове и др. Сотрудник газеты Русская мысль. Друг Ходасевича. Лич.
ШИМУНЕК, А.П. После войны вступил в «Лотос», как Ученик. ОЛ.
ШИНГАРЕВ, Андрей Иванович (1869-1918). Сельский врач, кадет. Член II, III, IV Гос. Думы. Министр земледелия Врем. прав, убит, вместе с Ф.Ф. Кокошкиным, накануне открытия Учредительного собрания, матросами, в Мариинской больнице, в Петрограде. Гувер.
ШКЛЯВЕР. ПА.
ШЛИППЕ, Владимир Федорович. Председатель Общества русских эмигрантов в Берлине в 1920 – 1924. ЧС.
ШОР, Давид Соломонович (1867-1942). Московский пианист, член «Московского трио» (Шор, Крейн и Эрлих), с 1927 жил в Палестине; ум. в Тель-Авиве. ПА.
ШОРИН, Виталий Александрович (1906-?). Ученик проф. Метальникова. Париж. ПА.
ШТЕНГЕЛЬ, Ф.Р., барон. Великая Ложа. До 1917 – Киев, потом Париж. ПА, ЗК.
ШТЕРН, Сергей Федорович. В Одессе – редактор Одесского листка. В Париже – председатель Одесского землячества. Лич, ГЯА.
ШТРАНГ. Ложа «Гермес», после 1945. ПА.
ШТРАНДТМАН. Представитель русских эмигрантов в Сербии (как Маклаков в Париже и Махин – в Праге). Член Монархического совета и др. крайне правых организаций. «Радиирован» в конце 1920-х гг., предварительно выбыл («уснул») сам еще в 1917. ВАМ, Гувер.

Щ
ЩЕГОЛЕВ, Павел Елисеевич (1877-1931). Историк. Редактор Былого. Вступил в «Северную Звезду» в 1907. Автор Дуэли и смерти Пушкина и др. БИБ (Элькин).
ЩЕПКИН, Д.М. [В мае 1917, когда министром был кн. Г. Евг. Львов], «фактически министерством внутренних дел управлял Щепкин». В.А. Гуревич. Летопись революции. АФК, БИБ.
ЩЕПКИН, Н. Н. Член «прогрессивного блока». «Боялся разрыва с короной». (Дякин). Председатель «тактического центра», расстрелян в 1919 году. КАК, БИБ.
ЩЕРБАТОВ, Сергей, князь. Историк искусства, литератор; жил в Риме. 33°. ПА.
ШЕРБАЦКИЙ, А. И. Глава русской миссии в Бразилии, Уругвае, Парагвае и Чили. Переведен из Японии. ПА.
Э
ЭЛЬКИН, Борис Исаакович (1887-1972). Лондон. Редактор последнего (посмертного) тома Воспоминаний Милюкова. Редактор книги Адамовича о Маклакове. Автор одной из первых статей в Западном мире о русском масонстве (Slavonic Review, июль 1966). Душеприказчик Милюкова, адвокат в судебном деле по вопросу о наследстве между сыном и вдовой Милюкова.
Гувер, ВАМ (Переписка с Элькиным).
ЭЛЬЯШЕВ, Лев Ефимович (1882-1946?). Кадет. ПА.
ЭЛЬЯШЕВИЧ, Василий Борисович. Юрист, профессор, член Франко-русского института в Париже. Лич, ГЯА.
ЭНГЕЛЬГАРДТ, Борис А. Полковник, комендант Таврического дворца (здание Гос. Думы). «Руководитель военного отдела» в 1917. Член IV Гос. Думы, член Временного комитета Думы (28 февр.- 1 марта), «Стоял во главе революционных войск петроградского гарнизона». (Старцев, Внешняя политика...). СПТ, БИБ.
ЭПШТЕЙН, Самуил Ефимович (1887-1942). Вступил в 1929. Перешел из ложи «Les Heros de L’Humanite» в русскую ложу. Перед войной состоял в «Северной Звезде». 18°. ПА.
ЭРИСТОВ, Г., князь: см. Сидамон-Эристов.
ЭТГИНГЕР. В одном из последних списков 1948 среди принятых в «Лотос» из «Гермеса». ПА.
Ю
ЮЛИУС, Анатолий Михайлович (1898-?). ПА.
ЮРЕНЕВ, П.П. (1874-1945?). Кадет. Министр путей сообщений в августе 1917. В 1919 председатель Одесской группы Национального Центра. Упоминается как «брат» в переписке масонов. Эмигрант в Париже. Гувер.
ЮСТИЦКИЙ, Петр Иванович (1871-?). Вступил в 1933 (или 1934). Париж. ПА
Я
ЯБЛОЧКОВ, Павел Николаевич (1847-1894). Известный изобретатель. Один из первых русских масонов, друг М.М. Ковалевского в Париже. Основатель одной из первых французских лож, принимавших русских («Космос»). ПА.
ЯКОБСОН, Виктор Исаакович (1870-1934). Вступил в 1931. Шотландский Устав. ПА.
ЯКУБОВИЧ, М.П. Полковник, тов. военного министра в 1917. Заменял в Петрограде министра (Керенского), когда тот выехал в мае – июне на фронт. БИБ (Половцев).

* * *

КОММЕНТАРИИ
Н.Д. АВКСЕНТЬЕВ
Авксентьев, выбранный в Исполком Петроградского Совета «от крестьянства», правый эсер, бывший эмигрант, в 1917 г. вернулся из Парижа и сразу занял высокие посты в Петроградском Совете и Совете республики, а также в редакции газеты «Воля народа». Его деятельность в это время состояла из ведения заседаний, его послужной список несколько напоминает Ковалевского, этого «генерала на купеческих свадьбах». В первой эмиграции (до 1917 г.) он председательствовал в группе «Призыв», теперь он председательствовал в крестьянской группе, официально называясь председателем Всероссийского Союза крестьянских депутатов. После июльских дней он стал на время министром внутренних дел, затем – председателем Демократического совещания, Предпарламента, и наконец – Комиссии по иностранным делам, заседавшей вплоть до вечера 24 октября, не говоря уже о многочисленных комитетах и обществах, как например, «Комитет Временного совета Российской республики». Осенью 1918 г. он стал председателем Государственного совещания в Уфе, а затем – председателем Уфимского правительства (пятичленной Директории), иначе называемого «Объединением антибольшевистских сил восточной России». Тов. председателя и секретарем его оказался эсер Роговский. В этом правительстве, не нашедшем себе роли и просуществовавшем до весны 1919 г., в разное время состояло 13 человек (из них только два, видимо, не были масонами, – во всяком случае, не было найдено следов их принадлежности к масонству). Это были Авксентьев, Роговский, Кроль, ген. Болдырев (данных нет), Третьяков, Лебедев, Зензинов, Аргунов, Минор (данных нет), Слоним, Чайковский, Маслов, ген. Алексеев (один наезд, короткое время).
Мельгунов писал позже, что Роговский был ему «всегда подозрителен»; в письме Н.В. Вольскому от 6 марта 1947 г. он говорит: «Роговский играл сомнительную роль в Петербурге, в 1917 г., а потом пакости делал у Колчака. Ходил к Богомолову и продолжает ходить на Гренелль» (Гувер).
Г. Катков об Авксентьеве выразился так: «[он был] совершенно некомпетентный министр внутренних дел».
Г.В. АДАМОВИЧ
Ниже мы печатаем два документа (ПА). Первый: письмо Адамовича Мастеру ложи «Объединенное Братство» М.М. Тер-Погосяну от 6 марта 1957 г. В это время «Объединенное Братство» уже объединило все, что оставалось от парижских лож обоих Послушаний. Письмо послано из Манчестера, где в это время, в университете, А. получил место преподавателя русского языка, по рекомендации Б.И. Элькина, т. к. после ухода из просоветской парижской газеты, где А. сотрудничал с 1945 г., он оказался в крайне бедственном положении.
104 Ladybarn Road Manchester 14 6/III-57

Дорогой Михаил Матвеевич,
Согласен – 28-го. Если буду жив и здоров, явлюсь 28-го вечером – на собрание. Спасибо за предложение «оплатить расходы». Этого не нужно, т. к. приеду я в Париж во всяком случае, а днем раньше или позже – значения в финансовом смысле не имеет.
У меня к Вам есть просьба. Мне хотелось бы знать, какова программа собрания и кто будет выступать. Отчасти мне это нужно для того, чтобы иметь представление о характере собрания, но главным образом – чтобы знать, сколько времени будет мне отведено (думаю, что минут 30 – 40 было бы достаточно, но м. б. этого слишком много?)
Крепко жму Вашу руку.
Преданный Вам
Г. Адамович.

Второй документ, несколько сокращенный, доклад А. о Гоголе, прочитанный им «за агапой» (подзаголовок), и напечатанный (на машинке) в масонском «Вестнике Объединенных русских лож» в 1959 г., № 3, по случаю 150-летия со дня рождения Гоголя. Нам известны еще два доклада Адамовича этих лет (во время наездов его в Париж из Англии): один о Достоевском, прочитанный 12 апреля 1956 г., и другой – помещенный в «Бюллетене» № 7, в июле 1961 г., о смысле эмиграции: «Что мы такое? Что впереди? Зачем мы в эмиграции?» На эту тему он несколько раз выступал как в 1920-х, так и в 1930-х гг. на литературных вечерах парижского Союза Поэтов и Общества «Зеленая лампа».

ДОКЛАД АДАМОВИЧА О ГОГОЛЕ
Было бы нелепо спорить против того, что Гоголь – один из величайших русских писателей. Это признано всеми, это не подлежит ни малейшему сомнению.
Лично я сказал бы даже больше: Гоголь – пожалуй, самый гениальный наш писатель, тот, у которого изобразительный и чисто словесный дар достигает наибольшей силы. Конст. Аксаков называл его «нашим Гомером», Мережковский высказал предположение, правда, более чем фантастическое, — что сам черт водил пером Гоголя, когда тот принимался писать. Если условиться, что в этом замечании дана только оценка гоголевского таланта, преувеличения в нем нет. Талант действительно необыкновенный, несравненный, и достаточно вспомнить хотя бы первые страницы «Мертвых душ», с удивительным в своем нарочитом, монументально величавом идиотизме, разговором о колесе, — которое до Москвы может быть и доедет, но до Казани, нет, до Казани не доедет! – и Маниловым, и Собакевичем, и Плюшкиным, чтобы это сразу почувствовать. А беседа двух дам, просто приятной и приятной во всех отношениях, а Хлестаков, а женихи, ожидающие выхода Агафьи Тихоновны... нет, о чем туг говорить: гений, гений, отрицать это можно только по слепоте или ради оригинальничания!
Но... Гоголь – писатель холодный, по-видимому никогда никого не любивший, и если от этого и страдавший, то оставшийся таким до конца, до «Переписки с друзьями», в которой он советует помещикам читать крестьянам Евангелие, но самое крепостное право находит нормальным и законным. Совершенно правильно заметил Достоевский в «Бедных людях», что даже над несчастным своим Акакием Акакиевичем Гоголь в сущности издевается, и не случайно он противопоставил ему Пушкина, который в «Станционном смотрителе» отнесся к такому же беспомощному старику много человечнее.
Есть писатели, о которых говоришь себе, что без них нельзя было бы жить. Кажется, что жизнь была бы беднее, темнее, «пустее», если бы не было бы «Войны и мира», «Онегина», «Карамазовых», стихов Тютчева или Лермонтова. Несомненно, у Гоголя было страстное стремление стать именно таким художником. Один раз ему даже удалось написать повесть, в которой любви к людям было больше, чем насмешки; каким-то чудом возникли под его пером чудесные «Старосветские помещики». Но и это было скорей догадкой великого мастера, что возможен и такой замысел, чем естественное, продиктованное сердцем его осуществление. На русском литературном небосклоне Гоголь остается огромной, холодной, призрачно мерцающей звездой. Искусство его поразительно, но того, что дорого у других наших великих писателей, — чего-то похожего на протянутую руку, на ответственность за все, что с людьми может случиться, — у него нет.
Не будем повторять тех прописных псевдоистин, к которым имели склонность составители былых учебников: основатель русского реализма, проповедник гуманности, апостол любви, и так далее. Колдун-Гоголь сумел создать такие иллюзии, но прошло больше ста лет с его смерти, и пора бы им рассеяться.
Б.А. БАХМЕТЕВ
Посол России в Вашингтоне Б.А. Бахметев сменил царского посла Ю.П. Бахметьева, сложившего свои полномочия в марте 1917 г. Новый Бахметев находился в США в те месяцы, когда Временное правительство в Петрограде назначало новых представителей в союзные и нейтральные столицы. Он стоял во главе «закупочной комиссии», которую царское правительство в 1916 г. послало в США для военных заказов.
Бахметев по образованию был инженер-гидравлик и одно время преподавал в Колумбийском университете. Он также был автором учебных пособий по гидравлике. В молодости он был меньшевиком, позже перешел в партию к.-д. Он сохранял свой дипломатический статус в Вашингтоне до 1922 г.
Бахметев был против «белого движения», как и правительство США, но играл некоторую роль в 1918-1919 гг. в Русском Политическом Совещании и Совете Послов: русские послы пытались отстаивать русские интересы перед Парижской мирной конференцией.
В 1921 г. он давал деньги на русскую газету в США, просуществовавшую недолго. Он сохранял дружеские отношения с бывшим царским министром Сазоновым и парижским послом Маклаковым. Позже он создал «Humanity Fund» – учреждение, оказывавшее помощь русским интеллигентам в изгнании в 1920-х – 1950-х гг. У него была спичечная фабрика под Нью-Йорком. Он был женат на американке, и в 1948-1952 гг. брал к себе на работу людей так называемой «второй эмиграции», которая приезжала в Америку из разбомбленной Европы и немецких лагерей. Он помогал им, пока они не устраивались на работу по специальности. Жена его во всем содействовала ему.
Здесь уместно назвать тех, кто приехал с ним (или был позже им принят) в закупочную комиссию: Б.Л. Бразоль, М.М. Карпович, Д.П. Перцов, ген. М.С. Ясюкович. ген. Н.М. Храбров, ген. Залюбовский, П.А. Морозов, А.Н. Сахновский, P.M. Поляков, Ю.В. Ломоносов, Рооп, Орановский, В.И. Новицкий, Сукин, Путилов и Бородин. Его ближайшими помощниками в посольстве был поверенный в делах С.А. Угет и генеральный консул в Вашингтоне М.М. Устинов.
Часть этой группы состояла в масонских ложах Петербурга и Москвы, и фамилии их можно найти в Биографическом словаре.
П.А. БУРЫШКИН
Бурышкин был автором «Истории Досточтимой Ложи «Северная Звезда». Он прочитал ее в виде докладов на 8-ми сессиях ложи, уже после войны. «История» охватывает период 1907-1919 гг., когда ложа была «усыновлена» французской ложей «Дружба Народов». Что особенно поражает в архивах Бурышкина, это полное смешение им двух Уставов, и масонов, принадлежавших им: был ли он сам сторонником слияния двух Уставов, или это происходило от его небрежности в работе с архивными материалами и неумения (а может быть, и нежелания) разделить обе группы русских масонов, в основном – разномыслящих людей, остается неясным и уменьшает ценность его работы. Несомненно «правый» Н.Н. Чебышев оказывается у него в ложе «Свободная Россия», наиболее «левой» из всех русских лож. Между «Северной Звездой» и «Полярной Звездой» разницу он не объясняет.
Конспект его «Истории» не может даже служить как корректив для некоторых имен. Он может быть воспринят либо как курьез, либо как пример небрежного отношения к прошлому.
Н.П. ВАКАР
В Париже, в 1920-х гг., русские ложи, принадлежавшие Шотландскому Уставу (Великой Ложе), открылись несколько раньше лож Великого Востока. Одним из инициаторов открытия лож обоих Уставов был Н.П. Вакар, сотрудник ежедневной парижской русской газеты «Последние новости». В это время он только начинал свою, впоследствии очень успешную, карьеру журналиста. Он был масоном в России, и стал писать бывшим братьям письма, прося их воскресить русское масонство.
В самом начале русского масонства в эмиграции Вакар, как и восемь других братьев «Астреи», был приглашен французскими масонами на спектакль в здании Великой Ложи на улице Пюто. Спектакль имел место в ложе «L'Union des Peuples» 24 января 1924 г. Это было ревю «Слава Сатане» («Revue consacree a la Gloire de Satan»), с танцами, полуголыми женщинами на сцене и, по его мнению, нецензурными (как тогда говорили – рискованными) куплетами.
Возмущенный, он написал о своем выходе из масонства. После долгих (больше года) уговоров Кандаурова и других, он вернулся, но без большого энтузиазма (см. письма бр.бр. Половцева, Новосильцева и Пораделова; Гувер). Сердитое письмо к кн. Вяземскому и его ответ также сохранились. Вяземский, в то время казначей «Астреи», пытался загладить конфликт. Сохранились письма, где он, между прочим, просит Вакара уплатить месячный взнос, и второе напоминание о том же (спустя 6 месяцев); два письма П.А. Бобринского, тоже с уговорами, а также с просьбой к Вакару написать доклад на тему «Первая Конституция Андерсена» (БИБ), и допросить кандидата Сочивко; письмо бр. Аитова по поводу доклада Н.В. Чайковского «Социализм и христианство», и наконец – расписка секретаря ложи в полученном от Вакара взносе.
Дело, видимо, было улажено. «Руководитель» Вакара был Дезобри [?], и вскоре Вакар прочел свой доклад «Как я понял то, что узнал в третьем градусе».
Кн. В.Л. ВЯЗЕМСКИЙ
9 декабря 1957 г., в Объединении русских лож Шотландского Устава (в помещении «Лотоса») состоялся доклад Вяземского «Четверть века существования русского масонства», напечатанный в «Вестнике», 1960, № 5. Большую часть своего доклада он посвятил масонству 18 и 19 веков и истории его запрета, а также мартинистам, розенкрейцерам и иллюминатам. По его словам, Александр II до своего восшествия на престол был английским масоном. Граф Панин и министр Лорис-Меликов также, по его сведениям, были тайными масонами. В царствование Александра III масоны были забыты. Затем он назвал Веретенникова, уже в XX веке (ложа «Зорабабель») и Пыпина (1833-1904).
По его словам, охранка забеспокоилась по поводу французского масонства в начале нашего столетия. Рачковский (царский агент) безрезультатно потратил огромную сумму денег на слежку. Создание Гаагского трибунала – инициатива масонов и их дело. Он, как это было предписано после 1933 г., отрицал всякую принадлежность Гучкова к масонству (см. «Архивные материалы»). Он рассказал в подробностях об открытии русских лож после 1906 г., о ранней ложе «Возрождение» и др., а также о Сеншоле, посвятившем Маргулиеса в «Крестах», — любимый масонский фольклор. Он жаловался, что такие Досточтимые Мастера, как Авксентьев, Переверзев, Кузьмин-Караваев, должны были в эмиграции начинать с I° – таковы были французские требования.
Минуя 1917 г., который, судя и по другим архивным материалам, масоны иногда пытались «радиировать», Вяземский в своем докладе переходит в конце к эмигрантскому периоду, когда приходилось собираться на частных квартирах (1922-1923), и только позже русские обосновались в «храмах», подобающих им. Он называет имена Панченко, Мариновича, Посохова (?) и других. Из его доклада видно, что он был страстным масоном, был большим мастером устраивать агапы, и безоговорочно выступал за объединение братьев Великой Ложи и Великого Востока.
Вяземский, который был мне лично хорошо знаком, и который был во всех смыслах исключительно приятным, культурным и дружески настроенным ко всем человеком, оставил документ большого интереса. Но к его докладу необходимо относиться сдержанно, так как, будучи исключительно предан тайному обществу, он кое-что важное искажает, и даже иногда утаивает.
А.В. ГОЛЬСТЕЙН
В 1927 г., когда В.Ф. Ходасевич начал работать в ежедневной газете «Возрождение» (в Париже), я зашла за ним в редакцию и познакомилась с редактором газеты, Ю.Ф. Семеновым. Спустя полгода или больше, В.Ф. сказал мне, что мы приглашены к теще Семенова, Александре Васильевне Гольстейн, в доме которой живет Семенов после смерти своей жены. А.В. хочет познакомиться со мной. Она читала мои рассказы и стихи.
Ей тогда было около 80 лет. Я узнала, что в конце прошлого века у нее в Париже был «салон», где бывали все французские знаменитости: Анри де Ренье, Альфонс Доде, Реми де Гурмон и многие другие поэты и писатели, а также русские, которые в те годы жили в Париже: Максимилиан Волошин, посвятивший ей цикл стихов «Алтари в пустыне» (1900-1910), Д.С. Мережковский, Зинаида Гиппиус, М.М. Ковалевский, проф. С.А. Венгеров, И.Е. Репин, Н. Минский, П. Кропоткин. До 1917 г. она была «сестрой» французской женской ложи, где встречалась с подругой Реми де Гурмона, Натали Клиффорд-Барней (1877-1972), которая называла себя «Амазонкой». Одна из видных ролей в этом сообществе принадлежала Анне Митрофановне Аничковой, жене проф. Евг. Вас. Аничкова (33°), писавшей под псевдонимом Иван Странник и печатавшей свои произведения по-русски и по-французски. Она была членом Ареопага «амазонок».
Дом в Нейи, куда мы поехали, был средней руки особняк, в котором А.В. жила с 1880-х гг. Дочь ее, бывшая жена Семенова, умерла, и они теперь жили вдвоем в этом старом, полном старины, доме. Люстра, канделябры, концертный рояль и серебро на чайном столе говорили о прошлой жизни и людях, которые здесь бывали, об их славе, успехах, сложной личной жизни. Уже в зрелом возрасте Гольстейн (она произносила свою фамилию Хольстайн) сошлась с известным кадетом, членом Гос. Думы, князем Павлом Долгоруковым (33°), но эта связь ею и ее близкими друзьями так скрывалась, что о ней знали очень немногие. Она принадлежала к тому поколению людей «конца века» которые ломали законы и многое делали не по правилам, но поступали так осторожно, и так все личное скрывали, что все интимное оказывалось засекреченным. Когда Долгоруков ушел в Россию и был там убит, она написала о нем две статьи: одна подписана «А. Баулер», другая – «Икс». Тайное общество, в котором она состояла, было только звеном в цепи ее тайн. Ее некролог Долгорукова был напечатан в «Возрождении» 9 июня 1928 г.
По первому мужу она была Вебер. «Теща Семенова», как ее называл В.Ф., была, несомненно, удивительной женщиной, для меня – загадочной, умной, спокойной, приветливой и далекой. Сам Семенов был мало интересен, о нем говорили, что он «слегка тучен и очень скучен». Она была удивительной, потому что сочетала в себе какой-то, не показной, но глубокий и внутренне теплый ум с чувством юмора и чуткой памятью. Я никогда не могла забыть ее.
Р.Б. ГУЛЬ
В ПА имеется письмо (по старому правописанию) по поводу повышения степени в масонской ложе братьям Гулю и Забежинскому. Привожу его полностью. Письмо обращено к Досточтимому Мастеру «Северной Звезды» АС. Альперину, адресовано оно в ложу «Северная Звезда», от исполняющего обязанности секретаря ложи «Свободная Россия». Обе ложи – Устава Великого Востока.
Восток гор. Парижа. 3 нояб. 1936 г.
ПЕЧАТЬ
Свободная Россия 1931.
Дост \ Маст \ и Дор \ Бр \
Абрам Самойлович,
По поручению Дост \ Маст \ сообщаю и прошу довести до сведения Дор \ Бр \ Бр.-. возглавляемой Вами Д \ Л \, что ближайшее торжественное Собрание Д \ Л \ «Свободная Россия» состоится в четверг 12 сего ноября в 20 ч. 30 мин. в доме № 29 рю де л'Иветт.
Предмет работ:
Повышение зар. пл. Бр \ Бр \ Р.Б. Гулю и Г.Б. Забежинскому;
Выборы Оф \ Л \ на предстоящий год;
Сообщение Бр \ Гершуна на тему «Пути русского каменщика» (по поводу доклада Бр \ М.А. Осоргина).
Мы очень просим Вас, Дост \ Маст \, почтить своим присутствием это собрание.
С глубоким уважением и бр \ приветом
Исполняющий обязанности Секретаря
(Подпись неразборчива).
А.В. ДАВЫДОВ
А.В. Давыдов оставил после себя очень интересную переписку с М.А. Алдановым, которая была напечатана в книге его воспоминаний его дочерью, Ольгой Давыдовой-Дакс, в 1982 г. (БИБ). До войны Давыдов был администратором газеты «Возрождение». Он был членом Совета Народов России, т.е. парижского Капитула (Ареопага), а также состоял в большинстве русских лож, имея 33 степень. Во время войны он заменил Авксентьева, после его смерти, как глава Нью-йоркской масонской ложи. Его имя фигурировало в списках масонов, публиковавшихся в Париже во время оккупации.
Кавалер Георгиевского креста, полученного еще в бою под Ляо-Ляном, он служил в пехотном Чембарском полку (ген. Экка, 1914- 17). В Крыму он был связан с Красным Крестом (1918), а также с Крымским правительством: министром Винавером, бывш. членом Гос. Думы В.Д. Набоковым и С.С. Крымом, членом Гос. Совета. До революции он вращался в кругах Эрмитажа, где было немало масонов.
В 1951 г. он обратился к Алданову с «Запиской», в которой спрашивал о роли еврейских денег в русской революции. Так как масона Давыдова никак нельзя было заподозрить в антисемитизме, и так как Алданов близко его знал и уважал, он ответил с исчерпывающей полнотой. Вопрос Давыдова касался, главным образом, богатых евреев: насколько они поддерживали своими деньгами революцию в России.
Алданов отвечал:
«Никак не могли поддерживать революционное движение в России Ротшильды. Они никогда ни о каких революциях слышать не хотели и всегда были консерваторами. Джемс был орлеанист, Альфонс (дядя Мориса) из орлеанистов понемногу превратился в сторонника Наполеона III, который у него гостил в Феррьере; а Третью Республику все они, кроме Анри, «бойкотировали», как монархисты. Кроме того Ротшильды еще со времен Николая I были так связаны деловыми отношениями с царским правительством, что денег на революцию тем более давать не могли бы. Морис ведь еще жив и Вы могли бы навести у него справку (хотя он неприятный и малокультурный человек). Кстати, он с Вами в далеком свойстве через Грамонов, — один из герцогов де Грамон (кажется, дед княжего) был женат на Ротшильд.
Русские богатые евреи, как впрочем и некоторые православные миллионеры, действительно давали деньги революционерам. Михаил Гоц и сам был очень богат. Как курьез (и малоизвестный), сообщу Вам, что еврейские миллионеры давали деньги, лет 70 тому назад, и контрреволюционной «Священной Дружине». Она получила немало денег от барона Г. Гинцбурга, от Полякова и от киевского сахарозаводчика (моего деда по матери) Зайцева, который давал деньги на это Витте, — как Вы знаете, молодой Витте принимал участие в «Священной Дружине», это, вероятно, единственная глупость, сделанная им в жизни. (Предприятие ведь было не серьезное). Кажется, финансировал «Священную Дружину» и еще один еврей: Малькиель, но я в этом не вполне уверен. Разумеется, главная часть средств шла не от евреев, — скорее всего от Воронцова-Дашкова. Впрочем, я вполне допускаю, что в двадцатом столетии, жертвовал деньги на русское революционное движение и Шиф. Однако едва ли речь шла о больших суммах».
Давыдов удовлетворился этим ответом и написал Алданову длинное письмо, в котором, между прочим, говорил:
«Меня вовсе не удивляет отрицательное отношение богатых русских евреев к революции. Если барон Г. Гинцбург был даже другом Александра 3-го, то в мое время большие еврейские банкиры очень лояльно поддерживали монархию в России. Священной Дружины больше не было – ее заменили разные черносотенные союзы, но на них деньги не давали не только евреи, но и уважающие себя русские аристократы».
В конце книги Давыдова мы находим его рассуждение о трехчленной формуле масонства: свободе, равенстве и братстве:
«Нельзя с точностью установить, кому принадлежит авторство формулы «Свобода, Равенство и Братство». Взяли ли эту формулу деятели Французской Революции у французского масонства, к которому многие из них принадлежали, или это масонство переняло ее от Революции. Можно допустить, что скорее верно второе предположение, т. к. формула эта вошла только в ритуал первых трех его градусов как Шотландского Устава, так и Великого Востока. Ни в одном масонстве других стран она не применяется, равно как и во французских высших градусах Шотландского Устава. Собственно говоря, это не так важно, т. к. так или иначе, в истинном своем понятии, она носит определенный масонский характер. Не говоря уже о том, что, будучи трехчленной, она вполне соответствует играющей столь значительную роль в масонстве, цифре три. Затем, из трех составляющих ее элементов легко составить треугольник, положив в основание его два, как теперь выяснилось, противоречащие друг другу понятия: свободу и равенство – и в вершину третье – братство. Самый факт возможности построения такого треугольника многозначителен. Из него вытекает, что ответ на тревожащий человечество вопрос об устранении противоречия между первыми двумя членами формулы надо искать не вне ее и не в поглощении одного из этих понятий другим, а в ней самой – в третьем ее члене – братстве, который должен быть синтезом первых двух».
Л.Д. КАНДАУРОВ
Кандауров годами хлопотал о сближении русских лож обоих Уставов – Великой Ложи и Великого Востока. В первом он состоял сам, во втором ту же роль «примирителя» играл П.Н. Переверзев. В одном из (секретных) писем к Переверзеву, 1 апреля 1930 г., Кандауров объясняет ему «консисторию», т.е. организацию, объединяющую все русские ложи В.Л., и частично оправдывается в скандале, который произошел в связи с устроенным Кандауровым и Переверзевым сбором денег на голодающих в России. Воззвание о помощи, которое было разослано французским братьям, было осуждено, как «возмутительный политический акт», — французское масонство протестовало против такого самовольного и нетактичного поведения русских, которое таило в себе риск раскрытия масонской тайны.
Последствием этого протеста было наложение санкций на «Астрею» и угроза ее усыпления. Кандауров объясняет Переверзеву, из кого состоит «консистория», и в чем заключается ее деятельность. «Консистория» в это время состояла из следующих братьев: Кандауров – председатель Слиозберг – первый тов. председ. Половцев – второй тов. председ. Давыдов – оратор П. Бобринский – секретарь Аитов – казначей Мамонтов – дародатель Вяземский – привратник.
Он называет также Нагродского, Лобанова-Ростовского и Голеевского, пишет, что Н.В. Тесленко пока что нельзя повысить в чине (из 15°), и о том, что обсуждаются кандидатуры Б.И. Золотницкого, Третьякова, Остроумова и Вырубова.
В 1917-1925 гг. сослуживцем Кандаурова в русском посольстве в Париже был русский консул Д. Аитов (отец В.Д. Аитова). Когда В. Ходасевич и я приехали в Париж в 1925 г. из Сорренто, на постоянное жительство, и пошли «регистрироваться», старый Аитов уговаривал меня выйти замуж за В.Х., а его – жениться на мне, говоря нам отечески, что стыдно таким симпатичным людям жить незаконно.
Во время первой войны по инициативе Кандаурова было создано «Общество» – зародыш будущего русского масонства в Париже, из Общества вышел «Комитет», или «Временный комитет», из которого в 1922-1924 гг. выросла «Астрея».
После признания Францией Советского Союза и приезда советского посла Красина в Париж, Кандауров перешел в «русский эмигрантский офис» на ул. Генего, где работал до своей смерти (ум. в 1936).
8 июня 1936 г. на ул. Иветт было устроено торжественное собрание его памяти. Оба Послушания были соединены. В Парижском архиве хранится его переписка с братьями, а также его меморандумы и «Записка» – эта последняя очень ценна, но к сожалению, напечатанная, видимо, им самим на посольской машинке прошлого столетия, почти без абзацев и без полей, она во многих местах совершенно неразборчива.
М.М. КАРПОВИЧ
Историк М.М. Карпович, друг Б.А. Бахметева и потомок (не прямой) революционера-террориста, члена Народной Воли Карповича, выехал в США из России перед Февральской революцией и никогда больше на родину не возвращался. «Закупочная комиссия», в которой он работал, вышла в свое время из Военно-промышленного Комитета, и он был туда назначен секретарем. В одной из своих статей по русской истории он писал: «Русская революция 1917 г. означает период, слегка превышающий два года: от июня 1915 г. до начала ноября 1917 г.»
Теперь, когда мы знаем о заговорах 1915-1916 гг., эта его мысль не кажется больше парадоксальной, какой она могла казаться 30 лет назад. Сюда входят не только заговоры, но и убийство Распутина, и другие события, которые дополняют картину, обычно нам даваемую большинством историков 1917 года.
Ниже я впервые перевожу на русский язык интересный абзац из его статьи, погребенной в одном из номеров американского журнала «Journal of Modern History» за 1930 г.
«Я выбираю лето 1915 г. как начальный момент русской революции. Именно в это время, под впечатлением сокрушительного военного поражения, общее недовольство правительством, постепенно возраставшее в течение первого года войны, снова нашло себе выражение. Слишком быстро испарившийся дух медового месяца – совместной работы в патриотическом подъеме – уступил место борьбе между правительством и оппозицией. С этого момента политический кризис в России стал обостряться и усиливаться, как в своих размерах, так и в своем напоре, вплоть до дня, когда пал старый режим, уступив место Временному правительству. Поэтому, в этой моей статье, названной мной «Русская революция 1917 года», я понимаю слово «революция» как период русской истории, продолжавшийся чуть больше двух лет: от июня-июля 1915 г. до начала ноября 1917-го».
После признания США Советской России М.М. стал профессором Гарвардского университета. Между двумя войнами он жил одно время в Праге и в Париже. В Америке есть несколько его учеников, серьезных ученых и знатоков советской истории и политики. Во время Второй мировой войны, с помощью М.О. Цетлина, М.М. стал редактором «Нового журнала» и отдавал все свое время этому единственному эмигрантскому толстому журналу, все еще сохранявшему высокий культурный уровень. За год до своей смерти М.М. вышел в отставку (1958). Его смерть была огромной потерей, как для журнала и его сотрудников, так и для всех, его знавших.
Он был другом Ходасевича по Москве и молодости. В тяжелые (и даже голодные) 1945-1949 гг. я получала от него в Париже посылки из США – не от «комитетов» и «фондов», но от него лично.
М.С. МАРГУЛИЕС
Мануил Сергеевич Маргулиес, которого, как однажды выразилась при мне А.В. Тыркова, «крестили в Крестах», был исключительно энергичным человеком: при его огромной толщине удивительно было, как легко он, порхая, двигался и жестикулировал. Он был в разводе. Его бывшая жена стала женой В.Д. Аитова, масона Великой Ложи. Сам он организовал «Свободную Россию», принадлежавшую к Уставу Великого Востока.
Сын его был ученым-синологом и долгое время работал в ООН. Сам Маргулиес был близким другом Ковалевского, сотрудником Гучкова в Военно-промышленном Комитете, затем – министром торговли у Юденича и наконец – эмигрантом в Париже. Когда Григ. Трубецкой в 1915 г. предлагал писать царю «челобитную», считая, что кроме этого уже ничего не осталось, М. сказал ему, что «время челобитных прошло». Он очень скоро достиг высоких масонских степеней, в обоих Послушаниях чувствовал себя как дома, был не только Досточтимым, но и Премудрым, и пользовался большой популярностью как на ул. Кадэ, так и на ул. Иветт. В одной из французских лож (он состоял в нескольких) его произвели в «Рыцари Розы и Креста».
25 февраля 1925 г. он сделал доклад по-французски на торжественной сессии объединенных лож, о возникновении масонства в России. Он говорил о первых шагах «Северной Звезды», о возникновении «Военной Ложи» (вернее – «Военных лож», так что выходило, что их было несколько, о чем в ПА документации не имеется). А кстати и о том, что в эмиграции у масонов нет конкретных политических планов действия, и что братьев объединяет их вера в прогресс и их республиканство.
Французские масоны знали Маргулиеса давно: в 1908 г. он был в Париже, как член Конвента Великого Востока. Но французы же наложили на него лично, и на русские ложи Устава Великого Востока, наказание, угрожая «усыплением», когда в первый год коллективизации русские ложи начали собирать деньги на голодающих.
Маргулиес говорил: «Нас обвиняют в распространении ложных слухов, нам нанесли рану, которая не скоро заживет. Мы старались всеми силами вести антисоветскую пропаганду, основанную на фактах, в масонской среде... В последнее время мы направили наши интересы на изучение масонских традиций, на историю масонства, на его символику. Брат Осоргин вдохновляет нас на эту работу...» В 1925 г. доклад М. был напечатан в масонском (не поступавшем в продажу) издании «Акация» под названием «25 лет русского масонства». Но он до конца жизни жаждал политического дела, и «изучение символики» не удовлетворяло его.
В порядке общего замечания можно добавить следующее: некоторые иностранные историки критикуют русское масонство за то, что оно не было достаточно стройно, серьезно и последовательно на политическом уровне. Один из американских масоноведов, Леопольд Хеймсон, отвечает на это справедливо, что масонство никогда не было политической партией, оно связывало друг с другом людей, у которых был «общий этос» (БИБ).
К.Д. НАБОКОВ
Константин Дмитриевич Набоков был младшим братом члена Гос. Думы В. Д. Набокова и дядей известного писателя. Его книга «Испытания дипломата» содержит в себе интересные подробности внешней политики последних лет царствования Николая II. Он, как первый секретарь русского посольства в Лондоне, принимал как первую, так и вторую делегацию, приезжавшие из Петербурга в Лондон в 1916 г. Сперва, ранней весной, приехали Вас. Ив. Немирович-Данченко, Алексей Толстой, К. Чуковский, В.Д. Набоков и др. Все они говорили по-английски. Их сопровождал петербургский корреспондент лондонской «Тайме», Гарольд Вильяме, муж русской журналистки и члена к.-д. партии, Тырковой.
Вторая делегация, в мае, состояла из членов Гос. Думы и Гос. Совета. После Англии она посетила Францию и Италию. В нее входили Милюков, Вас. Гурко, Шингарев, барон Розен, Протопопов (который на обратном пути, в Швеции, начал подавать первые признаки начинавшегося безумия) и др.
Русский посол в Лондоне, гр. А Бенкендорф, умер в ночь на новый 1917 год, и царское правительство назначило послом в Англию С.Д. Сазонова. Пока Сазонов знакомился с делами, Набоков заменял посла. Когда рухнули надежды русских дипломатов, сначала на Уфимскую Директорию, затем на Колчака, а затем на Деникина, Сазонов, бывший царский министр иностранных дел и посол в Лондоне, отстранил Набокова от должности, а когда Сазонов умер, то русским «представителем» стал Е.В. Саблин, который уже не имел ни официальных полномочий, ни дипломатических прерогатив. Он стал играть в Лондоне роль, которую играл Маклаков в Париже – т.е. был главой эмигрантского офиса при Лиге Наций.
Набоков вскоре после отставки выехал в Норвегию. Там находился его друг (и брат по ложе) Гулькевич. Набоков никогда не был женат, как не были женаты и два других Набокова: второй сын Владимира Дмитриевича и один из его племянников.
В.П. ОБНИНСКИЙ
Член I Гос. Думы, левый кадет, Виктор Петрович Обнинский, насколько нам сейчас может быть известно, был единственный из всех масонов, который хоть что-то сказал о тайном обществе в печати. Из всех его книг наибольший интерес представляет «Новый строй» (1909). В ней не только говорится о масонстве и масонах, но в ней есть иллюстрации, и она приоткрывает, хотя и очень осторожно, завесу, до которой другие боялись дотронуться.
Другая его книга, «Последний самодержец», уже содержит намеки на тайные мысли, а может быть, и желания автора. В русской масонской литературе ничтожно мало книг, написанных для печати, в расчете на широкого читателя, а не только для посвященных, и не малограмотными авторами, а людьми осведомленными и добросовестными. Его книги, несмотря на то, что он никогда не преступал своей масонской клятвы, выделяются на фоне клеветнических измышлений и сенсационных недоговоренностей.
Я не хочу сказать, что он действительно старался развеять туманы. Но он, пожалуй, единственный в те далекие годы, пытался дать знать своим соотечественникам, что масоны несут оздоровление, братство, свободу и мир человечеству, уставшему от распрей, злобы, пороков и тиранов. Это было в те годы, когда, с согласия (молчаливого или нет – этого мы не знаем) правительства, наемные убийцы приканчивали честных царских слуг, когда помазаннику Божьему являлись во сне святые, запрещавшие ему открывать Гос. Думу, когда российское бездорожье и неумение царских чиновников совладать с проблемами снабжения не только населения, но и армии, приводило к потерям на западном фронте иногда до четверти миллиона людей за несколько суток.
В 1909 г. он писал, что старый строй скоро сойдет в могилу, «унося с собой последние гнилушки», «уйдет разврат молодежи и взрослых, а с ними и порнография, и духовная расслабленность». Не надо думать, что это он писал о «падении нравов» в викторианском смысле, — он писал о привилегированных училищах Петербурга, военных и других, о крупных чиновниках, льстецах и ворах, о церкви, тонущей в коррупции и благословляющей Распутина.
Конечно, его вера в прогресс и братскую любовь слегка напоминает разговор Карамазовых о том, что все люди на земле в конце концов «обнимут друг друга и заплачут». Но в те времена он иначе не мог сказать то, что хотел сказать.
В книге «Новый строй» есть групповая фотография. На ней изображены более 60-ти бородатых, толстых братьев, и даже около десяти особ женского пола в шляпках и жакетах. Узнать кого бы то ни было трудно. Кое-кто упомянут в подписи под фотографией. Муромцев, Кокошкин и еще человек восемь – их как будто бы можно узнать. Это – депутаты 1-й Гос. Думы. Но, как известно, не им было положено установить «новый строй без порнографии и гнилушек». Ни сам Обнинский, ни мы, его потомки, не увидели, как люди обнялись и заплакали. И впереди пока никаких объятий и слез не видно.
И.Г. ЦЕРЕТЕЛИ
Меньшевик-оборонец, член ЦК Петроградского Совета Рабочих и Солдатских депутатов, Церетели вернулся 19 марта 1917 г. из Сибири, где он отбывал ссылку, прямо в Таврический Дворец, где заседал Совдеп. Его группа немедленно заняла командные должности в ЦК и захватила в свои руки «Известия». Ленин еще ждал своего поезда в Швейцарии. Скобелев, Чхеидзе и др. позже оказались в Совете с ним вместе у кормила. Он был членом II Гос. Думы и в начале мая стал министром почт и телеграфа во Временном правительстве, в первой коалиции, когда ушли кадеты. «Защищать свободу, но не идти на захват» – было его кредо. Он немедленно стал членом Контактной комиссии между Советом и Правительством князя Львова. Но Ленин, приехавший 3 апреля, не дал ему возможности провести в жизнь свою программу.
В 1923 г., в эмиграции, он стал одним из организаторов II Интернационала. Нигде в дореволюционных масонских списках его имя не значится, и только после 1920 г. он стал «кандидатом» (ПА). Два факта позволяют прийти к заключению, что он считался «братом» в Великом Востоке.
О первом пишет Аронсон в книге «Революционная юность»:
«Его масонство подтверждается сценой рукопожатия с Бубликовым. [Был] найден общий язык цензовых элементов и революционной демократии. Символическое пожатие рук, как единение всех живых сил страны». (Т.е. после Московского Совещания и перед выступлением Корнилова).
Второй факт кажется мне очень важным: он говорит не только о связи Церетели с масонами Великого Востока, но и о цельности его характера, о его твердости и уме.
В Париже, 12 февраля 1945 г., как известно, несколько русских эмигрантов пошли с визитом к советскому послу Богомолову, пить за здоровье Сталина. Теперь мы знаем, что инициаторами послевоенного визита были два человека, члены масонской ложи Великого Востока, полностью стоявшие на советской платформе еще в 1930-х гг., в период восхождения Гитлера. Назначен был день. Церетели, несмотря на долгие уговоры, пойти отказался. Как последнее средство, к нему на дом был послан Адамович (!), но он тоже не смог его убедить. Его братские уговоры не подействовали. Меньшевик Церетели остался при своем. Не прошло и месяца, как меньшевистский «Социалистический вестник», выходивший в те годы в США, занял резко отрицательную позицию по отношению к так называемой группе Маклакова, навестившей Богомолова и Гузовского, в которой, к их великой радости, не оказалось ни одного социал-демократа. (Новый журнал, № 145, стр. 32-33).
АРХИВНЫЕ МАТЕРИАЛЫ
Кн. Д.О. БЕБУТОВ (1859-1916?)
В коллекции Б.И. Николаевского находятся неопубликованные мемуары Д. Бебутова, одного из первых русских масонов нашего века. Они занимают более 640 страниц и написаны пером на бумаге размером 13х8/2 дюймов, почерком ровным и разборчивым.
В той же коллекции можно найти переписку Николаевского с историком С.Г. Сватиковым, эмигрантом и масоном, конца 1920-х и начала 1930-х гг. Из нее мы узнаём, с каким усердием Николаевский искал эти воспоминания, как настаивал, когда узнал, что они находятся у Сватикова, чтобы тот их ему продал. Сватиков, видимо, их купил или получил у кого-то, кто остался неназванным. Можно предположить, что Бебутов, который в 1914 г. застрял в Германии, оставил их там, когда ему удалось уехать в 1916 г. в Россию, где он вскоре умер. Наконец Николаевский получил рукопись, но так ее и не напечатал. Во-первых, она ему, вероятно, показалась не очень интересной и даже не очень нужной, а главное – в те годы Николаевский не хотел публиковать масонские секреты: перед войной в ложах было слишком много близких ему людей, и он не мог раскрывать прошлое тайного общества, а после войны этому, видимо, помешали причины практического порядка.
В начале 1950-х гг. М.М. Карпович, редактор «Нового журнала», старался найти деньги для эмигрантского исторического журнала. Появились (в США) объявления о том, что скоро начнет выходить журнал, где будут печататься исторические документы. Среди них – мемуары Бебутова под редакцией Николаевского. Но, видимо, Карповичу не удалось осуществить свой замысел: были найдены деньги на один-единственный номер «Русского литературного архива», который вышел под редакцией Карповича и Чижевского. Имени Николаевского на нем нет, исторических документов он не содержит, и весь посвящен литературе.
Кто-то, несомненно, правил рукопись Бебутова. Не факты и не имена, а скорее стиль и язык, которые требовали правки. Но это был не Николаевский и не его помощница AM. Бургина. Их почерки были проверены.
Ниже отрывок из воспоминаний Бебутова печатается почти без сокращений. Текст соответствует страницам 486-498 оригинала. В дальнейшем Бебутов к масонам уже не возвращался, он, видимо, охладел к братьям, которые в течение многих лет выбирали его всюду, куда его можно было выбрать, но все-таки куда-то не выбрали. Между интригами и завистью, между «дегенератами» и «нахалами» (его выражения) он, как увидит читатель, почувствовал в конце концов, что его недостаточно оценили [64 Позже его не только недооценивали, но старались устранить, т. к. прошел слух о его болтливости, а может быть, и доносительстве в министерство внутренних дел. В истории масонства он остается подозрительной фигурой.].
Никаких грамматических и стилистических поправок не было сделано, и сомнительные даты (годы) оригинала оставлены без исправлений.

ИЗ «ВОСПОМИНАНИЙ»
Осенью 1906 г. я решил заняться специально организацией масонов в России. Я находил, что это – единственная организация, которая, если сумеет твердо основаться, в состоянии будет достичь нужных результатов для России. Но я боялся, что масонство не особенно вяжется с натурой русского человека. Мало сделаться масоном, надо им быть. Необходимо проникнуться необходимостью соблюдения тех ритуалов, тех обрядностей, того порядка заседаний, и наконец той дисциплины, без которых работа масонов немыслима. Не только работа в смысле заседаний, а в смысле достижения той цели, которая намечается. Лишь при строгом соблюдении всех условий достигается та сила, которой пользуются масоны в Европе. Лишь при безусловном подчинении младших степеней старшим масоны достигают желаемых результатов. Весь вопрос в строгой дисциплине. Масонство в Европе достигло того, что правительства прислушиваются к решениям масонов. В Европе во всех органах управления имеются масоны. Они в курсе всего правительственного механизма, в курсе всей экономической жизни страны. Масоны были в России давно, но они всегда преследовались, т. к. правительство всегда боялось упускать из своих рук власть. Александр I был сам масон, и сам же в конце концов испугался их, и предал их. Страх правительства настолько был велик, что при Николае I в присягу была введена фраза не принадлежать к масонам. Все декабристы были масоны. И если проследить историю масонов, то становится ясным, что масоны представляют силу, с которой правительству приходится считаться. В чем же лежит эта сила? Только в строгом исполнении всех масонских постановлений, что заставляет людей действовать солидарно. Все, что принято рассказывать о масонах, об ужасах, происходящих на заседаниях, — все это неправда. Но заседания в строгом порядке и необходимое требование взаимной поддержки составляют всю силу масонов. К несчастью, эти главные условия составляют большую противоположность с натурой русского человека.
Начиная организацию, я всегда этого опасался, и опасения мои оказались основательными.
Во время выборной работы в 1-ю Думу со мной очень осторожно заговорил Е.И. Кедрин о масонах. Заметив, что я очень заинтересовался, он признался, что сам масон, и что имеются еще масоны в достаточном числе, чтобы принять новых членов. При этом он заявил мне, что и другие масоны обратили на меня уже внимание, и если бы я захотел вступить в масонство, то согласны были бы меня принять, если выдержу установленный экзамен.
Прием мой был назначен на 27 апреля. В этот день заседал еще третий кадетский съезд. Мне было назначено явиться в редакцию газеты «Страна» на Невском, дом 92, ровно в два часа. В передней встретил меня Кедрин, чтобы я не мог больше никого видеть, и провел через коридор в одну из последних комнат. Я знал, что прием в масонство сопряжен с тайным ритуалом, но в чем он состоял, мне не было объяснено, т. к. это составляет тайну для всех. Рассказывают про масонов всякие сказки о приеме, все это чистый вздор. Напротив, прием, должен я сказать, производит сильное впечатление и основан на очень логическом принципе. Он совершается тайно, вступающий не знает до последней минуты, пока он не принят, кто такие другие масоны, и кто его принимает. Это чрезвычайно важно на случай, если кто не принят, чтобы он не мог никого назвать. Самый прием имеет целью узнать человека, вызывая его на полную откровенность. Оставив меня одного, Кедрин удалился и, вернувшись, передал мне лист бумаги, на котором были написаны вопросы. Я должен был письменно на них ответить. Когда ответы мои были готовы, просмотрены и найдены удовлетворительными, то мне были завязаны глаза и какие-то двое увели меня в другую комнату. Проделан был весь ритуал приема, который отнял два часа. Должен сказать, что самый допрос производит страшно сильное впечатление, получается какое-то особое настроение, какое-то желание отвечать на все с полной искренностью. Настроение такое приподнятое, что только человек совершенно испорченный может кривить душой, и не быть искренним в своих ответах. Словами нельзя этого выразить, это надо самому испытать, чтобы понять, что происходит с человеком. Такое же мнение я слыхал от других, когда они принимались.
Объявив и поздравив меня по положенному ритуалу со вступлением в масонство, каждый из присутствовавших трижды поцеловался со мной. Когда я увидал близко знакомых лиц, я был очень удивлен, ибо по голосам я никого не мог узнать. Принимал меня М.М. Ковалевский, в качестве мастера-наместника, а затем присутствовали доктор Баженов, Кедрин, проф. де Роберти, Маклаков и доктор Лорис-Меликов. С открытием I Гос. Думы и клуба К.-Д. все так были заняты, что ни о какой организации не приходилось думать, и это, надо признаться, большая ошибка, что никто о дальнейшем не думал. Я твердо решил еще тогда, что когда все наладится и войдет в нормальную колею, [нужно будет] заняться серьезной организацией масонства. Мне всегда представлялось, и сейчас в этом убежден, что только при надлежащей организации масонов и, конечно, при твердом решении участвующих подчиниться масонской дисциплине, возможно достигнуть каких-нибудь реальных результатов. Этому может служить примером Турция, Португалия. Без войска никакая революция, никакой переворот немыслим, а пропагандировать войско, главным образом офицеров, можно только при посредстве масонов, а не подпольной литературой, которая вовсе не в духе русского офицера. Сейчас же после роспуска I Думы, я переговорил со всеми, и все согласились со мной, что надо начинать действовать. Первым делом послан был в Париж список наших имен с заявлением, что мы решили действовать и принимать новых членов. С декабря 1906 г. очень регулярно начали у меня собираться для приема новых членов. Были приняты профессора Гамбаров, Иванюков, Бороздин, Павлов-Сильванский, доктор Жихарев, барон Майдель, Маргулиес, Щеголев, Немирович-Данченко, Тираспольский, Макаров, Демьянов, Переверзев, Геловани, Масловский, Аничков, Кальманович, полк, гвардии Измайловского полка Теплов, граф. Орлов-Давыдов, Морозов, Колюбакин, Антоновский, Гольм, Свечин, Кармин. Намечание и прием делались с большим разбором. Хотя мы всех этих лиц хорошо знали, но тем не менее предварительно поручалось двум навести справки и только после обсуждения добытых сведений поручалось кому-нибудь сделать намеченному лицу предварительное предложение вступить в масонство. Когда число вступающих стало увеличиваться, то был возбужден вопрос о легализации. Принадлежа к французскому масонству, нужно было просить легализацию в Париже. Сделать это надо было чрезвычайно тайно, и потому ждали случая, когда кто-нибудь из масонов, известных Великому Востоку Франции, поедет в Париж. Весной 1907 г. предварительные переговоры было поручено вести Кедрину и Ковалевскому. Ковалевский, вернувшись осенью, привез два патента, которыми ему разрешалось открыть ложи в Петербурге и Москве, но разрешения эти были не от главного масонства Великого Востока Франции, а от единственной ложи Шотландского рита. [Б. не переводит французское слово rite, которое значит Устав или Послушание – Н.Б.], Таким результатом поездки Ковалевского все остались недовольны. Нам было желательно, во-первых, сношений с Великим Востоком, и затем приезд уполномоченных для настоящей легализации. Кедрин же ничего не мог устроить, т. к. Ковалевский заявил ему в Париже, что им все устроено.
Зимой в 1907 г. было решено заняться Москвой, но так как в Москве имелся один только масон, доктор Баженов, а для приема требовалось заседание ложи в числе не меньше семи, то решили командировать в Москву семь человек. Были назначены я, Орлов-Давыдов, Маргулиес, Макаров, бар. Майдель, Кедрин и Демьянов. В январе 1908 г. мы поехали в Москву. Заседание ложи было устроено в квартире доктора Баженова. Прием совершал Баженов, в качестве мастера-наместника, а мне, как изучившему в подробностях весь ритуал, было поручено давать первые наставления и руководить ритуалом. К приему намечены были кн. Урусов, Обнинский (оба депутаты I Думы), присяжные поверенные Балавинский, Гольдовский и Сахаров, и актер Сумбатов (Южин). Я не забуду впечатления, которое на меня произвел кн. Урусов. Он был страшно сосредоточен. На мое строгое замечание, что если он явился ради любопытства или личного интереса, то должен удалиться, и на вопрос, способен ли он отрешиться от всего земного, он с полным спокойствием ответил, и вид, и голос его были удивительно искренни. С таким же спокойствием он снял все, что было на нем ценного и передал мне в руки. Такое же впечатление произвел он на всех и в самой ложе. Он с полным откровением рассказал всю свою жизнь, все пережитое им во время службы в министерстве внутр. дел., будучи товарищем министра. После приема всех была установлена ложа Московская, под названием «ложа Освобождения». Мастером-наместником был выбран Баженов, первым братом наставником кн. Урусов, вторым Обнинский, секретарем Гольдовский, оратором Балавинский. На другой день снова все собрались, и москвичи, когда им было объяснено о различии двух существующих течений во французском масонстве, присоединились также к мнению петербургского большинства братьев о желательности принадлежать к Великому Востоку. Меня и Баженова уполномочили ехать в Париж и окончательно договориться о приезде французских уполномоченных Верховным Советом для легализации масонства в России. Решено было, что 2 февраля мы с Баженовым выедем в Париж. Вернувшись в Петербург, в квартире состоялось общее собрание всех масонов для доклада о состоявшемся открытии ложи в Москве и о результатах, принятых в Москве.
Нужно было утверждение и согласие всех. Тут разыгрались сцены, которые так знакомы и свойственны всем организациям в России. В председатели собрания Ковалевский, как на грех, предложил гр. Орлова-Давыдова. Громадный, тучный, неуклюжий Орлов-Давыдов, типичный дегенерат, отличается феноменальной глупостью. Страшный тяжелодум, и при этом привычка все умственные мышления излагать громко при всех. Не привычный совершенно председательствовать, он конечно растерялся, не мог ничего формулировать и получился такой сумбур, что он кричал на всех, даже на тех, которые не раскрывали рта, все кричали на него. Как только я доложил обо всем, что было в Москве, Ковалевский заявил, что он отказывается, а желающих быть с ним просит заявить ему. Неудачное, правда, заявление Ковалевского сразу задело многих и Кедрин первый начал возражать Ковалевскому, и главным образом обрушился на него за призыв присоединиться к нему. Непонятно почему, но с самого начала заседания, еще до открытия, многими чувствовалось что-то неладное, а как только Ковалевский с Кедриным обрушились друг на друга, то собрание сразу приняло бурный характер. Были моменты, когда все кричали, подбегая друг к другу, махали руками. При всем ужасе и тяжелом чувстве, которое все испытывали искренне, общий смех был вызван сценой между председателем и Кедриным. Орлов-Давыдов, вскочив со своего места, тащил Кедрина к себе и не давая ему говорить, кричал: «Повторите еще раз!» Кедрин не выдержал и так заразительно расхохотался, что все невольно начали смеяться. Несмотря на смех, все были удручены состоявшимся расколом. Не знаю, как другие, но для меня было ясно, что хотя раскол и не большой, но это не предвещало слишком большой прочности для организации. С Ковалевским остались только его близкие друзья, Гамбаров, де Роберти, Иванюков и Аничков, который, примкнув к Ковалевскому, потом шепотом говорил каждому из нас на ухо, что он будет и с нами. Это очень характерно для Аничкова, который никогда не знает, чего он хочет, но самый факт указывает, что попали люди, недостаточно проникнутые самой идеей. Как ни старались уговаривать Ковалевского, ничего нельзя было поделать, он остался тверд в своем решении. Очень неприятно было терять Ковалевского, не говоря уже о том, что самый факт получившихся двух течений с самого начала возрождения масонства был уже крайне печален для дальнейшего успеха. Как было решено еще в Москве, 2 февраля 1908 г., мы с Баженовым поехали в Париж. Заявление наше было принято с большим вниманием, и Верховным Советом решено было командировать двух членов Верховного Совета, г.г. Буле и Сеншоля. Расходы по поездке мы обязались уплатить по 1000 франков каждому. Одну тысячу принял на себя гр. Орлов-Давыдов, и другую тысячу московская и петербургская ложи взяли на себя. Мы были представлены Верховному Совету. Гроссмейстером в это время был депутат Лафер, лидер радикалов в парламенте. Баженова и меня сразу возвели в 18 степень, и очень с нами носились. Все поздравляли нас и желали успеха в наших начинаниях; мы имели случай присутствовать на масонской свадьбе и видеть весь обряд венчания. Надо сказать, что самый церемониал и весь обряд чрезвычайно интересен и торжественен. Приезд французов в Россию был назначен 4-го мая того же 1908 г. Мы торжествующие вернулись – я в Петербург, а Баженов – в Москву. По моем возвращении опять начались регулярные заседания и прием новых братьев. На первом же заседании, ввиду выбывшего Ковалевского, вновь были проведены выборы долженствующих лиц. Мастером-наместником решили выбрать Орлова-Давыдова, в надежде, что это понудит его давать широко на нужды масонов, что при его средствах легко было бы сделать для всякого другого, но ввиду его скупости, это оказалось слишком трудным для него. Он давал кое-что, но это было сопряжено с такими подготовлениями, что становилось противно с ним заговаривать. Самым тяжелым было для меня то, что постоянно переговоры с ним поручались мне. Взносы в ложу он делал в установленном порядке для всех, 4% с квартирной платы, а в кружечный сбор, полагаемый после каждого заседания, он опускал всегда рубль. Затем он на приезд французов дал тысячу франков и впоследствии, когда был выбран в Верховный Совет, то дал единовременно 3000 рублей. Секретарем и казначеем снова был выбран я, оратором – Маргулиес, первым Наблюдателем Кедрин, вторым – барон Майдель. Заседания ложи происходили исключительно у меня. Все ведение дела поручено было мне: составление списков, выдачу денег и всякие сношения должен был делать я. Вновь вступающий мог видеть только меня, и я должен был делать первое наставление и вводить на прием. Из осторожности я не имел дома никаких списков. Все имена я всегда старался держать в памяти, а пометки о взносе каждого делал в старой телефонной книжке, и не против фамилии, а против заглавной буквы фамилии. Каждые три месяца я отчитывался, чтобы не трудно было запоминать всякую мелочь.
Как было условлено, 8 мая 1908 г. приехали оба француза. На вокзал встречать поехали я и Орлов-Давыдов. Отвезли мы их в гостиницу «Англия» на Исаакиевской площади. Напившись кофе и дав французам переодеться, мы с Орловым-Давыдовым отвезли их в Кресты к Маргулиесу, чтобы совершить сокращенный ритуал. Об этой поездке я никому из масонов не говорил. Только накануне приезда масонов, когда мы вдвоем с Орловым-Давыдовым устанавливали порядок дня, то я ему открыл свой план. Он очень удивился моей смелости, но сейчас же согласился. Самому Маргулиесу я говорил за несколько дней, и он сперва был согласен и очень доволен, а через день прислал мне через жену письмо, в котором просил не делать этого сумасшествия. Но я твердо решил это сделать, и проделка удалась. Когда потом мы рассказали о нашей поездке в тюрьму, то все были удивлены моему нахальству. Только после того, что проделка мне удалась, я сам испугался моей смелости. Я думаю, что я никогда не решился бы на такую поездку, если бы долго ее обдумывал. Это можно было сделать только при том сильном возбуждении, в котором я находился. В три часа в этот же день было назначено торжественное заседание для легализации и установления ложи. Когда мы вернулись из тюрьмы, то пришел в гостиницу Баженов. Завтракали мы в гостинице. После завтрака я поехал делать нужные приготовления, устраивать комнату, как это требуется по наказу. У меня в это время квартиры не было, так как старую квартиру я сдал ввиду отъезда дочерей, а новая еще ремонтировалась. У Орлова-Давыдова тоже шел ремонт, и мы решили воспользоваться квартирой Маклакова. Квартира его еще тем была удобна, что собрание стольких людей днем у депутата не вызывало особых подозрений. Все уже были в сборе с 2-х часов дня. Я расставил столы и стулья, разложил все необходимые масонские предметы, словом, привел комнату в настоящий вид. Ровно в три часа приехали французы с Орловым-Давыдовым и Баженовым. Тут, благодаря рассеянности Баженова, случилось несчастье, которое могло иметь очень печальные последствия. Баженов забыл в автомобиле масонские книги, и шофер увез их в гараж. В гараже легко могли их заметить, начать рассматривать, и кто-нибудь легко мог донести о странных книгах. Пришлось скорей ехать выручать книги. Французов я провел в приготовленную для них комнату. Французы облачились, в ложе все заняли свои места. В этот день были приглашены также Ковалевский и отколовшиеся вместе с ним братья. Для них были приготовлены специальные места, как это полагается для гостей – сзади председателя. Я должен был вводить французов, а в ложе, в самых дверях, встретил их Орлов-Давыдов, как мастер-наместник, с двумя братьями-наблюдателями. После обмена приветствиями, Буле занял место мастера-наместника, Сеншоль – место первого брата-наблюдателя, вторым наблюдателем был поставлен Баженов, я занял свое место секретаря, а оратором на этот день был назначен Маклаков. Начался церемониал установления ложи. По совершению ритуала я огласил привезенную французами от Верховного Совета грамоту. Ложа получила название «Северная звезда» [чьей-то рукой переправлено: «Полярная» – КБ.]. После этого все присутствовавшие начали подписывать клятвенное обещание в двух экземплярах, одно для нас, другое французы отвезли в Париж. Затем французы произнесли прекрасные речи. Им отвечал, как это полагается, брат-оратор. После этого все были удалены. Остались только я, Орлов-Давыдов, Кедрин, Баженов, Маклаков и бар. Майдель. Я и Баженов получили 18°, будучи в Париже. Названных лиц нужно было также возвести в 18°, чтобы имелось нужное число для шапитра [Капитула] – Совет этой степени. Маргулиесу также была обещана степень [65 По одной версии Маргулиесу дали 18-ю степень тут же, в тюрьме, за его прошлые заслуги.] и нам было дано право исполнить ритуал по его выходе из Крестов. Совет 18 степени необходим для решения вопросов, которые не могут быть известны ложе. Все кончено было в 7 часов, а в 8 час. все собрались на обед к Донону. У Донона метрдотель, француз, мой хороший знакомый, очень умело отвлекал прислугу, делая всякие распоряжения, когда начинались тосты. Обед прошел так оживленно, что засиделись до трех часов ночи. На другой день мы возили французов показать город, обедали в ресторане «Медведь», и 11-часовым поездом Николаевской ж. д. французы вместе с Баженовым выехали в Москву, устанавливать там ложу. С ними поехал я и Орлов-Давыдов. В Москве самый церемониал был сокращен, ввиду немногочисленности членов, и пробыв там только один день, французы уехали в Париж. Таким образом, почти на глазах Столыпина и его многочисленной охраны, при всех строгостях всяких собраний, было организовано по всем правилам с полным ритуалом масонство. Масоны посещали тюрьму, устраивали ложи в двух столицах, а правительство со Столыпиным ничего не подозревало. Этого мало. В новой своей квартире я устроил настоящую ложу, как она должна быть, и мебель даже заказал специальную. Квартиру из четырех комнат я нанял над помещением бывшего клуба с тем рассчетом, что не будет заметно, когда у меня будут собираться, т.к. внизу собиралась ежедневно думская фракция КД. Комната для ложи была в конце коридора и выходила окнами во двор. Это также навсегда осталось тайной для Столыпина. Мы совершенно спокойно собирались и вначале проявляли большую деятельность. Были приняты вновь депутаты: Пергамент, Букейханов, Черносвитов, Некрасов, Караулов, Розанов, Головин (бывш. председатель II Думы), Кильвейн, Кузьмин-Караваев, кн. Максудов, ген. Субботич, Симонов, Веретенников, Буслов, предвод. дворянства Дмитриев, проф. Гордеенко, кн. Эристов, доктора Светловский, Измайлов, четыре офицера-сапера и один артиллерист [66 Из этого списка в Биографический словарь взяты только проверенные по архивным данным имена.]. В августе на заседании были выбраны делегаты для присутствия на ежегодном Конвенте масонов, в сентябре, в Париже. Выбраны были я, Орлов-Давыдов, Маргулиес, Орлов-Давыдов в последнюю минуту сказался больным, и не явился на Конвент. Думаю, что из простой трусости. Двоюродному брату Столыпина все-таки не хотелось попасться. На Конвенте были только мы вдвоем, я и Маргулиес. Конвент обыкновенно длится неделю, затем происходят два обеда: обед для всех степеней и обед для 18 степени.
На Конвенте принимаются решения, делают запросы правительству, которому ставят на вид решения Конвента. Заседания носят характер парламента. Мы участвовали на всех заседаниях, в дебатах же не участвовали, чтобы не попасть в прессу и тем выдать нашу тайну. Мы были также и на двух обедах. Собственно говоря, хоть мы и были легализированы, ложи наши считаются законными, но этого было еще недостаточно. После установления двух лож и Совета 18 степени [67 «Советом 18-й степени» или «Советом 18-ти» Бебутов называет Ареопаг, или Капитул.], нужно было официально обратиться ко всем масонам других стран и просить нашего признания, а затем посредством публикации объявить об этом. Ввиду же нашего политического положения, сделать этого мы не могли. Тем не менее, мы придумали сделать это иначе: мы решили объехать масонов всех стран и лично заявить о нашем существовании, избегая огласки через прессу. В ноябре-месяце мы собрали свой Конвент, т.е. всех имеющихся масонов. Конвент длился три дня. Первый день он собирался у меня, председательствовал Ковалевский. Второй день у Орлова-Давыдова, председательствовал я, и третий день снова у меня – председательствовал Головин. На Конвенте, во-первых, решено было выбрать Верховный Совет. Выборы должны были быть тайными, записки должен был распечатывать только я один, и я должен был сообщить трем лицам, которые получили бы большинство. Эти лица имели право кооптировать еще трех лиц. Имена лиц, вошедших в Верховный Совет, никому не могли быть известны, исключая меня, и только через меня Совет мог давать свои директивы ложам, также и ложи могли сноситься с Советом только через меня. Во-вторых, решено было произвести выборы должностных лиц, в Совет 18-ти. Выборы в этот Совет должны были происходить только между теми лицами, которые имели уже эту степень. Наконец решено было устраивать масонство во всех крупных городах. В Совете 18-ти председателем был избран я, первым наблюдателем Ковалевский, вторым Кедрин, секретарем бар. Майдель, оратором Маргулиес. В Верховный Совет, как выбранный для постоянных сношений, я входил сам собою и баллотировке не подлежал. Баллотироваться в Верховный Совет могли братья, имеющие 3-ю степень, т.е. мастера и выше. Выбранными в Верховный Совет оказались кн. Урусов, Головин и Маргулиес. Когда я увидал результаты, то у меня точно что-то сорвалось – я предвидел большие неприятности. Предчувствие меня не обмануло. Несмотря на всю идейность масонской организации вообще, а в нашей, в данном случае, в частности, несмотря на клятвенное обещание, которое масоны всегда дают: любить друг друга, чувство тщеславия у некоторых оказалось слишком большим и очень скоро начались закулисные интриги. Баженов и Гольдовский, особенно первый, не могли мириться с тем, что они не были выбраны, а когда вдобавок они еще не были кооптированы, то недовольство их стало заметно проявляться. М. и тут проявил себя: попал он благодаря своему нахальству и уменью ловко интриговать. Он сумел убедить многих и собрал себе голоса. На первом же заседании Совета 18-ти решено было возвести в эту степень Головина и Урусова, не потому что они попали в Верховный Совет, это было тайной для всех, — а ввиду их прежней деятельности вообще.
Вел. кн. Н.М. РОМАНОВ (1859-1919)
Николай Михайлович, сын. вел. кн. Михаила Николаевича, был братом Александра Михайловича, который, как уже было сказано, был мартинистом и спиритом. Ник. Мих. был до конца жизни холост, и был во многом не похож на остальных членов семейства царя [68 Родословная Романовых сложна потому, что братья Александра II имели множество сыновей, а сыновья, в свою очередь, также обзавелись большими семьями. В результате у младшего брата Александра II, Михаила Николаевича, старший сын (Ник. Мих., о котором идет речь), был двоюродным братом Александра III, и, как он, — внуком Николая I. Обилие Николаев, Михаилов, Александров, не может не сбить с толку даже внимательного читателя.]. Он был историком, редактором и издателем альбомов «Русские портреты», провел большую часть жизни за границей и в делах государственных избегал принимать участие, несмотря на интерес к внешней политике. Он знал шесть европейских языков (не считая латинского и греческого) и за границей водился либо с французскими и английскими учеными историками, либо с молодыми людьми, которых предпочитал молодым женщинам, относясь к последним более чем холодно. Одним из его любовников был вел. кн. Дмитрий Павлович, сын Павла Александровича, иначе говоря – двоюродный брат царя и один из убийц Распутина.
Ник. Мих. еще до Февральской революции, а именно 1 января 1917 г., был «за клубные разговоры» выслан царем, и находился в Тифлисе у вел. кн. Николая Николаевича, когда туда приезжал Хатисов для переговоров о том, что делать, и возможно ли каким-нибудь путем воздействовать на царя.
Как известно, еще в июле 1916 г. он написал личное письмо Николаю II (частично – по-французски, которым он владел, как русским), а в ноябре того же года – записку, где сказал все, что думал о царском режиме.
Его брат Александр Михайлович в своих воспоминаниях писал о нем:
«Поклонник словесных дуэлей Клемансо-Жореса, он не хотел допустить, чтобы конституционный строй в России по образцу III французской республики [которая вся была построена на масонстве – Н.Б.] закончился бы полным провалом» (с. 147 и 330).
Ему в масонских кругах было дано прозвище «Филипп-Эгалитэ» в память герцога Орлеанского (1747-1793), помогавшего Мирабо и Дантону, возбуждавшего ненависть Людовика XVI еще до 1789 года, и погибшего на гильотине.
Обстоятельство, которое сделало Ник. Мих. масоном, было не совсем обычным. Он любил мужское общество и, видимо, любил тайные общества, и в конце прошлого столетия был приглашен войти во французское общество Биксио, в котором он оказался, за 30 лет его существования, вторым русским. Первым и единственным до него был всеобщий любимец, И.С. Тургенев (см. записку Биксио Тургеневу 1862 г. в кн. А Мазон. «Парижские рукописи Ивана Тургенева». Париж, 1930, с. 107).
Но Тургенев умер за десять лет до этого, и «братья Биксио» перенесли свои чувства к нему на великого князя. Вскоре он был приглашен во французский масонский Ареопаг – и конечно, Досточтимым 33-й степени.
Биксио стало для Ник. Мих. его семьей. Общество носило имя двух братьев, итальянских карбонариев, которые вместе с Гарибальди восстали за итальянскую независимость. Одного звали Джироламо (см. «Ларусс» XIX века), и он был «соратник Гарибальди». О нем известно мало. Другой, Жак-Александр (1808-1865), после неудач в Италии, бежал в 1830 г. в Париж и стал одним из основателей французского журнала «Mercure de France», просуществовавшего более ста лет. В 1853 г. он собрал вокруг себя друзей, чтобы продолжать дело освобождения Италии от австрийцев. Но он собрал вокруг себя не столько левых французских политиков, сколько писателей, философов, историков и других замечательных и знаменитых французских современников, которых он узнал благодаря своему журналу. Они часто собирались вместе, обедали или ужинали, и обсуждали дела Европы больше, чем участвовали в них. Все происходило «между Лафитом и Клико», как выразился Пушкин по поводу других собраний. Гонкуры, Мопассан, Доде и, конечно, Флобер, а также молодые тогда будущие великие импрессионисты, в количестве 16-ти, составили этот кружок, который очень скоро стал называться «Les Seize de Bixio». Когда умирал один из них, они замещали его для счета. Их всегда должно было быть 16.
Жак-Александр был «вольнодумец» (libre-penseur). Он принимал участие в революции 1830 г., а в 1848 г. был одно время министром земледелия в Париже. Он также дрался на дуэли с Тьером и был одним из первых французских воздухоплавателей.
Ник. Мих. чувствовал себя в кругу друзей свободным и счастливым человеком. Биксио самого уже давно не было, но общество продолжалось, и одно время в уме Ник. Мих. даже зародилась мысль навсегда переселиться в Париж. Состоя членом французских Ареопагов, он, вероятно, считал, что французские братья-масоны ему как-то ближе, чем петербургские, и тем не менее, что-то личное и важное держало его в русской столице – молодое поколение, покоренное его «клубными разговорами» (среди которых были люди, пришедшие к власти в 1917 году), или члены романовского семейства – Константиновичи, Павловичи и некоторые другие, о которых в свое время шептались его враги, окружавшие трон? Он, при своих средствах и при высоком положении до и после Февраля, мог обеспечить полную неприкосновенность своей частной жизни, и рты были до известной степени зажаты... но, может быть, не навсегда. Сначала французский посол Палеолог, потом сменивший его Нуланс – это мы знаем по их воспоминаниям – настаивали на его отъезде, но он не двигался, и, как это ни странно, — очень точно предвидел, где именно, и когда именно (поздней, сырой ночью, в десяти шагах от тяжелых гробов его царственных предков) окончится его жизнь.
Его брат, Михаил Михайлович, давным-давно исчез с русского горизонта, женившись на красавице, внучке Пушкина, чем вызвал возмущение в дворцовых кругах: брак считался морганатическим, графиня Меренберг, теперь графиня Торби, дочь младшей дочери Пушкина Наталии, рожденной в 1836 г., была с первым мужем разведена. Но Николаю Михайловичу претила сама мысль стать эмигрантом. Он писал об этом своему другу в Париж, — почтовое сообщение все еще действовало, но он писал через французское посольство – что дороже
Биксио у него на свете нет ничего [69 Любопытна запись, которую задолго до рождения вел. князя сделал другой знаменитый член Биксио в 1847 г.: художник Делакруа в своем дневнике сообщает следующее: «Обедал у Биксио с Ламартином, Мериме, Скрибом, Мейербером и двумя итальянцами». Семьдесят лет спустя Ник. Мих, писал в Париж своему другу, французскому историку Массону:
«Будьте так добры, напомните обо мне моим дорогим друзьям из Биксио. Быть может, лучшее, что было у меня в жизни, было мое общение с друзьями из Биксио, и в тяжелые минуты ожидания ареста и, вероятно, казни, у меня есть только одно утешение – воспоминание о братьях, за которое я благодарю их».
Обеды происходили в ресторане Ларю, на площади Мадлен. Он закрылся недавно – в конце 1960-х гг.], и что он знает, что его скоро арестуют и расстреляют во дворе Петропавловской крепости. У него была в это время еще полная возможность выехать – его друг, французский посол Нуланс, все еще был в Петрограде, но он не уехал и, как все остальные великие князья (их было около десяти, застрявших в Петрограде), был расстрелян именно так, как предвидел. Ему, между прочим, позволили взять с собой во двор любимого котенка, и он под расстрелом стоял, держа его у груди.
А.И. ГУЧКОВ (1862-1936)
В архивах Н.В. Вольского и Б.И. Николаевского лежат документы большого интереса и ценности. И, прежде всего, — их переписка. Разобрать ее будет трудно, но не из-за неразборчивости почерков, столь характерной для русских архивов, а из-за неточных или ошибочных дат писем, в большинстве написанных на машинке. Поэтому приведенные ниже отрывки этих документов иногда имеют сомнительные даты. Все эти письма были написаны между 1953 и 1961 гг.; перерывы в переписке значат, что Николаевский в эти месяцы находился в Париже и виделся с Вольским лично. Постоянным местожительством Бориса Ивановича были США. Н.В. Вольский-Валентинов (иногда он подписывал свои статьи псевдонимом «Юрьевский») – меньшевик, историк, автор книги «Встречи с Лениным», переведенной на многие языки и имевшей заслуженный успех у лениноведов, в эти годы жил во Франции.
Вольский – Николаевскому. 12 октября 1953.
«Я говорил о масонах с Л.О. Дан [70 Лидия Осиповна Дан (1878-1963), сестра меньшевика Мартова и жена Ф. Дана. Член с.-д. партии. Сотрудница Социалистического вестника. В эмиграции – Берлин— Париж— Нью-Йорк.], и о том, кто из наших масон. Я ей по секрету сообщил, что слышал от покойного Бурышкина [71 П.А. Бурышкин, историк масонства, московский купец, эмигрант.]. Она мне тоже по секрету кое-что, о чем я знал, но никогда тому не придавал значения».
Николаевский – Вольскому. 8 октября 1955.
Б.И.Н. запрашивает Вольского о журналисте Ксюнине [72 А.С. Ксюнин, сотрудник дореволюционной петербургской газеты Новое время, получавшей правительственную субсидию, в эмиграции жил в Белграде, был тесно связан с Гучковым.] сотруднике петербургского «Нового времени» и белградских русских реакционных изданий. А также о журналисте
Н.Н. Алексееве, репортере парижского «Возрождения», о «кружке Гучкова» и генерале Туркуле [73 Ген. Туркул, крайне правый, эмигрант, германской ориентации.].
Николаевский – Вольскому. 23 октября 1955.
Обещает, что в «Историческом вестнике», который собираются выпускать он и М.М. Карпович, он напечатает «Мемуары» Бебутова [74 См. вводную статью к разделу «Кн. Д.О. Бебутов».]. Сообщает, что у него имеется «полная рукопись».
Вольский – Николаевскому. 28 октября 1955.
«Бурышкин показал мне однажды пачку досье с данными, кто и когда из очень, очень многих наших с Вами знакомых вошел в масонскую ложу».
Вольский – Николаевскому. 8 ноября 1955.
«У Бурышкина был список русских масонов. Он сам мне о нем говорил и называл многие имена. Я боюсь, что этот список исчез (а может быть, поступил в архив Колумбийского университета). У меня есть некоторое основание предполагать, что некоторые люди масонской религии хозяйничали у Бурышкина, когда он умер».
Николаевский – Вольскому. Ноябрь 1955.
«О русском масонстве у меня имеются интереснейшие материалы – показания Гальперна, Чхеидзе, Гегечкори (члены Верховного Совета русских лож), Воспоминания кн. Бебутова (основатель) и ряда других. На целый том: Устав, история обоих Конвентов [75 Николаевский, видимо, хочет сказать «Послушаний». Масонские Конвенты созывались регулярно, и их было не два, а гораздо больше.], история «усыпления» ложи Маргулиеса – Бебутова (подозревали в провокации) и пр. Прокопович вошел в ложу (белы.) действительно в 1898 г. — сразу же после того, как вышел из Союза РСД [76 Союз Русских Социал-Демократов за границей был создан в Женеве в 1894 группой «Освобождение труда». Распущен 2-м съездом РСДРП (1903).]. Есть материалы о переговорах, которые Бебутов в 1909 г. вел с Плехановым, с.-р. и т.д. Многих звеньев все же не хватает, — и я ждал публикаций, надеясь получить.... К сожалению, не получил – придется публиковать так. Статьи Аронсона [77 Статьи Г.Я. Аронсона о русском масонстве 20 в. были напечатаны в газ. Новое русское слово в октябре 1959 г. (см. раздел «А.Ф. Керенский»).] очень поверхностные, ничего не дают. Гучков масоном не был [78 Как будет видно дальше, Николаевский в это время был жертвой дезинформации и через несколько лет узнал о Гучкове правду.], центральными фигурами были Керенский, Некрасов, Чхеидзе, Терещенко, Коновалов, из которых кажется никто (Бурышкину) не рассказывал».
Николаевский – Вольскому. 9 июля 1955 (?). (Из Вермонта, США).
Две страницы на машинке: о письме Н. Крупской Зиновьеву и Каменеву от 23 декабря 1922 г. (не 1923, как думал Вольский); о встрече с Бухариным в Европе в 1935 г.; о письмах Ленина к Горькому; о Троцком, об архивах Горького, которые были увезены в Москву, накануне его смерти, из Лондона:
«Я думаю, что Вы слишком категоричны в утверждении, что Горький умер естественной смертью. Г. умер через несколько дней после того, как по настоянию Сталина получил свой архив из Лондона от баронессы Будберг (о ней см. Воспоминания Ходасевича в т. 70 «Современных записок» – текст их сильно сокращен)» [79 Воспоминания о Горьком В.Ф. Ходасевича напечатаны полностью. Письма Горького к нему помещены в Новом журнале, кн. 29, 30, 31. Три статьи о Горьком, написанные незадолго перед смертью и напечатанные в газ. Возрождение, позже вошли в сборник его прозы Белый коридор, Н.-Й., 1982.].
Вольский – Николаевскому. 10 августа 1958.
Б.И.Н., видимо, вернулся (может быть, после личных встреч) к вопросу о Гучкове и «гучковском кружке»:
«Роль некоего Штанге (провокатора, по словам Гуля) была многим известна. [Н.Н.] Алексеев был сыном матери Валентины Николаевны [80 Валентина Николаевна – жена Вольского.] от первого брака. Он и Гучков «попались в сети Штанге» и Скоблина [81 Вольский часто пишет фамилию Штанге – «Штранге». Я оставляю оба варианта, не исправляя их. Скоблин – генерал белой армии, позже – сов. агент.]»
Вольский рассказывает, как он бывал у Гучкова в 1930-х гг., и там познакомился со Штанге. В Верхней Савойе была конспиративная квартира, откуда Гучков отсылал свои «директивы» в Москву. Это была западня ГПУ.
Николаевский – Вольскому. 24 августа 1958.
Б.И.Н. просит Вольского написать ему «подробно о сетях, в которые попал Гучков». Он цитирует совершенно нелепые сплетни Кусковой, называет их «рекордным сумасшествием», но упоминает, что в 1919 г. у Гучкова были переговоры с германским штабом, а затем в 1930-е гг., «ген. Шлейхер-Бредов и немецкий штаб имели тайное соглашение со Сталиным», и в это время Гучков завел связи с «русским право-военным лагерем».
Вольский – Николаевскому. 11 сентября 1958.
В этом письме Вольский написал Николаевскому все, что знал, «о романах Ленина». Он называет некую Катерину К., а затем – жену Григория Алексинского, в то время члена партии большевиков. Он также снова возвращается к «сети» вокруг Гучкова: о Н.Н. Алексееве, которого в свое время старались разоблачить, как сов. агента, а также упоминает о его отце, который был расстрелян во время гражданской войны в Царицыне, с двумя другими своими сыновьями, Александром и Павлом, 16 и 14 лет.
Вольский – Николаевскому. 27 ноября 1959.
Не обращая внимания на то, что Б.И.Н. несколько раз ему писал, что Гучков никогда масоном не был, Вольский, зная правду, пишет ему опять:
«Известно ли Вам, что Гучков был масоном, но масоны отвернулись от него, во-первых, узнав, что он находится в сношениях с германским генеральным штабом, и во вторых, что имеет какое-то отношение к делу Конради?» [82 Борис Конради – убил большевика Воровского в 1923 г.].
К этому письму приложена «записка» Вольского, которую он написал по просьбе Б.И.Н., когда тот был у него в 1958 г. Записка помечена 27 ноября 1959 г., но не Николаевским, а его сотрудницей [83 Сотрудница Б.И.Н. была Анна Михайловна Бургина, поехавшая с ним вместе в Станфорд, где они оба работали в Гуверовском архиве. Она умерла в 1982 г.], которая многие документы помечала ошибочно. Точной даты указать невозможно, но записка, несомненно дошла до Б.И.Н. в конце 1959 г.

Н.В. ВОЛЬСКИЙ. ШПИОНСКАЯ СЕТЬ ОКОЛО А.И. ГУЧКОВА.
(Машинопись)
АИ. Гучков, узнав, что я живу в Плесси-Робэнсон, в домах, построенных Office Departemental, и что в этих домах много свободных квартир – поселил в одной из них свою жену (Л.А Часар, его «незаконная» жена с двумя детьми). Он очень часто приезжал и почти немедленно после приезда шел ко мне. Споры с ним происходили многочасовые. Он был убежденным сторонником войны с СССР и еще задолго до появления Гитлера, как диктатора, доказывал, что война Германии с Россией неизбежна, и что только в этой войне Россия может освободиться от диктатуры большевизма. Информация, которой обладал Гучков, была всегда очень обширная и свежая.
Из некоторых его замечаний я понял, что у него есть прямая связь с германским посольством в Москве, которое, в свою очередь, поддерживает связь с кем-то из важных персон советской бюрократии. Замечу, что информацию, которую мне удавалось получить от Гучкова, я обычно передавал П.А. Гарви [84 П.А. Гарви, меньшевик, сотрудник Социалистического вестника.], он несколько раз делал из моих передач заметки в «Соц. Вестник». Гучков имел связь не только с германским посольством в Москве, а и с рядом высших чинов немецкого Рейхсвера и чиновничества в Германии. Он вел с немцами огромную переписку, шла она не обычным путем, а через пути, которые он полагал «конспиративными». Помощником у него в этой переправке писем в Германию, и через тамошних его агентов дальше в СССР, был журналист Н.Н. Алексеев. Путь этих переправок был таков: где-то недалеко от границы Франции и Швейцарии находилось chateau, принадлежавшее или управляемое неким Штранге [85 С этого письма Вольский переходит на Штранге. Отметим кстати, что Марина Цветаева в двух своих письмах к А. Тесковой (осенью и зимой 1929 г.) сообщает, что ее муж, С.Я. Эфрон, уехавший из Медона 23 декабря 1929 г., два месяца «лечился» в русском пансионе (санатории) Chateau d'Arcine, St. Pierre de Rumilly, в Верхней Савойе. Это тот пансион, который держала семья Штранге, т.е. именно то «шато» недалеко от границы Франции и Швейцарии, о котором пишет Вольский.] (в прошлом какой-то высокий военный чин, адмирал). Сын Штранге жил в Париже и считался добрым товарищем Алексеева. Пакеты от Гучкова Алексеев передавал Штранге, тот отсылал их своему отцу и таким образом пакеты Гучкова якобы переправлялись за границу. Неизвестно, был ли агентом Советов отец Штранге (есть данные предполагать, что таковым он не был), но относительно молодого Штранге теперь уже точно знаем, что он задолго до войны принадлежал к сети советского шпионажа. Поэтому можно считать установленным, что содержание «конспиративной» переписки Гучкова, попавшее в его, Штранге, руки, немедленно становилось известным парижскому представителю ГПУ. Мать Н. Алексеева предполагает, что тот же Штранге, донося на него французскому правительству (как на «немецкого шпиона»), добился ареста Алексеева и привлечения его к суду. (В защиту Алексеева вступился Керенский). Одним из ближайших сотрудников Гучкова был несомненно Скоблин [86 До 1937 г. никто не знал, что Скоблин советский агент. В 1937 г. он сыграл главную роль в похищении председателя Общевоинского союза (объединение участников белого движения и Добровольческой армии в эмиграции), ген. Миллера. С. скрылся немедленно, но его жена, известная, популярная еще в России певица Надежда Плевицкая, была арестована французской полицией. Ее защита состояла в том, что она играла роль ничего не знавшей жены. Судебное следствие продолжалось с января до июня 1938 г. Она была признана виновной в соучастии, и судима в конце года. Несмотря на все старания ее адвоката, М.М. Филоненко (см. Биографический словарь), ей дали 15 лет тюремного заключения. Она умерла во время войны.]. Гучков умер, не узнав ничего о предательстве Скоблина. Он относился к нему с полнейшим доверием, посвящал во все детали своих политических предприятий. Последние два года в круг этих предприятий был введен Ксюнин (бывший сотрудник «Нового времени»), живший в Белграде и выполнявший там ряд заданий Гучкова и Скоблина. Узнав о предательстве Скоблина, Ксюнин застрелился. После смерти Гучкова, Часар, разбиравшая его бумаги, сожгла множество писем и всяческих донесений, которые из России получал Ксюнин и переправлял Гучкову. Последний придавал этой переписке такое значение, что перед смертью, в момент, когда его сознание еще работало, потребовал, чтобы из его архива была прежде всего уничтожена корреспонденция с Ксюниным. Любопытно, что в разборе архива Гучкова принимала участие Вера Александровна, дочь Гучкова [87 Дочь А.И. Гучкова, Вера Гучкова-Сувчинская-Трейль (р. 1906) сыграла довольно значительную роль в жизни Д.П. Мирского, вернувшегося из эмиграции в Сов. Союз в 1932 г. Она несколько раз ездила в Россию, и в 1936 г. прожила там довольно долго. После развода с Сувчинским она вышла замуж за англичанина Трейля, который был убит в Испании, куда он поехал сражаться против Франко (от этого брака у В.А. родилась дочь).
Первый муж ее, Сувчинский (она вышла за него в 1925 г.), был одним из лидеров пражского «Союза Евразийцев» и парижского «Союза Возвращения на родину» (одним из членов которого был и С.Я. Эфрон, муж Марины Цветаевой). Он тоже был в свое время в Испании, ездил в США, жил во Франции и в Англии. Образованный человек, музыковед, он был другом Стравинского и Ремизова. Французские композиторы и музыковеды уважали его за его знания. О нем в журнале Возрождение, издававшемся после войны в Париже и продолжавшем традиции газеты того же названия, выходившей с 1925 г. до июня 1940 г., была помещена следующая характеристика, относящаяся к концу 1920-х гг.:
«Сувчинский произвел на меня впечатление избалованного кота-сутенера. В головке он больше всего гнет в сторону ГПУ, как он говорит, в сторону реальной обстановки... Он – типичный эстет-лодырь, самовлюбленный до конца. Евразийство для него средство, которое дает ему возможность хорошо жить, ездить отдыхать на берег океана, проводить время в праздном безделии... По своему складу он эстет с головы до ног. Сомневаюсь, чтобы он стал бы распинаться за евразийство. Прежде всего он думает о себе и с этим критерием подходит к вопросам «идеологии». Евразийство, кроме материальных возможностей, щекочет его самолюбие... Все-таки он столп и апостол этого течения, о котором все говорят, и о котором он говорит с видом скучающего сноба. То обстоятельство, что он стоит во главе определенной отрасли дела, создает благоприятную возможность для появления около него всесильного секретаря. Учитывая характер лиц парижской группы, можно сказать, что вероятным его «секретарем» будет Родзевич, человек волевой и беспринципный. Более талантливый Эфрон не сможет дополнить Сувчинского, так как сам бесхарактерен и, кроме того, с известными устоями элементарной морали». (Л.Б. Возрождение, № 30, 1953, с. 126).
Будучи членом французской компартии, В.А. Гучкова была арестована в начале войны (1939) французским правительством (в связи с германо-советским пактом). Она отсидела некоторое время во французском лагере, а затем, в 1941 г., оказалась в Лондоне, куда ей помог приехать А.Я. Гальперн (см. Биографический словарь), муж Саломеи Андрониковой. В 1947 г. она перевела на английский язык книгу В.А. Кравченко Я выбрал свободу, а в 1959 г. была приглашена как главный кинокритик на радиостанцию Би-би-си.
Этими сведениями я обязана проф. Г.С. Смиту (Ванкувер, Канада), в данное время работающему над собранием литературных статей Д.П. Мирского.
О Вере Гучковой можно прочесть в книге Ольги Ивинской В плену у времени: Трейль и Закревская-Будберг приехали вместе в Сов. Союз и захотели встретиться с Борисом Пастернаком. Пастернак устроил для них завтрак в квартире Ивинской. Завтрак прошел очень оживленно, дамы взяли у Пастернака интервью для какого-то английского журнала. Любопытно было бы знать, кто из двух «иностранок» (как называет их Ивинская) за кем шпионил: Будберг за Трейль, или Трейль за Будберг, или обе они – за Пастернаком, который кормил их икрой?], два раза съездившая в Москву и несомненно ставшая (таково было и мнение французской Сюртэ [88 Французская сыскная полиция.]) советским агентом [89 По последним сведениям, Гучкова недавно прекратила свою деятельность.]. Она ныне живет в Англии и, как слышно, от коммунизма отошла. Ознакомиться с корреспонденцией Ксюнина Вере Гучковой не удалось. Переписка была спешно сожжена Часар, но не потому что она боялась, что будет прочитана Гучковой (Часар и поныне не хочет верить, что Гучкова была советским агентом), а повинуясь предсмертной воле Гучкова. Оглядываясь назад, нельзя не назвать трагическим положение Гучкова. Скоблин, дочь, молодой Штранге, все следили за ним и о каждом шаге его доносили.
Приписка пером Вольского: Повторяю, что это написано три года назад [90 Т.е. в 1955-1956 гг., хотя поручиться в этом нельзя.]. Сейчас можно было бы многое добавить. Штранге сейчас в Ленинграде, у него чин «историка» и он принимает или сопровождает приехавших в СССР иностранных историков.

Вольский – Николаевскому. 8 апреля 1960.
«...Дорогой Борис Иванович, пока у Вас есть силы и возможность, обязательно разработайте и напечатайте все, что Вам известно о масонстве. Я очень рад, что этот вопрос поднял Аронсон, но если судить по тому материалу, о котором Вы пишете, что он в Ваших руках, тогда на Вас падает обязанность, эту историческую загадку разгадать. Я передал кое-какой известный мне материал Аронсону, передам его и Вам... Известна ли Вам книга Осоргиной «Русское масонство»? [91 Bakounine, Т.A. Le repertoire biographique des Franc-macons Russes. 18 et 19 siecles. Bruxelles, 1940.] Я ее не знаю, знаю только, что она печаталась в Бельгии, немцы тираж сожгли, но некоторые экземпляры книги остались. Один из них находится в библиотеке Базеля, другой в Женеве. В Нац. библиотеке этой книги, кажется, нет. Кускова мне писала, что Гучков был масоном, но, цитирую ее слова, после дела Конради, в котором он вел себя совершенно непонятно, с ним масоны старались не вступать в интимные отношения... Она прибавила, что отношения масонов с Гучковым совсем прервались, когда стали известны его связи с немецким штабом. По этой причине, писала она, и Бенеш не стал принимать Гучкова и передал ему приказ прекратить его приезды в Чехословакию и Прагу. Кускова, несомненно, по масонской линии была в тесной связи с Керенским и Коноваловым. Масонами были Хижняков, Богучарский, Лутугин, из большевиков С.П. Середа... Дорогой Борис Иванович, простите, что так... Хочу Вам письмо написать, а настроение... а главное никаких нет физических сил. Нужно думать что скоро поколею, ни ходить, ни дышать не могу. Просто будет чудо, если в этом состоянии буду еще долго тянуть... Оба мы крепко жмем Вашу руку. Ваш Вольский».
[Письмо написано дрожащей рукой, два-три слова остаются под сомнением, шесть слов вовсе не могли быть прочтены].
Николаевский – Вольскому. 17 апреля 1960.
«Обработать и опубликовать масонские материалы я сам считаю крайне нужным и важным, — и займусь этим в ближайшее время. Тем больше буду Вам благодарен, если пришлете имеющиеся у Вас. Страшно жалею, что не повидал Бурышкина до его смерти. Я с ним был связан перед войной, когда он для меня многое нашел по масонству французскому и его связям с Интернационалом. Книгу Осоргиной – в Париже имел, теперь не имею, но пользоваться ею могу. Но она для масонства «карбонарского», т.е. русского, начала 20 века, ничего не дает».
Вольский – Николаевскому. 4 (8) марта 1961.
[В оригинале ошибочно проставлен «1960» – Н.Б.].
«Относительно масонства С.Н. Прокоповича. Кускова, когда я ее прижал, написала мне, что она с С.Н. вступили в русскую масонскую организацию в 1906 г. (об этой организации у меня есть от нее большое письмо). Но покойный Бурышкин, сам масон, и собравший огромное число всяких сведений и документов о масонстве (он показал целую кипу тетрадей об этом) мне сообщил, что ему доподлинно известно, что Прокопович вступил в иностранную масонскую ложу во время пребывания его и Кусковой за границей. Кускова, видимо, тогда в нее не вступила, ибо женщины в иностранные масонские ложи не допускались [92 Это неверно. Женщины допускались в специальные «белые» ложи.]. Когда я выразил некоторые сомнения относительно масонства Прокоповича еще до 1898 г., Бурышкин пожал плечами: «Зачем вам в этом сомневаться, когда вот здесь, в этой тетради, все сведения о том, как и где Прокопович вступил в ложу». Все, что после Бурышкина осталось, в архиве Колумбии, но собранный им материал о масонстве туда не поступил. Парижские масоны его оттуда извлекли. Тер-Погосян, сам масон, на мой вопрос, переданы ли в архив масонские тетради Бурышкина, сухо мне ответил: «Нет не переданы». И на этом разговор прекратил. Аронсон написал два очерка о русском масонстве в Февральскую революцию [93 Аронсон напечатал не два, а четыре очерка о русском масонстве, а затем перепечатал их в своей книге, дополнив их новой информацией.], на мой взгляд, очень интересные. По его просьбе я сообщил ему, что писала мне об этом вопросе Кускова. Было бы не плохо этот вопрос далее копнуть. На мой вопрос, почему вокруг этого столько таинственности, Кускова дала мне объяснение, но на мой взгляд, мало убедительное. Кстати, она мне сообщила, что Гучков был масоном [94 Б.И.Н. наконец понял тактику масонов, которая при «полной и окончательной радиации» требует отрицания, что такой-то когда-либо был масоном.], но от него они отшатнулись вследствие его сношений с военным германским штабом».
А.И. Гучков умер в 1936 г., до похищения ген. Миллера, в котором участвовал ген. Скоблин. До самоубийства Ксюнина в Белграде. О нем были некрологи. Один из них принадлежит перу Керенского. («Современные записки», № 60, с. 460). Мысль редакторов журнала пригласить Керенского и поручить ему это дело, кажется крайне неудачной: Керенский сначала с раздражением подчеркивает, что Гучков никогда не был революционером, а был правым, санкционировал разгон I Гос. Думы, одобрял Столыпина, выступал в III Думе как лидер правых («реакционеров»). В октябре 1915 г. он примкнул к революции. Благодаря скандалу с Сухомлиновым и участию великих князей в делах армии, он якобы увидел «весь ужас в России» и «слился с освободительным движением». Далее он пишет, что Гучков «был бы незаменим в дворцовом перевороте», который готовил в 1916 г. В 1914 г. он предвидел разгром России, ему мало кто доверял, «только узкий круг офицеров и генералов Генерального штаба». 27 апреля 1917 г.
(на заседании всех четырех Дум) «он произнес трагическую речь о том, что Россия стоит на краю гибели». О том, что Гучков уже с 1920 г. искал в Берлине военной помощи у немцев (вместе с Бискупским, Скоропадским и Красновым) [95 Три «белых» генерала, которые заправляли русской политикой в Германии, вместе с ген. Туркулом. Эти генералы состояли членами черносотенной «боевой организации» «Трест», в эти годы насквозь пронизанной тайными агентами ГПУ. Необходимо отметить, что ген. Туркул, видимо, был подозрителен своею деятельностью в глазах французских властей: весной 1938 г. он был – без объяснений – выслан из Франции, и окончил свою жизнь в Германии.], Керенский не сказал ничего. И о периоде 1920–1936 гг. вовсе умолчал. Ни дата рождения, ни дата смерти (как очень часто в русских некрологах) не упомянуты.
Д.С. НАВАШИН (1889-1937)
4 апреля 1909 г. Брюсов писал Андрею Белому:
Дорогой Борис Николаевич!
Позвольте рекомендовать вам Дмитрия Сергеевича Навашина, молодого поэта, который читал мне свои очень интересные стихи и сказки. Надеюсь на ваше к нему внимание.
Ваш всегда Валерий Брюсов.
В томе 92 «Литературного наследства» дается следующее примечание к этому письму:
Дмитрий Сергеевич Навашин – поэт, студент-юрист Киевского университета, сын профессора ботаники, позднее академика С.Г. Навашина; к Брюсову обратился с рекомендательным письмом Ф.Ф. Зелинского от 5 марта 1909 г. 6 апреля 1909 г. Навашин писал Белому: «Несколько дней тому назад я имел честь и удовольствие беседовать с Валерием Яковлевичем Брюсовым. Подводя итоги нашего разговора, Валерий Яковлевич предложил познакомить меня с вами, на что я отозвался живейшей благодарностью и, насколько помню, в тот же день оставил у вас его письмо. Ежели вы ничего не имеете против подобной встречи, не откажите в любезности сообщить мне, в какой день и час я мог бы застать вас дома...» Брюсов опубликовал стихи Навашина и его рассказ «Морской разбойник» в «Северных цветах» в 1911 г. Белый сдержанно отозвался об этих произведениях: «...единственное их достоинство – та юная свежесть, которая присуща и многим другим начинающим, не попавшим однако на страницы «Северных цветов» («Русская мысль», 1911, кн. 10, с. 25).
Перед первой мировой войной Навашин был известен узкому кругу московских литераторов, как поэт. Он бывал в Литературно-художественном кружке, где иногда читал свои стихи. Затем несколько лет о нем ничего не было известно, а в середине 1920-х гг. он оказался в Париже на должности помощника директора новооткрытого советского банка на авеню де л'Опера, через который шла теперь франко-советская торговля. В начале 1930-х гг. Навашин уже был директором этого банка и крупным советским экономистом. Среди его ближайших друзей были не только видные французские дельцы, банкиры, масоны Великого Востока, но и министры и сенаторы, как например де Монзи, благодаря которому он вошел во французское масонство. Он выпустил две книги по-французски по экономическим вопросам, печатал во французских журналах статьи. Затем прошел слух, что его вызывают в Москву. Но он туда не поехал. В это время у него уже хранились международные фонды троцкистов.
Навашин жил в особняке по адресу 28 ул. Микельанж, около Булонского леса. В год этот особняк стоил ему около 20 тысяч франков. У него была жена и дочь, две секретарши и трое слуг. В 1931-32 г. в Париже заговорили, что он ушел из банка и отказался ехать на родину. Но материальное положение его от этого, видимо, не изменилось. Он по-прежнему бывал на приемах у французских государственных деятелей, принимал их у себя, держал двух секретарш и по утрам ходил гулять в Булонский лес с двумя породистыми собаками.
25 января 1935 г. Навашин был заколот насмерть на утренней прогулке. Свидетель, видевший сцену убийства издали, дал знать в полицию. Когда явились полицейские, собаки громко выли. Навашин лежал ничком в луже крови, заколотый в спину длинным острым четырехгранным стилетом. На траве лежали очки в роговой оправе. Навашин очков не носил.
Допрошены были десятки людей, начиная с жены и дочери (учившейся в балетной школе), и кончая министром де Монзи, дававшим показания при закрытых дверях. Был даже привезен для дачи показаний недавний перебежчик или, как тогда говорили, «невозвращенец», большевик Крюков-Ангарский, порвавший с Москвой в 1930 г. и живший под другой фамилией. По его мнению Навашин «и порвал, и не порвал» с Москвой и, может быть, только делал вид, что протестует против подготовки московских процессов. На одном из них были приговорены три его друга и сотрудника: Пятаков, Сокольников и Серебряков [96 Все трое – на московском процессе, в 1937 г.].
Следствие, предпринятое Сюрте Женераль [97 Сюрте Женераль – полицейская инстанция, подчиненная министру внутренних дел, с центром в Париже.], не дало никаких результатов. Убийца, молодой блондин в спортивном пальто, которого издали видел единственный свидетель – вышедший на утреннюю прогулку француз – так никогда и не был найден. Несмотря на тщательную проверку банковского счета и записных книжек Навашина, ни один след не привел к аресту убийцы. Дело было закрыто.
За 50 лет, прошедших с того времени, никаких новых данных по нему никогда не было обнаружено.
Что касается масонской судьбы Навашина, то приехав в Париж, он вернулся на краткое время в «Астрею», в которой состоял в России в 1916-1917 гг., но очень быстро «уснул» и перешел во французскую ложу. На похоронах Навашина присутствовал Досточтимый и Премудрый Мастер г. Дуаньон и другие братья. (БИБ, ПА, Ле Тан и др. франц. газеты, январь-март 1937).
Е.Д. КУСКОВА (1869-1958)
Кускова и ее муж, С.Н. Прокопович, принадлежали к пражской эмиграции и во время войны переехали в Женеву. Мне известны 40 ее писем к Керенскому 1945-1958 гг. — около 180 страниц, ее письма к Маклакову, Николаевскому, Вольскому, Л.О. Дан и др. Она пишет о прошлом (десятые годы), и о настоящем, и их такое множество, что видимо она писала не менее восьми-десяти писем ежедневно. Она пишет о революции, о политике Сталина, о сегодняшнем дне и новых эмигрантах, «перемещенных лицах», пленных и беженцах, и ушедших из России с немецкой армией (она считала, что необходимо отправить их, хотя бы и насильно, обратно, т. к. Сталин их, конечно, простит). Она пишет иногда умно, иногда зло, иногда заведомо неправду, часто совершенные нелепости, путает, сплетничает, дает непрошеные советы, а иногда – важную информацию, и несмотря на все это, нельзя отрицать того факта, что письма ее интересны. Она остается одна после смерти Прокоповича, не понимает смерти, собирается вызвать его дух. Деньги на жизнь ей посылает Бахметевский фонд из США, она больна, ноги отказываются ей служить, она слепнет и, тем не менее, продолжает писать письма (и свою автобиографию – дальше детства она идти не решается – очень выходит «интимно»). Каждое письмо не менее четырех страниц, а иногда и больше.
Обо всем она имеет мнение: о «платформе» новой волны эмигрантов (где она? ее нет!), о статьях Г.П. Федотова, о хождении Маклакова к советскому послу, о том, что Ходасевич «оплевал» Горького после того, как Горький «помог ему выехать из России» и о том, что «только Бог помог Ниночке [!] Берберовой избежать сотрудничества в «Парижском вестнике» [98 Где именно Ходасевич «оплевал» Горького, остается неясным. Уехать нам обоим помог Луначарский (см. Н.Б. Курсив мой, с. 167). Сама Кускова еще в 1935 г. писала мне про «исключительно подлое поведение М. Горького во время похорон Максима» (Железная женщина, с. 262). Что касается меня, то во время немецкой оккупации Парижа я старалась не попадаться на глаза определенной категории людей, которые знали меня в лицо и могли «пригласить» меня в свою газету, пригрозив, в случае отказа, неприятностями. (См. Курсив мой, с. 506).].
Ее навещают: Ступницкий – редактор советской газеты в Париже; Вырубов, живущий в Швейцарии, 33°; Вишняк, бывший редактор «Современных записок». Она волнуется, что эмигрантская газета, которую собираются издавать в Париже (первый слух о «Русской мысли») будет «не то, что надо». Ее беспокоит, что Вельмин (см. Биографический словарь) «слишком много болтает о нашей О.» (Организации, т.е. масонстве), что АЛ. Толстая находится «под дурным влиянием». Все это пересыпано воспоминаниями о кн. Львове, о каких-то забытых народниках, которых она встречала в детстве, суждениями о Бенеше («предатель»), о новом эмигранте Михаиле Корякове («несимпатичный»), о римском папе и проф. Степуне.
Когда Керенский пишет ей, что собирается писать книгу о 1917 г., она дает ему советы: что надо для этого прочесть, с кем поговорить, а главное – она беспокоится, будут ли это мемуары, или это будет исповедь, и он «обо всем» скажет, и во всем признается. Она подробно описывает свою и Прокоповича роль в Февральской революции, словно боится, что он о них забудет, спрашивает Керенского, как он сможет все это сделать один: «один вы не справитесь!»
В это время, в 1956 г., до Керенского доходят слухи, что кто-то из «Социалистического вестника» собирается написать о роли масонства в эпоху Временного правительства (предположительно – Аронсон), и он решает сам кое-что об этом сказать. Сначала Кускова пугается такого решения: «Ваша версия, как Вы сами вероятно чувствуете, убийственна для престижа Врем, правительства и ее пока лучше не муссировать, как бы правдива она ни была, и как бы преступно ни было поведение Малянтовича [министр Врем, прав., пошедший работать к большевикам – Н.Б.], а вместе с ним и всего Врем, правительства» [99 Выражения «Ваша версия... убийственна для престижа Врем, правительства» и «как бы преступно ни было поведение Малянтовича» (министра юстиции Врем, прав.) заставляют задуматься.].
Через два года (1958) Керенский, видимо, еще не принял решения, сколько и что именно он откроет из прошлого Временного правительства. На его сомнения Кускова отвечает:
«На Ваш вопрос отвечаю утвердительно: да, надо. Ведь все равно болтовня идет, не лучше ли дать аутентичную запись нашего прошлого? Могу только пожелать Вам успеха и в памяти, и в исполнении. Не совсем понимаю, о каком дневнике Вы пишете. У кого он взят, и кто его вел?»
С этого времени начинается перемена в словаре, которым Кускова до сих пор пользовалась: вместо слова «масонство» она пишет «Союз Освобождения» – эта конспирация делается для полных невежд: Союз Освобождения прекратил существование в 1905 г. Сама Кускова в письме от 7 июня 1958 г. писала: «Весь 1905 г. был занят еще «Освобождением». Сама я узнала о друзьях (!) лишь в 1906 г.» Масонство в России возникло в 1906 г., и Керенский прекрасно понимал о чем идет речь, когда Кускова ему писала о «разглашении тайн 1906-1917 С. О.», а иногда и просто «Союза», или даже «О» – что, конечно, могло означать и просто «Организацию». Другой способ засекречивания также был рассчитан на невежд: она называла имя человека, хорошо известного Керенскому, и добавляла: «он конечно, как Вы знаете, не масон». Керенский в 1956-1958 г. все не мог принять решения, и Кускова опять пишет ему:
«И еще раз повторяю: да, да, надо все рассказать, и как можно скорее». (См. «Курсив мой», с. 366, разговор с Керенским после ее смерти в 1959 г.). «Много ли было в Союзе друзей. Я думаю, очень много. Некоторых я знаю, но ведь знать имена вообще не полагалось... Киевская, Одесская, Минская группы Освобождения дали потом и друзей. Вообще, это ведь и по целям, и по составу участников организации близкие. Милюков, как Вы знаете, резко отмежевался от «друзей», заявив что он «с мистикой не желает иметь ничего общего».
В это же время Аронсон начал готовить свою книгу с «разоблачениями», и когда до Кусковой дошли слухи об этом, (до нее беспрестанно «доходили слухи»), она подняла кампанию против него, настаивая, чтобы он прекратил свои «сплетни».
«Я резко обрушилась на Аронсона и просила их замолчать, хотя бы из-за тех, кто в России [это была ее обычная отговорка против всяческих разоблачений – КБ]. Не умер еще Головин и др. А вдруг их начнут мучить? Из-за тех же соображений я думаю, что и Вам публиковать все это рано. Не знаю, что делает г. Николаевский. Вероятно, старательно собирает сплетни.... Я от Вас только услышала, что есть итальянская книга, где перепечатан устав наш... Вы пишете о ней неясно... Боюсь, что если Вы все это поднимете и опубликуете, поднимется опять шум, грохот, добавления и сплетни [100 «Сплетнями» она, видимо, называет все те сообщения, которые ей приходятся не по вкусу.]. Изменяю свое суждение. Публиковать не надо. Но записать все это необходимо, пока Вы здоровы и живы. Записать и спрятать. Это необходимо.... Итак – записать. Хотя бы в основных чертах».
Словами «я резко обрушилась на Аронсона» Кускова свидетельствует свою верность Керенскому. Аронсон выждал время, и когда она умерла (1958), напечатал в 1959 г. свои статьи. Его книга «Россия накануне революции» вышла в 1962 г. В ней он перепечатал свои четыре статьи и добавил к ним кое-что из документов: например, письмо Кусковой к Вольскому, которое я ниже цитирую в сокращении, т. к. Аронсон напечатал его почти полностью. В книге своей Аронсон «искренне благодарит» Кускову «за позволение цитировать это письмо, копию которого она лично прислала ему».
Идея «записать и спрятать» была не только у нее, как мы увидим дальше. Керенский переписывался не только с ней по поводу роли масонства в Февральской революции и о собственных проблемах, с ней связанных (отказ заключить сепаратный мир, дело Корнилова и др.), он переписывался и с другими «братьями», и они тоже советовали ему – не печатать, молчать, не давать пищи «дешевым сенсациям», но «записать все непременно» и положить на 25 лет в подвал какого-нибудь «американского университета». Но Керенский их не послушался, он едва-едва коснулся русского масонства в своей книге «Russia and History's Turning Point», и опять замолчал, и при жизни уже ни словом больше не обмолвился о тайном обществе. Записал ли он позже свою «исповедь» и зарыл ли ее где-нибудь на территории США или Соединенного Королевства – осталось неизвестным до сегодняшнего дня.
Несколько слов об «итальянской книге», о которой упоминает Кускова. Она вышла под именем «автора» Евграфа Сидоренко в 1913 г. в Петербурге, в издательстве М.И. Семенова «Прометей» (Поварской пер., дом 10), типография – т-ва «Грамотность» (СПБ., Невский, дом 82). В ней 192 страницы. Называется она «Итальянские угольщики начала 20 века». В ней в мельчайших подробностях рассказано о тайном обществе «карбонариев», но на самом деле в ней изложен устав русских масонов Великого Востока. Никакого Сидоренко никогда, конечно, не существовало. Небольшая группа масонов, в том числе и сам Керенский, сообща написала эту книгу, где не только раскрыты «все мифы мартинистов и розенкрейцеров», положенные в основу мирового масонства, но изложена жизнь св. Тибальда и объяснены все ритуалы, обряды, тайные смыслы, заклинания и эмблемы современного масонства, процесс тайного посвящения в его тысячелетием узаконенных диалогах, и гимны, которые хором поются, и речи, которые наизусть произносятся во славу Великого Мастера Вселенной. Диалоги, которые ведутся при допросах неофита, и экзамен состоят из огромного количества самых неожиданных вопросов: от отношения его к аборту («убийство плода»), до числа шипов в венце «нашего Брата», когда он был поднят на кресте – их было 72.
В книге этой, между прочим, говорится также о том, что от Досточтимых Мастеров лож требуется «привлекательная внешность, которая вызывала бы в братьях сердечное умиление».
В то самое время, когда Кускова осторожно засекречивала масонскую тему с Керенским, она гораздо откровеннее писала о прошлых тайнах Вольскому, который никогда ни в каких масонских ложах не состоял. Ее письма к нему говорят о потребности высказать некоторые мысли, которыми она, по-видимому, не считала возможным делиться с Керенским.
Между рецептом пельменей и жалобами, что она так стара, что «ничего не успеет записать», она ругает Николаевского, люто ненавидит Черчилля «за его славу» и обещает Сталину встать перед ним на колени, «если он проведет реформы». 24 июля 1946 г. она пишет Вольскому: «Узнала, что повесилась Марина Цветаева», и добавляет: «но мне ее почему-то не жалко» [101 Я предоставляю читателям судить об этом ее признании по поводу смерти Цветаевой и воздерживаюсь от комментария.]. Она считает (тогда же), что Ступницкого, редактора советской газеты в Париже, «надо поддержать», потому что ей «Мельгуновщина надоела до черта». Жену Вольского она в течение всей переписки – более десяти лет – называет то Наталия Николаевна, то Валентина Николаевна, а после смерти своего мужа, Прокоповича, верит в спиритизм и собирается им заняться, если найдет время. Время от времени она возвращается к масонству и не знает, как ей к нему подойти: раскрыть ли «наши общие преступления 1917 г.?» Или описать их и «зарыть под Колумбийским университетом» в Нью-Йорке (т.е. под Бродвеем)? Она не сделала ни того, ни другого и, наконец, предпочла Национальную Библиотеку в Париже. Вот, в сокращении, ее письмо Вольскому, процитированное Аронсоном:
«Самый трудный вопрос о масонстве – наше молчание было абсолютным. Из-за этого была крупная ссора с Мелыуновым: он требовал от нас раскрытия всего этого дела. Мельгунов доходил до истерики, вымогая из меня (еще в России!) данные, и заверял, что ему «все известно». Я хорошо знала, что ему ничего почти не известно, как и Бурышкину. Потом он в одной из своих книжек сделал намек, что такое существовало. Скажу Вам кратко, что это было:
Началось после гибели революции 1905 г. во время диких репрессий: Вы их знаете.
Ничего общего это масонство с заграничным масонством не имеет. Это русское масонство отменило весь ритуал, всю мистику [102 Эта ложь во спасение была разрешена, как мы уже знаем (см. последние строки моего Предисловия к этой книге). ].
Цель масонства – политическая, работать в подполье на освобождение России.
Почему выбрана была такая? Чтобы захватить высшие и даже придворные круги.... Князьев и графьев было много. Вели они себя изумительно: на Конгрессах некоторых из них я видела. Были и военные – высокого ранга.
Движение это было огромно. Везде были «свои люди». Такие об-ва, как Вольно-Экономическое, Техническое, были захвачены целиком. В земствах то же самое.
До сих пор тайна огромна. К Февральской революции ложами была покрыта вся Россия. Здесь, за рубежом, есть много членов этой организации. Но – все молчат! И будут молчать.
После смерти С.Н. [Прокоповича] я получила несколько телеграмм – кратких: Fraternellement avec vous [«по-братски с Вами», или «братски с Вами» ставилось масонами перед подписью – Я. Б.].
Много разговоров о «заговоре Гучкова». Этот заговор был. Но он резко осуждался членами масонства. Гучков вообще подвергался неоднократно угрозе исключения, и после дела Конради, в котором он вел себя совершенно непонятно, и вызывал скверные подозрения (очевидно – своими симпатиями к белым генералам – КБ.], с ним вообще старались в интимные отношения не вступать. Под конец своей жизни он близко сошелся с германским штабом, и когда приезжал к нам в Прагу, совсем больной, и просил оказать fraternellement услугу у чешского правительства, мы услуги не оказывали. Он знал, что мы знаем о его поездках в Германию и очень запутанно об этом рассказывал. Но один раз произошел инцидент: его принял Бенеш. И он Бенешу точно рассказал о планах Гитлера – нападение на Чехию, на Россию и т.д. ... Потом – слово в слово осуществилось то, что рассказывал Гучков Бенешу и нам...
10 ноября 1955 г. Женева».
Она умерла девяноста лет, до последнего дня все еще беспокоясь, что кто-то что-то сделает «не так, как надо», уже не имея сил встать с постели и не понимая, почему она так устает, даже когда не выходит из дому. Но до конца она все повторяла, что с французским масонством у русского ничего общего не было, и что ритуалы все давно были отменены.
А.И. КОНОВАЛОВ (1875-1948)
С Александром Ивановичем Коноваловым у меня с самого начала нашего знакомства возникли дружеские отношения [103 Отношения с «начальством» в газете, где я работала 16 лет, у меня были хорошие, но дружеские отношения сложились только с двумя людьми: с Коноваловым и С.Г. Сумским, с которым Ходасевич дружил еще в Берлине, когда Сумский был владельцем эмигрантского издательства «Эпоха». В конце 1920-х гг., все потеряв, он приехал в Париж из Берлина, и неделю жил у нас на улице Ламбларди, в нашей убогой двухкомнатной квартире.]. О них я писала в моей автобиографии («Курсив мой», с. 361-363). Я позволяла себе задавать ему вопросы о прошлом, что очень редко делала с А.Ф. Керенским, и позже делала с Маклаковым, который часто даже поощрял их. Было это от одиночества? Или от сознания, что он идет к концу своей жизни? Во время немецкой оккупации Парижа я часто виделась с Маклаковым, и об этом рассказ будет ниже. Но с Коноваловым о прошлом говорить было интересно только мне, а он совсем, как мне кажется, не любил возвращаться памятью к 1917 году.
Он был тем «миллионером-промышленником», который строил своим рабочим больницы, и был первым человеком во Временном правительстве, в марте 1917 г., кто заговорил о немедленной разработке закона о стачках и забастовках. Ген. Спиридович (начальник царской охраны и один из косвенных убийц Столыпина) в своих воспоминаниях называет его «членом масонской пятерки», а советский историк Дякин говорит о нем, как о находившемся «на левом фланге прогрессистов».
Жизнь его в эмиграции была очень тяжелой. Отчасти это происходило от полного неумения жить в новой эпохе. Он был, несмотря на его прошлое «левого прогрессиста», полностью человеком прошлого века. В первом составе Временного правительства он с самого начала хотел «коалиции с Исполкомом Петроградского Совета», и уведомил Исполком в первые же дни, что будет образовано министерство труда, которое возглавит представитель Совета. Кн. Львов – в близком будущем пятый член пятерки – и Керенский тоже искали среди членов Исполкома подходящих людей, чтобы составить коалицию. Уже 1-го марта была создана Контактная комиссия Временного правительства с Советом, куда из этого последнего вошли Церетели, Чхеидзе и другие. У Коновалова же на даче под Москвой собирались в декабре 1916 и в январе 1917 гг. «левые прогрессисты», а некоторые, по причине конспирации, у него жили (Старцев. «Русская буржуазия...»). К тому же выводу примыкают и два других сов. историка: «20 ноября 1915 г. было совещание на его, Коновалова, квартире, где Керенский, народный социалист, уже выступал в теснейшей связи с кадетами и прогрессистами. Как в 1915, так и в 1916 гг. собрания были конспиративными. Бывали и социалисты». (Граве. «К истории...»; Черменский. «Четвертая Дума...»).
А.И., как многие люди его поколения (т.е. рожденные в 1860-1880), не только старели рано, но и подчеркивали это старение каким-то одервенением, не только физическим, но и умственным: он выглядел в 60 лет на 70 и, кажется, получал удовольствие от своей собственной неподвижности, от того, что на чью-нибудь шутку смеялся не сразу, а минуты через три после того, как она была сказана, и на вопрос отвечал всегда после долгой паузы.
У меня сохранилось несколько писем от него, и я приведу здесь одно из самых любопытных. 14 июня 1940 г. немцами был взят Париж, и помещение редакции «Последних новостей», где он был председателем правления, было разгромлено [104 Редакция и контора газеты Последние новости находилась на улице Тюрбиго, у самого выхода метро Арс-э-Метье, на углу улицы Реомюр, на втором этаже.]. А.И. с женой, Анной Фердинандовной, были на юго-западе Франции, но не в «свободной зоне», куда добежать не успели. Как очень многие, они бежали в последнюю минуту, и когда немцы, овладев юго-западом Франции, были остановлены перемирием, он оказался в оккупированной зоне.
Он написал мне 20 июля, я получила его письмо не по почте, а с оказией. В этом письме отразился его «каменный оптимизм», мрачный, отзывавшийся отчаянием и растерянностью, оптимизм, которому он, вероятно, научился в эмиграции: денежные трудности, болезни, увечье при автомобильном несчастном случае, больница, семейные трудности, газетные трудности и разбитое в черепки прошлое. «А все-таки живем», говорил он иногда, медленно, без мимики и без улыбки. В письме его были иллюзии, которые мне тогда показались совершенно эфемерными. Письмо печатается по новому правописанию, оно написано по старому.
20 июля 1940.
Дорогая Нина Николаевна!
Рад был читать Ваши строки. Спасибо, что вспомнили обо мне. Радуюсь, что Вы оба здоровы и что мудро приняли решение оставаться на месте и лично оберегать Ваше угодье.
Что писать и с чего начинать?
Несколько слов про себя лично. Мы все – я, жена и [неразборчиво] здоровы. Это, как Вы видите, уже нечто. Про муки, мытарства путешествия и странствования не пишу. Их перетерпели сотни тысяч, а даже может быть и миллионы людей, отголоски страданий которых до Вас, конечно, доходят. В сравнении со многими, многими отделались еще хорошо – упорство, сила воли, находчивость и привычка организованно действовать оказали свое действие и воздействие. Придет время, все же увидимся, надеюсь – все расскажу.
Отвечаю прежде всего на поставленные мне Ваши вопросы. М.А Алданов (с которым я не переписывался) проживал некоторое время в По. Недавно он уехал из По в направлении Лазурного берега, заехав по дороге в Монпелье, где проживают Волков и Могилевский. Адреса его не знаю. Если черкнете Н.П. Вакару (58 улица Эмиль Гарэ. По. Нижние Пиринеи) вероятно, последний, ко времени получения Вашего письма, адрес М.А уже будет знать.
Об АФ. К[еренском] я справлялся у многих. Мне сообщают, что около 14-15 июня его видели около испанской границы, нервно метавшегося в разные стороны в заботах как-либо и куда-либо выбраться [105 А.Ф. Керенский и его жена, Тереза-Нелль, выехали из нашего деревенского дома, в местечке Лонгшен, на заре, 11 июня, в направлении Бордо. 14-го был взят Париж.]. Супруга будто бы была в очень растрепанных чувствах и рыдала. Уехал ли он? и если уехал, то куда? – друзья его не знают. Я лично склонен думать, что в последний момент ему удалось скорее уехать в Англию, чем в Америку, как некоторые о том предполагают. Если ему удалось уехать в Америку, то об этом я буду знать, т. к. запросил об этом Б.А Бахметева, моего друга в Нью-Йорке.
В Биарицце людей «нашей породы» нет никого. Я установил [неразб.] связь с Виши, По и Монпелье – расположенные в зоне неоккупированной, тогда как сам в Биарицце нахожусь «под башмаком»: крепчайшая письменная связь создалась с Н.П. Вакаром, действуя сообща мы связались с П.Н. Милюковым, Волковым и Демидовым, и многими другими. Хотя не все привычны и любят организованные действия и есть изъяны (не говоря уже о почтовых невзгодах), все же связь «главнейших» налаживается; таким образом удастся познавать мысли каждого, особенно в вопросах, которые должны стать на очередь в отношении возможности или невозможности возобновления газеты «П[оследние] Н[овости]» [106 Не надо думать, что А. И. Коновалов думал о возможности «коллаборации» с немецкими оккупантами. С некоторой долей наивности он воображал, что можно будет работать под ними.]. Но все же эти письменные сношения не достигают цели, как мне бы хотелось. В последние дни я поднял вопрос о том, что настало время куда-то главарям съехаться и обсудить животрепещущий вопрос за общим столом. Где удастся съехаться, и когда – ничего пока еще сказать не могу. Задача не так-то легка – по соображениям передвижения и прикрепления «иностранцев» в местах, где они осели. Все это надо преодолеть. А свидеться – необходимо. Понимание всего происшедшего, выводы на будущее, равно и перспективы – у всех различествуют. Я вместе с Вакаром и Алдановым, принадлежу к числу тех, которые очень мрачно смотрят на вопрос о возможности возобновления издания газеты в условиях мало-мальски приемлемых и достойных, полагая, что со временем даже компромисс найти трудно. П.Н. М[илюков] ищет этого компромисса, но пока не вижу, что он его найдет – каждый день и час только еще более разочаровывают, и в путанице представлений на будущее ничего хорошего предрешить совершенно невозможно. Мои предложения, к которым сначала присоединились Вакар и Алданов, весьма радикальны. Мои шоры с самого начала событий были направлены на Соединенные Штаты Америки. Только там может раздаться свободное русское слово. Конечно, я не утопист, считаю себя реальным политиком. Вижу невероятные препоны и трудности возможного осуществления подобной задачи, и потому не предлагаю какого-либо плана о перенесении издания в Америку в данный момент или ближайшее будущее. Я предлагаю искать компромисса по изданию газеты во Франции и сделать все возможное в этом направлении.
Тем временем однако направить в Америку миссию из 2-х лиц, задача коих была бы исследовать в Нью-Йорке вопрос о нахождении средств потребных, и всяких возможностей перенести издание в Нью-Йорк. Быть может, эта мысль абсолютно неосуществима, а может быть и «за», при известных условиях. Мудрить и гадать об этом, сидя в Париже, Виши, или Монпелье – невозможно. Толковые люди «посланцы» должны всесторонне изучить этот вопрос на месте, в самой Америке.
Не буду более развивать эту тему и подробно касаться мотивов, которые приводят меня к необходимости ее обстоятельно взвесить, обдумать и обследовать. Суть моего мышления Вам ясна. Я ищу выхода из положения создавшегося постепенно, объять которое надо широко и с большим размахом.
Убежден, все компромиссы поведут лишь газету к медленной и бесславной кончине. Многое в моих доводах и восприятиях можно оспаривать, как это некоторые, конечно, и делают. Вопрос большой и невероятно запутанный. Если увидите кого-либо из сотрудников «П[оследних] Н[овостей]», передайте о моих мыслях и предположениях, в частности, побеседуйте с Н.В. Калишевичем [107 Н.В. Калишевич (печатался за подписью «Р. Словцов») был постоянным сотрудником газеты, замещал секретаря и выпускающего, А.А. Полякова, и писал о книгах, кино, старом Париже и др.]. Но действуйте с осторожностью и с надлежащим выбором. Мои соображения и интуиция далеко, далеко не всем окажутся по вкусу.
Отвечайте мне по адресу, указанному выше. Если я уеду отсюда, то письмо мне будет переслано. Или же пишите на адрес Вакара, ему лично или мне – мы с ним обмениваемся всеми получаемыми письмами.
Целую Вашу руку. Дай Бог Вам здоровья. Сердечный привет Н. М[акееву] с просьбой не унывать.
Искренне Ваш А. Коновалов.
А.И. уехал в США, где прожил до конца войны, а затем вернулся во Францию. Он много и тяжело болел. В США ему материально помогали Бахметев и друзья. Это было ему морально тяжело, но выхода не было. Никаких «пенсий» или «страховок» у него не имелось. Незадолго перед его смертью, когда состояние его было признано безнадежным, образовался «комитет», который согласился помогать ему: из двух-трех десятков когда-то богатых людей (братьев «Северной Звезды» и «Свободной России»), к концу войны оставалось не более четырех (средним возрастом 70-75 лет). Эти люди – один в Нью-Йорке, один в Лондоне и двое в Париже – ежемесячно вносили в «комитет» небольшую сумму денег, которая пересылалась А И. и Анне Фердинандовне. Он очень страдал от своей бедности, но отказаться от денег не мог. В переписке русских масонов (Гувер) есть следы этого тяжелого, если не трагического, конца: в делах, среди потерь и забот конца 1940-х гг., — разбитого Лондона, нищего Парижа, рвущегося из кризисов Нью-Йорка, все четыре «благодетеля» иногда забывали посылать свои чеки или оказывались за пределами почты, телеграфа и телефона. Тогда начиналась паника. В 1948 г. в тяжелых страданиях А.И. умер на руках у жены. Он был когда-то одним из богатейших людей России, советский историк Старцев называет его «капиталистом-реформатором».
А.Ф. КЕРЕНСКИЙ (1881-1970)
Когда В.А Маклаков спрашивал: «В чем мы ошиблись?» – Керенский всегда отвечал: «Мы никогда не ошибались». Зная его лично около сорока лет, я не всегда была уверена, что он действительно так считает. Он часто старался, иногда примитивно, а иногда и обдуманно, сбивать своих противников, и надо признать, что в большинстве случаев это удавалось ему. Но два случая в его поведении мне кажутся необъяснимыми. Они произошли уже в поздних годах, в США, когда он писал о своем прошлом. Я не могу их разгадать, и они смущают меня. Оба случая связаны с его последней книгой «Russia and History's Turning Point» (1966), где он вспоминает свой «русский» период.
Первый касается цитаты, приведенной Керенским из книги воспоминаний французского агента Ф. Гренара, друга английского агента Роберта Б. Локкарта, «La Revolution russe»: Гренар оставался в России до последней минуты – т.е. до начала октября 1918 г., когда его, со всеми союзными дипломатами, какие еще оставались в Москве, выслали через Торнео в Европу.
Вот эта цитата:
«Союзники России были ослеплены своим желанием держать Россию в состоянии войны, не заботясь о том, сколько это будет ей стоить. Они были неспособны судить, что было возможно, что было невозможно в это время. Они только помогали Ленину в его игре с целью изолировать главу правительства от народа все больше и больше. Они не могли понять, что насильно удерживая Россию в войне, они тем самым обязаны принять и последствия этого: внутреннее недовольство в стране, отсутствие стабильности в этот переходный период. Настаивая без передышки на своих требованиях, почти приказаниях, обращенных к Керенскому, о том, чтобы страна вернулась на нормальный путь, они не принимали во внимание обстоятельства, в которых ему приходилось работать, и фактически только еще усиливали тот хаос, с которым ему приходилось бороться. Брюс Локкарт, работавший во время войны в Английском консульстве в Москве, был такого же мнения о политической роли союзников, которую они играли в России в то время».
Этого абзаца в книге Гренара «La Revolution russe» нет, и имени Локкарта – тоже нет. Откуда Керенский взял этот абзац, из чьей книги – неизвестно. В книге Керенского она напечатана на стр. 385-386. Перевод мой.
Названный здесь Локкарт (см. Н.Б., «Железная женщина»), отсидевший в тюрьме, позже был обменен большевиками на сов. представителя в Лондоне, М.М. Литвинова. Он хорошо знал Керенского и сыграл решающую роль в его судьбе, дав ему летом 1918 г. сербский паспорт для переезда в Архангельск, а оттуда в Англию, и тем самым спасши его от ареста и казни.
Вторая загадка, которая менее значительна, чем первая, тоже не имеет объяснения.
Передо мной лежит донесение агентуры Департамента полиции (царского министерства внутренних дел) о «присяжном поверенном АФ. Керенском». В нем 58 страниц, и в нем говорится о слежке филеров, которую производили по приказу директора департамента в 1915 г. К нему приложены два секретных циркуляра, один от 16 января 1915 г. по 9-му делопроизводству за № 165377, и второй, от 30 мая 1915 г. по 6-му делопроизводству за № 169823. По причинам, остающимся непонятными, Керенский в вышеупомянутой книге дает только один номер, и то не лично своего дела, но дела тайного общества розенкрейцеров, где главой был, как известно, вел. кн. Александр Михайлович. Номер этот 171902.
В своей последней книге Керенский говорит о своем масонстве, но не много. Он вовсе не связал его с ни «тройкой» (или триумвиратом) – Керенский, Терещенко, Некрасов, ни, как тогда говорили, с «пятеркой» – Керенский, Терещенко, Некрасов, Коновалов и Федоров (которого скоро сменил кн. Львов), а также обошел молчанием причины, по которым между январем и августом 1917 г. в Россию приезжали члены французской радикально-социалистической партии, которая во Франции в это время быстрым шагом шла к власти [108 В палате депутатов (французском парламенте) между двумя войнами из общего числа 847 депутатов 733 были членами партии радикал-социалистов. Де Голль не дал им воскреснуть в такой силе, и в 1970-х гг. партия насчитывала 14 депутатов в Национальной Ассамблее.]. Эти люди приезжали к нему напомнить о клятве, данной им при принятии его в члены тайного общества, в 1912 г., в случае войны никогда не бросать союзников и братьев по Великому Востоку, тем самым не давая ему абсолютно никакой возможности не только стать соучастником тех, кто желал сепаратного мира, но и обещать его.
Иностранным дипломатам было известно о его масонстве, как, конечно, и царской агентуре. Уже упомянутый Локкарт знал, что Керенский с 1912 г. состоит в «Малой Медведице». Он писал в своих воспоминаниях:
«Он выжил бы только при одном условии: если бы французское и британское правительства летом – осенью 1917 г. дали ему возможность заключить сепаратный мир...
Чтобы скрыть свою связь с масонами и сдержать клятву, данную Великому Востоку, Керенский говорил после 1918 г. в Лондоне, что он потому хотел продолжать войну, что якобы царский режим хотел сепаратного мира. Мельгунов считает, что царский режим этого никогда не хотел, но выдумка Керенского очень удобно помогла ему скрыть действительную причину желания продолжать войну во что бы то ни стало: связь с масонами Франции и Англии и масонская клятва». («Two Revolutions». 1967, с. 88, 113).
Бывший секретарь царского посольства в Лондоне, К.Д. Набоков, несмотря на то, что оба они были масонами (разных Послушаний), относился к Керенскому крайне отрицательно:
«Еще в 1918 г., когда он приехал в Англию, он говорил, что у него мандат «Союза Возрождения России», и что Франция и Англия обещали ему поддержку». (К.Д. Набоков. «Испытания дипломата», с. 226).
Локкарт возражал ему:
«В 1917 г., когда лейбористы приезжали в Россию, Керенский говорил О’Грэди, что у него, Керенского, есть документ, из которого ясно видно, что царь хотел заключить сепаратный мир 2/15 марта 1917 г. Керенский бережет этот документ, чтобы судить царя и реакционеров» («Two Revolutions»).
Но Набоков настаивает на своем:
«Керенский и Терещенко продолжали до конца лгать англичанам и французам» («Испытания дипломата», с. 152).
Любопытно сопоставить с этими двумя мнениями – третье: в первом «Письме из далека» Ленин из Швейцарии писал в марте 1917 года:
«...Войну ведет и германская и англо-французская буржуазия из-за грабежа чужих стран, из-за удушения малых народов, из-за финансового господства над миром, из-за раздела и передела колоний, из-за спасения гибнущего капиталистического строя путем одурачения и разъединения рабочих разных стран.
Весь ход событий февральско-мартовской революции показывает ясно, что английское и французское посольства с их агентами и «связями», давно делавшие самые отчаянные усилия, чтобы помешать «сепаратным» соглашениям и сепаратному миру Николая Второго (и будем надеяться и добиваться этого – последнего) с Вильгельмом II, непосредственно организовывали заговор вместе с октябристами и кадетами, вместе с частью генералитета и офицерского состава армии и петербургского гарнизона особенно для смещения Николая Романова [109 И дальше: «...Именно: заговор англо-французских империалистов, толкавших Милюкова и Гучкова с К° к захвату власти в интересах продолжения империалистской войны, в интересах еще более ярого и упорного ведения ее, в интересах избиения новых миллионов рабочих и крестьян России для получения Константинополя... Гучковыми, Сирии... французскими, Месопотамии... английскими капиталистами и т.д.
...Англо-французский империалистский капитал, в интересах продолжения и усиления этой бойни, ковал дворцовые интриги, устраивал заговор с гвардейскими офицерами, подстрекал и обнадеживал Гучковых и Милюковых, подстраивал совсем готовое новое правительство, которое и захватило власть после первых же ударов пролетарской борьбы, нанесенных царизму...
Рядом с этим правительством, — в сущности простым приказчиком миллиардных «фирм»: «Англия и Франция», с точки зрения данной войны, — возникло главное, неофициальное, неразвитое еще, сравнительно слабое рабочее правительство.
...Октябристско-кадетское буржуазное правительство, желающее вести «до конца» империалистическую войну, на деле приказчик
финансовой фирмы «Англия и Франция», вынужденное обещать народу максимум свобод и подачек, совместимых с тем, чтобы это правительство сохранило свою власть над народом и возможность продолжать империалистическую бойню.
[...] правительство войны, правительство продолжения империалистической бойни, правительство грабежа, желающее грабить Армению, Галицию, Турцию, отнимать Константинополь, снова завоевать Польшу, Литовский край и т.д. Это правительство связано по рукам и ногам англо-французским империалистическим капиталом. Русский капитал есть отделение всемирной «фирмы», ворочающей сотнями миллиардов рублей и носящей название «Англия и Франция».
(В.И. Ленин. «Письма из далека». Письмо I. Впервые полностью напечатано в 1949 г. в т. 23 собр. сочинений).] (Собр. соч., М., 1970, т. 31, с. 12-21).
Однако не все министры ни в первой, ни во второй, ни, тем более, в третьей коалиции, были в полном согласии с председателем Совета министров (и Верховным Главнокомандующим). Были случаи протеста. В № 4 «Архива русской революции» находим такой рассказ А. Демьянова о сцене между Керенским и Терещенко:
«Когда Терещенко захотел уйти из министров в отставку [после второго коалиционного правительства], то Керенский прерывающимся от волнения голосом, в котором слышались ноты рыданий, упрекнул Терещенко в том, что тот его покидает, тогда как обещал не расставаться с ним до последнего момента».
Такие сцены, возможно, повторялись несколько раз, т. к. при каждой смене министров для Керенского было очень важно, кто масон и кто не масон: не-масонов он удержать не мог, масонам он напоминал о клятве.
Но не-масонов было немного: в первом составе Временного правительства не-масоном был один Милюков, во втором (первая коалиция) их было не более двух, в третьем – столько же, и в последнем – Верховский, который скоро «бежал». Так обстоит дело по архивным документам на сегодняшний день. К этому надо прибавить, что когда в первом составе (март – апрель) Керенский возглавлял министерство юстиции, он назначил себе следующих помощников: Сомов, Скарятин, Исаев, Муравьев, Демьянов, Тесленко, Зарудный, Переверзев, Чубинский.
Кроме первых трех, все остальные поименованы в Биографическом словаре.
Четыре статьи Аронсона в газете «Новое русское слово» о масонах в русской политике серьезно взволновали Керенского. Кускова умерла в 1958 г., но у Керенского появились другие корреспонденты и советники. Он опять стал задавать все тот же вопрос: что делать? Написать все, как было, или ничего не писать, или написать и напечатать, или написать и зарыть? К этому времени оставалось все меньше и меньше людей его поколения, и даже те, которые были живы, теряли память, а то и всякое соображение о том, о чем их спрашивают. Четыре человека отозвались на его письма. Это были Я.Л. Рубинштейн [110 Я.Л. Рубинштейн между двумя войнами состоял при Лиге Наций экспертом по делам беженцев вместе с бар. Б.Э. Нольде и К.Н. Гулькевичем.], юрист, который работал в Лиге Наций до войны и теперь начал серьезно болеть; старый масон, член Исполкома Петроградского Совета В. Станкевич; старый петербургский друг Керенского Я.Г. Фрумкин, человек мудрый и спокойный, народный социалист, друг и Станкевича, и Рубинштейна по Берлину еще с 1920-х гг.; и, наконец, — самый младший из них, М.М. Тер-Погосян, бывший эсер, служивший управляющим в одном из парижских кинотеатров, которого друзья звали Тером, и который, как будет видно из его писем к Керенскому, никак не мог перейти с ним на «ты».
Письма Керенского к названным лицам, вероятно, сохранились в их архивах, но я решила обойтись без них. Их письма к нему достаточно красноречиво говорят о тех сомнениях, которые, видимо, мучили их корреспондента.
Одиннадцать писем четырех лиц печатаются хронологически, старое правописание переведено на новое. Они все слегка сокращены, пунктуация их исправлена.
ПИСЬМА МАСОНОВ К КЕРЕНСКОМУ

1
Фрумкин – Керенскому. Нью-Йорк, 20 октября 1959.
...Статей Аронсона я не имел никакого намерения Вам послать – я не сомневался в том, что Вам факт их появления будет неприятен, и решительно не видел для себя причины причинять Вам неприятности... Но раз Вы не только о них узнали, а большую часть их прочли, посылаю Вам при сем все четыре (их было только 4, а не 5). Удивляет меня Ваш вопрос: откуда он все это взял? Ведь он сообщает о всех источниках, на которых базируется. В этом отношении он, может быть, даже пошел дальше, чем надо. Он не назвал ни одного человека масоном, кто раньше не был в печати таковым назван, хотя он знал ряд лиц, в принадлежности которых к масонству он, да и никто, не сомневался [111 Аронсон в своих статьях в газете дал неверные данные о деятелях 1917 г., об их принадлежности (и не принадлежности) к масонству. Позже, когда эти статьи были перепечатаны в его книге, кое-что он исправил, но далеко не все.]. Этот метод он применил и к тому списку «не масонов», которых он распределил по разным партиям. Это все лица, о непринадлежности которых к масонству появилось утверждение в печати, притом этого не сказав, и не упомянув и о том, что он решил в этом контексте назвать только покойников. В результате этого, огромное количество лиц оказалось подозрительным по масонству, и притом – без всяких оснований. Вообще говоря, считаю эти статьи мало удачными, т. к. более или менее осведомленным – со мною в том числе – они ничего нового не дали, а лица неосведомленные по его статьям не поймут, в чем дело. Итак, не принимайте этого слишком близко к сердцу.

2
Тер-Погосян – Керенскому. Конец октября 1959.
Конечно, кн. Львов не принадлежал к ф[ранк]-м[асонст]-ву [112 Кн. Г.Е. Львов, как теперь известно, был не только связан с ранними масонскими ложами в России, но и с заговорами 1915 – 1916 гг. Здесь мы имеем пример масонского камуфляжа.], и вообще все это было бы ему абсолютно чуждо. В.В. [Вырубов] [113 Василий Васильевич Вырубов, по бесспорным архивным данным, был еще до 1917 г. масоном 33° и делегатом на всех масонских Конгрессах.] на мой вопрос о его личной принадлежности, сказал, что «был лишь принят, но участия в работах не принимал», и это было будто бы в самом конце. Мне кажется, что он вообще не принадлежал... Здесь мои статьи, не перепечатанные – жалею очень, что ты не прислал мне статей. Я.Л. [Рубинштейн] думает, что, конечно отвечать «им» ни в коем случае не следует, но для будущего материал нужно собрать.

3
Станкевич -Керенскому. Вашингтон, 6 ноября 1959.
...Книга не упоминается у Аронсона [114 Как явствует из этого письма, Керенский просил Станкевича достать ему книгу Сидоренко Итальянские угольщики (см. в разделе «Е.Д. Кускова»). Видимо, Керенскому она оказалась срочно нужна, когда он предполагал написать ответ Аронсону. Книга эта сейчас редчайшая, ксерокопия ее была мне передана проф. Натаном Смитом.]. Кто автор книги? Мне кажется, что удалось найти то, что Вы ищете, а именно: Евграф Сидоренко. «Итальянские угольщики XIX в.» СПБ, 1913. Вы ее можете выписать через библиотеку, или я закажу микрофильм....

4
Тер-Погосян – Керенскому. 1 ноября 1959.
...Имел продолжительную беседу с Як. Л. [Рубинштейном] – он тебе подробно написал. По поводу моральной и формальной невозможности ответить А[ронсону] [115 Т.е. на фельетоны Аронеона в «Новом русском слове».] сейчас – я согласен с Я[ковом] Л[ьвовичем], но вместе с тем я полагаю, что эта «страница истории» революции не должна ни в коем случае оставаться «закрытой». Посему ты должен (единственное лицо) подробно изложить и в закрытом конверте оставить в Hoover Library, для опубликования, скажем, через 20-25 лет. Я пришел к этому заключению после очень скрупулезного рассуждения. Возможный ответ сейчас А[ронсону] или Н[иколаевскому] [116 Инспиратором фельетонов Аронсона Рубинштейн подозревал Николаевского.] поневоле пошел бы по линии фельетонной сенсации, данной А-ом. Между тем эта страница общественного движения может принять свои подлинные размеры лишь в климате исторической объективности, лишенной полемической или личной страстности. В особенности имея в виду такие страницы [неразборч.] как с К[усковой...]... и др.

5
Рубинштейн – Керенскому. Париж, 15 ноября 1959.
Дорогой Александр Федорович,
Спасибо за письмо от 26 октября и за фельетоны. Я ждал их с интересом, но они оказались совершенно низкой пробы. Газетное вранье. Потуги состряпать сенсационное блюдо из потерявших вкус объедков.
Сейчас интерес к мистерии не так уж велик. Его можно разбудить и раздуть. В некоторой мере это сделано, вероятно, фельетонами, которые Вы прислали. Надо думать, что с несколько большим успехом это сделал бы инспиратор фельетонов, если бы он опубликовал собранный им материал. Но в этом случае интерес быстро рассеется. Тому три причины: дальность времени, несоответствие возможной роли мистерии с действительным размером событий и недостоверность материалов разоблачителей.
В настоящее время следопытам аутентичного подтверждения факта не хватает. Им приходится оперировать слухами, домыслами, личными доверительными беседами. Того, что когда-то называлось «царицей доказательств», собственного признания «обвиняемого», у них нет. Болтовня покойного «управляющего делами» в счет не идет. Его имя никому ничего не говорит [117 Василий Алексеевич Маклаков.].
Положение в корне изменилось бы, если бы Вы привели в исполнение Ваше намерение. Любителям сенсационных разоблачений будет дан прочный базис для дальнейшего мифотворчества. Учтите то обстоятельство, что с момента опубликования Вашего ответа, разъяснений и уточнений, опубликованное Вами перестанет быть Вашим достоянием. Вы утратите право распоряжаться его дальнейшей судьбой.
Сейчас ничего предосудительного Вам и Вашим друзьям не приписывается. Что дурного в том, что у политического деятеля, жизнь и работа которого протекала у всех на глазах, были не только враги, но и друзья, с которыми он был связан интимно, которым безоговорочно доверял. Положение будет иное, если Вы дадите отправную базу для любителей сенсационного вранья.
План М.М. [Тер-Погосяна] об опубликовании через 30 лет – компромисс, которого я не одобряю. На худой конец, это все же лучше задуманного Вами.

6
Рубинштейн – Керенскому. Париж, 21 декабря 1959.
...Благодарю Вас за письмо от 30 ноября... В преддверии Нового года не хочу с Вами спорить. К тому же повторяться не стоит. Мы с Тером внимательно прочли Ваше письмо. По существу на наши аргументы оно не отвечает...
Ссылка на покойного В.А. М[аклакова] не убедительна. Ведь он был в ином созвездии, и к тому же в свое время купно с другими был притушен [118 Т.е. «усыплен», активного участия в это время не принимал.].
Наконец, ни Тер, ни я, не думали, что кто-либо будет назван. Мы лишь утверждаем, что «признание факта» даст возможность любителям сенсаций заняться «пришиванием уклонов» усопшим, верившим, что по этой линии их тревожить не станут.

7
Тер-Погосян – Керенскому. 22 декабря 1959.
...Ни Палеолог, ни Альбер Тома не были масонами [119 Французский посол в России, Палеолог, почти наверное не был масоном, но Альбер Тома им был, и на этой почве его дружба с Керенским продолжалась до смерти Тома. Он упомянут во многих французских списках и имел 33°.]. Тома относился с симпатией к масонам, судя по тому, что он несколько раз выступал в Grande Loge в Tenue Blanche [120 Вечер, на который приглашались профаны.]. Вас[илия] Васильевича Вырубова] сейчас в Париже нет; по приезде спрошу о Мих. А-че [121 Михаилом Андреевичем звали Осоргина. Он умер в 1942 г. О чем, в связи с этим, собирался Тер-Погосян спросить Вырубова – неизвестно.]. Мне представляется, что ты с одной стороны преувеличиваешь значение «фельетона», а с другой стороны непонятно считаешься с реакцией – православной церковью: «наложено пятно», и т.д. На тебя, на Февраль вешали всех собак, ни один человек, ни одно историческое событие не было столь подло, гнусно оболгано, как ты и Февраль... Что могут означать последние фельетоны, сравнительно со всей грязью, которой нас покрывали и справа и слева! Повторяю, нужно чтобы твое свидетельство было запечатлено и оставлено, как исторический документ. Настоящая история Февраля еще не написана, и упомянутое сообщение войдет в эту историю лишь небольшой частью.
Здесь реакция была почти ничтожна. Вольский мне сказал при встрече: «Обратили ли Вы внимание на фельетон Аронсона?» И больше ничего. Суварин [122 Борис Суварин, известный французский журналист и литератор, одно время троцкист, редактор Contrat Social.] спрашивал Т.А Осоргину, знает ли она кого-либо, который мог бы дать сведения. Она указала на меня, но он ко мне не обращался...

8
Фрумкин – Керенскому. Париж, 16 ноября 1960 [123 Ровно год прошел со времени колебаний по поводу фельетонов Аронсона.].
...Вы спрашиваете меня об иностранных масонах. Вам известно, что в Россию в 1917 г. приезжали иностранные масоны. Я всегда избегал касаться в разговорах с Вами и в письмах к Вам этой темы, зная, что Вы к ней аллергичны. Несколько был удивлен тем, что Вы сами ее коснулись в письме ко мне, в связи со статьей Аронсона. Поразительно и, я бы сказал, импозантно, в какой мере в России масонство сумело сохранить конспирацию. Не знали о роли масонства очень многие, вне масонства. Не знал например И.В. Гессен, и очевидно П.Н. Милюков, не догадавшийся, каким образом во Временное правительство попал Терещенко. Но это было давно, а теперь уже многое известно. Известно даже и то, что Вы настояли на том, чтобы Ек. Дм. [Кускова] все, что она знала, оставила под замком на 50 – кажется – лет после ее смерти. Имеется и ответ Чхеидзе ЦК меньшевиков с объяснениями, почему он примкнул к масонству. Не секрет больше, что масонами были не только Вы, но и Некрасов, Коновалов и мн. др. Роль Браудо в разоблачении Азефа установлена в книге, посвященной его памяти, появившейся много лет тому назад, многое опубликовал Мельгунов, многое рассказали не столь, как Вы, скрытные. Впрочем, один видный масон говорил мне, что он вправе ответить на вопрос о том, был ли такой-то масоном, если речь идет о покойнике. А покойный Давыдов – масон высокой степени – мне сказал, что русские масоны были не масонами, а заговорщиками, вся деятельность которых противоречила тому, что и как должны были поступать... При этих условиях я не понимаю, как Вы можете игнорировать то, что многое известно и делать вид, что все это фантазия, и что Вы вообще не знаете, о чем идет речь. Вряд ли это целесообразно. Замалчивание приводит лишь к тому, что масонам приписывают многое, в чем они неповинны.
Примите, дорогой Александр Федорович, мои извинения за то, что говоря о Ваших воспоминаниях, коснулся масонов. Вы можете мне ничего не ответить на то, что я пишу по этому вопросу – я знаю много больше того, о чем пишу. Я примирюсь с тем, что, как я писал, «УВЫ», обо всем этом писать и говорить, даже в тесном кругу, не станете. Я считаюсь с Вашей аллергией, но мне казалось правильным сказать Вам, что многие – и я в том числе – многим о масонстве – и Вашем в нем участии – осведомлены и поэтому мало целесообразно, как мне кажется, с этим не считаться. Тема эта – важная, без нее многого нельзя понять в том, что произошло в 1917 г., и многое еще до сих пор.

9
Тер-Погосян – Керенскому. 22 декабря 1962 [124 В этом году вышла книга Аронсона Россия накануне революции, где он перепечатал свои статьи о масонстве.].
...Я показал Ваше письмо Я.Л. [Рубинштейну] и мы с ним дважды виделись и обсудили положение. Мы согласны с Вами, оно теперь представляется иным, чем три года тому назад.
Теперь покров прорван. Существование Организации [125 «Организация», или дальше – «О.» – масонство.] удостоверено Ек. Дм. [Кусковой], которую никто не заподозрит во лжи. Фактические данные имеются в руках лиц, правдивость которых не вызывает сомнений. Если некоторые из этих лиц пока молчат, то молчанию этому наступит конец, и если не при жизни, то в посмертных записках они поведают то, что им было известно. Все они знают мало. В сущности, и материала много меньше, чем того хотелось бы любителям сенсационных разоблачений. В Февральской революции Организация не играла руководящей роли. Если она облегчала сотрудничество некоторых членов Врем[енного] прав[ительства] и, в частности, Вам служила подсобным орудием в Вашей работе, то не она поставила Вас на то место, которое Вы заняли в 17 году, и не она определяла Ваши действия. Между тем: на узкой базе разглашенного заслуживающими доверия лицами, пользуясь именно тем, что эта база бедна и узка, безответственные писаки в угоду охочей до сенсаций публики будут сочинять всяческие небылицы. Доброе имя О. от этого пострадает. Тем, кто добросовестно будет стараться выяснить эту главу истории обществ[енных] движений, разобраться во всем этом вранье будет нелегко.
В этом вся суть дела.
Что касается личного выпада Г. А[ронсона] на стр. 120 его книжки, то он не заслуживает внимания, и просто не умен.
По нашему мнению – а Вы просите нас откровенно Вам его высказать, задача Ваша заключается единственно в том, чтобы Ваше свидетельское показание в будущем защитило доброе имя О. и поведало о ней правду.
Мы убеждены, что опубликование Вами в настоящее время подробной Записки этому не послужит, а лишь даст повод нагреть руки разным борзописцам, а иным лишний раз охаять ненавистные им наши убеждения. Вас будут упрекать в утайке существенных данных, Вам будут ставить самые нелепые вопросы, Ваши слова будут извращать и из написанного Вами будут делать самые нелепые выводы. В результате Ваша правда будет погребена под кучей мусора. Мы думаем поэтому, что в настоящее время Вам следовало бы ограничиться самым кратким заявлением, предупредив, что ни в какую полемику Вы вступать не станете и что к сказанному Вы ничего не прибавите. Что более детальное изображение истинного лица О. Вы дадите в особой Записке, которую доверяете на хранение... [126 Так в подлиннике.]. Университету с тем, чтобы через 25 лет после Вашей смерти записка стала доступна лицам, изучающим историю Росс[ийских] Общ[ественных] Движений. В настоящее время, ввиду того, что в печати появились сообщения об О., и что некоторые из них исходят от Е.Д. К[усковой], Вы сочли необходимым в интересах истины заявить примерно:
Что среди различных конспиративных объединений предреволюционного времени существовала О., о которой говорит Е.Д. К.
Что О. эта не была политической партией, не имела определенной социально-политической программы.
Что ее задачей было установить личные отношения дружбы и доверия между людьми, одинаково чаявшими превращения России в свободное, правовое государство.
Что от своих членов О. не требовала подчинения, что она не давала им политических приказов и миссий.
Что ее члены сохраняли полную свободу действий, и могли поэтому оставаться лояльными членами различных политических партий.
Что О. к захвату власти не стремилась и такое стремление было бы чуждо ее духу и строению.
Что будучи преемственно связана духовно с одноименными О. прежних времен, она была совершенно независима от каких бы то ни было иностранных организаций.
Что по своему строению и духу О. активной роли, как таковая, в Февральской революции играть не могла, никаких директив своим членам, некоторые из которых оказались членами Вр. прав., она не давала.
Что О. была крайне малочисленна.
К этому полезно было бы прибавить, что оглашать имена известных Вам членов О. Вы не считаете ни возможным, ни нужным, но что во всяком случае список лиц, прямо или косвенно названных членами О., страдает неточностями.
Что касается Записки, доверяемой хранению.... университету, то по нашему мнению она должна была бы подробнее развить 9 пунктов Вашего Заявления. На истории О., на судьбе ее последнего состава, нам казалось бы, не следовало останавливаться.
Вот кажется все. Я.Л. [Рубинштейн] и я шлем Вам братские новогодние пожелания.
Пост-скриптум. [На отдельном листке.] Я бы считал особенно важным (как и Як. Л.- в значительной степени) дать исчерпывающий материал в большой записке, предназначенной для хранения в У-те. Тебе [!] сердечный привет от В. В-ча, А.Л.К., [инициалы неразбор.].

10
Тер-Погосян – Керенскому. Январь 1963.
Очень рад, что наши точки зрения совпали, да иначе и не могло быть. Завтра я буду у Як. Л-ча, подробно переговорим.

11
Тер-Погосян – Керенскому. 10 декабря 1963.
....2 декабря Яков Львович умер – умер в полном сознании, я был у него накануне, уходят последние свидетели Февральских дней и вместе с тем нашей жизни.
Суварин начал печатать в «Contrat Social» страницы из книги Аронсона о русском масонстве. В прошлом году он мне сообщил, что прежде чем дать напечатать, он хотел бы иметь мое мнение, собирался прислать рукопись. Рукописи он не прислал, а теперь прислал письмо в коем полуоправдываясь – «важная страница истории» – пишет, что статья будет напечатана. Книгу Аронсона я читал – мое мнение ты знаешь. Ушел Яков Львович. Мне представляется, что тебе надлежит для истории дать подлинную картину для опубликования впоследствии. Насколько я помню, у тебя все материалы (ты мне говорил) в «сыром виде». Я думаю, что нам нужно было бы встретиться, и ты мог бы мне продиктовать все, что твоя память сохранила. Вопреки Я. Л-чу, я считаю роль м-ва, в особенности до самой революции 1917 г., весьма значительной.
В.А. МАКЛАКОВ (1869-1957)
Василия Алексеевича Маклакова я впервые встретила в гостиной Винаверов [127 Винавер с семьей жили в это время в доме 8, ул. Фурнье (теперь переименованной). С ним жили жена, его сын, будущий профессор в Англии, и дочь – будущий адвокат в Париже.], в 1926 году. Слегка картавя, он читал свои воспоминания о Льве Толстом. Они «подружились», когда ему было 30 лет, а Толстому – 70. Они гуляли в Хамовниках. Возраста Маклакова никто тогда не знал. Он скрывал его, и, как я писала в своей автобиографии (с. 367), он, в небольшой книжке, которую я не раз держала в руках, «Список депутатов Государственной Думы», на том месте, где в столбике был указан его год рождения, продырявил бумагу. В его архиве я нашла, среди его переписки с 17-ю масонами и 7-ю не-масонами, план автобиографии, которую он, видимо, собирался написать. На нем были даты. Год рождения был указан 1870, а затем он был перечеркнут, и тем же почерком, но другими чернилами, две последние цифры были переделаны на 69.
Он никогда не был женат, но был часто окружен красивыми женщинами, преимущественно, не слишком молодыми.
Он был защитником Бейлиса, членом Думы, одним из пособников Юсупова и вел. кн. Дмитрия Павловича в убийстве Распутина – он достал им яд, который на Распутина не подействовал [128 Горький, смеясь, говорил, что Маклаков дал Юсупову зубной порошок вместо яда.]. Он был послом Временного правительства в Париже, куда приехал 25 октября/7 ноября 1917 г. и верительных грамот президенту Пуанкаре представить уже не мог. Тем не менее, он до 1924 г. оставался жить в помещении посольства. В России он был «против монарха», не «против монархии», как он однажды публично выразился, так что в день отказа вел. кн. Михаила Александровича, брата царя, от российского престола, Маклаков воскликнул во весь голос: «Все пропало!».
До этого, в январе, у него были отношения с ген. М.В. Алексеевым, который участвовал в гучковских планах свержения царя. Еще летом 1916 г. Маклаков и Алексеев беседовали о положении в России. Об этом – и о левизне Алексеева имеется его собственноручная запись в его архиве (18 ящиков). Почерк Маклакова был исключительно неразборчив: он вел дневник с лета 1917 г. до весны 1924. К сожалению этот дневник, — драгоценнейший документ, несомненно уникальный, — не может быть прочтен: очень многие страницы написаны на папиросной бумаге, на обеих сторонах, и так, что не ясно даже иногда, на каком языке он писал – на русском или французском [129 Почерк Маклакова был абсолютно неразборчив. В его архиве можно найти, по крайней мере, десять писем различных людей, которые ни одного слова не могут разобрать в его письмах. Для примера приведу здесь четыре свидетельства: Вольский пишет, что завтра купит лупу, чтобы его прочесть. Мельгунов пишет, что в будущий четверг он будет в Париже и зайдет к Маклакову, чтобы тот ему прочел свое письмо. Вишняк посылает ему обратно письмо и говорит, что зайдет, чтобы послушать его, т. к. прочесть он его не может. И я сама пишу ему, прося его дать письмо своей секретарше, чтобы она его напечатала для меня на машинке, и когда она присылает мне это письмо, то я вижу, что она из десяти строк разобрала только семь.].
Не все шло у него успешно с его подопечными, когда позже, в 1920-х и 1930-х гг., он занимал во Франции место генерального представителя русских беженцев при Лиге Наций. Бывали трудности с преступными элементами (не часто), но главным образом – с его «сотрудниками», на политической почве: в Сербии аналогичное место «генерального представителя» занимал некто Василий Николаевич Штрандтман, когда-то масон его ложи, а в эмиграции – ультраправый, завязший в Белграде в Монархическом Совете и синодальной юрисдикции деятель; помощником этого мракобеса оказался тот самый Ксюнин, о котором я говорила в связи с концом Гучкова. В Чехии же в это время сидел в качестве русского представителя эмиграции член Земгора, человек с испорченной репутацией, не только в связи с денежными хищениями из отпускаемых ему чешским правительством сумм для нужд русских эмигрантов (обучения детей и лечения стариков), но и в связи с тем, что этот «брат» (которого незадолго перед тем пришлось «усыпить») повадился ходить в советское посольство в Праге в гости, и отказывался давать отчет в полученных суммах.
Теперь известно, что Маклаков был одним из тех масонов, которые после Октябрьской революции собирались в Петербурге в доме графини С.В. Паниной, только уже не в гостиных, а в погребе. Он был товарищем сыновей Льва Толстого по гимназии. Его переписка с Александрой Львовной до конца его жизни очень тепла и дружественна. Он называл ее Сашей, она его – Василием Алексеевичем. В Думе он был оратором, видимо – равным Родичеву.
Французы не очень знали, что с ним делать: сов. правительство они не признавали (до 1924 г.), сов. дипломатам, а вначале даже торговым представителям, въезд во Францию не разрешали. Между тем, он не мог представлять во Франции несуществующее Временное правительство. Он приглашался на официальные приемы, молча сидел на Мирной (Версальской) конференции и вел обширную переписку. В 1919 г. краткие надежды свои он возложил на возвращение России «в концерт великих держав», веря в Уфимскую директорию, где все держалось более или менее на двух (правых) эсерах – Авксентьеве и Роговском, — о последнем Мельгунов писал (значительно позже), как о человеке сомнительной репутации, который, приехав к Колчаку, был им арестован.
Переписку он вел с Бахметевым в Вашингтоне, М.А, Стаховичем в Мадриде, Д. Сазоновым в Лондоне, Гирсом в Риме. Гирс до 1922 г. был председателем Совета русских послов за границей. Переписка шла с приезжающими в Европу, после эвакуации из Крыма, с Врангелем, и с теми, которых выслали в 1922 г., а также со старыми знакомыми: Шульгиным, Григ. Трубецким, проф. Кизеветтером, И.И. Тхоржевским, М. Винавером, В. Оболенским, Н. Чебышевым. С этим последним, как и со Стаховичем, его связывала старая дружба, они были на «ты» и даже одно время жили вместе в Париже. Но сенатор Н.Н. Чебышев начисто отказался вернуться в ложу – он решил «уснуть» навсегда.
Маклаков усиленно поддерживал старания Кандаурова, служившего в посольстве, возродить масонство в эмиграции. Но позже близкого участия в ложах не принимал. Несмотря на это, оно привело его к аресту в годы германской оккупации Парижа.
В его переписке есть отклики русских эмигрантских дел первого периода: полного отчаяния, в которое впал Стахович, эгоизма Гирса, злости Сазонова, левизны Бахметева и деморализации кое-кого из менее видных царских дипломатов, чья тактика теперь была полностью заимствована у цыган: украсть сто рублей и убежать.
В 1924 г. Маклаков переехал из посольства на собственную квартиру, где прожил до конца своей жизни, на улице Пэги, в двух шагах от бульвара Монпарнас. Там он поселился с сестрой, Марией Алексеевной, никогда не бывшей замужем и обожавшей брата, и старой прислугой-француженкой. Однажды, году в 1935, я встретила там, на его именинах, «сливки эмиграции», включая семейство Шаляпина: Марию Валентиновну, его дочь от первого брака Стеллу, двух дочерей Федора Ивановича, и его самого. Но до войны и падения Парижа я бывала у Маклакова очень редко.
Как я подробно писала в «Новом журнале» (кн. 63, с. 157), Тургеневская библиотека в Париже, над созданием которой потрудились И.С. Тургенев и все семейство Виардо, была вывезена немцами в неизвестном направлении в 1940 году. В этот день я зашла туда случайно и сразу сообразив, что происходит, бросилась к Маклакову, чтобы просить его что-нибудь, если это возможно, сделать, чтобы остановить это расхищение. Я провела у него несколько часов, пока он звонил по телефону разным людям, и наконец нашел проф. Одинца (позже уехавшего в Советский Союз), который согласился пойти в советское посольство на улицу Гренелль и просить советского посла зашиты перед германскими властями, с которыми в то время Россия была в дружеских отношениях. Мотивировка была придумана Одинцом: спасите библиотеку, потому что в этой библиотеке в свое время много работал Ленин. Из этого ничего не вышло. Одинец вернулся, и выслушав его рассказ, я ушла. Маклаков просил меня иногда навещать его. И я обещала.
В. Сухомлин, когда-то левый эсер, живший в это время в оккупированном Париже, и по-прежнему с утра до вечера сидевший в кафе Сен-Бенуа (которое он называл «Святым Бенедиктом»), около бульвара Сен-Жермен, позже вернувшийся в Советский Союз, стоявший тогда уже на советской платформе и глубоко презиравший эмигрантов, так описал свою встречу со мной в этой день:
«[Кругом сидели завсегдатаи Святого Бенедикта:] бывшая танцовщица Джин, англичанка в очках, с мужскими ухватками, щеголяющая грубыми французскими словечками, она работает с начала войны шофером на грузовой машине Красного Креста; пришел ее постоянный собеседник и, если можно так выразиться, «единоверец» Серж Набоков [брат писателя – Н.Б.], женственно изысканный питомец Кембриджа... Пришла взволнованная сотрудница милюковских «Последних новостей» (газета, конечно, перестала выходить в июне, а сам Милюков находился на юге, в неоккупированной зоне) и сообщила, что немцы захватили Тургеневскую библиотеку и заколачивают книги в ящики для отправки в Германию, невзирая на протесты библиотечного правления, состоявшего из видных русских эмигрантов. Парижская русская библиотека, основанная И.С. Тургеневым, существует около 60-ти лет и содержит много ценных книг и даже рукописей». (Сухомлин. Дневник. «Новый мир», 1965, № 11).
Я стала бывать у Маклакова в мои редкие наезды в Париж (на велосипеде) из деревни, где жила. Велосипед я оставляла на станции, приезжала на поезде, которые из-за бомбежек в тот год ходили нерегулярно. Он постепенно терял слух, пользовался каким-то допотопным рожком, в который нужно было кричать. Я старалась, как могла, развлечь его, просила говорить о прошлом. И он говорил. Но он уже был далеко не тем, каким я его знала до войны, его мучили немощи, и глухота, и одиночество, и вероятно, предчувствие ареста. Он был взят весной 1943 г. К Марии Алексеевне я потом заходила несколько раз, она стала сухонькой и прозрачной, и брала у меня домашнее варенье из черной смородины, которое он любил, для передач.
В тюрьме, где немцев он не видел, все делалось французами; его заставили написать «Записку» о русском масонстве, копия которой лежит в его архиве. Там он объясняет, что это было за тайное общество, имен не называет (они в это время все равно были все пропечатаны в «Journal Officiel», правительственном органе, контролируемом оккупантами): «потерявшие родину помогали друг другу», «на чужбине люди объединялись, чтобы вспомнить родину», «ни политики, ни каких-нибудь нарушений закона не было», — все только на почве личной, интимной привязанности, французы, которые его допрашивали, не хуже него знали все это. Его выпустили
через четыре месяца. Он пришел домой. Ему забыли вернуть шнурки для ботинок, и он говорил мне, что вернули часы и брелки на цепочке, и слуховую трубу, а про шнурки забыли, и он сам забыл, и на площади Этуаль (почему он очутился на площади Этуаль, я забыла) он заметил, что волочит ноги.
Я нашла его постаревшим, исхудавшим и совершенно глухим. Помню, во время одного из моих последних посещений в конце лета 1944 г. мы говорили о масонстве Пушкина, и как Вяземский положил ему в гроб перчатку (или перчатки). Наталью Николаевну Жуковский и Вяземский, видимо, устранили от этой обязанности, — обычно это привилегия вдовы. Я спросила его шутя: «А кто же вам положит перчатку, Василий Алексеевич, неженатый вы человек!» А он, как-то грустно глядя на меня, ответил:
— Ну, вот вы и положите, Нина Николаевна.
Русские масоны начали собираться сразу после освобождения Парижа, не дожидаясь конца войны. С начала сентября 1944 г. появились вокруг Маклакова братья, и он стал центром этих сборищ: Тер-Погосян, Титов, Кровопусков, Татаринов, Ступницкий. Через несколько лет к ним присоединились вернувшиеся из США во Францию Алданов, Рубинштейн, Альперин, Керенский. Собирались в пустынных кафе, где-нибудь подальше, где не могли встретиться русские, на «масонские завтраки», или «на чашку чая», в «Биотерапии» (лаборатория, принадлежавшая А.А. Титову), в особняке Лианозова (до его смерти), в квартире Тер-Погосяна, Ступницкого, самого Маклакова. Мельгунов, которого близко к этим собраниям не допускали, но который слышал о них, называл их «маклаковское общество», «маклаковцы». Вольского (профана) звали, но он все откладывал свой приезд из-под Парижа. «Вчерашнее собрание, — писал ему Маклаков – чисто масонское». Так продолжалось до конца 1940-х гг., когда были возобновлены «Северная Звезда» и «Свободная Россия» в теперь отремонтированном здании Великого Востока, на ул. Кадэ.
Незадолго до этого на одном из собраний Маклаков читал братьям свои «Еретические мысли», над которыми он тогда работал. Его слушали гости из Великой Ложи, которая тоже возрождалась в это время, и в этот вечер произошло первое после войны и разгрома объединение двух Послушаний, а несколько позже Тер-Погосян делал доклад о том, «что сейчас происходит в России» (Письмо Маклакова Алданову от 12 февраля 1954 г.).
Но вернемся к 1945 году, когда Красная армия начала штурм Берлина. По этому случаю братья русской ложи решили навестить советского посла, в это время уже водворенного на улице Гренелль, в помещении, хорошо знакомом Маклакову. Альперин был занят созданием «Общества сближения с Советским Союзом», и постепенно на одном из собраний присутствовавшие пришли к заключению, что необходимо поздравить сов. посла А. Богомолова, вернувшегося в Париж, а также секретаря Гузовского, с победой.
Предварительно получив разрешение из посольства, группа членов «Северной Звезды» и «Свободной России» в начале февраля отправилась на завтрак к советскому послу.
Визит в советское посольство в Париже 12 февраля 1945 г. видных представителей русской эмиграции был огромным событием в последний год второй мировой войны. Часть этих людей вернулась из подполья к себе в Париж, часть жила в Париже, скрываясь от оккупантов, кое-кто был арестован и отсидел во французской тюрьме под немецким наблюдением. Они пошли завтракать к послу А. Богомолову, чтобы поздравить его с близкой победой советского оружия и пить за здоровье Сталина. В США, в газете «Новое русское слово», была 7 марта 1945 г. напечатана длинная корреспонденция бывшего заведующего отделом биржи газеты «Последние новости» Я.Я. Кобецкого об этом посещении. Она приводится здесь с слегка сокращенными речами Маклакова и Богомолова. Кобецкий в группе не состоял, но сам он был масоном. Он знал лично всех, кто пошел к сов. послу (все без исключения были масонами). Одно время считалось, что И.А. Бунин состоял в группе, теперь известно, что Бунина в эти месяцы в Париже не было, — он лично три раза был у Богомолова, но уже значительно позже, когда вернулся в Париж с юга Франции. К этому надо добавить, что причиной его визитов была не столько победа советского оружия, сколько личные дела, связанные с изданием его сочинений в СССР: он хотел сам сделать выбор своих ранних рассказов, но ему этого не позволили.
«Новое русское слово», 7 марта 1945 г. стр. 1-2.
МИТРОПОЛИТ ЕВЛОГИЙ И В.А. МАКЛАКОВ ПОСЕТИЛИ СОВЕТСКОГО ПОСЛА БОГОМОЛОВА
(От парижского корреспондента «Нового русского слова» Я.Я. Кобецкого)
Русская политическая эмиграция в Париже в лице ее наиболее авторитетных представителей вступила на путь полного примирения с советской властью.
12 февраля советского посла Богомолова посетила делегация, во главе которой стоял представитель Эмигрантского комитета, В.А. Маклаков.
В делегацию, помимо В.А. Маклакова, входили следующие лица: Председатель «Союза Советских Патриотов» проф. Д.М. Одинец, А.С. Альперин, А.А. Титов, М.М. Тер-Погосян, В.Е. Татаринов, Е.Ф. Роговский и А.Ф. Ступницкий. Одновременно, по другому приглашению самого полпреда прибыли на рю де Гренелль адмирал М.А Кедров, заменяющий ген. Миллера на посту председателя Обще-Воинского союза, и адмирал Д.Н. Вердеревский [130 Кедров был назначен Керенским 30 апреля 1917 г. морским министром. Вердеревский был назначен на то же место в сентябре.].
Делегация была принята послом Богомоловым и первым секретарем посольства А.А. Гузовским.
Со слов двух лиц, присутствовавших при свидании, передаем содержание речей, которыми обменялся В.А Маклаков с Богомоловым.
Речь В.А Маклакова
— Я испытываю чувства глубокого волнения и радости, что дожил до дня, когда я, бывший русский посол, могу здесь, в здании русского посольства, приветствовать представителя Родины и принять участие в ее борьбе с врагами-захватчиками.
Далее Маклаков подчеркнул, что за 27 лет существования эмиграции, существовали определенные предубеждения, создалась особая психология. Нужно время, чтобы исчезла несогласованность, чтобы сгладились все шероховатости и чтобы на основе любви к общей Родине вернулись взаимный контакт, понимание и доверие.
Ответ Богомолова
— Когда эмигранты узнали, как немцы обращаются с русским населением, в них заговорило русское чувство, и они отхлынули от Гитлера. Этот момент был переломным в отношении советской власти к эмиграции. Власть увидела, что в эмиграции не угасло чувство патриотизма и чувство долга перед Родиной.
— Но я сразу хочу подчеркнуть, — продолжал Богомолов, — что есть огромная разница между русским патриотизмом эмигрантов и советским патриотизмом народов Союза. Союз, как таковой, выше России и союзный патриотизм выше русского.
— Смешение понятий русского и советского патриотизма сейчас вещь обычная. Эти понятия смешивает и журнал «Советский патриот». Но эмиграции нужно найти силу духа и разумения, чтобы подняться до понятия советского патриотизма.
Обмен мнений
После речи Богомолова собравшиеся поочередно излагали в разной форме однородные по существу мысли и чувства. Все указывали на необходимость единения и общей плодотворной работы, в которой должны принять участие все культурные силы эмиграции. Один из членов делегации задал послу вопрос: что в современной сов. жизни в социально-политическом плане является незыблемым, не подлежащим изменению и что, возможно, подвергнется эволюции?
Посол ответил:
— Незыблемым, неизменным и вечным является отказ от личной собственности на землю, отказ от собственности на фабрики и заводы.
Члены делегации единодушно заявили о своей готовности к единению и о полном отсутствии какой-либо вражды к «Русскому патриоту» [131 В архивах, где я работала, нет ни комплектов Советского патриота, ни сменившего его Русского патриота, ни Русских новостей. Все три газеты сменяли одна другую, но возможно, что какое-то время они выходили и одновременно. Какая газета подразумевается здесь, я не могу точно сказать.].
Тост за Сталина
После речей и обмена мнений членам делегации был предложен завтрак «а ля фуршет». Первый тост провозгласил Богомолов:
— За доблестную Красную армию и ее вождя маршала Сталина!
Адмирал Кедров поднял бокал за Богомолова, благодаря его от имени всех присутствующих за только что пережитые исторические минуты.
Сенсация в русском Париже
Как ни велика была политическая эволюция в русской эмиграции, этот визит делегации во главе с В. А. Маклаковым и Н.А Кедровым произвел на нее потрясающее впечатление.
Делегации Маклакова предшествовал визит на рю де Гренелль в сов. посольство митрополита Евлогия, главы западноевропейской епархии.
В результате этого визита, в церковных кругах сообщают, что митрополит намерен оторваться от юрисдикции константинопольского патриарха и перейти в полное подчинение патриарху Алексию Московскому.
Я. Кобецкий.

Два человека из пошедших в советское посольство не были названы Кобецким – возможно, что они были вычеркнуты редакцией «Н.Р.С.». Это были Адамович и Маковский. Может быть, их имена были сняты по той причине, что они были «литераторами», а не «политиками». Адамович, при нашей последней встрече в парижском кафе Мариньян (Елисейские поля) в 1966 г., сказал мне о том, что он «жалеет, что ходил», и позже в своей книге о Маклакове (биографии, в которой он забыл упомянуть годы рождения и смерти В.А.М.) он писал, что «многие потом жалели об этом визите», и даже что «Маклаков позже жалел, что пошел к Богомолову» [132 «Раскаяние» Маклакова в печати не состоялось. Это будет ясно из последующего.]. Что касается Маковского, то он был тем человеком, который летом, после возвращения Бунина из Грасса в Париж, устроил ему свидание с послом, и даже повез его сам в советское посольство. Алданов, который писал о Маклакове потом, вовсе не упомянул об этом его визите так, как если бы его и не было, может быть, по просьбе самого Маклакова, а может быть и потому, что вовсе не сочувствовал ему. Сам же Маклаков, несмотря на нападки на него в «Русской мысли» в конце 1940-х гг., когда в Париже начала выходить русская эмигрантская газета, никогда печатно не признался, что имел иллюзии, которые привели его к этой ошибке [133 Русская мысль никогда не могла простить Маклакову этого шага. Редакция в те годы состояла из четырех человек: В.А. Лазаревский (не путать с дореволюционным беллетристом, автором Души женщины). В.Ф. Зеелер. Водов и Полянский. До отъезда в США я заведовала литературной страницей и была репортером (по делу Кравченко и др.). В полемике с Маклаковым газеты я не участвовала.].
В архиве Маклакова в Гувере, как я уже сказала, имеются 18 ящиков (а возможно и больше), где хранятся письма к нему, написанные с 1918 до 1956 гг. Среди них есть и копии его ответов. Два периода особенно полно представлены: период после Первой войны и период после Второй. Официальная переписка времен Версальской конференции (1919 г.) с Бахметевым и другими послами, на толстой бумаге с двуглавым орлом, мною была только просмотрена. Но интимная переписка с ними, а также с бывшими министрами Временного правительства, мне известна. Как писал М.М. Винавер кн. Львову в 1919 г., о себе и своих: «Кадеты мечутся по Европе, а Маклаков у себя, как в крепости».
В этой крепости были моменты и трагические, и комические. Реляции Бахметева смешаны с тяжелыми личными проблемами М.А. Стаховича, посланника в Испании, не знавшего, как выжить в изгнании и скоро умершего – не от болезни, а от переживаний; Керенский из Лондона жалуется в Париж 1 октября 1918 г., что союзники не хотят признавать Уфимскую Директорию, и просит Маклакова нажать на французское правительство, чтобы Франция изменила свою ориентацию... До этого Маклаков обсуждал с ним «левизну генерала Алексеева». За этим следует написанный суконным языком запрос Савинкова, и тут же мрачное письмо бывшего сенатора Н.Н. Чебышева, еще недавно – масона, сообщающего Маклакову свое решение: «Все, к чему имеют касательство Львов, Вырубов и компания, для меня теперь неприемлемо», — пишет он, твердо решив никогда не возвращаться в ложи. Он жалуется на «фо-фреров», т.е. ложных братьев, которых приняли в тайное общество как-то не так, как полагается. «Не удивлюсь никаким их нескромностям», — пишет ему на это Маклаков. Чудом уцелевший «жандарм» Курлов запрашивает: на каком основании русский посол Маклаков окружает себя в Лиге Нацией какими-то полубольшевиками (видимо, имея в виду бар. Нольде, Гулькевича и Рубинштейна), и кто платит им жалование? И откуда берутся деньги на помощь так называемой новоявленной русской эмиграции? На что Маклаков сухо отвечает: «Левые дают на Земгор, правые – на Красный крест» (1923). Тут же другой «жандарм» предлагает свои услуги, это М. Кунцевич из 8-го уголовного департамента царского министерства внутренних дел, намекая, что он не прочь поработать на Маклакова, если понадобится (они знакомы со времен процесса Марии Пуаре), и напоминая, что в 1917 г. прис. пов. Зарудный, тов. министра Керенского, без лишних церемоний пригласил его, Кунцевича, вернуться служить новому правительству, что он и сделал. (См. «Курсив мой», с. 363). Ядовитый И.И. Тхоржевский пытается защитить германофильство А.И. Гучкова и упрекает П.Б. Струве, который, по его мнению, «заходит слишком далеко, когда отрицает у Гучкова моральный стержень». Тхоржевский считает, что у Гучкова какая-то особая способность «соблазнять генералов, сначала русских, потом немецких».
Сам Маклаков в одном из писем Винаверу признается, что для него «новоявленный сепаратизм народностей еще страшнее, чем даже большевики». И сообщает свою блестящую мысль: устроить при посольстве в Париже особый парламентский отдел, который будет влиять на французскую палату, т.е. на французских депутатов, и углублять смысл русской проблемы, через Пети и Нуланса (1919).
Между тем мы узнаем (1923), что многие общие знакомые живут совсем не плохо и, видимо, в ус не дуют: «Тхоржевский, Аджемов, Гукасов, Лианозов, Нобель продают свои акции, и довольно удачно».
Но этот первый период имеет к масонству только косвенное отношение. Наиболее важные масонские письма относятся к периоду 1945-1956 гг. Здесь мы видим, как целый ряд новых Маклакову людей вступает с ним в переписку: Карпович, Вольский и даже Николаевский, с которым до войны у Маклакова личных отношений не было. Тогда, в 1918-1925 гг., его рвали на части его коллеги, послы
и дипломаты, от Сазонова и Гирса до секретаря русской легации в Чили. Теперь его рвут на части уцелевшие масоны, пострадавшие от немецкой оккупации не-масоны, закинутые в США старые знакомые, рвущиеся домой во Францию, а также сидящие по тюрьмам за сотрудничество с немцами прежние его подопечные. Последних он оставляет без внимания, а старых знакомых делит на тех, которые простили ему и забыли его визит к послу Богомолову, и тех, кто все еще кипит негодованием. Из этих последних на первом месте, конечно, стоит Мельгунов.
Когда пошедшие к послу составляют декларацию, Мельгунов иронически спрашивает: делегация? от кого именно? Он возмущается главным образом тем, что маклаковцы все еще верят, что со Сталиным случился переворот. Мельгунов называет их визит «свидетельством об интеллектуальной нищете и крахе квалифицированной русской интеллигенции», а примирение со Сталиным – «маниловщиной». Он не унимается и говорит, что на Адамовиче «теперь почиет благодать советская».
Через пять лет Мельгунов делается редактором журнала «Возрождение», и предлагает Маклакову сотрудничать у него, — давая ему случай заставить русскую эмиграцию забыть о том, какая им была сделана ошибка. «И Вольский, и Зензинов уже печатаются в «Возрождении», — пишет Мельгунов. Но Маклаков воздерживается от такого шага, хоть в его письмах «друзьям» в США мы встречаем фразу: «Я часто завтракаю с Гукасовым» [134 А.О. Гукасов был владельцем конторы на Енисейских полях, богатым человеком и издателем Возрождения, сначала газеты, а затем – журнала.].
В ответ на запрос Б.И. Николаевского из Нью-Йорка, Маклаков пишет ему о попытке русских масонов в Париже добиться открытия лож в СССР. «Слышал я о такой попытке», — пишет он Николаевскому, — давая ему понять, что инициатива эта исходит не от него, а от других. «В этом видят способ привлечь на свою сторону американское масонство. Здесь к этому масонские круги отнеслись отрицательно и приняли меры, чтобы Альперина предостеречь. Но я слышал, что один масон уехал в СССР, это мог быть или Кривошеин или Одинец. Могу если хотите, узнать точно. Я сам там, в квартире Альперина, давно не бываю из-за глухоты».
Но, конечно, далеко не все писали ему из США, что они думают: некоторые молча отходили от него в сторону, и там, и в Париже: парижская эмигрантская газета «Русская мысль» началась в 1947 г. с большими трудностями и с очень малыми деньгами. Кое-кто стал приезжать во Францию после шести-семи лет в Америке. Иные, как М.А. Алданов, вели себя так, как если бы ничего не случилось, и никакого визита в советское посольство вообще не было. Он не упоминает об этом факте ни когда пишет письма Маклакову, ни когда пишет о нем. И молчит о том факте, что Маклаков одно время был сотрудником «Русских новостей», которые субсидировались сов. посольством. (См. № 2, апрель 1945: «Советская власть и эмиграция»). Третьи довольны поведением Маклакова и требуют дальнейшего сближения с советским послом, — этих постепенно французские власти высылают на родину, некоторые из них уезжают по собственной инициативе.
Последний раз тема злосчастного визита вспыхнула в марте 1949 г., когда на процессе известного невозвращенца В.А Кравченко адвокат противной стороны, т.е. французской коммунистической газеты, Блюмель, в громовой речи, потрясая кулаками, напомнил публике, что советская власть теперь совершенно переродилась, и что «в Париже все эмигранты пошли в сов. посольство, во главе с самим бывшим русским послом, и пили за здоровье Красной армии и Сталина, и им всем было позволено вернуться на родину». (См. отчет с процесса Кравченко 1948-1949 гг. «Новое русское слово», Нью-Йорк и «Русская мысль», Париж. Репортером была Н.Б.). Когда отчет этого судебного заседания был напечатан, редактор сов. газеты в Париже (Ступницкий) заявил, что этого никогда не было, и что репортер «Русской мысли» весь инцидент в зале суда выдумал.
Николаевский Маклакову писал часто, и тот на все запросы отвечал. Он послал ему в США, по его просьбе, список людей, работавших с немцами, в разной мере замешанных в «коллаборации»:
Горчаков (?) – «метивший в редакторы на место Милюкова», т.е. «желавший заменить «Последние новости» своей про-немецкой газетой». Не ошибся ли Маклаков, желая назвать Жеребкова, русского гаулейтера, во время оккупации?
Модрах – лицо неизвестное.
Ген. Головин, Д.П. Рябушинский, Илья Сургучев (автор «Осенних скрипок», готовивший себя в будущие председатели Союза русских писателей в «освобожденной Гитлером России»).
А.Н. Бенуа, поместивший отрывок из своих воспоминаний детства в каком-то русском периодическом издании.
С.М. Лифарь – танцевал «Жизель» и другие балеты в парижской Гранд-Опера при оккупации.
Второй список содержал имена лиц, погибших от рук немцев: Мать Мария, Пьянов, Бунаков-Фондаминский, Апостол, Трахтерев, Вольфсон, Левин.
«Пропавшие библиотеки» – Бунакова, Шефтеля, Ходасевича, Осоргина, Тургеневка и т.д.
Люди, умершие собственной смертью: Милюков, Переверзев, Бурцев, П.Б. Струве, Тесленко, Бернацкий, К.К. Миллер, Осоргин, С. Булгаков, Коковцев, Калишевич.
Тут же, в одном из писем Николаевскому, — рассуждения Маклакова о «трех группах» русских эмигрантов в Париже: 1-я – «непримиримые» – Мельгунов, Церетели, правые и левые. 2-я группа – «советские патриоты», бывшие эмигранты, навещающие сов. посольство и собирающиеся в Россию – их имена М. не дает. И 3-я группа: центральные. Себя он включает в эту третью группу.
Жизнь его в эти первые годы после тяжелых военных лет была невеселой: старение, прогрессирующая глухота, смерть близких, одиночество и страшные годы в России – последние годы Сталина, все способствовало некой меланхолии, которая начала развиваться в нем. В дни его юбилея (75 лет) «Русские новости» поздравили его, как близкого друга и единомышленника, а «Русская мысль» требовала от него письма в редакцию, что он с советской газетой в Париже ничего общего не имеет. Но он не сумел ответить на это и еще больше раздражил своих критиков, вдруг проявив какую-то неожиданную вялость мысли. Когда-то он мечтал «хоть как-то сговориться с Витте», потом «хоть как-то согласиться со Столыпиным» (обоих он, конечно, знал лично), теперь он «хоть как-то» хотел примирить с собой когда-то ему близкую старую эмиграцию, но печатно это сделать не мог и не хотел, и как-то по секрету, частным образом, старался починить, что было сломано.
Теперь он уже не скрывал, что вместо яда дал Юсупову порошок из двух облаток аспирина, что родился в 1869 г., что не видит, как остановить крушение старого мира, и потерял связь с современностью.
В 1948 г. на одном из своих редких публичных выступлений он, выслушав кого-то (у него теперь был американский аппарат и он мог слышать, что говорят другие), сказавшего из публики, что «одним Евангелием, как собирается сейчас сделать Керенский, нельзя восстановить Россию», он нервно и плохо владея собой, сказал с эстрады:
— Если Бога нет, и нет бессмертия души, то что же нам остается? Только конституция Джефферсона?
И тогда на это отозвался спокойный голос из дальних рядов:
— Да! Дайте нам только конституцию Джефферсона!
Но дальних рядов он, конечно, слышать не мог [135 Я была в зале, но к Маклакову не подошла и после февраля 1945 г. никогда с ним больше не встречалась.].
Переписка его с 17-ю масонами чрезвычайно интересна, и «старых времен», и «второго периода». Почтовое сообщение между старым миром Европы и новым миром за океаном было налажено к весне 1945 г. В это время до Керенского в Нью-Йорке доходят слухи, что Маклаков начинает жалеть о своем визите на улицу Гренелль, и он этому не может не сочувствовать. Он радуется, что Маклаков «уходит от своих иллюзий», и Маклаков оправдывается: «Наша группа была создана (от Ступницкого до Тер-Погосяна) спешно, и дали знать, что хотят идти в посольство [местоимение опущено: мы или они?]. Богомолов назначил день. Председатель – Альперин [группы? Или Общества сближения с Советской Россией?]». О газете «Русские новости» – «она соответствует нашей группе» – Маклаков короткое время сотрудничал в ней, как и Бердяев. В 1958 г. Керенский, узнав о смерти Терещенко, спрашивает, «не осталось ли после смерти Терещенко каких-либо бумаг», и делится с ним своими мыслями о религии и о «вере современного человека в машину».
Переписка с Б.И. Элькиным (Лондон – Париж, 1940-е гг.) главным образом касается тяжбы наследников Милюкова (ум. 1943). Элькин, редактировавший последний (посмертный) том «Воспоминаний» Милюкова, а позже – книгу Адамовича о Маклакове, был к тому же и душеприказчиком Милюкова. С Маклаковым он обсуждает, «что делать с посольским золотом» (три миллиона золотых рублей), лежащим в лондонском банке с 1920 г. Об этом 25 лет тому назад уже запрашивал Маклакова Бахметев: «Где они?» Бахметев, который был против белого движения, видимо, беспокоился, что они будут переведены генералу Врангелю, но насколько можно понять из сумбурного обмена письмами, часть их была переведена в свое время Колчаку. Теперь Элькин советует Маклакову перевести золото в Швейцарию. В 1949 г. он сообщает Маклакову, что «с огромным трудом удалось получить разрешение перевести золото в Швейцарию».
Элькин был членом комитета помощи А.И. Коновалову, и 11 сентября 1947 г. он пишет Маклакову: «Терещенко, как и Бахметев, ассигновали 5 тысяч франков для А.И.», и 6 июля 1948 г. опять: «Если Терещенко будет давать в течение года по 10 фунтов стерлингов в месяц, то дело будет иметь фундамент». 28 июля 1946 г. он сообщает Маклакову в Париж свое впечатление от Ступницкого, которого Элькин видел в Лондоне: «Я отчетливо ощутил перед собой Смердякова», а 28 декабря 1949 г. он, узнав о том, что советская газета на деньги посольства кончилась, и начали выходить «Русские новости» (тоже под редакцией Ступницкого), неожиданно спрашивает: «Неужели же хоть раз в неделю не может он, Ступницкий, продолжать ее?» [136 Эта фраза неясна, в ней есть противоречие, но так – в подлиннике.]
Переписка с Е.Д. Кусковой началась у Маклакова рано. Они, разумеется, знали друг друга еще до первой войны. Еще в Берлине, в 1920-х гг., Кускова в письмах начала беспокоиться о Гучкове: «Если увидите в Париже Гучкова, передайте адрес наш ему. Он звонил нам на Хенель-штрассе, когда нас там уже не было» (1920 г.). И несколько позже: «Где А И. Гучков и что делает?» И опять: «Куда девался Алекс. Ив. и почему умолк как-то?»
К середине 1930-х гг. Гучков уходит с ее горизонта – она узнала, что он навсегда «усыплен», и о нем надо забыть.
Теперь начинают следовать новости из Праги в Париж, из которых одна весьма ценная: в письме от 3 марта 1936 г. она пишет, что Н.И. Бухарин был проездом в Праге, после того, как побывал в Голландии и Германии, и объявил о своей лекции на русском языке. Зал, в котором обычно происходили эмигрантские собрания, был переполнен (трудно понять по письму, сколько он вмещал человек, по-видимому, не менее 300). «Под конец, — пишет Кускова, — он сделал [на эстраде] символический жест [т.е. масонский салют], придрался к случаю и сказал: «Ведь вот сидящий тут Егор Егорович Лазарев (правый эсер] хорошо помнит, как мы...» А когда лекцию окончил, направился в упор к Лазареву, жал ему руку»... Что это значит? Что Бухарин был масон? Вряд ли. Но он знаком давал знать аудитории, что есть связь между нею и им, что прошлая близость не умерла. Через два года на московском процессе Бухарина судили. Конец его известен.
Письма конца 1940-х гг. отчетливо показывают ее политические настроения: в это время Маклаков, как и некоторые другие эмигранты, не сочувствовали тем советским пленным и вывезенным из России немцами русским, которые не хотели возвращаться домой. В своих письмах Маклакову она пишет, что старается объяснить швейцарским властям, что русских – бывших пленных или ушедших с немецкой армией из России, или увезенных на работы в Германию, которые почему-то хотят остаться в Европе, надо отсылать назад, что их Родина ждет и примет с радостью, что там они будут дома, а не жалкими безродными беженцами, затерянными в чужих странах [137 Кускова, однако, к себе в Прагу не вернулась и осталась жить в Женеве.]. Она, переехав из Праги в Женеву, не может понять, почему эти люди прячутся, как могут, от властей, и когда случайно встречает их, объясняет им, что им необходимо вернуться на родину, чувствуя при этом к ним враждебность, и не стараясь ее даже побороть.
В 1945 г. Ступницкий поехал навестить ее, и он очень понравился ей. Она согласилась сотрудничать у него в газете и жалуется, что Элькин собирается вчинить ему иск за то, что он взял милюковское название «Последние новости» для своих «Русских новостей». В начале 1950-х гг. она переходит к сплетням: «Бунин в своем доме, в Грассе, строил против Зурова баррикады», «Вельмин увлечен доставкой в Америку разных архивов», «Панина сделала черную работу для АЛ. Толстой в ее книге «Отец». В 1954 г. она решила написать статью о Горьком: «Опустила все места, где была замешана Ек. Павловна. Она еще жива, а живых «там» трогать боюсь. Опустила также период его отношений с баронессой Будберг. Эта женщина противная и насквозь фальшивая. Но уж за нее обиделся бы Вас. Вас. Вырубов. Не знаю, почему он дружит с ней? В Женеве она все пыталась познакомиться с нами. Но я решительно это отвела».
Затем очередь доходит до М.Ф. Андреевой: «Алексей Стахович, брат Михаила, восхищался М.Ф. Андреевой и ее глупостью, и называл ее «мимозой». И посмеивается над Керенским, который не знает политического выхода, кроме Нагорной проповеди.
Маклаков отвечает ей в спокойном, даже холодноватом тоне, посылает ей в 1945-1946 гг. свое «Необходимое разъяснение» [138 Насколько я могла установить, это разъяснение не было опубликовано. Но поручиться в этом не могу.] (о визите к Богомолову), объясняет ей, кто был германофилом в эмиграции, до войны Германии с Россией (адмирал Кедров, ген. Головин). Сообщает ей о собраниях «маклаковской группы»: «9 декабря 1952 г. Вчера было собрание у Т[ер]-П[огосяна]. Доклад делал [приехавший из США] Зензинов», и терпеливо объясняет ей, в связи с ее внезапной неприязнью к Элькину, французский закон о наследовании: «Дела Нины Васильевны [вдовы Милюкова] не блестящи» [139 Закон наследования во Франции определяет детям львиную долю имущества и только малую долю второй жене.].
* * *
Письма Ариадны Владимировны Тырковой гораздо более сдержанны, умны, и менее подвержены бесконтрольным эмоциональным выпадам: у Тырковой было чувство юмора, и это помогало ей сообщать Маклакову такие новости (в 1919 г.), как: «Совет Послов обратился к Чичерину, прося его не уступать Дарданеллы союзникам». На сообщение Маклакова о том, что визит к Богомолову продолжался два часа с половиной, и что он собирался навестить его, Богомолова, еще до его приглашения, когда посол ему особо подчеркнул, что он хотел бы непременно видеть у себя Кедрова и Вердеревского, Тыркова спрашивает его: «Что об этом скажут Ваши друзья-масоны?» И даже о масонстве она говорит без торжественной серьезности: вспоминая Маклакова в 1905 г. у нее в доме, на званом вечере, она пишет, что войдя он сделал масонский знак:
«Кто-то из моих гостей так истолковал Ваш жест. Сейчас, 50 лет спустя. Вы берете это всерьез, употребляете Ваше выражение «нарушать доверие». В те времена к масонству относились иначе, чем теперь, с усмешкой, а не с ненавистью. В 1904 – 1905 гг. я слышала не раз толки о том, как Ковалевский набирает членов в свою ложу». Слово «Ареопаг» приводило ее в веселое настроение: «Мы с Вами были членами двух Ареопагов!» (т.е. кадетской партии и ложи). Это название «тайного общества в тайном обществе», где сидели только Досточтимые и Премудрые, и о равенстве было забыто, вызывало ее улыбку.
Есть правда в ее словах: серьезность появилась в масонстве только после тяжелых поражений 1917 г., и вспоминая их, Тыркова сама теряла чувство юмора.
Ее удивляет, что в ограде православного собора на улице Дарю водрузили красный флаг. Маклаков отвечает ей, что это так и надо, потому что был праздник победы над Германией, и если бы не было флага, это была бы демонстрация. Вероятно, он был прав, но... «разве церковь не отделена от государства?»
* * *
Бесспорная ценность писем Алданова к Маклакову в том, что они открывают нам картину масонского предсмертия. Оба умерли в 1957 г., и о своем близком конце, если и думали про себя, друг другу не заикались, но конец масонства был ими осознан вполне, — может быть, Алдановым сильнее даже, чем его корреспондентом, которому оставалось два года, чтобы дожить до девяноста лет.
Такт и мера в характере Алданова не были врожденными чертами, они были им благоприобретены. Он создал их в себе, он всю жизнь заботился о своей «гештальт», образе, который он проецировал на других, образе «европейца», цивилизованного члена цивилизованного века, так или иначе не позволявшего себе проявлений эмоций дикаря, ошибок дурака, дурных манер и слишком искренних исповедей. Алданов не подозревал, что кое-кто, особенно из «молодых», над ним посмеивается, и продолжал называть Толстого «граф Лев Николаевич», напоминать при каждом удобном случае, что «Иван Алексеевич» получил премию Императорской, а не какой-нибудь советской, Академии за перевод «Гайаваты», что раз «Павел Николаевич» сказал, что это – так, спорить с ним было бы неуважительно. Еще в 1937 г. Алданов нашел тон переписки с Максаковым:
«Я сейчас пишу статью... Можно упомянуть о Вашем устном рассказе, как Вы беседовали в 1917 г. с ген. Алексеевым? Помнится, он признал невозможным сотрудничество с Романовыми».
Алданов, конечно, был в ужасе от визита маклаковской группы к Богомолову, но тем не менее 11 июня 1945 г. он писал из Нью-Йорка А. Титову, что «Василий Алексеевич написал прекрасное письмо об их хождении». В архиве есть письмо Маклакова к Адданову, помеченное 10 мая (года нет), это то письмо, о котором Алданов сообщает Титову.
Маклаков, полу-оправдываясь, писал ему:
«Я невольно вспоминаю 41 год – поход Гитлера на Россию для ее «освобождения от большевиков». У нас никакой силы не было, но нам приходилось решать, на чьей мы стороне. И несмотря на общую ненависть к Советам, зародилось течение, которое в этой схватке стало на стороне Советской России. Никто не был уполномочен решать это за эмиграцию, но, посреди официального германофильства, возникло течение за предпочтение Сов. России – Германии. Оно публично не могло выступать, но сами собой подбирались единомышленники так, чтобы не было огласки; собирались побеседовать за чашкой чая, то у меня, то у Ступницкого, то у других. Несогласные отходили, согласные приглядывались и оставались. Так зарождалась группа, которую сначала связывали с собственными именами, потом она выпустила печатную листовку, которую подписали самозванным именем.
В 1945 г. группа ходила к Богомолову, потом задумала оформить себя в Общество сближения с Советской Россией, чтобы [неразборч.: распасться? закрыться?], как только Советы пошли не по нашей дороге».
Конца письма в архиве нет, нет и подписи, это – машинопись, лицо и оборот, видимо – копия, которую Маклаков оставил себе.
Из их переписки, начатой в 1930-х гг., становится бесспорным, что Маклаков предпочитал встречаться уже в эти предвоенные годы с «друзьями» у близких друзей на дому, или в кафе, или ресторане, но не в здании на ул. Кадэ. Встречались у Фондаминского (Бунакова), у Софьи Григорьевны Пети, в квартире самого Маклакова. До войны Демидов и Зензинов также входили в эту небольшую группу. В 1948 г. Маклаков официально возвращается в ложу, и в 1950 г. круг людей ему близких суживается до 10–15 человек: одни и те же имена начинают повторяться в письмах к Алданову и Алданова к нему. Среди них: Вырубов, Элькин, Тер-Погосян, Титов, Альперин, Керенский. В это же время в письмах обоих возобновляется камуфляж, столь привычный в переписке масонов, и постоянная оговорка о новом завербованном члене группы «хотя он и не масон», или «он, как Вы знаете, конечно, не масон»: «Хотя АА. [Титов] и не масон, его надо привлечь». В это время и Титов, и Вырубов думают о создании некоего «совещания», где можно будет говорить о текущих событиях: «Нет причин, — пишет Алданов в 1956 г., — придавать такому совещанию именно масонский характер». (Но, конечно, без обращения в газеты!). А событий немало, и одно из них – довольно неприятное: на съезде советских писателей в Москве Федин под шумные аплодисменты объявил, что Бунин перед смертью стал советским гражданином. «Все потребовали, — пишет Алданов, — чтобы В.Н. Бунина это опровергла, она не захотела» (Бунин умер за три года до этого). И Алданов не понимает: Почему? Она не скрывала: запретил ей это Зуров.
Теперь и Алданов начинает предпочитать «маленькую группу». На улице Кадэ закончен ремонт, но там стало так неуютно: двери широко открыты, чужие люди входят и выходят, все тайны описаны в книгах, символы расшифрованы, описаны ритуалы и имена опубликованы. Братья в палате (теперь – Генеральная Ассамблея) уже имеют не сотни мест, а всего десятка два. Кое-кто из новоприезжих просится в масоны, но как они оказались здесь, в Париже? Кто знает, что они делали до этого, и где? Некоторых берут в Ученики, но проходит и три, и четыре года, а они все еще не могут пройти в Подмастерья, и в ложах нет Мастеров, и значит, никакого Ареопага создать невозможно. Этого никакой Устав не предвидел: некого послать в Совет, в Консисторию, на Конгресс... Но где этот Совет? И будет ли Конгресс? У кого есть время разучивать ритуальные диалога и делать доклады? И что осталось от свободы, братства и равенства?
Брат Газданов, вышедший недавно в Тайные (3°) Мастера, пишет Маклакову, что никто вокруг него не знает, о чем писать, чтобы получить следующую степень. Им кажется, что церемонии, диалоги и ритуалы хорошо бы было сократить, они только отнимают время. Среди них есть уже «третье поколение» эмигрантов, и братья «второго» кажутся новоприбывшим стариками. Общего разговора не получается: одни окончили французский лицей, едва говорят по-русски, другие – «перемещенные лица» и ничего не окончили. И что делать, если между ними попадутся «власовцы», носившие немецкую форму? Куда их девать?
Неравенство теперь сказалось во всей своей силе. Оно было всегда: когда армяне отказывались идти в одну ложу с торговцами ковров, будучи банкирами, а евреи – адвокаты и члены Гос. Думы не хотели знать, что делается в ложе скорняков и портных, все еще повторялась лицемерная формула 1789 года. Но теперь и формула развалилась, и это – тайна, которую надо спрятать, которую нельзя открывать профану. Трудно поверить, чтобы оба, и Маклаков, и Алданов, не понимали этого положения вещей. Маленькая группа в уютной квартире Пети или в пустынном, тихом кафе на тихом перекрестке, где «гарсон» знал каждого клиента и подавал ему не дожидаясь его заказа, где Керенского звали «Monsieur le President», а Маклакова – «Monsieur l'Ambassadeur», становились каким-то чудесным преддверием небытия для кучки людей с их игрой во что-то, чего в реальности уже не существовало. Алданов формулирует очень точно, почему необходимо продолжать эти встречи, не дать кружку распасться: «надо оставить след», «поговорить», «обменяться мнениями», и может быть, попозже «опубликовать в брошюрке, просто так, для памяти»... Через два-три года ни его самого, ни половины его «друзей» не было в живых.
Но он очень хотел, чтобы кто-то «вел запись», «чтобы не пропало для будущего», чтобы собирались люди «надежные и не болтливые». Может быть, уговорить кого-нибудь из «близких» (например – Вольского, который так слаб, что почти уж и в Париж не ездит). Алданову приходит в голову соединить оба Послушания [140 Мысль о слиянии двух Послушаний была не только у Алданова, но и у Вырубова. Если в Ареопагах больше не было ни первого, ни второго поколений, то соединение двух Уставов могло произойти только неофициально, т.е. на «домашнем» или «интимном» уровне, но никак не на законном основании. Даже весьма редкое присутствие Вольского в кафе доказывает, что «кафейные» встречи, на которых этот «профан» сидел среди Премудрых Ареопага, мало имели общего с тайными собраниями потомков розенкрейцеров. См. короткий список присутствовавших на одной из последних «сессий», в конце 2-й главы этой книги. Вряд ли среди этих людей (где нет ни одного Премудрого, не говоря уже о Досточтимых), хоть один мог быть привлечен в группу уходящих со сцены ветеранов русского масонства. Что до Великой Ложи, то дела обстояли если не хуже, то так же, как и в Великом Востоке.], он спрашивает Маклакова, нельзя ли как-нибудь их объединить, он продолжает называть их «обидианс». Кое-кто, видимо, тоже подумывает об этом. Ермолов – не масон, как сообщает Алданов Маклакову на всякий случай (его как раз в это время возводят в Мастера Великого Востока), проявляет большой интерес [141 «Здесь был Ермолов, говорил мне о планах Вырубова объединить русские ложи обеих обидианс», писал Алданов в одном из последних своих писем.]. О нем мало что известно, он скоро неожиданно умирает. Но оба корреспондента не уверены, что на ул. Кадэ им будет оставлено помещение, там – не до них, у французов свои заботы. Может быть, Маклаков может что-нибудь устроить с французами. И дальше: «Они ведь все у Вас бывают».
Вместе с этим замечаются два явления: собрания интимные делаются все интимнее: «У Тера мы были вчетвером», и они делаются все менее и менее живыми: «В пятницу у Альперина ничего особенно интересного не было. Это была первая встреча людей, которые так часто встречались, что едва ли могут сказать друг другу нечто новое и неожиданное». На некоторых собраниях бывал и Вольский. 14 марта 1954 г. Алданов сообщает Маклакову: «Были обычные: Титов, Вольский, Михельсон, Берлин, Вельмин, Рубинштейн. Не было Кантора и Татаринова».
Алданов теперь поселился в Ницце и обсуждает с Маклаковым статью «нового эмигранта» Бориса Ширяева, в черносотенном «Знамени России», № 109. Статья о масонстве и фельетонах Аронсона, и «о нас обоих», пишет Алданов, но у Маклакова теперь новая забота: он решил писать автобиографию и не знает, как ее писать: о детстве и семье – просто, но потом? «Как можно писать о себе? – спрашивает он. — Выходит так интимно! Не могу... Слишком трудно...»
На это жалуется и Кускова в письмах, и другие – о себе писать они не умеют. Поздневикторианское воспитание запретило говорить о себе самом и не научило, как подойти к собственной молодости. Вспомним, как Бердяев в «Самопознании» перешел от детства к «идеям», интересовавшим его, как мучился Добужинский, как сказать о том, что всегда должно оставаться тайной. И А.Н. Бенуа просто перешагнул через молодость, прямиком к Дягилеву, к «Миру искусств», к выставкам, Петербургу, Парижу и прочему.
И Маклаков, от детства и семьи, сразу идет к Государственной Думе и кипению в обеих столицах. Он решительно отказывается от всяких даже намеков на свою истинную личность, как бы зажав все это, задавив, в предвидении жадного потомства. И выутюжив все, что в глубоком сознании (и подсознании) беспокоило его когда-то.
За год до смерти Алданову исполнилось 70 лет. Начались торжества. «А.С. Альперин хочет, чтобы я приехал и выступил на ул. Кадэ в день моего семидесятилетия, — пишет он из Ниццы Маклакову. — А.С. еще предлагает позавтракать частным образом: 6-7 человек, из которых Вас, естественно, называет первым. Это я принимаю с большой радостью». Но от торжества в храме Великого Востока он категорически отказывается: «Я не буду в этот день и в ближайшие за ним в Париже». Его больше не соблазняют ни храм, ни церемонии, ни агапа – вся эта декорация, видимо, перестала пленять его, и Маклаков не настаивает: можно посидеть в «Био-терапии» у Титова, можно чем-нибудь перекусить в старом кафе, можно собраться в «Труа-з-Обю» на Порт де Сен-Клу, там теперь уже никого не встретишь, не то что раньше, там теперь никто не бывает, все умерли... Немногим живым осталось только «обмениваться мнениями», да мечтать о «брошюрке», в которой, может быть, их можно будет зафиксировать. В конце концов – братья всегда любили обмениваться мнениями: М.М. Ковалевский обменивался мнениями о мировой политике с Сеншолем и Буле, о новейших веяниях в музыке с «русским Листом» – Антоном Григорьевичем, о современной русской поэзии Надсона – с Вас. Ив. Немировичем-Данченко, о живописи так называемых «импрессионистов» с Ярошенко («Всюду жизнь») и Саврасовым («Грачи прилетели»), и о будущих возможностях воздухоплавания – с Яблочковым. Он также любил пофилософствовать о человеческих страстях со своей родственницей, знаменитой математичкой Софочкой, с которой – как сплетничали злые языки – у него «так ничего и не вышло».
Г.Я. АРОНСОН
Меньшевик «второго поколения» [142 Т.е. вступивший в партию РСДРП после официального раскола ее на большевиков и меньшевиков.], Аронсон, как масон, очень рано «уснул», может быть, был Г, а может быть, только «кандидатом»: меньшевики считали масонов «дилетантами», а себя «профессиональными политиками». Будучи в центре группы «Социалистического вестника», основанного еще Мартовым, он не хотел, а может быть и не мог состоять в тайном обществе. О масонах он позволял себе изредка писать: в «Новом русском слове», а также в одной из своих книг. Он открыл немногое, но и то, что он открыл, пробудило интерес к тайному обществу среди профанов, а среди масонов вызвало сильную тревогу. Его ценный двухтомный труд «Книга о русском еврействе» страдает крупными недостатками: вместо имен и отчеств поставлены инициалы, годов рождения и смерти – нет. В его книге «Россия накануне революции», где одна глава посвящена масонству, фамилии масонов и не-масонов указаны неверно. В беседах со мной он признал свои ошибки. Исправлять их было поздно.
Наше знакомство началось довольно оригинально: моя первая критика, за подписью «Н.Б.», была напечатана в газете «Дни» (Берлин, 1923). Это была заметка о его книге стихов «Мир издалека» (может быть, тоже первой, но я не уверена). Она тогда только что вышла. Это был мой первый шаг в литературной критике, но он не привел к личному знакомству, и Аронсон забыл обо мне так же, как я о нем.
Личные отношения начались только в 1940 г., благодаря его письму ко мне. Он писал:
18.5.1940.
Многоуважаемая г-жа Берберова,
Основание к моему обращению к Вам дала мне газетная заметка о предстоящем вечере в память В.Ф. Ходасевича, в которой упоминалось Ваше имя. Дело, о котором я пишу Вам – давнее, и мне хотелось запросить о нем Вас вскоре после смерти В.Ф. Делаю это с опозданием сейчас, несмотря на мало подходящее для этого время, побуждаемый к тому некоторыми обстоятельствами личного характера.
Насколько я знаю, покойный В.Ф. в течение долгих лет лелеял мысль об издании скромного поэтического наследства, оставшегося от Муни [143 Муни (настоящее имя – Самуил Викторович Киссин) – друг молодости Ходасевича, поэт-символист, был женат на сестре Брюсова, Лидии Яковлевне. О нем см. В.Ф. Ходасевич. Некрополь, Париж, 1976, с. 111-117.] (С. В. Киссина). Почти 20 лет тому назад, еще в Москве, мне привелось об этом слышать от самого В.Ф. Я был бы Вам чрезвычайно благодарен, если бы Вы могли осведомить меня, в чьих руках находятся сейчас стихи Муни и как можно было бы получить к ним доступ.
Я интересуюсь этим вопросом не только потому, что всегда был поклонником поэтического таланта Муни, но потому, что в давние молодые годы, особенно 1905-09 гг., меня связывали с ним тесные дружеские отношения. Неоднократно мечтая об издании его книжки стихов за границей, я оставался при этих мечтаниях гл[авным] обр[азом] потому, что все время рассчитывал, что при той особенной теплоте, с которой к Муни относился В.Ф., последнему удастся осуществить этот замысел.
Сейчас, конечно, все сложилось с наследством Муни крайне неблагоприятно. Тем не менее, я хотел бы попытаться сделать то, что не удалось В.Ф., — т.е. приложить все усилия к изданию его книги. Лично я не располагаю для этого средствами. Но у меня есть связи и возможности, — притом в кругах, обычно мало доступных нашим эмигрантским литераторам.
Если бы мое имя Вам было совершенно неизвестно, позволю себе сослаться в качестве рекомендации на нашего общего знакомого М.В. Вишняка. Хотя я и вхожу в Союз журналистов, тем не менее я живу особняком от эмигрантских кругов (сотрудничаю в «Социалистическом] Вестнике» и в еврейской социалистической печати, гл[авным] обр[азом] в Америке).
Заранее благодарю Вас за скорый ответ. Прошу Вас простить меня за причиняемое беспокойство.
С искренним уважением Григорий Аронсон.

Это письмо было написано меньше чем за два месяца до вступления немцев в Париж. Я успела ответить ему. Он очень скоро оказался в США. Тут я лично познакомилась с ним, вскоре после моего приезда, в ноябре 1950 года.
В 1959 г., между 8 и 12 октября, в нью-йоркском «Новом русском слове» были напечатаны его статьи о масонстве. Приблизительно в это же время я начала составлять каталог масонских имен. В 1962 г. эти же статьи были перепечатаны в его книге «Россия накануне революции». Весной 1967 г. я написала ему письмо, после нескольких встреч в Нью-Йорке [144 С этого времени я начала систематически заниматься русскими масонами 20 века. Разговоры с Аронсоном, как первые, так и последующие, несомненно, подвинули меня в моих исследованиях. Я глубоко благодарна ему.].

Принстон, 4 февраля 1967
Многоуважаемый Григорий Яковлевич, я бы очень хотела встретиться с Вами, чтобы поговорить на одну важную тему в связи с интересом одного моего аспиранта (кандидата на доктора философии) к прошлому русского еврейства. Ваша книга на эту тему у меня есть, а английское ее издание я заказала для нашей библиотеки, и оно сейчас уже пришло. Может быть, мы могли бы поговорить в Публичной Библиотеке, если Вы там бываете, или Вы разрешите приехать к Вам домой.
Если Вас не смущает расстояние (полтора часа на автобусе), то я была бы очень рада видеть Вас у себя. Вы могли бы приехать к завтраку, скажем к часу, выехав из Нью-Йорка в И ч. 30 м. с «Порт Оторити», на 8-й авеню. Обратно в любое время есть автобус в Нью-Йорк.
Черкните мне, что бы Вы предпочитали. Можно было бы устроить встречу в ближайшее воскресенье, часа в 4 – это если Вы захотите, чтобы я приехала к Вам. Или, если Вы заняты, я бы могла приехать в Нью-Йорк в пятницу, 17-го. Буду Вам очень благодарна, если Вы мне напишете, а я тогда, получив Ваше письмо, позвоню Вам отсюда по телефону, чтобы подтвердить встречу.
Заранее Вас благодарю за внимание к моей просьбе.

Но в это время он уже приехать не мог. Насколько я помню, первой заболела и скончалась его жена. Он предпочел, чтобы я приехала к нему, что я и сделала.

Марта 4, 1967
Многоуважаемая Нина Николаевна.
Меня на днях оповестили, что в Библиотеку Принстонского университета послан экземпляр «Книги о русском еврействе» (бесплатно). Письмо библиотекаря, сославшегося на Вас, я отправил «по линии», — поэтому не могу написать ему или ответить на его письмо. Нашел поэтому выход в том, чтобы Вам написать эти несколько строк.
С искренним приветом
и благодарностью за Ваше посещение.
Ваш Г. Аронсон.

Видимо, после этого письма он написал мне еще одно – о Троцком. Луи Фишер взял его у меня, чтобы сделать копию, и забыл вернуть. Его у меня нет [145 Архив Луи Фишера после его смерти был передан в библиотеку Мэдд, в Принстоне. К нему сделан аннотированный каталог. Письмо Аронсона ко мне, вероятно, лежит в одной из папок (всего – 34 ящика) и может быть найдено.]. Вот мой ответ на него:

16 апреля 1967. Принстон.
Многоуважаемый Григорий Яковлевич, наши письма разошлись. Благодарю Вас за ценные сведения о Троцком. Прочла Ваше письмо моему здешнему другу, Луи Фишеру, который тоже был очень заинтересован. Надеюсь, что летом Вы приедете ко мне и тогда познакомитесь с Л.Ф.- который – увы! – сейчас в госпитале, у него был второй инфаркт. Я ему говорила о Вас и он очень будет рад познакомиться с Вами. Впрочем, если память мне не изменяет, я его Вам представила на собрании памяти Николаевского? Или это был Кеннан?
Я лечу в Калифорнию на будущей неделе, там будет Конференция (50 лет сов. культуры) – приглашены Фейнзод из Харварда и я. Когда вернусь, позвоню Вам по телефону.
Еще раз спасибо. Кроме Вас, не к кому обращаться за точными сведениями о старых делах. Еще есть М.В. Вишняк. Надеюсь, он здоров? Давно не видала его
Жму Вашу руку.

После этого письма я еще раза три была у него, в последний раз – за несколько недель до его смерти, и несколько раз встречалась с ним в Нью-Йорке. Он слабо отрицал, что был масоном. Но две цитаты из его книги 1961 г. «Революционная юность» (с. 104, 109-110), как будто все-таки оставляют в уме некоторые сомнения.
Дело происходило в Витебске:
«В своих воспоминаниях, посвященных эпохе первой мировой войны и кануну Февральской революции, я подробно рассказываю о кружке офицеров не-социалистов, с которыми мне в годы 1915-1916 пришлось сблизиться, о пестрых политических совещаниях представителей разных групп либералов, радикалов, социалистов и беспартийных, которые мы созывали, которые превратились в почти постоянное учреждение (как бы прообраз коалиции цензовых и социалистических элементов февральской революции)...
Постепенно создавалось такое положение, что для обсуждения волновавших нас всех вопросов, для непритязательного, никого не связывающего обмена мнений, устраивались каждые 2-3 недели встречи и собеседования, на которые обычно приглашались до 20-ти человек – представители русской, польской, еврейской интеллигенции. Я, вероятно, участвовал почти во всех таких заседаниях; только после революции (уже в 1918 г.) я узнал, что помимо этих общих заседаний, устраивались отдельные заседания членов местной масонской ложи, с участием некоторых членов Гос. Думы. Я не был масоном и сейчас не знаю, в чем специфическом выражалось участие масонов в этих заседаниях. Если в основе масонского движения чисто организационно таилась идея объединения и сговора представителей различных политических партий, то надо признать, что те общие совещания местной интеллигенции, куда входили не-масоны, также имели этот объединяющий межпартийный и внепартийный характер. К сожалению, история масонского движения еще не написана, и масоны не считают возможным до сих пор разглашать свои тайны».

Впечатление от него у меня осталось, что это был человек что-то скрывающий, может быть – боящийся сказать лишнее, и знающий, что настало время об этом сказать.
СОВЕТСКИЕ ИСТОРИКИ
Прежде чем говорить о советских историках, необходимо сказать несколько слов о двух авторах, которых в просторечье называют «историческими романистами». Они – поставщики «легкого чтения», и часто не без таланта рассказывают увлекательные истории из прошлого, с диалогами и бутафорией, когда герои их то «задумываются, почесывая затылок», то «многозначительно покашливают», то шепчут что-то любимой женщине, так что никто не слышит, кроме нее самой.
К историкам эти авторы отношения не имеют, но читатели читают их с увлечением.
Роман М. Касвинова «23 ступени вниз» о Николае II написан именно в таком стиле: когда царь принимает Столыпина по серьезному государственному делу у себя в кабинете, то горит камин, собеседники сидят в уютных креслах, а царица в углу штопает царю носки.
Роман Н. Яковлева «1 августа 1914 года» несколько более реален. В нем мы даже находим кое-что о масонстве: автор встречал министра Временного правительства Н.В. Некрасова (имеется пример прямой речи героя); автор дает нам понять, что имеется также документ, а может быть и не один, с которым он ознакомился. Но вместо любопытства, читатель начинает смутно чувствовать медленный прилив скуки: в тот момент, когда Н. Яковлев на страницах романа заставил своего героя заговорить, оказалось, что это вовсе не Некрасов, а только сам Яковлев.
В писаниях этих романистов-фельетонистов трудно отличить фантазию от истины, и читатель иногда бывает не совсем уверен: действительно ли царица не штопала царю носки, а Некрасов не говорил Яковлеву о каких-то своих записках, мемуарах и документах, не то где-то зарытых, не то им замурованных. Читателю предложен кусок прошлого, и он не прочь узнать о нем побольше, даже если оно слегка искажено и приукрашено. Хуже, когда поставлены кавычки и начинается цитата, которая нигде не кончается, так как автор забыл кавычки закрыть. «Некрасов рассказывал мне тогда много интересного», — пишет Яковлев, но не говорит, когда он это записал: тогда же? или через двадцать лет? или он пишет по памяти? И можно ли в этом случае ставить кавычки? Было ли то, что началось кавычками, взято из зарытого материала, или что-то другое?
Фамилии близких друзей Некрасова и его братьев по масонской ложе полны ошибок, которые Некрасов сделать не мог: вместо Колюбакина – Колюбякин, вместо Григорович-Барский – Григорович-Борский. Изредка Яковлев поясняет: «слово неясно в документе». В каком документе? И почему этот документ не описан? Разговор Яковлева с Шульгиным никакого интереса не представляет: Шульгин никогда не был масоном, а Яковлев – историком. Но не за это, а за другие грехи советская критика обошлась с ним жестоко.
Когда советские историки справедливо жалуются на скудость материала о масонстве [146 «Известны многие примеры, что целые масонские архивы увозились после смерти выдающихся масонских деятелей, иногда лицами совершенно незнакомыми близким родственникам, но предъявлявшими неоспоримые доказательства своих прав на масонское наследие...
От опасно больного брата старается он [т.е. пришедший] отобрать все масонские бумаги и вещи, которые у него могут быть, для доставления их после смерти его, в великую ложу, или по крайней мере, обязан он сохранить их...
Вот почему нам неизвестны имена всех масонов, состоявших звеньями длинной орденской цепи Александровского времени, вот почему так не полны и немногочисленны членские списки, дошедшие до нас». (Тира Соколовская. Голос Минувшего, 1914, март, № 3, с. 246).
Вот как, еще накануне Первой войны, жаловался историк старого масонства в журнале С.П. Мельгунова на скудость масонских архивных материалов!], и некоторые из них надеются, что многое еще может выйти наружу, я не могу разделить их оптимизма: слишком многое было уничтожено во время красного террора и гражданской войны людьми, имевшими даже отдаленное касательство к дореволюционному масонству России, не говоря уже о самих братьях тайного общества. А что не было уничтожено тогда, то постепенно уничтожалось в 1930-х гг., так что после 1938 г. вряд ли что-нибудь могло уцелеть на чердаках и в подвалах. Художница Удальцова в начале 1930-х гг. в Москве сама сожгла свои картины, а Бабель – часть своих рукописей, как и Олеша. Что можно еще сказать после этого? С.И. Бернштейн, современник и друг Тынянова и Томашевского, уничтожил свою коллекцию пластинок, наговоренную поэтами в начале 1920-х гг. Бернштейн был первый в России, тогда занимавшийся «орфоэпией».
Советские историки не располагают нужными им масонскими материалами не потому, что они засекречены, а потому что их нет. Масоны не вели масонских дневников и не писали масонских воспоминаний. Они соблюдали клятву молчания. В Западном мире частично уцелели протоколы «сессий» (возможно, что протоколы начали вестись только в эмиграции). В каком же состоянии находится сейчас советская масонология?
Начну издалека: две книги, изданные Б. Граве в 1926 и 1927 гг., я нахожу до сих пор очень ценными и значительными. Это – «К истории классовой борьбы» и «Буржуазия накануне февральской революции». Они не много сообщают нам о масонстве, но дают некоторые характеристики (например – Гвоздева). В этих книгах дана прекрасная канва событий и некоторые краткие, но важные комментарии: «У министра Поливанова были связи с буржуазной оппозицией», или рассказ о визите Альбера Тома и Вивиани в Петербург в 1916 г., и о том, как П.П. Рябушинский, издатель московской газеты «Утро России» и член Государственного Совета, информировал французов о том, куда царское правительство ведет Россию (с Распутиными, Янушкевичами, и прочими преступниками и дураками). Это происходило, когда все собирались в усадьбе А.И. Коновалова под Москвой, на секретных заседаниях. Между 1920-ми гг. и работами академика И. Минца прошло почти тридцать лет. Минц писал о масонстве, которое то ли было, то ли нет, а если и было, то никакой роли не играло. Он, тем не менее, цитирует воспоминания И.В. Гессена, где бывший лидер кадетов, не-масон, писал, что «масонство выродилось в общество взаимопомощи, взаимоподдержки, на манер «рука руку моет». Справедливые слова. Но Минц их понимает так, что масонство вообще было явлением незначительным и скептически цитирует письмо Е. Кусковой, опубликованное Аронсоном, о том, что движение «было огромно», всерьез принимая ее утверждение, что «русское масонство с заграничным ничего общего не имело» (типичный масонской камуфляж и ложь во спасение), и что «русское масонство отменило весь ритуал». Мы теперь знаем из протоколов масонских сессий, что это все неправда. Минц так же твердо уверен, что никакого «Верховного Совета Народов России» никогда не было, и что ни Керенский, ни Некрасов не стояли во главе русского масонства. Позиция Минца – не только преуменьшить масонство в России, но и осмеять тех, которые думают, что «что-то там было». Заранее предвзятая позиция никогда не придает историку достоинства.
Работы А.Е. Иоффе ценны не тем, что он сообщает о масонстве, но тем фоном, который он дает для него в своей книге «Русско-французские отношения» (М., 1958). Альбера Тома собирались назначить «надзирателем» или «Особоуполномоченным представителем» союзных держав над русским правительством в сентябре 1917 г. Как и Минц, он считает, что русское масонство не играло большой роли в русской политике и, цитируя статью Б. Элькина, называет его Ёлкиным.
В трудах А.В. Игнатьева (1962, 1966 и 1970-е гг.) можно найти интересные подробности о планах английского посла Бьюкенена, в начале 1917 г., повлиять через английских парламентариев-лейбористов, «наших левых», на Петроградский Совет, чтобы продолжать войну против «германского деспотизма». Он уже в это время предвидел, что большевики возьмут власть. Игнатьев говорит об изменивших свое мнение о продолжении войны, и медленно и тайно переходящих к сторонникам «хоть какого-нибудь», но если возможно, не сепаратного мира (Нольде, Набоков, Добровольский, Маклаков). Он дает подробности о переговорах Алексеева с Тома по поводу летнего наступления и нежелания Г. Трубецкого пускать Тома в Россию летом 1917 г.: будучи масоном, Трубецкой отлично понимал причины этой настойчивости Тома. Советский историк сознает важность встреч ген. Нокса, британского военного атташе, с Савинковым и Филоненко в октябре 1917 г. — оба были в некотором роде союзниками Корнилова, — и рассказывает, сознавая всю безнадежность положения Временного правительства, о последнем завтраке 23 октября у Бьюкенена, где гостями были Терещенко, Коновалов и Третьяков.
В этом же ряду серьезных ученых стоит и Е.Д. Черменский. Название его книги «IV Дума и свержение царизма в России», не покрывает ее богатого содержания. Правда, большая часть ее посвящена последнему созыву и прогрессивному блоку, но уже на стр. 29 мы встречаем цитату из стенографического отчета 3-й сессии Гос. Думы, по которому видны настроения Гучкова в 1910 г.: 22 февраля он сказал, что его друзья «уже не видят препятствий, которые оправдывали бы замедление в осуществлении гражданских свобод».
Особенно интересны описания тайных собраний у Коновалова и Рябушинского, где далеко не все гости были масонами, и где нередко попадаются имена «сочувствующих» чиновных друзей (слова «арьергард» он не употребляет). Картина этих встреч показывает, что Москва была «левее» Петербурга. Им описано конспиративное собрание у Коновалова, 3 марта 1914 г., где участники представляли спектр от левых октябристов до социал-демократов (хозяин дома в это время был тов. председателя Гос. Думы), а затем и второе – 4 марта у Рябушинского, где, между прочим, присутствовал один большевик, Скворцов-Степанов (известный сов. критик, о котором в КЛЭ нет сведений). Кадет Астров сообщает (ЦГАОР, фонд 5913), что в августе 1914 г. «все [прогрессисты] прекратили борьбу и устремились на помощь власти в организации победы». Видимо, вся конспирация прекратилась до августа 1915 г., когда началась катастрофа на фронте. И тогда же, 16 августа, у Коновалова опять собрались (между другими – Маклаков, Рябушинский, Кокошкин), для новых разговоров. 22 ноября в доме Коновалова были и трудовики, и меньшевики (среди первых – Керенский и Кускова). Там было одно из первых обсуждений «апелляции к союзникам». Черменский напоминает, что генералы были всегда тут же, близко, и что Деникин в своих «Очерках русской смуты», много лет спустя, писал, что «прогрессивный блок находил сочувствие у ген. Алексеева». В это время Меллер-Закомельский был постоянным председателем на совещаниях «прогрессивного блока» с представителями Земгора.
Черменский ходит рядом с масонством, но еще ближе подходят к нему нынешние более молодые историки, работающие в Ленинграде над эпохой 1905-1918 гг. Так, один из них ставит вопрос о «генералах» и «военной диктатуре» летом 1916 г., «после того, как царь будет свергнут». «Протопопов никогда не доверял Рузскому», говорит он, и переходит к письму Гучкова, распространявшемуся по российской территории, к кн. П.Д. Долгорукову, который предвидел победу Германии еще в мае 1916 г. Знания этого автора может оценить тот, кто внимательно вникнет в ход его мышления, тщательность его работ и умение подать материал большого интереса.
Есть среди этого поколения советских историков и другие талантливые люди, значительные явления на горизонте советской исторической науки. Многие из них обладают серьезными знаниями и нашли для них систему, некоторые награждены и литературным талантом повествователя. Они отличают «важное» от «неважного», или «менее важного». У них есть чутье эпохи, которым обладали в прошлом наши большие историки. Они знают, какое большое значение имели (неосуществленные) заговоры – они дают картину масонского и не-масонского сближения людей, партии которых не имели причин сближаться между собой, но члены этих партий оказались способными на компромисс. Это сближение и – у некоторых из них – соборное видение Апокалипсиса, идущего на них с неизбежностью, от которой нет спасения, вызывают у нас теперь, как в трагедии Софокла, ощущение ужаса и совершающейся судьбы. Мы понимаем сегодня, чем был царский режим, против которого пошли великие князья и меньшевики-марксисты, на краткий срок соприкоснувшиеся, и вместе раздавленные.
В одной из недавних книг мы находим рассуждения о западничестве и славянофильстве на таком уровне, на каком они никогда не были обсуждены в закупоренной реторте 19 столетия. Автор находит «цепочку следов» (выражение М.К. Лемке). Она ведет от ставки царя через его генералов к монархистам, которые хотят «сохранить монархию и убрать монарха», к центристам Думы, и от них – к будущим военным Петроградского Совета.
Беседы А.И. Коновалова с Альбером Тома, или оценка ген. Крымова, или званый вечер в доме Родзянко – эти страницы трудно читать без волнения, которое мы испытываем, когда читаем трагиков, и которое мы не привыкли испытывать, читая книги ученых историков. Здесь есть то «творческое заражение», о котором писал Лев Толстой в своем знаменитом письме к Страхову, и которым обладают далеко не все люди искусства. Советские историки, специалисты по началу 20 века, касаются изредка в своих работах и русского масонства. Это дает мне право, работая над моей книгой, думать не только о том, как ее примут и как оценят молодые европейские и американские (а также русско-американские и американо-русские) историки, но и о том, как ее прочтут советские историки, которые за последние годы все больше направляют свое внимание в сторону русских масонов XX столетия. Прочтут ее, или услышат о ней.
БИБЛИОГРАФИЯ
1. Русские тексты, опубликованные
Адамович, Г.В. В.А. Маклаков. Париж, 1959.
Алданов, М.А. «Рецензия на сборник Памяти погибших». (Авторы сборника: Милюков, Зеелер, Астров, Оболенский, С. Смирнов, Эльяшев). Современные записки, № 41, 1929.
Алданов, М.А, «Третье марта». Сборник в честь 70-летия П.Н. Милюкова. Париж, 1929.
Александровский, Б.Н. «Тайные тропы диверсий». Голос Родины, № 1 (2249), январь 1981.
Алексеев, Борис. «Охота за масонами». Былое, Пг., 1917, № 4.
Алексеев, Борис. «Пять донесений тов. министра внутренних дел Курлову». В кн. Щеголев. Охранники и авантюристы, см. ниже.
Алексеев, М.В., ген. «Две тетради, 1916 – нач. 1917 гг. Записи, дневники». Русский исторический архив, кн. 1, 1929.
Алексеев, С.А., сост. Революция и гражданская война в описаниях белогвардейцев. 5 тт. М., 1925-1930.
Амфитеатров, А.В. «Мое пребывание в масонской ложе». Сегодня, Рига, 6 августа 1930.
Анин, Д. «О либералах и кадетах». Новый журнал, № 81.
Аноним. «Временное правительство. Опыт анализа». Русская летопись, кн. 1.
Аронсон, Г.Я. «Московские зимы». Новый журнал, № 10.
Аронсон, Г.Я. «О Маклакове». Новый журнал, № 26.
Аронсон, Г.Я. Мартов и его близкие. Н. И., 1959.
Аронсон, Г.Я. Революционная юность. Н. И., 1961.
Аронсон, Г.Я., ред. Книга о русском еврействе. 1 тт. Н. И., 1960-1968.
Аронсон, Г.Я. «Масоны в русской политике». Новое русское слово, 8-12 окт. 1959.
Аронсон, Г.Я. Россия накануне революции. Н. И., 1962.
Аронсон, Г.Я. Россия в эпоху революции. Н. И., 1966.
Архив русской революции. Под ред. И.В. Гессена. Прага, 1921-1937, 22 тт.
Астров, Н.И. Воспоминания. Париж, 1941.
Барк, П.Л. «Воспоминания». Возрождение, №№ 157-170, 172-184, 1965-1967.
Белоусов, И.А. «Масоны во Франции». Вестник Европы, СПб., 1912, №3.
Белый архив. Под ред. Я. Лисовского. 3 тт. Париж, 1926 – 1928.
Бердяев, Н.А. «Жозеф де Местр и масонство». Путь, № 4, июнь-июль 1926.
Берлин, П.А. Русская буржуазия в старое и новое время. М., 1922.
Бонч-Бруевич, В.Д. «О Кропоткине». Звезда, 1930, № 4.
Боровой, А.А. Современное масонство на Западе. М., 1922.
Бородин, Н.А. Идеалы и действительность. Берлин, 1930. (Миссия Б.А. Бахметева).
Браудо, А.И. Сборник очерков и воспоминаний. Париж, 1937.
Бубликов, А. А. Русская революция. Н. И., 1918.
Бунин, И.А. «Переписка с М. Вейнбаумом». Новый журнал, № 133.
Бурышкин, П.А. Москва купеческая. Н. И., 1954.
Былое. По ред. П.А. Щеголева. Пг./Л., 1917-1926.
Левин Ш.М., Вапк С.Н., Дякин B.C.. (Ред.) В.И. Ленин и русская общественно-политическая мысль 19 – нач. 20 в. Л., 1969.
Вакар, Н.П. «Интервью с П. Финисовым о деле Корнилова». Последние новости, февраль-март 1937.
Васильев, Н. Правда о кадетах. СПб., 1907.
Великая Октябрьская Социалистическая революция. 1 тт. М., 1957-1961. (Просмотрены).
Вольский, Р. «Николай II, департамент полиции и русские масоны». Возрождение, 25 мая 1930.
Верховский, А.И.. Россия на Голгофе. Пг., 1918.
Верховский, А.И. На трудном перевале. М., 1937, 2-е изд., 1959.
Вильчковский, С. «Записки о ген. Рузском». Русская летопись, кн. 3.
Винавер, М.М. История Выборгского воззвания. Пг., 1917.
Винавер, М.М. Недавнее. Париж, 1928.
Винавер, Р.Г. «Вожди кадетской партии». Новый журнал», № 10.
Владимиров, А. «Буржуазия между двумя революциями». Проблемы марксизма, № 8-9, 1931.
Внутренняя политика царизма. (Два заговора). Сборник, Л., 1967.
Воейков, В.Н. С царем и без царя. Гельсингфорс (Хельсинки), 1936.
Войтинский, В. Годы побед и поражений. Воспоминания. 3 тт. Тома 1,2.
Берлин, 1923 – 1924. Том 3 – в рукописи (Гувер).
Воля России. Журнал. Ред. Слоним, Лебедев и др. Прага, 1922-1932.
Вопросы истории КПСС. М., 1945, №№ 3, 4.
Воронович, Н.В. Записки камер-пажа императрицы Марии Федоровны. Н.-Й., 1952.
Воронович, Н.В. «Меж двух огней». Архив русской революции, кн. 7, 1922.
Ганецкий, Я. «Автобиография». Энциклопедический словарь Гранат, т. 41, ч. 1, Приложение, с. 97-101.
Генкина, Э.Б. Очерки по истории Октябрьской революции. т. 2. Февральский переворот. М.-Л., 1927.
Гессен, И. В. «В двух веках». Архив русской революции, кн. 22. Гессен, И.В. Годы изгнания. Париж, 1979. Гиндин, И.Ф. «Русская буржуазия в период капитализма». История СССР, 1963, №№ 2,3.
Гиппиус, З.Н. Синяя книга. 1914-1918. Белград, 1928.
Головин, Ф.А. «О Муромцеве». Красный архив, кн. 58, 1933.
Головин, Ф.А. «Разгон Второй Государственной Думы. Записки». Красный архив, кн. 43, 1931.
Гольденвейзер, А.А. «Из киевских воспоминаний». Архив русской революции, кн. 6.
Горелов-Гакебуш, М. На реках Вавилонских. Берлин, 1921.
Государственная Дума. Стенографические отчеты заседаний. СПб./Пг., 1906-1917.
Государственная Дума. Список членов. Энциклопедический словарь Гранат, т. 17, Приложение 18, с. 640. Государственная Дума. Частное совещание, Некрасов, Родзянко и др. Воля России, 1921.
«Государственное совещание». 1917 год в документах и материалах, № 6, 1930. (Центрархив. ЦГАОР).
Граве, Б. К истории классовой борьбы. М.-Л., 1926.
Граве, Б. Буржуазия накануне Февральской революции. М.-Л., 1927.
Грунт, АЯ.; Фирсова, В.Н. Россия в эпоху империализма. 1907-1917. М., 1960.
Грюнвальд, К. «Карбонарии». Возрождение, 14 мая 1930.
Гуревич, В.А, «Гражданская война на Востоке. 1918-1922». Летопись революции.
Гучков, А.И. «Воспоминания» (16 глав). Последние новости, август-сентябрь 1936.
Давыдов, А.В. Воспоминания. Париж, 1982.
Дан, Федор. «К истории последних дней Временного правительства». Летопись революции, кн. 1, 1923.
Демьянов, АС. «Моя служба при Временном правительстве». Архив русской революции, кн. 4.
Демьянов, АС. «Записка о подпольном Временном правительстве». Архив русской революции, кн. 7.
Деникин, АИ. Очерки русской смуты, 6 тт. Париж, 1921-1926. (Дело Корнилова).
Добровольская, О. «Из воспоминаний». (О Гурко, вел. кн. Н.М. Романове, Керенском, Орлове-Давыдове и др.). Русская летопись, Париж, кн. 4.
Долгоруков, П. Великая разруха. Мадрид, 1964.
Дякин, B.C. Русская буржуазия и царизм в годы Первой мировой войны. 1914-1917. Л., 1967.
«Европейские социалисты и Февральская революция». Красный архив, №№ 15, 16, 1926.
За кулисами царизма. М.-Л., 1925.
Завадский, С.В. «На великом изломе». Архив русской революции, кн. 8.
Заславский, Д.И.; Канторович, В.А. Хроника Февральской революции. т. 1. Февраль-май. Пг., 1924.
Зензинов, В.М. «Февральские дни». Новый журнал, № 34.
Злоказов, Г.И. Петроградский Совет Рабочих и Солдатских депутатов. М., 1969.
Иванов, Н.Я. Корниловщина и ее разгром. Л., 1965.
Иванов, Василий. От Петра Первого до наших дней. Указатель литературы по масонству. Харбин, 1934.
Игнатьев, А.В. Внешняя политика Временного правительства. М., 1974.
Игнатьев, А.В. Русско-английские отношения накануне Октябрьской революции. Февраль-октябрь 1917г. М., 1966.
Игнатьев, А.В.; Иоффе, А.Е. «Международная обстановка накануне Октября». Вопросы истории, 1962, № 11.
Иоффе, АЕ. Русско-французские отношения в 1917г. М., 1958.
Иоффе, Г.З. Февральская революция в англо-американской историографии. М., 1970.
История дипломатии. Дипломатия в годы первой мировой войны, т. 2. М., 1945.
Ичас, М.М. «Воспоминания». Последние новости, 12 марта 1927.
Карийский. «Мемуары». Зеленый журнал, 1924, кн. 10.
«Кадеты в 1905-1906 гг.» Красный архив, кн. 46, 47-48. (Материалы ЦК партии Народной свободы).
«Кадеты в дни галицийского разгрома. Конференция к.-д. партии 6- 8 июня 1915 г.» Красный архив, кн. 59.
«Кадеты за границей. Парламентская делегация в 1916 г. Доклад Милюкова в Военно-морской комиссии Гос. Думы 19 июня 1916 г.» Красный архив, кн. 58.
Казаль-де-Нис, Эмилио. Основные черты современного масонства. Пер. с французского. СПб., 1913.
Карпович, М.М. Записка о деятельности российского представительства в Америке. Н. И., 1925.
Карпович, М.М.; Чижевский, Д.И., ред. Русский литературный архив. Н.-Й., 1956.
Касвинов, М.К. 23 ступени вниз. Роман. М., 1978.
(Керенский, А.Ф.) Александр Федорович Керенский. (По материалам Департамента полиции). Пг., 1917. 60 с.
Керенский, А.Ф. Дело Корнилова. М., 1918.
Керенский, А.Ф. «Некролог А.И. Гучкова». Современные записки, кн. 60, 1936.
Керенский, А.Ф. «О немецких деньгах». Русская мысль, Париж, 1956.
Кобецкий, Я.Я. «Корреспонденция из Парижа». О визите представителей русской эмиграции в Париже к сов. послу А. Богомолову 12 февраля 1945 г. Новое русское слово, 7 марта 1945.
Ковалевский, Е.П. «По поводу лекции Н.Е. Маркова». Возрождение, 10 ноября 1926.
Ковалевский, Е.П. «Ответ Маркову Второму». Возрождение, 26 ноября 1926.
Ковалевский, М.М. «Масонство во время Екатерины». Вестник Европы, 1915.
Ковалевский, М.М. «Воспоминания». История СССР, 1969, № 5.
Коковцев, В.Н. Воспоминания. 2 тт. Париж, 1933.
Коммунистический Интернационал. 4-й Конгресс. Ноябрь-декабрь 1922. Отчеты и стенограммы. Пг., 1923.
Коммунистический Интернационал. 4-й Конгресс. Резолюция об исключении французских масонов из французской компартии. Пг., 1923.
Коммунистический Интернационал. 5-й Конгресс. Июль 1924. Отчеты и стенограммы. Л., 1925.
Конвент Великого Востока. Отчет. Луч света, 1913, № 6, с. 46.
Коренев, С.А. «Чрезвычайная комиссия по делам о бывших министрах». Архив русской революции, кн. 7.
Краснов, П. «На внутреннем фронте». Архив русской революции, кн. 1.
Красный архив, №№ 1-106. М., 1922-1941. Просмотрены №№ 1-67, 69-70, 74-78,79-98.
Краткая литературная энциклопедия в 9-ти томах. М., 1962 – 1978.
Кривошеин, К.А. А.В. Кривошеин. Париж, 1973.
Кроль, Л.А. За три года. Владивосток, 1921.
Кропоткин, П.А. Записки революционера. СПб., 1906.
Крыжановский, С.Е. Воспоминания. Берлин, 1937.
Кульман, Н.К. «Из истории масонства». Журнал Министерства Народного Просвещения, СПб., 1907, т. 10, с. 343-373.
Курлов, П.Г. Гибель императорской России. Берлин, 1923.
Кускова, Е.Д. «Письма к разным лицам» (цитирует Аронсон в кн. Россия накануне революции).
Лапин, Н. сост. «Прогрессивный блок в 1915-1917 гг.» Красный архив, кн. 50-51 (1932), кн. 52 (1932), кн. 54 (1933).
Лебедев, А.А. «К закрытию масонских лож». Русская старина, СПб., 1912, март, с. 523-538.
Лебедев, Владимир. «Конец Савинкова». Воля России, Прага, 1924, № 14-15.
Лемке, М.К. 250 дней в царской ставке. Пг., 1920.
Ленин, В. И. «Письма издалека. Письмо первое». Сочинения. Издание пятое. Том 31. М., 1969. [Впервые полностью – в 1949 г., т. 23, изд. четвертое].
Ливчак, В.Ф. «О политической роли масонов во второй русской революции». Свердловский юридический институт. Межвузовский сборник научных трудов. Вып. 56. Свердловск, 1977, с. 135-142.
Ломоносов, Ю.В. Воспоминания о мартовской революции. Стокгольм-Берлин, 1919.
Лопухин, В.Б. «Люди и политика». Вопросы истории, 1966, № 11.
Лукин, А.П. «Бой под Ангерном». Последние новости, 3 сент. 1936.
Лукин, Ю.Н. Краткий курс масоноведения. Харбин, 1937.
Лукомский, АС., ген. Воспоминания. 2 тт. Берлин, 1922.
Любимов, Лев. «Отчет о докладе Бердяева о масонстве». Возрождение, 14 фев. 1928.
Любимов, Лев. «О масонстве и его противоречиях». Возрождение, 30 сент. и 3 окт. 1934.
Львов, В.Н. «Воспоминания о деле Корнилова». Последние новости, 30 нояб.- 9 дек. 1920.
Маклаков, В.А. «О Распутине». Современные записки, кн. 34.
Маклаков, В.А. Вторая Государственная Дума. Париж, б/д (1940?).
Маклаков, В.А. Власть и общественность на закате старой России. Париж, 1936.
Маклаков, В.А. «Перед Второй Думой». Новый журнал, кн. 12.
Маклаков, В.А. «Канун революции». Новый журнал, кн. 14.
Маклаков, В А. «Еретические мысли». Новый журнал, кн. 19, 20.
Маклаков, В.А «Советская власть и эмиграция». Русские новости, Париж, 1946, № 2.
Маклаков, В.А. Из воспоминаний. Н.-Й., 1954.
Мандельштам, М.Л. 1905 год. Воспоминания. М., 1931.
Мансырев, С.П. «Мои воспоминания о Государственной Думе». Историк и современник, Берлин, 1923, №№2, 3.
Маниковский, АА, ген. Боевое снабжение русской армии в мировую войну. 2-е изд. М., 1930.
Маргулиес, М.С. Год интервенции. 3 тт. Берлин, 1923.
Марков, Н.Е. (Второй) «Об еврействе и масонах». Доклад. Отчет в Возрождении, 4 ноября 1926.
Мартынов, Е.И., ген. Попытка военного переворота. Л., 1927.
Мартынов, Е.И., ген. Царская армия в Февральскую революцию. М., 1927.
Мартынов, Е.И., ген. «Конференция союзников в Петрограде в 1917 г.» Красный архив, кн. 20.
Николаевский Б.И., Далин Д. (Под ред.). Материалы по истории русского революционного движения. 2 тт. 1924.
Международные отношения в эпоху империализма. Документы из архивов царского и Врем. прав. Серия III. 1914-1918 гг. Комиссия при ЦИК СССР под председ. М. Покровского. 4 тт. М.-Л., 1935-38.
Мельгунов, С.П., Сидоров, П. (ред.). Масонство в его прошлом и настоящем. 3 тт. М., 1914-1918. (С участием Обнинского, Перцова, Пиксанова, И.Н. Розанова, Семевского, Семеки, Соколовской, Хераскова, Тарле и др.).
Мельгунов, С.П. На путях к дворцовому перевороту. Париж, 1939.
Мельгунов, С.П. Золотой немецкий ключ к большевистской революции. Париж, 1940.
Мельгунов, С.П. Воспоминания и дневники. Париж, 1964.
Милюков, П.Н. История русской революции. Части 1-3. София, 1921-1922.
Милюков, П.Н. «Дневник». Красный архив, 1933, №№ 5, 6.
Милюков, П.Н. «По поводу воспоминаний В.А. Маклакова». Современные записки, №№ 41, 57.
Милюков, П.Н. «Роковые годы. 1904-1906». Русские записки, Париж, №№ 4-21. 1938-1939.
Милюков, П.Н. Воспоминания, 1859-1917. 2тт. Н. И., 1955.
Милюков, П.Н.; Терещенко, М.И. «Переписка с послами Временного правительства». Борьба классов, 1931, № 5.
(Милюков, П.Н.). Сборник в честь 70-летия П.Н. Милюкова. Париж, 1929.
Министерство иностранных дел Временного правительства. 1917 г. Секретные документы, опубликованные в СССР. (Каталог Библиотеки Конгресса: 1626/075).
Минц, И.И. «Метаморфозы масонской легенды». История СССР, 1980, № 4.
(Муромцев, С.А). Сборник памяти С.А Муромцева. М., 1911.
Набоков, В Д. «Письмо в редакцию по поводу воспоминаний В.Н. Львова о деле Корнилова». Последние новости, 15 декабря 1920.
Набоков, В.Д. «Воспоминания». Архив русской революции, кн. 1, 1921.
Набоков, К.Д. Испытания дипломата. Стокгольм, 1923.
Николаевский Б. (ред.). На рубеже. №№ 1-5. Париж-Н.-Й., 1951-52.
Наумов, АН. Из уцелевших воспоминаний. Н. И., 1954.
Некрасов, Н.В. «Интервью о деле Корнилова». Речь, 13 сент. 1917.
Никитин, Б.В. Роковые годы. Париж, 1937.
Николаевский, Б.И. «И.Г. Церетели». Социалистический вестник, №№730, 739, 1959-1960.
Нольде, Б.Э. «Набоков в 1917 г.» Глава в кн. Далекое и близкое. Париж, 1930.
Нольде, Б.Э. «Вашингтонская конференция». Современные записки, № 8.
Обнинский, В.П. Последний самодержец. Берлин, б/д.
Обнинский, В.П. Новый строй. М., 1909.
Ольденбург, С.С. Царствование императора Николая II. Том 2. 1907-1917. Мюнхен, 1949.
Осоргин, М.А. Вольный каменщик. Роман. Париж, 1937.
Пальчинский, П.Н. «Временноеправительство в 1917 году. Последние часы». Красный архив, № 56, 1933.
«Парламентская делегация 1916 г.» Красный архив, № 53, 1933.
Петропавловский, С. «Дворянство, бюрократия, монархия перед Февральской революцией». Пролетарская революция, 1922, № 8.
Петрункевич, И. И. «Из записок общественного деятеля». Архив русской революции, № 21, 1931.
Платтен, Н.Ф. «Из Зеркального переулка в Кремль. Мемуары». Грани, №№ 77, 79.
Погребинский, А.П. «Военно-промышленные комитеты». Исторические записки, М., 1941, т. 11.
Погребинский, А П. «К истории Союза городов и земств». Исторические записки, М., 1941, т. 12.
Покровский, Алексей. Русские масоны в эмиграции. Париж, 1941.
Покровский, М.Н. Царская Россия и война. М., 1924.
Поливанов, АА. Из воспоминаний и дневников. М., 1924.
Полнер, Тихон. Жизненный путь князя Львова. Париж, 1932.
Половцев, П.А. Дни затмения. Париж, 1925.
Прогрессивный блок. Красный архив, кн. 50/51, 52, 56 (1932-1933).
Пролетарская революция. №№ 1-120. М., 1921-1936.
Протопопов, Д.Д. «Предсмертная записка». Голос минувшего на чужой стороне (ред. Мельгунов). 1926, № 2 (стр. 167-193).
Пуришкевич, В.М. Дневник члена Гос. Думы. Рига, 1918.
«Рабочая группа при Военно-промышленном комитете». Красный архив, № 57, 1933; № 67, 1934.
Раскольников, Ф.Ф. «Открытое письмо Сталину 17 авг. 1939 г.» Новая Россия, № 17, Париж, 1 окт. 1939 г. (см. также Н.Б. Железная женщина. Н.-Й., 1982).
Родичев, Ф.И. «Из воспоминаний». Современные записки, № 53, 1933.
Родичев, Ф.И. «Автобиография». Возрождение, № 31, 1954.
Родичева, А.Ф. Письмо в редакцию. Новый журнал, № 38, 1954.
Розен, P.P., барон. 40 лет на дипломатической службе. 2 тома. Лондон, 1922.
Романов, Александр Мих., Вел. кн. Воспоминания. Части 1-3. Париж, 1933.
Романов, Андрей Владимирович. Дневник б. Великого князя Андрея Владимировича: 1915 год. Ред. В.П. Семенников. Л., 1925.
Романов, Ник. Мих., Вел. кн. Русские портреты XVIII и XIX столетий. СПб., 1905-...
Романов, Ник. Мих. «Дневники». Красный архив, № 49/6, 1931.
Рубинштейн, Н.Л. «Внешняя политика Керенщины». В сборнике Очерки по истории Октябрьской революции, т. 2. М.-Л., 1927.
Руднев, В.В. Некролог К.Н. Гулькевича Современные записки, № 59, 1935.
Руднев, В.М. «Воспоминания». Русская летопись, Париж, 1922, № 2.
Русская летопись. Париж, 1921-1925.
Сабанеев, Леонид. «Об Алданове и Авксентьеве». Новое русское слово, 1 марта 1959.
Савич, Н.В. «Колчак и Гос. Дума». Архив русской революции, кн. 10.
Савич, Н.В. Некролог А.И. Гучкова. Возрождение, № 3914, 20 февраля 1936.
Савич, Н.В. «Воспоминания». Часть 1. Государственная Дума. Грани, № 127, 1983.
Савинков, Б.В. Борьба с большевиками. Варшава, 1920.
Савинков, Б.В. Накануне новой революции. Варшава, 1921.
Сазонов, С.Д. Воспоминания. Париж, 1927.
Сакулин, П.Н. «Новый труд по истории масонства». Голос минувшего, М., 1915, № 7-8.
Сборник секретных документов из бывшего архива М.И.Д. №3. Пг., 1917.
Свитков, Н.А. (Степанов). Масонство в русской эмиграции. Париж, 1932. (Переиздано в 1964 г., к масонству причислены Ленин, Троцкий, Зиновьев и мн. др.).
Семенов, Ю.Ф. «Сумерки французского масонства». Возрождение, 1 апреля 1934.
Семенников, В.П. Политика Романовых накануне революции. М.-Л., 1926.
Семенников, В.П. Монархия перед крушением. М.- Л., 1927.
Сидоренко, Евграф, псевд. Итальянские угольщики. СПб., 1913.
Синегуб, С.С. «Защита Зимнего дворца». Архив русской революции, кн. 4.
Скобелев, М.И. «Воспоминания. 25 февраля – 3 марта». Вечерняя Москва, 12 марта 1927 (Цитирует Черменский, в кн. 4-я Дума...).
Скрынников, Николай. Масонство. Париж, 1921.
Славин, Н.Ф. «Из истории кризиса верхов». История СССР, 1964, №6.
Словцов, Р., псевд. (Н.В. Калишевич). «Дети вдовы». Последние новости, 11 марта 1930.
Словцов, Р. «Масонство во Франции». Последние новости, 18 марта 1930.
Смирнов, С.А. «К истории одного заговора». Последние новости, № 2325, 22 апреля 1928.
Советская историческая энциклопедия, т. 4. М., 1963, с. 619.
Советский энциклопедический словарь. Изд. 2-е. М., 1983.
Соколовская, Тира. «25-я масонская ложа». Русская старина, СПб., 1907, № 3.
Соколовская, Тира. «Из материалов....» там же, № 2.
Соколовская, Тира. «Сокровенность масонских списков». Голос минувшего, М., 1914, № 3.
Советский патриот, газета. Гл. ред. проф. Д.М. Одинец и А.П. Марков, редколлегия: Ступницкий, Волков, A.M. Михельсон. Париж, 1945-1948. (Информация Соц. вестника, № 5-6, 1945 г.).
Спиридович, А.И., ген. Великая война и Февральская революция. 1914-1917гг. 2 тт. Н. И., 1960. (Архив хранится в Йельском ун-те).
Станкевич, В.Б. Воспоминания 1914-1919. 1-е изд. Берлин, 1920. 2-е изд. М.- Л., 1925.
Старцев, В.И. Русская буржуазия и самодержавие. 1905-1907. Л., 1977.
Старцев, В.И. Революция и власть. М., 1978.
Старцев, В.И. Внутренняя политика Временного правительства первого состава. Л., 1980.
«Ставка 25-26 октября 1917 г. Телеграммы и документы». Архив русской революции, кн. 7.
«Ставка и московский комитет общественной безопасности в 1917 г.» Красный архив, № 61, 1933.
Струве, Г.П. «Н.С. Гумилев. Жизнь и личность». Н. Гумилев. Собрание сочинений в 4 томах. Под ред. Г. Струве и Б. Филиппова. Том 1. Вашингтон, 1962.
Струве, П. Б. Размышления о русской революции. София, 1921. Суханов, Н.Н. Записки о революции. В 2 томах. Берлин, 1922. Сухомлин, В.В. «Дневники 1940-х гг. Париж». Новый мир, 1965, № 11.
Сухомлинов, В.А. Воспоминания. М., 1926.
Тальберг, Н., барон. «О Гучкове». Владимирский вестник, № 26.
Татаринов, В. «Современное масонство». Числа, Париж, № 4.
Темкин, Я.Г. Циммервальд-Кинталь. М., 1967.
Тер-Асатуров, Д.Г. Записка о деятельности Российского представительства в Америке (посольства в Вашингтоне и Заготовительного Комитета в Нью-Йорке...). Париж, 1923.
Тер-Асатуров, Д.Г. Дополнительная записка о деятельности Российского представительства в Америке. Париж, 1925.
Терещенко, М.И. «Екатеринбургская трагедия». Последние новости, № 4108, 21 июня 1932.
Тивель, А.; Хеймо, М. Десять лет Коминтерна в решениях, и цифрах. М.-Л., 1929.
Толстой, Л.Н. Письмо к С.А. Толстой, от 15 ноября 1866 г. Полное собрание сочинений, т. 83. М.- Л., 1938.
Тома, Альбер. Об Армении. Перевод и предисловие А. Чобаньяна. Пг.?, 1918.
Троповский, А. «Что такое франк-масоны»? Всеобщий ежемесячник, СПб., 1911, №3, с. 117-129.
Тхоржевский, И.И. «О Гучкове». Возрождение, январь-февраль 1935.
Тхоржевский, И.И. Некролог А.И. Гучкова. Возрождение, №3914, 20 февраля 1936.
Тыркова-Вильяме, А.В. На путях к свободе. Воспоминания. Н. И., 1954.
Утро России, 13 августа 1915. Список будущего правительства (прогрессивного блока), с сохранением трех царских министров – Кривошеина, Поливанова и Игнатьева.
«Учредительное собрание». Красный архив, кн. 28.
«Февраль и союзники». Красный архив, кн. 20.
«Февральская революция в Петрограде». Красный архив, кн. 41-42, 1930. (Документы военной комиссии Государственной Думы).
Филоненко, М.М. «Интервью о деле ген. Корнилова». Русское слово, 10 сентября 1917.
Фракция прогрессистов. Полный сборник платформ Гос. Думы. Вып. 2. СПб., 1913.
Харитон, Б.О. «Некролог В.Д. Набокова». Литературные записки, № 1, Пг., май 1922.
Церетели, И.Г. Воспоминания о Февральской революции. 2 тт. Париж, 1963.
Чебышев, Н.Н. Близкая даль. Воспоминания. Париж, 1933.
Челноков, М.В. «Показания в Чрезвычайной комиссии». Падение царского режима, т. 5, стр. 296.
Черменский, Е.Д. «Кадеты накануне Февральской революции». Исторический журнал, 1941, № 3.
Черменский, Е.Д. Россия в годы империалистической войны. М., 1951.
Черменский, Е.Д. Буржуазия и царизм в первой русской революции. Изд. 2-е. М., 1970.
Черменский, Е.Д. Четвертая Гос. Дума и свержение царизма. М., 1976. Чрезвычайная Следственная Комиссия. Падение царского режима.
Стенограммы допросов. Под редакцией П.Е. Щеголева. Т. 17. Л., 1924-1926.
Шаховской, В.Н. «Sic transit gloria mundi»: 1893-1917 гг. Париж, 1952.
Шидловский, С.И. Воспоминания. В 2 томах. Берлин, 1923.
Шипов, Д.Н. Воспоминания и думы о пережитом. М., 1918.
Ширяев, Б. «О статье Аронсона». Знамя России, № 109.
«Царь Николай II. Судьба останков царской семьи». Знамя России, № 147, 1956.
Шляпников, А.Г. Канун 1917 года. В 2 томах. М., 1922-1923.
Шляпников, А Г. Семнадцатый год. 5 тт. М., 1923-1931.
Шуб, Д. «Поездка Ленина». Новый журнал, № 57.
Шульгин, В.В. Дни. Белград, 1925. Тоже. М., 1927.
Щеголев, П.Е. Охранники и авантюристы. М., 1930.
Энгельгардт, Б.А. Революционные дни. 1921.
Юренев, П.П. «Воспоминания». Последние новости, 3 апреля 1924.
Яблоновский, С.В. Фельетоны о Бунине (по поводу его визитов в сов. посольство в Париже). Русская мысль, октябрь, ноябрь, декабрь 1948.
Яковлев, Н.Н. 7 августа 1914 года. М., 1974.
Яхонтов, Я.Н. «Тяжелые дни». Архив русской революции, кн. 18, 1926.
Z. «Те, кто участвовал в этом». О Протопопове и возможности провокации царского правительства в феврале 1917 г. Последние новости, 30 марта 1924.
Вырезки из газет Возрождение, Последние новости (Париж, 1920 – 1940), Новое время. За свободу (Варшава), Знамя России (Германия) и др., о масонстве. Гуверовский архив.

2. Русские тексты, неопубликованные [147 К неопубликованным текстам, помимо рукописей, отнесены тексты, напечатанные на пишущей машинке, на гектографе, ротаторе, а также – типографским способом, но секретно, и никогда в продажу не поступавшие.]
Адамович, Г.В. Письмо М.М. Тер-Погосяну. ПА.
Адамович, Г.В. Речь о Гоголе. 4 с. 714.
Адамович, Г.В. Речь о Достоевском. ПА.
Алексеев, М.В. Военные письма и документы. Из материалов веры Михайловны Борель. Гувер.
Алексинский, Г.А Переписка с Б.И. Николаевским. Гувер.
Аронсон, Г.Я. Письма к Н.Н. Берберовой. АНБ.
Бебутов, Д.И. Записки. 677 с. Гувер.
Берберова, Н.Н. Письма к Г.Я. Аронсону. АНБ.
Берлин, П.А, Письма к нему Вольского, Кусковой, Мельгунова, Николаевского и др. Гувер.
Библиографические материалы о масонстве, 1922-1940, Гувер.
Бунин, И.А Переписка с Алдановым, Цетлиной и др. 1940-е гг. Гувер.
Бурышкин, П.А. История «Северной Звезды». 8 лекций, 5 с. ПА.
Бюллетень Совета Объединения. №№ 1, 2, 3. Апрель, май, июнь 1939. ПА.
Вакар, Н.П. Переписка с масонами в Париже. Гувер.
Вакар, Н.П. Переписка с братьями «Астреи». Гувер.
Вишняк, М.В. Из бумаг редакции Современных записок. Гувер.
Войтинский, B.C. Воспоминания, т. 3. Рукопись. Гувер.
Вольный каменщик. Бюллетень русских лож. Париж, 1946.
Вольский Н.В. Архив, 10 ящиков, Гувер.
Вяземский, В.Л. Заметки. ПА.
Иванович, Ст. Архивы. Гувер.
(Игнатьев, граф; Штакельберг, барон). «Дело министра Революционной Обороны о военном атташе гр. Игнатьеве и бар. Штакельберге». Гувер.
Кандауров, Л.Д. «Записка». (История русского масонства). Машинопись. 12 с. ПА.
Карпович, М.М. Письма Н.В. Вольскому. 1949-1959. Гувер.
Кефали, М. РСДРП: 1922-1932. История партии. Гувер.
Керенский, А.Ф. Письма Карповичу, Маклакову и др. 1945-1959. Гувер.
Кокошкин, Ф.Ф. Доклад, сделанный 31 августа 1917 г. в заседании Московского комитета к.-д. партии. [Частично напечатан в интервью с К. в Русских ведомостях, 1 сент, 1917]. Гувер.
Кускова, Е.Д, Письма к Керенскому (40 писем). Архив К. в Техасе.
Кускова, Е.Д. Письма к Р.А. Абрамовичу. Гувер.
Кускова, БД. Письма к Н.В. Вольскому. (Частично опубликованы Аронсоном). Гувер.
«Лотос». Анонимный отчет о деятельности ложи. Париж, 1933- 1949. 81 стр. ПА.
Львов, В.Н. Показания. Папка «Дело Корнилова». Колумбийский ун-т.
Маклаков, В.А. Письма к нему Кусковой, Тырковой, Керенского, Вольского, Николаевского, Милюкова, Мельгунова, Стаховича, Чебышева и др. Гувер.
Маргулиес, М.С. Доклад. ПА.
Маргулиес, М.С. Протокол торжественного собрания «Северной Звезды» 4 февраля 1925.
Маргулиес, М.С. Рукопись воспоминаний «Годы интервенции». Гувер.
Маргулиес, М.С. Статья о русском масонстве в журнале Акация. Пер. с французского. ПА.
Мельгунов, С.П. Письма в архивах Алданова, Аронсона, Маклакова, Вольского и др.
Мельгунов, С.П. Архив. Гувер.
Масонский бюллетень. Нью-Йорк, 1945.
Милюков, П.Н. Архив. (Записки Кишкина и Кокошкина о деле Корнилова. Показания Кокошкина 31 августа 1917 г. Московскому комитету к.-д. партии). Колумбийский ун-т.
Николаевский, Б.И. Письмо Мельгунову. 30 июня 1930. Гувер.
Николаевский, Б.И. Письма к Н.В. Вольскому. Гувер.
Николаевский, Б.И. Интервью с П.Н. Милюковым (1927). Гувер.
Николаевский, Б.И. Интервью с Чхеидзе и Гапьперном. Гувер.
Переверзев, П.Н. Речь в ложе. Париж. ПА.
Переверзев, П.Н. Записка Маргулиесу и ответ Маргулиеса. ПА.
Переверзев, П.Н. Отчет за 10 лет существования. 1924-1934. ПА.
Сватиков С.Г. Переписка с Николаевским по поводу «Воспоминаний» Бебутова. Гувер.
«Северная Звезда» – заметки о русской ложе. 2 стр. ПА.
Станкевич, В. Рукописный черновик воспоминаний: 1914-1919. 256 с. Гувер.
Церетели, И.Г. Письма к нему разных лиц, в т. ч. — одно письмо М.И. Цветаевой 1926 г. Гувер.
Чайковский, Н.В. Материалы. Гувер.
Чхеидзе, Н.С. Материалы. Гувер.
Ященко, А.С. Материалы (197 папок). Гувер.

3. Иноязычные тексты, опубликованные
Anet, Claude, La revolution russe. 4 vol. Paris, 1917-19.
Association Antimaconnique. La France maconnique de masquee. Mai, 1907 («Choses de Russie»).
Bakhmetev, B.A. The Legacy of War – Peace. Boston, 1927.
Bakounine, T.A. Le repertoire biographique des franc-macons russes. 18 et 19 siecles. Serie Slave, No. 2. Bruxelles, 1940.
Bazili, N.A., de. Memoirs. Hoover Institution Press, 1973.
Baylot, Jean. Dossier francais de la Franc-maconnerie reguliere. Paris, 1965.
Bell, James Alexander. Famous Masons. Washington, D. C., 1928.
Brault, Eliane. Psychoanalyse de l’initiation maconnique. Paris, 1965. Nouv. ed., revue et augm. Paris, 1975.
Breshkovskaya, Katerina Hidden springs of the Russian Revolution. Stanford, 1931.
Browder, Robert Paul. The Origins of Soviet-American Diplomacy. Princeton 1953.
Buchanan, Sir George William. My Mission in Russia. 2 vols. London, 1923.
Bund. «About Bund and the RSDWP». Russian Review, 1955, No. 4.
Bunyan, J. and Fisher, H.H. The Bolshevik Revolution. 1917-18. Stanford U. Press, 1934.
Brown, John and Grant, Steven; eds. Guide: Russian Empire and the Soviet Union. Russian Archives in the USA Boston, 1981,
Burgina, Anna. Russian Social Democracy. The Menshevik Movement. A Bibliography. [Stanford, 1968].
Buryshkin, Paul. Bibliographie sur la franc-maconnerie en Russie. Ed. par T. Bakounine, Paris, 1967.
Calendrier Maconnique du Grand Orient de France. 1862.
Centre de Documentation Juive Contemporaine. La presse, la propagande et l'opinion publique sous l'occupation. Paris, 1946.
Chabrier, Madeleine. «La Bibliotheque Nationale; 1940-44». Le Journal de Documentation, #1, Oxford, December 1945, pp. 136-147.
Chambrun, Charles, comte de. Lettres a Marie. Petrograd 1914-18. Paris, 1941.
Communist International. Fourth Congress, Leningrad and Moscow. 1922. (Publ. 1923).
Corneloup, J. La Chair quitte les os mais l’acacia refleurira! Preface de Jacques Mitterand. Paris, 1968.
Coston, Henri. «La franc-maconnerie russe». Les Documents Maconniques, No. 5, fevrier 1943.
Coston, Henri, ed. La Republique du Grand Orient. Paris, 1964.
Dan, Lydia (The papers of...) [Recollections of Lenin, Bukharin's meeting with F. Dan, Krivitsky case, etc.] Dordecht, Holland.
Gmeline Patrick, de. Noblesse Russe. Paris, 1978.
Debo, Richard K, Revolution and Survival. The Foreign Policy of Soviet Russia 1917-18. Toronto, 1979.
Dictionnaire de la Franc-Maconnerie et des Franc-Macons. Paris, 1971.
Dictionnaire Universel de la Franc-Maconnerie. Ed. par Daniel Ligou, Paris, 1974.
Les Documents Maconniques. Directeur Bernard Fay. Paris, octobre 1942 – juin 1944 (mensuel).
Dore, Andre. Article dans le Bulletin des Archives Superieurs. Paris: Grand Orient de France, 1982.
Drachkovitch, Dushan. Albert Thomas, diplomate. Mission en Russie. Societe des amis d'Albert Thomas. B.I.T. 1957.
Elkin, Boris. «Attempts to Revive Freemasonry in Russia», Slavonic and East European Review, London, 1966, July, XXXIV.
Encyclopedia of Free-Masonry. Ed. by Albert Mackey, N.-Y., 1966.
F.N.C. La Grande Loge de France, le Grand Orient de France. 4 volumes avec une liste de F. F..... Paris, Diffusion C.A.D.
Fainsod, Merle. International Socialism and the World War. Harvard U. Press, 1935.
Faucher, Jean Andre. La franc-maconnerie en France. Paris, 1968.
Fay, Bernard. Article dans Le Temps, le 2 decembre 1941.
Fischer, Fritz. «Germany's Aims in the First World War». Russian Review. 1967.
Foreign Relations U. S. issued by the State Department. 1933. Negotiations with Russia. National Archives, Official Reports.
Francis, David. Russia from the American Embassy. April 1916 – November 1918. N.-Y., 1921.
Galperine, Samuel. Le bolchevisme et la franc-maconnerie. Paris, 192?.
Giers, M.N. «Memoirs». Revue Canadienne d'Etudes Slaves, 1967-69.
Golder, Frank, ed. Documents of Russian History 1914-1917. N.-Y., 1927. (Also in French: Archives secretes de l'Empereur Nicholas II, Paris, 1928).
Grand Orient de France. Der Sitzungbericht des Pariser Kongresses der Freimauerei der Alliierten und Neutralen Nationen in Juli 1917. Leipzig, 1933.
Grenard, Ferdinand. La Revolution russe. Paris, 1933.
Guchkov, A.I. Speech at the Octobrist Conference, Nov. 21, 1913. Russian Review (London), 1914, No. 1, pp. 141-58.
Guichard, Alain. La franc-maconnerie. Paris, 1969.
Gurko, Vasily. War and Revolution in Russia 1914-18. N.-Y., 1919.
Gurko, V.I. Features and Figures of the Past. Stanford, 1939.
Hahlweg, Werner, Lenins Rueckkehr nach Russland. 1917. Leiden, 1952.
Haimson, Leopold. «The Problem of Social Stability in Urban Russia: 1905-17». Slavic Review, March 1965, XXIV.
Haimson, Leopold. «Les Mencheviks». Cahiers du Monde Russe et Slave, Paris, vol, 14, 1-2.
Hasegava, Tsuyoshi. The February Revolution. Seattle, 1981.
Hass, Ludwik. «Z dziejow wolnomularstva w miedzywojennej Europie srodkowowschodniej». Kwartalnik Historyczny, Krakow, 1975, LXXXII, cz. 1.
Hoare, Samuel. The Fourth Seal. London, 1930.
Hosking, Geoffrey A. The Russian Constitutional Experiment: 1907-1914. Cambridge, 1973.
Huntingdon, W. Chapin. The Homesick Million. Russia out of Russia. Boston, 1931.
Hutin, Serge. Les societes secretes. Paris, I960.
Internationales Freimauerer Lexikon. Eugene Lennhoff und Oskar Posner. Unverwanderter Nachdruck der Ausgabe 1932. Munchen – Zurich – Wien, 1963-65.
International Proceedings. Transcription of Conference of the Supreme Councils 33°. Washington, D. C., 1912.
Inter-University Project on the History of Menshevik Movement. Archives of Columbia University. Series edited by L. Haimson. U. of Chicago Press. Hoover Institution, Russian Language Series.
Izvolsky, A. P. Recollections of a Foreign Minister. English translation by Seeger. Garden City, N.-Y., 1921.
Le Journal Officiel Liste des officiers et dignataires, membres des Supremes Conseils du Grand Orient, des Conseils Federaux des Societes Secretes dissoutes. 12 aout – 22 octobre 1941.
Jubile de la franc-maconnerie reguliere en France. Histoire de la Grande Loge. Paris, 1963.
Karpovich, M.M. «History of the Russian Revolution of 1917». Journal of Modem History, 1930, Vol. 2, No. 2.
Katkov, George. Russia. 1917. N.-Y., 1967.
Katkov, George. The Kornilov Affair. London, 1980.
Keep, J.L.H. «1917: the Tyranny of Paris over Petrograd», Soviet Studies, July, 1968, XX, 1,
Kerensky, A.F. The Prelude to Bolshevism. London, 1919.
Kerensky, A.F. La revolution russe. Paris, n. d.
Kerensky, A.F. La catastrophe. Paris, 1927.
Kerensky, A.F. The Crucifixion of Liberty. London, 1934.
Kerensky, A.F. Russia and History's Turning Point. N.-Y., 1965.
Kerensky, A. and Browder, R.; eds. The Russian Provisional Government 1917. Documents. 3 vols. Stanford, 1961.
Korostovets, Vladimir. Seed and Harvest. London, 1931,
Kovalevsky, M.M. «American Impressions». Russian Review, 1951, X.
Krasny Arkhiv. A Digest by Rubenchik and Bouteille. 2 volumes. Cleveland, 1947-50.
Lantoine, Albert. Les societes secretes actuelles en Europe et en Amerique. Paris, 1940.
Le Bihan, Alain. Loges et Chapitres de la Grande Loge et du Grand Orient. Paris, 1967.
Le Congres Maconnique pendant la Grande Guerre. (Cite par Hutin, p. 39) (British Museum: 4787, bb. II.)
Ledri, Charles. La franc-maconnerie . Paris, 1958.
Lesure, M. L'histoire de la Russie aux Archives Rationales. Paris, 1970.
Letters of the Tsar to the Tsaritsa. 1914-1917. New York, 1929.
Letters of the Tsaritsa to the Tsar. 1914-1916. London, 1923.
Ligou, Daniel. La franc-maconnerie. Paris, 1977.
Lockhart, Sir Robert Brace. Two Revolutions. London, 1957, 2nd edn., 1967.
Makeev, Nicolas and O'Hara, Vallentine. Russia. With an introduction by H.A.L. Fisher. N.-Y., 1925.
Mariel, Pierre. La franc-maconnerie en France. Paris, 1969.
Marques-Riviere, J. Reglement et Constitution de la Franc-Maconnerie. Paris, 1943.
Mellor, Alec. La charte inconnue de la franc-maconnerie chretienne. [Tours, 1965].
Mellor, Alec. La Grande Loge Nationale Francaise. 1980.
Meynell, Hildamarie. «The Stockholm Conference of 1917». International Review of Social History», 1960, V.
Mitterand, Jacques. La Politique chez les FM. Paris, 1973.
Monniot, Albert. Les marts mysterieuses. Paris, «Nouvelles Editions Nationales». (s. d.).
Naudon, Paul. La franc-maconnerie. Paris, 1965.
Nekliudov, A. Diplomatie Reminiscences Before and During the World War: 1911-17. London, 1920.
Nikitin, B.V. The Fatal Years. London, 1938.
Nolde, Boris. Alliance Franco-Russe. (Institut d'Etudes Slaves, No. 7). Paris, 1936.
Nolde, Boris. L'ancient regime et la revolution russe. Paris, 1928.
Noulens, Joseph. Mon ambassade en Russie Sovietique. Paris, 1933.
Paleologue, Maurice. An Ambassador's Memoirs. Transl. from the French. N.-Y., 1924-25.
Palou, Jean. La franc-maconnerie. Paris, 1969.
Paxton, Robert, O. Vichy France. N.-Y., 1975.
Pearson, Raymond. The Russian Moderate and the Crisis: 1914-17. London, 1977.
Rabinowitch, Alexander. Prelude to Revolution: the Petrograd Bolsheviks and the July 1917 Uprising. Bloomington, 1968.
Rabinowitch, Alexander. The Bolsheviks Come to Power. N.-Y., 1976.
Radkey, Oliver. The Election to the Russian Constituent Assembly of 1917. Cambridge, Mass., 1950,
Red Archives: Russia State Papers 1910-18, ed. by C. S. Vulliamy. London, 1929 (quoted by Karpovich in Journal of Foreign Affaires.).
Riquet, Michel. Les F.-M. Dialogues entre M.R. et Jean Baylot. Paris, 1968.
Riha, T. «Miliukov and the Progressive Bloc in 1915». Journal of Modem History, Chicago, 1960, XXXII.
Riha, T. A Russian European: Paul Miliukov in Russian Politics. Notre Dame, 1969.
Romanov, Grand Duke Nicholas Mikhailovich. La fin du tsarisme. Lettres inedites a Frederic Masson. 1914-1918. Paris, 1968.
Rosen, R.R., Baron. Forty Years of Diplomacy. 2 vols. N.-Y., 1922.
Rosenberg, William G. Liberals and the Russian Revolution. Princeton, 1974.
Rossignol, Dominique. Vichy et les franc-macons. 1940-44. Paris, 1981.
Sadoul, Jacques. Lettres de Jacques Sadoul a Albert Thomas. Notes sur la Revolution Bolchevique 1920. Paris, 1950.
Saint-Charles, Pierre. La franc-maconnerie au Parlement. Paris, 1956.
Schechtman, Joseph B. The Vladimir Jabotinsky Story. 1 vol. N.-Y., 1956-61.
Simmons, E., ed. Continuity and Changes in Russian and Soviet Thought. Cambridge, Mass., 1955. (Karpovich on Maklakov and Miliukov).
Smith, Clarence Jay. The Russian Struggle for Power. 1914-17. N.-Y., 1956.
Smith, Nathan. «The Role of Russian Freemasonry in the February Revolution...». Slavic Review, December 1968, XXVII.
Smith, Nathan. «Masonic Movement in Russia after 1905», and 15 other articles in the Modern Encyclopedia of Russian and Soviet History, among them: on I.V. Gessen, F.A. Golovin, N.N. Kutler. A.A. Manuilov, V.D. Nabokov, N.V. Nekrasov, V.A. Obolensky, I.I. Petrunkevich, and more. (Gulf Breeze, FL, 1976).
Spiridovich, A. Les demieres annees de la Court de Tsarskoe Selo. 2 vols. Paris, 1928-29. (vol. 2, p. 328 – sur Bebutov).
Telepnev, B. Freemasonry in Russia. XXXV Ars Quatuor Coronatorum. London, 1922.
Thomas, Albert. «Journal de Russie». Cahiers du Monde Russe et Sovietique, 1973, vol. 14, No. 1-2.
Trotsky, Leon. The First Five Years of the Comtnunist International. Vol. 1 & 2. London -New York, 1953.
U.S. Documents. No. 86. 67th Congress, 2nd Session. Loans to Foreign Governments. Leffingwell Memorandum, June 28, 1919.
Vandervelde, Emile. Trois aspects de la revolution russe. Paris, 1918.
Villard de Honnecourt. Travaux. Vol. 8. 1972.
Wade, Rex. The Russian Search for Peace: February-October 1917. Stanford, 1969.
Williams, Robert Chadwell. Culture in Exile: Russian Emigres in Germany, 1881-1941. Ithaca, N.-Y., 1972.
Wirth, Oswald. La franc-maconnerie rendue intelligible a ses adeptes. Paris, 1975.
Woytinsky, Wladimir. Stormy Passage. Vols. 1, 2. Vanguard Press, 1961.
Zeman, ZA.B. Germany and the Revolution in Russia: 1915-18. London, 1958.
Zeman, Z. and Scharlau, W. The Merchant of Revolution. London -New York, 1965.
4. Иноязычные тексты, неопубликованные [148 К неопубликованным текстам, помимо рукописей, отнесены тексты, напечатанные на пишущей машинке, на гектографе, ротаторе, а также – типографским способом, но секретно, и никогда в продажу не поступавшие.]
«Cahiers de la GLDF». (Anonyme).
Gloton, Edmond, compilateur. «La Chaine de l'Union», Manuscript. (Avant 1940).
GLDF. «Constitution et Reglements Generaux». GLDF 1894. Rites Ecossais. Paris, 1923.
«Grand Orient de France. Supreme Conseil». Pour la France et les Possessions Franfaises. Cahiers des Grades Symboliques. Installation d'Ateliers. Inauguration du Temple. Banquets. Pompes funebres. Annee 0887.
Kandaurov et Sliozberg. Notes sur la Franc-Maconnerie. Grande Loge. Consistoire «Rossia». 11 pages. Exemplaire appart. a P. Pereverzev. 1929.
Kandaurov, L.D. Note to P. Pereverzev, 1 page.
Komfeldt, Michel. «Memoire sur la F.M. Russe». Exemplaire hectographie No. 56, appart. a P. Pereverzev. Contresigne pour authenticite par \ \ L. Kandaurov et G. Sliozberg. 29 avril 1929. (Rites Ecossais).
Maklakov, Basil A. «La Franc-Maconnerie». Dactylographie. 1943, a la prison de la Sante, Boulevard Arago, Paris.
Margulies, Emmanuel S. «La Franc-Maconnerie en Russie depuis 25 ans». Acacia, No. 16, fevrier 1925. Pp. 288 – 292.
Masonic Club Russia. Bulletin No. 1. 1943. Dedicated «To the Memory of Brother Ossorgin». Hectograph. (Including an obituary on Avxentiev, and other materials by: Aldanov, G. Gurevich, Delevsky, Imshanetsky, Charles Johnson, Mendelson, Mabo, Leites and Liberman).
«Notes sur Ossorgin». 2 pages.
«From an Official List». 1 p.
Points de Vue Initiatiques. Un bulletin paraissant 4 fois par an avant 1940.
Provisional Government. Relations with France. 1917-1924. Hoover.
Radio-Paris, 26-me emission. Mardi, 13 avril 1943, de 9:40 a 9:50.
Rapport du Groupement des Loges de la GLDF, le 28 fevrier 1952. 15 pages dactylographiees.
Reglement Special du Consistoire \. «Rossia». Annees 1, 2, 3, Installe а l'Orient de Paris le 10 fevrier 1927. 5 p.
Revue Internationale des Societes Secretes. Rue Cadet, Paris.
United History of Russian Masonry, Typescript. 1931(?). Archives du Grand Orient, Paris.

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ
Абрамович Л. 129
Авксентьев Н.Д. 17, 18, 83, 84, 119, 129, 147, 194,209, 217, 218, 223, 225, 300
Аврамов 129
Агаджаньян проф. 129
Агапьев Федор 129
Агафонов Валерьян 102, 106, 107, 129
Агров 129
Адамов М.А. 130
Адамов М.К. 130
Адамович Г.В. 112, 130, 160,214, 218-220, 307, 314
Аделюс Андре 114
Аджемов М.С. 5, 58, 74, 130,309
Аитов В.Д. 78, 83, 84, 101,103, 104, 107, 118, 130,222, 228, 230
Аитов Д. 130, 160, 228
Аладьин А.Ф. 25, 130
Алданов М.А. 6, 19, 20, 42, 83, 84, 115, 128, 130, 173, 278, 303, 304, 311, 317,322, 324
Александрович 131
Алексеев Борис 37, 71
Алексеев М.В. ген. 43-46, 59, 61, 64, 70, 72, 74, 131, 145, 148, 177, 195, 207, 217, 299, 336, 337
Алексеев Н.Н. 255-258
Алексинский Григорий 57, 257
Альбрехт А.П. 131
Альперин A.M. 131
Альперин А.С. 83, 106, 107, 109, 113, 131, 224, 303305, 310, 313, 319, 321, 322
Альперин Ю. 131
Амилахвари Л. 131
Амфитеатров А.В. 22, 29, 132
Андреев Вадим 113, 132
Андреев Валентин 132
Андреев Леонид 132
Андреев Н.Е. проф. 119, 132
Андреева М.Ф. 316
Аничков Е.В. проф. 29, 132, 224, 241, 243
Аничкова A.M. (Иван Странник) 224
Антонов 132
Антоновский Юлий 132, 241
Анэ Клод 28
Апостол П.Н. 119, 132, 312
Аргунов А.А. 133,160,217
Ариэс 83, 133
Арман Морис 114
Аронсберг 107, 108, 115, 133
Аронсон Г.Я. 8, 9, 46, 128, 133, 233, 255, 262, 265, 270-272, 287, 291, 293-297, 321, 325-330
Ароньян (Аронян) 133
Артамонов 101, 133
Аскенази 133
Астров Н.И. 56, 68, 72, 133, 187, 337
Бабель И. 334
Бабович Л. 134
Баженов Н.Н. 23, 25, 26, 28, 72, 134, 194, 240, 242, 244, 245, 246, 247, 249
Байрон Джордж Гордон 87
Бак Юлиан 134
Бакунин А 134
Балавинский 134, 242
Балаховская-Пети С. Г. 39, 72, 134 144
Балаховский Д. Г. 134
Бантыш 112, 135
Барановский В.Л. 74, 135
Барк П.Л. 135
Барлант А. (Барлант) 115, 135
Барт 30, 135
Барышников А 135
Барятинский В.В. 67, 136
Басаков 136
Бауман 136
Бахметев Б.А. 24, 116, 128, 136, 220, 229, 278, 282, 300, 308, 314
Бахметьев Ю.П. 24, 220
Бахрушин Д. 136
Башкиров В. 136
Бебутов Д.О. 23, 28, 30, 128, 136, 194, 237-249, 255
Беклемишев П. 137
Белоусов 110
Белоцветов Н. 137
Белоцветов С. 137
Белый Андрей 27, 52, 266
Бенеш Эдуард 260, 270, 275
Бенкендорф А.К. 24,59,182, 231
Беннигсен Адам П. 137
Беннигсен Э.П. 101, 137
Бенуа А.Н. 312, 322
Берберов Л.Р. 113, 128, 137
Берберов М.И. 137
Берберов Р.И. 71, 128, 138
Бердяев Н.А. 313, 321
Бересневич 138
Беркенгейм А. 138
Берлин П. А. 321
Бернацкий М.В. 71, 116, 138, 177,312
Бернштам 116
Бернштейн О. 103, 107, 114, 138
Бернштейн С.И. 334
Биксио Джироламо 251
Биксио Жак-Александр 251
Билибин И.Я. 138
Блан Р. 139
Бланк Р.М. 139
Блок А.А. 28, 52, 202
Блох Раиса 119
Блюмель 311
Блюменталь А. 139
Бо Э. 139
Бобринский А. 139
Бобринский В.А. 139
Бобринский П.А. 84, 100, 101, 106, 107, 109, 118, 139, 222, 228
Бобровский М. 140
Богданов Б.О. 140
Богданов Н.И. 140
Боголепов А. 140
Богомолов 120, 162, 176, 201, 202, 218, 234, 304-307, 310, 316, 318
Богучарский В.Я. 140, 260
Бодрийяр 111
Болдырев ген. 217
Болховитинов 51
Бородин 8,221
Бороздин 140, 241
Боткин С.Д. 140
Бразоль Б.Л. 221
Брайкевич 116, 140
Брамсон Л.М. 140
Браславский А.Я. 140
Браудо А.И. 141, 291
Брилль 79, 141
Брун 141
Брусилов ген. 45, 170
Брюсов В.Я. 27, 266
Буастель Жак 111, 121
Бубликов А.А. 38, 47, 72, 141, 233
Будберг А. П. барон 53
Будберг М.И. 256,264,316
Букейханов 247
Булатович Р. 107, 113, 141
Булгаков С.Н. 312
Буле 23, 26, 29, 132, 163, 164, 183, 186, 244, 246
Бунин И.А. 6, 120, 304, 307, 315, 319
Бургина А.М. 10, 238, 263
Бурцев В.Л. 57, 62, 64, 137, 160, 195, 312
Бурштейн 101, 141
Бурыгин Д.М. 29, 141
Бурышкин П. 107, 113, 141, 221, 254, 255, 260-262, 274
Буслов 247
Бухало В. 83, 142
Бухарин Н.И. 118, 256, 315
Бьюкенен Джордж 45, 56, 73, 74, 153, 196, 198, 336
Вайнштейн Л.Е. 142
Вакар Н.П. 119, 142, 221, 222, 278, 279
Валери-Радо Р. 111, 121
Ван Раальто 83
Вандервельде 39
Вельмин 270, 316, 321
Вельяминов-Зернов 142
Вельяшев Д.Л. 113, 142
Венгеров С.А. 224
Вердеревский Д.Н. 47, 48, 71, 72, 100, 106, 107, 142, 177, 305, 316
Веретенников А.П. 78, 100, 103, 104, 107, 113, 143, 222, 247
Вернадский В. И. 143
Верховский А.И. 37, 41, 47, 48, 59, 61-63, 71, 72, 286
Вершинин В.М. 143
Вивиани 39, 72, 335
Вильде-Дикой 119
Вильк А.З. 143
Вилькен 143
Вильяме Гарольд 205, 231
Винавер М.М. 5, 58, 74, 118, 130, 141, 143, 160, 187, 190, 300, 308, 309, 323
Витте С.Ю. 70, 194, 206, 226, 312
Вишницер М. 143
Вишняк М.В. 270, 323, 326, 328
Водов С. 323
Войтинский В. 63, 74, 200
Волков Н.К. 30, 116, 144, 278, 279
Волковысский А. 84, 144
Волконский С.М. 67
Волошин М.А. 223
Вольский Н.В. 9, 10, 218, 254, 254-257, 259, 260, 263, 269, 273, 291, 309, 310, 321, 323, 324
Вольский ген. 51
Вольфсон М.К. 119, 144, 312
Боровский В.В. 263
Воронов д-р 120, 144
Воронович Н. 144
Воропаев М.А. 145, 154
Врангель барон 68, 78, 209, 314
Врацьян С.Л. 145
ВургафтЛ.М. 84, 145
Вырубов В.В. 26,64, 116, 135, 145, 207, 228, 270, 288, 290, 298, 316, 319, 324
Вяземский В.Л. 103,107,118, 145, 222, 223, 228
Вяземский Д. Л. 46, 145
Вяземский П. 303
Гавронская Л. 119
Гавронский Б. О. 146
Гагарин 146
Газданов Г.И. 113, 115, 122, 146, 320
Гальм 146, 241
Гальперин И.М. 146
Гальперин С.З. 146
Гальперн А.Я. 30, 71, 146, 255, 264
Гамбаров 26, 29, 147, 202, 241, 243
Гарви П.А. 258, 263
Гардер Н.В. 147
Гарибальди 35,251
Гвозданович 113, 147
Гвоздев К.А. 71, 147, 177
Гегечкори Е.П. 147, 255
Гейден П.А. 25, 32, 33, 71
Геловани 241
Гершун Б.Л. 147, 225
Гессен В.М. 147
Гессен И. В. 5, 57, 147, 188, 291,335
Гефтер А, 147
Гидони 148
Гилелович 107, 113, 148
Гиппиус З.Н. 44, 223
Гире 116, 300, 310
Гитлер Адольф 12, 234, 257, 306,318
Глазберг Н.Б. 113
Гласберг (Глазберг) В.Н. 107, 148
Гликберг А.М. (Саша Черный) 148
Годнее И. В. 47, 71, 148
Гойер Лев фон 148
Голеевский Н. 100, 148, 228
Голобородько 148
Головин Н.Н. ген. 64, 148, 312, 316
Головин Ф.А. 34, 72, 149, 247-249, 271
Гольденштейн Н.А. 149
Гольдовский А. 149, 242, 249
Гольдрин С.Ф. 107, 113, 149
Гольдштейн М.Л. 149
Гольм(?) 241
Гольстейн А.В. 67, 149, 154, 223, 224
Гольц фон-дер- 152
Гонкуры бр. Э. и Ж. 251
Горбунов 113, 115, 149
Гордеенко 247
Гордовский 103, 107, 113, 149
Гордон Э.Н. 149
Горемыкин 34, 71
Горлин М. 119
Горький М. 21, 46, 72, 128, 178, 189, 195, 256, 262, 270, 275, 323
Год М. 74, 226
Граве Б. 335
Гревс Татьяна 79, 150
Греков 47
Гренар 282
Григорович-Барский Г.Д. 150
Григорович-Барский Д.Н. 116, 150, 334
Гримм Д.Д. 150
Гринберг Л.А. 150
Гродницкий В.Л. 150
Громан ВТ. 150
Тройский Николай 150
Тройский П.П. 150
Гроссер В. 115, 150
Грубер 78, 84, 150
Грузенберг О.О. 151
Грусье А, 120
Грэг В. 151
Грюнберг В. 107, 114, 114, 151
Грюнберг С. 115, 151
Грюнвальд К. 151, 153
Гузовский 234, 304, 305
Гукасов А. О. 309, 310, 323
Гуль Р. 151,224,225,256
Гулькевич 24, 54, 116, 151, 195, 232, 297, 309
Гумилев Н.С. 81, 134
ГурвичГ.Д. 119, 151
Гурко Вас. Иос. ген. 29, 33, 70, 152, 231
Гурович Я. С. 152
Гучков А.И. 29, 32, 34, 43-47, 49, 50, 53, 61, 62, 71, 72, 74, 118, 131, 145, 152, 168, 183, 190, 206, 208, 254-265, 274, 275, 299, 309, 314
Гучков Н.И. 72, 152, 295
Гучкова-Трейль Вера 259, 263, 264
Гэд Жюль 110
Давидов 152
Давыдов А.В. 100, 106, 118, 152, 225-228, 291
Дан Л.О. 9, 254, 262, 269
Дан Ф.И. 53
Данилевич 74
Данилов 153
Бриньон Де 111
Де Витт 103, 113, 143
Де Голль Шарль 122, 123, 295
Де Гурмон Реми 223, 224
Дезобри 222
Делевский Я.Л. 153
Дельвилль 111
Демидов Е.П. 24, 153
Демидов И. П. 30, 119, 153, 279, 319
Демьянов А.А. 241, 242, 285, 286
Ден В. 153
Деникин А.И. 78, 133, 138, 157, 337
Де Роберти Е.В. 29, 194, 240, 243
Джакели 107, 115, 153
Джамальян А. И. 153
Джаншиев М. 107, 115, 153
Джефферсон 313
Дживилегов А. К. 153
Джунковский ген. 154, 160
Дмитриев проф. 247
Дмитрюков И.И. 33, 34, 73
Добровольский 58, 336
Добрый А.Ю. 154
Добужинский М.В. 154, 322
Довконт Ф. кап. 154
Доде Альфонс 223
Доде Леон 119,251
Долгополов 116, 154
Долгоруков Павел Дм. 32, 49, 66-68, 72, 154, 187, 224, 337
Долгоруков Петр Дм. 32,154
Дуаньон 268
Дубинов В.В. 155
Думер Поль 38
Дурново П.Н. 6, 42, 68
Духонин ген. 64, 145
Дьяконов П. 155
Дюмениль де Грамон М. 114
Дюпюи Ришар 123
Дягилев С. 322
Евлогий митроп. 305, 307
Евреинов Н.Н. 155, 170
Егизаров Е.М. 155
Елпатьевский 116
Емельянов В.Н. 155
Енукидзе 80
Ермолов Борис 114, 155
Ермолов Д.Н. 155,321,324
Ерухманов А.И. 155
Ефремов И.Н. 30, 71, 116, 155, 193
Жаботинский В.Е. 156
Жданов В. К. 103, 114, 156
Жданов (сын) 107, 156
Жданова 156
Житков К.Г. 156
Жихарев д-р 156, 241
Жордания 51
Жорес 251
Жуковский В. 303
Забежинский Г. Б. 156, 234, 225
Забелло 24, 157
Завадский Леонид 157
Завриев И.Х. 157
Зайдман 157
Зайцев Б.К. 120
Залюбовский ген. 221
Зарудный А.С. 73, 157, 203, 286
Захаров В. 157
Захарьин С.А. 108, 123, 157
Збиза А. П. 157
Зеелер В.Ф. 109, 157, 323
Зелинский д-р 26, 157
Зензинов В.М. 158, 195, 217, 310, 316, 319
Зильберштейн А. 100, 158
Зноско-Боровский Е.А. 158

<<

стр. 2
(всего 3)

СОДЕРЖАНИЕ

>>