СОДЕРЖАНИЕ

РНФ - РОССИЙСКИЙ - РНФ НАУЧНЫЙ
ФОНД



\

НАУЧНЫЕ ДОКЛАДЫ




АЛЕКСЕЙ БОГАТУРОВ
МИХАИЛ КОЖОКИН
КОНСТАНТИН ПЛЕШАКОВ




ПОСЛЕ ИМПЕРИИ

ДЕМОКРАТИЗМ И. ДЕРЖАВНОСТЬ ВО
ВНЕШНЕЙ ПОЛИТИКЕ РОССИИ
Председатель РНФ - Н.Шмелев
Президент РНФ - А. Корту нов
Международный научно-консультативный совет РНФ:
А.Аганбегян, Е.Амбарцумов,
д-р Х.Балдер (США), д-р Й.Биннендайк (США),
О.Богомолов, Ч.Ботсфорд (США),
д-р Б.Брюссе (США), Д.Волкогонов, Ю.Воронцов,
Д.Гвишиани, А.Гранберг, д-р М.Гудман (США),
А.Емельянов, В.Журкин, д-р А.Камински (Польша),
Ю.Карякин, д-р Д.Ким (Ю.Корея), д-р В.Клеменс (США),
д-р Дж.Кульман (США), д-р Г.Лапидус (США),
д-р Н.Макфарлейн (Канада), д-р Дж.Най (США),
А.Собчак, В.Тихонов, д-р Чон-Ки Чой (Ю.Корея),
С.С.Шаталин, А.Яковлев, Ю.Яременко.

Международный попечительский Совет РНФ.
В.Игнатенко, д-р Р.Ким (Ю.Корея), О.Лацис,
В.Потанин, Г.Старовойтова, В.Телегин,
д-р С.Шейнбаум (США), К.Ясумото (Япония).

Мнение высказанное в докладах отражает личные взгляды
авторов и не обязательно представляет позиции Фонда.




© Российский научный фонд, 1992
Содержание
Введение
Раздел 1. Место Российской Федерации в международной системе
1."Двусубъектный суверенитет" в рамках СНГ
2. Геополитические функции России на современном этапе
Раздел 2. Вариант идеологического обоснования внешней политики
I.Национальные устремления и национализм
2."Многонациональная державность"
Раздел З. Политические приоритеты
1.Общая соподчиненность задач
2.Подход к территориальным размежеваниям
З. Проблема прав человека на современном этапе
Раздел 4. Изменение роли силового фактора и международно-политический аспект
национальной безопасности
1. Новые вызовы и реформа вооруженных сил
2. Вопрос о правопреемстве
Заключение
Введение
Короткий период длиной всего в один год от объединения Германии и иракской
агрессии в Кувейте в 1990 г. до крушения Союза ССР в 1991 г. стал этапным в том
смысле, что вместил в себя полное разрушение ялтинско-потсдамской подсистемы как
центрального элемента послевоенной глобальной структуры. Начавшись как строго
управляемый, этот процесс после августовского путча в Москве вышел из под
контроля. Хлынув лавиной, события смели по меньшей мере половину тех
стабилизирующих структур, на создание одних только основ которых международному
сообществу понадобилось целое десятилетие с 1945 по 1955 г. Промежуточный итог
этого объективно неизбежного и позитивного, но трагического в своей стихийности
процесса состоит в том, что сегодня Евразия, во всяком случае центральная и восточная
ее части, оказалась на грани конфликтности такого уровня, которого не существовало
со второй мировой войны.
Повержение коммунизма на большей части материка (и неминуемая
трансформация оставшихся коммунистических режимов) сами по себе не означили
наступления эры стабильности и рациональности. Нынешнее обострение старых
евразийских конфликтов и возникновение новых печально свидетельствуют о том,
насколько далека планета от "автоматического" торжества гуманистических ценностей
и их превращения в доминанту мировой политики. И сегодня международные
отношения отнюдь не свободно от насилия, остающегося одним из основных, хотя уже
и "чрезвычайных" средств национальной политики.
И все же главный источник напряженности видится в другом. Международная
система сама по себе, объективно, уже начала облекаться в новые структурные связи и
отношения, тогда как политическое - и политологическое - сознание в основном еще
сильно запаздывает в осмыслении надвигающихся сдвигов. Впервые, по крайней мере
за пять послевоенных десятилетий, значения понятий "мировая систем " и "мировой
порядок" перестали совпадать: спровоцированные межгосударственным переделом к
востоку и югу от Одера структурные сдвиги в силу их стремительности и
непредсказуемости уже не "освящены" нормативностью полноценного понимания и
признания со стороны сообщества и, следовательно, во многом, если не в основном,
происходят вне его контроля, а подчас и влияния.
Саморазвитие мира, которым, пытаются управлять через НАТО, ООН и "семерку"
- институты, "плоть от плоти" порожденные биполярностью - возможно, каждым
новым днем отрицает их существование. Так, однажды "цивилизованное сообщество"
рискует дождаться пренеприятного известия о том, что международная система
развивается совсем иначе, чем о том принято было думать. Соответственно, и
внешнеполитический инструментарий для ее регулирования может оказаться
непригодным.
А потому так важно - нет, не угадать, - но попробовать отделить зерна от плевел -
геополитические реалии, которые были и остаются первичными для определения роли
того или иного государства, от политико-психологических нагромождений
российского, да и не российского общественного сознания, растерянно мятущегося
между наивными стереотипами "либерально-демократического романтизма" и
пугалами "неокоммунистической авторитарности".
Авторы попытались вычленить основополагающие, "надпартийные" интересы
своей страны в сфере ее международных отношений и внешней политики в этот
труднейший период становления. При этом не ставилась задача дать исчерпывающий
перечень неотложных внешнеполитических задач России - он занял бы слишком много
места, да и написано на этот счет было уже достаточно. Важнее другое - оценить,
насколько функции, которые может и в принципе должна была бы принять на себя
Россия, совместимы с теми базисными переменами и тенденциями в международной
системе, с упоминания которых мы начали это введение. Избежать безвольного отказа
от использования "от века данных" геополитических возможностей в интересах
международной стабильности как условия демократического развития и благополучия
России. Но и не взваливать на изнеможденную страну имперского бремени "вселенской
ответственности" под ложными лозунгами исторических предначертаний. Под этим
углом зрения в основном написана эта работа. Пока что Россия не выработала свое
новое видение мира, четкой системы приоритетов и механизма осуществления своих
интересов. Сами эти интересы до сих пор остаются предметом ожесточенных споров.
Отдавая должное мнениям, которые уже были высказаны, и не претендуя на знание
истины в последней инстанции, авторы, тем не менее, предлагают этот доклад в
качестве собственной политологической гипотезы и просят его воспринимать в этом
качестве.

Раздел 1. Место Российской Федерации в международной
системе
Все великие империи погибали. На их месте возникали, условно говоря, новые
национальные государства. Дальнейшие их судьбы могли быть разными - от
превращения в новые империи до дальнейшего дробления. С точки зрения
международной стабильности все эти трансформации вели к ее упадку, выражавшемуся
в серии малых, а иногда и больших войн в результате которых складывался новый
баланс, который мог быть, а мог и не быть основой новой стабильности. В последнем
случае войны могли продолжаться почти неограниченно долго. Такова классическая
схема, воплощающая, как представляется, базисную тенденцию - самоутверждение
национальных государств, которые неизбежно должны сначала "переболеть"
национализмом, чтобы только потом осознать обусловленные им потери. В этом
смысле дезинтеграция на территории бывшего СССР - явление закономерное.
Вместе с тем, в новое время в эту схему стали вноситься коррективы. Процесс
этот шел во многом бессознательно и принимал форму разделов мира между наиболее
сильными державами. По поводу этих разделов было и будет еще сказано много
горьких и справедливых слов. Но была в этом процессе объективно и другая сторона:
он стабилизировал международную систему, с одной стороны, и давал более слабым
нациям, включенным в империи, "подрасти" до такой степени зрелости, когда их
суверенизация уже не влекла за собой автоматически войн с соседями (хотя и не
исключала их в принципе).
Чем более жестко структурирован мир - его главными опорными конструкциями,
естественно, всегда были отношения между наиболее сильными державами (в 19 в. все
они - империи), тем больше шансов "мирного дебюта" молодых государств, хотя путь к
самому дебюту в этом случае сложнее, дольше и мучительнее, чем внезапный "прорыв"
в независимость в условиях распада несущих международных конструкций.
Примеры относительно мирного дебюта - Греция в первой, Болгария и Румыния в
последней третях прошлого век . Ревнивые очи не сводивших друге друга глаз Турции,
России, Австро-Венгрии и Франции практически исключали шансы для пограничных
войн между молодыми государствами, а их границы гарантировались
многосторонними международными соглашениями. Нетрудно предвидеть возражения
и упрек: борьба Греции и Болгарии за национальную независимость стоила много
крови разным народам. Увы, это так. Но кровь эта проливалась относительно малыми
порциями, растянутыми на десятилетия. Нынешний виток борьбы за национальное
самоопределение похож на прежний, но спрессованный во времени. Отсюда более
обильные потоки крови, острее шок и фатальнее последствия для самих
самоопределяющихся наций, уже не говоря о международной стабильности вообще.
Примеры такого кровавого прорыва - Хорватия, Армения, Молдова - несут в себе
гораздо большие шансы тотального взаимоуничтожения, жертвами которого прежде
всего становятся не воины, а гражданское население. Стабилизирующий костяк
Югославской федерации или СССР был разрушен, а западные державы оказались
полностью поглощены тем, чтобы удержать "поплывшие" стабилизирующие
конструкции в тех регионах, на западе Евразии, где их интересы обширнее.
Не приходится думать, что лидеры "второго потока" союзных республик,
ринувшихся вон из СССР уже после путча, успели хорошо подумать над этим
сопоставлением. Но и не это важно. Значимо, что, пусть интуитивно, они успели
осознать опасность шага, противиться которому каждая республика по разным
причинам в тот момент не могла. Отсюда сразу же после декларированной анафемы
"союзному игу" посткоммунистические националисты дружно проголосовали против
его одномоментной отмены, ограничившись его хотя и очень существенным, но все же
только смягчением. Видимость радикальности происшедшего была достигнута за счет
ликвидации союзных структур власти - самый факт которой закамуфлировал то
обстоятельство, что в экономическом, и военно-политическом смысле роль союзных
структур взяла на себя Россия -опять хаки с почти молчаливого (демонстративные по
форме и вялые по сути протесты Киева - исключение, не определившее общей
ситуации) согласия республик, то есть новых независимых государств.

1."Двусубъектный суверенитет" в рамках СНГ

Очевидно, попытка организации хаоса на территории бывшего СССР была
исторической неизбежностью в том смысле, что воплощала возросший - кстати, сказать
и в условиях советского "социализм " - уровень общей культуры национального
мышления, тенденцию к его рационализации по стандартам западного индустриального
общества. Хотя не менее ясно и то, что это далеко не полная и совсем не окончательная
победа разума над эмоциями национального самоутвреждения. Создание СНГ с самого
начала было паллиативом. Ни одна сторона не имела четкого видения перспектив
Содружества и не осознавала до конца те цели, которые она преследует, участвуя в
нем. Подобным паллиативом СНГ оставалась и на осень 1992 год. Естественно, что
перспективы СНГ до сих пор не ясны, и колеблются от упрочения Содружества до
существенного сужения числа его членов или вовсе распада. Пока что ценой
сохраняющегося достаточно хрупкого компромисса является его практически полный
паралич в политическом, да и военно-политическом отношении. Вместе с тем
очевидно, что понимание важности сохранить между собой отношения
преференциальной ассоциации не утрачено.
Новое содружество обозначило лишь контуры политической структуры, в рамках
которой немедленно стали проявляться противоречия между ее составляющими.
Вместе с тем, стало ясно, что внешняя политика как России, так и других республик в
ближайшие годы не будет полностью свободна от ограничений, закономерно
налагаемых добровольным вхождением в новую ассоциацию как ассоциацию
промежуточного типа от наднационального к межгосударственному, и следовательно,
сочетающую черты обоих. СНГ остается одним из важных элементом международного
окружения России, фактором всестороннего влияния на ее внешнюю политику.
Говоря об СНГ, необходимо постоянно иметь в виду новое качество всех его
членов. В частности, возвращение России в "мировой концерт" в 1991 г. не было
равнозначно появлению в нем той страны, которой она его покинула в 1917 г. (Точно
так же, как, например, независимая Эстония образца 1991 г. по сравнению с Эстонией
1940 года - тоже совершенно другая страна.) Прежняя Россия была империей по
крайней мере в двух отношениях. Во-первых, обширные нерусские территории по
периферии государственных границ входили в нее в качестве неотъемлемых частей и
считались принадлежностью короны. Во-вторых, в сфере внешней политики глава
государства руководствовался интересами империи в целом. Устремления отдельных
частей реализовывались в них опосредованно, преломленные через призму интересов
собственно России.
Нынешняя ситуация заметно отличается от прежней. Россия действует в мире
одновременно в двух качествах - как независимое, суверенное государство,
существенно уменьшившееся в размерах; и одновременно как представитель целого
ряда вошедших в СНГ юридически независимых республик.
Двусубъектный суверенитет для нее в этих условиях означает:
- во-первых, признание Россией прав и внешнеполитических обязательств
прежнего Союза и того объединения, которым должен стать СНГ, как своих
собственных;
- во-вторых, готовность России принимать собственные внешнеполитические
обязательств, не имеющие отношения к общесоюзному "наследству" и возможные
будущим межреспубликанским обязательствам; эти обязательства могут быть шире
"содружеских", но не могут им противоречить.
Ряд членов СНГ при этом добровольно делегируют Москве некоторые важные
функции, связанные с защитой их политических, экономических и оборонных
интересов на глобальном уровне прежде всего в главных международных организациях
и институтах. Причем любопытно, что эти полномочия делегируются именно Москве, а
не столице СНГ Минску, поскольку Содружество по воле его участников лишено
сколько-нибудь серьезных прав в сфере внешней политики. Таков еще один парадокс
текущего момента - бег республик от структур старого, но нейтрального в
национальном отношении, Центра приводит большинство из них не к вожделенной
самостоятельности, а к сотрудничеству с Россией. Причем, если тенденция
передоверять Москве отношения с "дальним зарубежьем" в последнее время заметно
ослабла, то окрепло намерение республик использовать Россию для достижения своих
целей на бывшей "союзной" территории.
Понятно, что в этом случае дипломатия Москвы находится в более сложном
положении, чем 75 лет назад. С одной стороны, ей необходимо исходить из
приоритетности национальных интересов самой России. С другой, политическая и
моральная ответственность перед более слабыми членами СНГ будут вынуждать ее в
ряде случаев ограничивать свои действия, соизмеряя их с устремлениями партнеров по
Содружеству. Скажем, в области мирохозяйственного сотрудничества на Россию будут
давить отсталые анклавы Средней Азии, в сфере военно-стратегических переговоров -
реальные и потенциальные амбиции Украины и Казахстана, прав человека -
одновременно интересы всех борющихся сторон в Молдове, Армении, Азербайджане,
Грузии, а теперь и в Таджикистане.
От Москвы требуется чрезвычайно тонкая и сложная дипломатическая игра:
необходимо исходить из специфически российских интересов и в то же время
поддерживать определенный баланс сил в регионах бывшего СССР; зачастую от
позиции России зависит судьба тех или иных режимов независимых республик..
Вопрос об издержках соответствующей политики, соотношения затраченных усилий и
конечных результатов, баланс российского влияния в регионах стоит чрезвычайно
остро. Дело осложняется тем, что речь идет не об абстрактном влиянии России, а о
влиянии России там, где от этого зависят судьбы русского населения, а подчас и
территориальная целостность России.
Заметных усилий требует согласование интересов даже между тремя славянскими
республиками. По счастью, это не означает неизбежности конфликтов, хотя очевидно,
что далеко не все политические задачи России, Украины и Беларуси совпадают.
Прежде всего потому, что их устремления разворачиваются в несовпадающих
геополитических пространствах. Россия - огромная евразийская держава, а Беларусь и
большая часть нынешней Украины - к западу от Днепра и к северу от Причерноморья -
исторически развивались в контексте европейской ориентации. Это не исключает их
тесного союзничества, но налагает на него известные ограничения.
Причем, есть основания ожидать, что далеко не сразу сами эти партнеры научатся
действовать так, чтобы учитывать национальные интересы России в тех сферах
внешнеполитической деятельности, где каждый из участников СНГ будет выступать
независимо. Российской дипломатии приходится заботиться не столько о том, чтобы
самой перестать смотреть на членов Содружества лишь через призму собственных
интересов, сколько в том, чтобы убедить их уважать интересы России, Это не простая
задача, поскольку для многих национальных окраин бывшей советской империи
защита собственных национальных интересов в массовом сознании
противопоставлялась интересам Центра, а Центр, в свою очередь, казался
равнозначным России. Инерция такого мышления просматривается сегодня
практически повсюду от Украины и Молдавии до Средней Азии и Закавказья.
Национализм повсюду в СНГ еще слишком молод, чтобы стать умеренным - и в этом,
возможно, состоит самый потенциально опасный вызов демократии и национальной
безопасности России, равно как и международной стабильности в Евразии.

2. Геополитические функции России на современном этапе

Вненациональная коммунистическая доктрина внешней политики СССР долгие
годы маскировала геополитические факторы, никогда не перестававшие определять
мировую роль России. По сути дела советская глобальная роль, включая глобально-
стратегическую, во многом оставалась производной от российской, которая в конце
концов стала смутно осознаваться даже самими россиянами, не говоря о жителях
других республик - не случайно многим из последних так трудно сегодня составить
адекватное представление о своем будущем международном статусе в отрыве от
преференциальных политико-военных отношений с Россией.
В свою очередь Россия обрела свои глобальные геополитические функции
(которые, в сущности, большевики только расширили и видоизменили) благодаря
своему промежуточному положению между традиционным Западом и Востоком.
Сформировавшись при участии североевропейского, собственно славянского и степных
этнических и культурно-политических элементов, Русь, а затем Россия оказалась
предрасположенной не только к восприятию западной и восточной традиции, но и к
посредничеству между ними.
В раннем средневековье она играла роль разделительного поля, спасая
европейскую цивилизацию от восточных нашествий. В более поздние времена,
напротив, российский служилый и торговый элемент содействовал вовлечению в
контакты с европейским миром народов Средней Азии, Сибири и Дальнего Востока.
Только российское присутствие, в отличие, скажем от британского или любого другого
европейского, по-прежнему остается стационарным на рубеже соприкосновения
европейского христианского мира с гигантскими и мало предсказуемыми в своем
развитии ареалами исламской, китайской и индийской цивилизаций - цивилизаций,
отнюдь не лишенных геостратегического измерения, что само по себе может считаться
глобальным вызовом в условиях смещения эпицентра мировой конфликтности к оси
отношений между Севером и Югом.
Объективно именно геостратегические возможности России позволили миру в
период советско-китайского конфликта изменить свою конфигурацию и, благодаря
нормализации отношений КНР с США и Западом, создать условия для последующей
стабилизации обстановки в Восточной Азии, включая советско-китайскую
нормализацию. Следует признать и то, что те же самые геостратегические
обстоятельства до совсем недавнего времени сдерживали непредсказуемые перепады
баланса между Китаем и Индией, умеряя амбиции последней и избавляя западный мир
от необходимости втягиваться в игру для предотвращения конфликта между
азиатскими супергигантами.
Иными словами, отказавшись от мирореволюционных амбиций и
коммунистического мессианства, Российское государство не лишается автоматически
своей первостепенной международной роли, выражающейся:
во-первых, в стабилизирующей способности, которой она обладает в масштабе
Евразии (в первую очередь, на территории бывшего СССР) и, следовательно, в
глобальном;
во-вторых, в соединяющей, интегрирующей функции по отношению к
объединяющейся и благосостоятельной Европе и остающейся бедной и разъединенной
Азии;
в-третьих, в способности частично амортизировать, гасить негативные импульсы
по обе стороны лежащего через Россию "евразийского моста", которые неизбежны в
процессе бурных глобальных трансформаций.
В мировой политике до сих пор эти функции, хотя и под совершенно иными
лозунгами, объективно выполнял СССР - опять-таки прежде всего благодаря
геополитическим возможностям России. Однако очевидно, что российские
возможности в этом случае были, несомненно, существенно обогащены теми,
которыми обладали Украина и Белоруссия, Средняя Азия и Казахстан, республики
Закавказья и Прибалтики.
Даже оказавшись вне ассоциации с бывшими союзными республиками,
Российское государство, конечно, сможет претендовать на высокий международный
статус в силу геополитических: факторов. Но роль эта будет тем выше (и прочнее), чем
больший объем возможностей Россия сможет перенять от угасающего Союз, агония
которого, как ни странно, все еще продолжается. А этих возможностей, несомненно,
будет больше не в одиночку, а в ассоциации с теми образованиями, которые
традиционно образовывали с Россией общее экономическое и стратегическое
пространство.
При этом важно иметь в виду, что с точки зрения обогащения своих
геополитической функции как промежуточного звена между Европой и Азией, Россия
крайне нуждается в ассоциации с Казахстаном и среднеазиатскими республиками,
которые в неблагоприятном случае окажутся вне сферы ее непосредственного влияния.
Вместе с тем, исходя из необходимости консолидации и стабильности внутри будущей
ассоциации, жизненно важно сохранить возможно более тесное взаимодействие,
особые отношения, со славянскими Украиной и Беларусью.
Разумеется, при выборе оптимума ориентироваться придется не на идеальные
устремления, а на реальные, оскудевшие после августовских событий возможности
прямой трансформации старого союза в новое содружество. Весьма вероятно решение
этого вопроса в два этапа, по принципу: "разъединиться, прежде, чем объединиться".
Республики могут быть напуганы натиском России не меньше, чем своей прежней
зависимостью от коммунистического Центра. Пожалуй, даже больше:
коммунистическое господство было изначально вненациональным и поэтому
приемлемым для определенных слоев любой национальности; российское
доминирование, напротив, может однозначно ассоциироваться с русским и вызывать
гораздо более бурную реакцию отторжения.
Вместе с тем понятно: территория бывшего СССР остается для Россией сферой
жизненно важных интересов. Это объясняется следующими факторами:
- вряд ли кто-то, кроме России способен, или заинтересован в оказании
комплексного стабилизационного воздействия на сопредельные ей регионы бывшего
СССР;
- именно Москва обладает опытом и возможностями для того, чтобы в
глобальном (в том числе геополитическом) контексте связать проблемы "ближнего" и
"дальнего" зарубежья;
- российские экономические интересы связаны в первую очередь с бывшими
союзными республиками;
- в условиях резкого снижения вероятности глобальной войны, проблемы
национальной безопасности России в значительно большей мере, чем ранее, зависят от
стабильности по периметру ее новых границ с "ближним зарубежьем";
- кроме российского правительства некому взять на себя ответственность за
судьбы русского и ассоциирующегося себя с ним населения новых независимых
государств, добиваться уважения его человеческих и гражданских прав в рамках буквы
и духа Устава ООН через механизмы межгосударственного взаимодействия и
международные организации.
Речь не вдет о провозглашении российской доктрины Монро: Россия готова к
разумному сотрудничеству с международным сообществом повсюду - в том числе и на
территории бывшего СССР. Но особая роль и ответственность России в этой части
мира - реальность и было бы ошибкой ее игнорировать.
На рубеже 90-х годов цивилизованный мир, во многом ведомый Европой,
рванулся в интеграцию. Россия, стремящаяся обрести вновь свое органическое место в
мире, не хочет оставаться в стороне. Изменения, происходящие в Северном полушарии,
объективно приближают решение этой сложнейшей задачи. Но вопрос в том , как
внешняя политика России - созидательно или деструктивно - будет вписываться в
глобальный контекст становления единого пояса взаимодействующих государств
Севера.
По сути дела, перед российской дипломатией стоит задача вернуть Россию в
естественное русло развития системы международных отношений, откуда она
оказалась вырванной семьдесят с лишним лет назад. При этом не исключено, что
планетарный размах старой советской дипломатии может сузиться до евразийских
рамок. Но и этого будет не мало, учитывая, что России предстоит возвращаться в мир,
сделавший невероятный рывок в своем развитии за те десятилетия, что она была
скована социалистическим экспериментом.
То, что не удалось сделать унитарному Союзу ССР, сейчас может стать
возможным для некоторых суверенных республик, возникших на его месте. Вывод о
целостности и взаимозависимости современного мира как основное положение теории
современных международных отношений сохраняет актуальность. Но даже
становление единой Европы происходит как через интеграцию национальных
государств Западной Европы, так и через обретение национальной государственности
народами восточной части континента, к которому относится и Россия. По сути это две
стороны одного и того же процесса и в идеальной схеме утверждение национальной
государственности должно предшествовать интеграции. Однако история не знает
абсолютной последовательности событий.
И хотя политика аннексии чужих территорий утрачивает для Запада смысл, ибо ее
издержки неизмеримо превышают возможные выгоды, определяющей характеристикой
политики Запада в отношении Российской Федерации остается осторожность. И это
понятно, так как в настоящее время внешнеполитический контекст взаимоотношений
России с 6ывшими союзными республиками СССР, как, впрочем, и с бывшими
социалистическими странами, сложен и неоднозначен.
Прежние союзные республики помимо прочего побаиваются экономического
оружия России. Крах российских реформ неизбежно повлечет за собой коллапс
экономик остальных республик бывшего СССР. В то же время нестабильность
социально-экономического и политического положения в большинстве из них
подталкивает местное руководство к разыгрыванию националистической карты,
раздуванию образа врага в лице России,
Не внушают иллюзий и отношения с бывшими социалистическими странами, где
все чаще отмечается усиление национализма. Их мучительные попытки создать новые
экономические и политические структуры сотрудничества, в том числе и с участием
Запада, пока не дают желаемой отдачи. Хотя эти усилия отражают объективную
тенденцию к интеграции на рыночной основе тех, чей уровень экономического
развития сопоставим, кто уже обладает хоть какой-то необходимой инфраструктурой и
кто, главное, opгaнически нуждается друг в друге. Это не отказ бывших
социалистических стран от европейской интеграции, это первая и неизбежная фаза
такой интеграции, своего рода протофаза общеевропейской интеграции на востоке
Европы. Возможно, через нечто подобное на пути к интеграции предстоит пройти и
России - в отношениях с территориями, некогда составлявшими ее части.
Россия может и должна участвовать в функционировании уже существующих
механизмов сотрудничества государств Центральной и Восточной Европы - хотя бы
для начала на уровне наблюдателей - и в создании новых. Но вместе с тем, вряд ли
стоит обольщаться на счет ее скорого вхождения в Европу как реально
интегрированной части европейских структур. Включение России в новые отношения с
Европой, ее открытие для Европы еще не равнозначно ее интеграции в Европу, ибо
интеграция предполагает иное качество соизмеримости интегрирующихся частей.


Раздел 2. Вариант идеологического обоснования внешней
политики
Внешняя политика государства всегда нуждается в направляющей идее.
Очевидно, таковой в нынешний переходный период становится идея возрождения
Российского государства в экономической и политической сферах, а также и в сфере
обеспечения прав личности. Речь идет о государстве, с одной стороны, крайне
молодом, образовавшемся в нынешнем своем виде лишь в декабре 1991 год, а с другой
- о собственно России с ее тысячелетней идеологией, наследующей государству как
большевистскому, так и добольшевистскому. Нынешняя Россия еще не обладает
устойчивым "я", поскольку "я" это просто не могло еще сформироваться - само
государство находится в стадии становления. При этом его появлению
непосредственно предшествовала (с 1985 по 1991 г.) идеология отрицания старого
государства - не позитивный, негативный интеллектуальный заряд. Если те же
большевики, приходя к власти, уже имели новую государственную идеологию (хотя и
ей предстояло устояться и видоизмениться), то силы, пришедшие в России к власти
после августа 1991 года, никакой четкой идеологии не имели, и обоснование, данной
им своей нужности, сводилось к отрицанию государства большевистского.
Но одновременно с этим - Россия - не новообразование, которое начинает свою
историю с чистого листа. Российская государственная идеология не может быть
сконструирована абсолюте заново. Если ее и можно как-то сознательно формировать,
то только путем синтеза элементов уже имевшегося, выстраивая их в новую
логическую цепь, сообразуя их со своими установками и, безусловно, потребностями
дня сегодняшнего.

I.Национальные устремления и национализм

Бессмысленно пытаться основать российскую государственность и тем более
внешнюю политику на некой социальной доктрине. Дело даже не только в том, что
любая социальная доктрина, особенно в период одновременного становления и
государств, и самой социальной системы, не может удовлетворять все сегменты
общества (как видно на примере российского общества, борьба вокруг социальной
доктрины, напротив, поляризует социум). Дело в том, что социальная доктрина в
"нормальных" условиях не должна быть основой внешней политики. Всем памятен
марксистский эксперимент, когда именно социальная доктрина была взята за ось
координат в международных отношениях - это вылилось в непрестанные конфликты.
Но характерно, что со временем - достаточно быстро - в основе внешней политики
СССР и КНР, и даже Кубы с социальной концепцией стала соседствовать концепция
гегемонизма или имперская асоциальная концепция.
Российское "я" может выбирать, в сущности, только между двумя главными
концепциями: национальной и государственной. Национальная концепция имеет свои
преимущества. Во-первых, она напрямую выводит Россию к источникам
дореволюционной мысли. Во-вторых, она крайне проста и легко может быть
переведена в плоскость мышления масс - в этом случае не будет никакого
интеллектуального прогала между руководством и поддерживающими его массами. В-
третьих, она отвечает духовным поискам значительной части общества. В-четвертых,
идея русскости может хорошо состыковаться с сегодняшним умонастроением русской
православной церкви и восприятием ее значительной частью общества как хранителя
сугубо национальных корней. В-пятых, если знамя национализма удастся перехватить у
экстремистов, это будет означать их политическую смерть, что значительно
стабилизирует общество.
Но есть у нее и не менее значительные недостатки. К чему сводится концепция
нового национализма? Как концепция расширенная, то есть как концепция
национализма славянского, она не может существовать. Украина и Беларусь являются
сегодня - как бы ни были они исторически близки России и как бы искусственно
нынешнее "разведенное" положение ни казалось - независимыми государствами. На
Украине отчетливо видны сильные антирусские настроения. С этой точки зрения
выдвигать идею славянского национализма, no-крайней мере, бессмысленно.
Опираться на нерусский славянский компонент в России - в достаточной степени
маловыигрышно: он не настолько значителен и достаточно обрусел, чтобы относить
себя уже просто к русским. Думать о панславизме - наивно: раздающиеся робкие
голоса на этот счет (например, из Словакии) не отражают ни в коей мере общие
настроения славянства: сегодня славяне больше озабочены обособлением (чего стоит
пример Югославии!), нежели единением, и даже для той же Словакии панславизм -
скорее средство отмежеваться от Чехии.
Если все же брать за основу русский национализм, то это вряд ли приводит в
конечном счете к положительным результатам. Безусловно, идея русскости найдет
широкий отклик в России, и не только среди этнически чисто русских (каковых в
городах практически не осталось), но и среди граждан России других национальностей
(в особенности - смешанных кровей). Идея возрождения русскости принадлежит
сегодня не только экстремистам, условно говоря, вульгарно-славянофильского толка,
но уже и части сил, еще недавно объединявшихся в широкий "демократический",
точнее сказать, антитоталитарный блок. Эта идея, возведенная в ранг доктрины, была
бы и полезна как средство консолидации общество, и простейший ответ на поиски
нового "я", если бы не два обстоятельства.
Уже сейчас ясно, что без эксцессов идея русскости внедрена быть не может. Все
же в заметно большей степени, чем либералам, она принадлежит популистам,
представленными, во-первых, известным В. Жириновским и его либерально-
демократической партией; во-вторых, старой партократией, сохранившейся отчасти
благодаря успешному в целом мимикрированию под новые предпринимательские
слои" при помощи коммунистических "партийных денег"; в-третьих, верхушкой армии
и "молодым офицерством"; в-четвертых, откровенно ксенофобскими
"патриотическими" организациями типа "Памяти" и ей подобными.
Особенно печально, что партократии во многом удалось "оседлать" начавшийся
снизу стихийный подъем русского населения, главным образом старых казаческих
регионов юга и востока России (от Северного Кавказа до Оренбургских степей и
Приморья), где русское население особенно сильно раздражено как против
многолетней нивелирующей политики "интернационального воспитания", так
усилившегося националистического напора соседнего нерусского населения. Очевидно,
при видимой слабости позиций либерального крыла национальных сил делать ставку
на идею русскости столь же опасно, как выпускать джина из бутылки. Хотя это вовсе
не означает, что российские умеренные силы могут и дальше безвольно взирать на
популистов, даже не пытаясь конкурировать с ними за контроль над русскими
национальными тенденциями.
Есть и второе серьезнейшее обстоятельство. Россия населена отнюдь не одними
лишь славянами. Национализм всех народов - на подъеме. Территориальная
целостность России уже и без того под угрозой на Северном Кавказе (причем режим
генерала Дудаева в Чечне - только часть проблемы) и в Поволжье (Татария). В обоих
случаях налицо возрождение ортодоксального национализм, стремящегося предстать в
"освященной" форме исламского движения. Тем меньше шансов, что инспирируемый
националистами ислам будет равнодушно или даже лояльно взирать на то, как
православная церковь попытается приобрести привилегированный
полугосударственной статус, что было бы наиболее логичным следствием
официального утверждения доктрины русскости. Комбинация этих двух факторов
может привести к гибельным последствиям. Если кто-то и мог бы пренебречь
национальными чувствами малых народов Сибири при внедрении идеи русского
национализма, то угрозой, исходящей от исламских народов, пренебрегать было бы
неосторожно. Не говоря уже о том, что идея русскости попросту несправедлива в
многонациональной стране, каковой Россия продолжает оставаться.
Сказанное приводит к ясному ответу: ставка на русский национализм как
государственную доктрину ни к чему хорошему привести не может. В условиях, когда
практически все остальные республики кладут в основу своей государственности и
внешней политики национализм, Россия вынужден отказаться от чисто национальной
идеи. (Впрочем, ставка на национализм не беспроигрышна и в других республиках. Это
уже привело к противостояниям в Прибалтике, вооруженным конфликтам в Грузии,
Молдове, Азербайджане, может привести к конфронтации в русскоязычных районах
Украины).
Вместе с тем для любого российского руководства чрезвычайно важно
приобрести если не контроль, то влияние на поднимающуюся великорусскую
национальную волну. Остановить ее вряд ли кому-нибудь по силам. Вопрос, в
сущности, состоит не в том, чтобы допустить или не допустить подъема русских
национальных чувств в России, а в том, чтобы канализировать эту неминуемую волну в
умеренное русло. Либо национализм удастся отлить в формы либерального
реформизма, либо он сам взорвется в форме экстремистского шквала , способного
смести нынешнее правительство. Тем актуальнее для Москвы задача дать
синтетическую концепцию, учитывающую как перегретую атмосферу национальных
ожиданий собственно русского элемента, так и исторические страхи и устремления
нерусского населения России.

2."Многонациональная державность"

Шанс построения такой концепции дает идея государственности, державности.
Конечно, ее утверждение - дело сложное. Концепция русского национализма (как
любого национализма) проста, она может быть легко усвоена массами и даже сплотить
их. Концепция державности несколько книжна, труднопереложима на язык
стереотипов пропаганды, в принципе более аморфна. Однако похоже, что иного
рационального выбора у России просто нет.
Что подразумевает концепция державности?
Сначала надо оговориться, что это - отнюдь не российское нововведение;
концепция державности издавна служила доктринальной основой политики (в том
числе и внешней). Элита Римской империи держалась в определенный период именно
благодаря этой концепции; статус гражданина Рима сплачивал и относительно широкие
массы. Державность консолидировала и империю Чингисхана. Однако не стоит думать,
что державность как основа самовосприятия характерна только лишь для древних
империй. В конце концов, именно та же посылка лежит в основе современного
американского мировидения.
Соединенные Штаты в принципе не могут существовать на основе национализма,
будучи в еще большей степени, чем Россия этническим, расовым и даже
цивилизационным конгломератом. Концепция WASP - white anglo-saxon protestant
(белого англо-саксонского протестантского государств) - какое-то время обслуживала
интересы американской элиты, но в сегодняшней Америке выглядит анахронизмом и
существенной роли не играет. Как объединить на основе национализма пуэрториканца
и ирландца? на расовой - немца и негра? на цивилизационной - корейца и шотландца?
Но Соединенным Штатам в достаточной мере удается сплачивать все этнические,
расовые и даже цивилизационные группы именно на основе державности. Конфликты
имеют место, но они минимизированы. Очевидно, американский путь может послужить
примером для России больше, чем какой-либо еще.
Может последовать возражение, что американской концепцией является скорее
концепция melting pot (плавильного котла). Но в такой ли уж степени "плавильным
котлом" является Америка? Ведь желания сливаться в однородную массу, в общем, не
так-то много. Можно высказать предположение, что концепция melting pot в
значительной степени выдает желаемое за действительное, существуя в значительной
степени в сфере пропаганды, будучи верной, может быть, для отдельных социальных
страт, но не для общества в целом.
Как может быть применена концепция державности в России? Державность
предполагает, что в основу всеобщего объединяющего признака кладется не
национальность, а принадлежность к государственной территории, стране, государству.
Вне зависимости от этнической принадлежности, все граждане России в равной мере
причастны к государству, в котором они живут. Их самосознание существует на двух
уровнях - этническом и государственно-страновом, державном. Таким образом каждый
гражданин, полагая себя русским, евреем или корейцем, одновременно чувствует себя
россиянином, то есть абсолютно полноправным жителем Российской федеративной
державы. Причем исключительно последнее качество является определяющим для всех
сфер общественно-политической и экономической жизни.
Концепция державности существует в особо благоприятных условиях, когда речь
идет о принадлежности к великой державе, каковой Россия без сомнения может
являться, несмотря на свой сегодняшний упадок. Принцип сохранения за Россией
прежнего международного статуса (что, в общем, принято за данность мировым
сообществом, которое пошло хотя бы на сохранение за Россией постоянного места в
Совете Безопасности ООН - без каких-либо особых усилий с ее стороны) не может
рассматриваться лишь как инструментальное средство поддержания национального
духа или евразийской стабильности.
Безусловно, нынешнее положение России, принимающей и требующей помощь
из-за рубежа противоречит традиционному статусу великой державы. Экономическое
положение в России катастрофично. Политическая нестабильность также плохо
вяжется с понятием "великая держав ". Однако все это скорее признаки структурного
кризиса при переходе от одного государственного состояния в другое. В долгосрочном
плане у России есть все шансы восстановить себя. Величина территории и населения,
огромный экономический потенциал, военные параметры, наконец, цивилизационная
роль и место в планетарном духовном процессе - все это основания, на которых новая
Россия может восстановить свой политический авторитет.
В том случае, если дальнейшего кризиса экономики предотвратить не удастся и
Россия окончательно сползет в экономическом отношении в третий мир, это также не
будет радикально менять ее статус. Пример сравнительно отсталой в экономическом
плане великой державы, принадлежащей к третьему миру, дает Китай. К тому же Китай
уже в период новейшей истории не раз находился в состоянии смуты и даже
дезинтегрировал в этнически монолитных районах. Для России состояние смуты также
знакомо по истории, и как бы тягостно оно ни было, может рассматриваться как часть
цикла развития.
Принадлежность России к великим державам может служить основой нового
общегосударственного самоотождествления. Однако, как уже говорилось выше,
переход к такой концепции и становление ее в качестве доминирующей не может быть
автоматическим. Она требует усилий со стороны руководства и интеллектуальной
элиты вплоть до выработки системы новых стереотипов пропаганды.
На этом пути можно предвидеть серьезные осложнения. Во-первых, на уровне
понятий державность будет смешиваться с идеей русского национализма вообще и
русской гегемонией. В самом деле, державность сама по себе, особенно на первых
стадиях, достаточно опасная вещь. В условиях, когда, с одной стороны, в российском
обществе бродят идеи "собирания земель", а с другой - ряд бывших автономий
искусственно завышает свой статус и попирают права русских идея державности в
России может сыграть на руку тем, кто ощущает соблазн решать внутренние проблемы
за счет внешней напряженности.
Во-вторых, нет уверенности в том, что концепцию державности в качестве
общегосударственной поддержит нерусский компонент населения или точнее - не
отождествляющий себя с русским. Если можно надеяться на то, что ее поддержат
меньшинства, ищущие свои национальные "я" без претензий на независимость, то
возникают сильные сомнения, что ее воспримут Чечня или Татария, склоняющиеся к
пути воинствующего национализма и конфронтации с Россией, конфронтации, в
которой "завис" вопрос об отделении от России. Безусловно, идея русского
национализма привела бы к несомненному взрыву, "карабахизации" соответствующих
регионов. Идея державности, конечно, более приемлема или, точнее, менее
неприемлема; если и можно надеяться на замирение с Чечней и Татарией, то только в
ее рамках. Однако даже она вызовет негативную реакцию некоторых национальных
меньшинств, в принципе не желающих отождествляться с Россией.
При всем при том идея российской державности кажется единственным
возможным сегодня доктринальным обоснованием государственности России и ее
внешней политики. Российское общество или, вернее, те сегменты, из которых оно
состоит, не будучи ни в коей мере единым, нуждаются в некой оси для консолидации.
Державность предоставляет возможность выстроить подобную ось с минимальными
издержками. Она не идеальна, но именно минимализация издержек позволяет считать
ее оптимальной.

Раздел З. Политические приоритеты
1.Общая соподчиненность задач
Главной внешнеполитической задачей России на обозримый период, по-
видимому, являются сохранение своей традиционной глобальной геополитической
функции как объединяющей и стабилизирующей силы центра Евразии. Способность
реализовать эту цель, очевидно, зависит, во-первых, оттого, насколько это позволят
физические материальные ресурсы Москвы, а во-вторых, от политических условий
внутри России - политической воли руководства , готовности граждан подчиняться
власти и стабильности социальных и межнациональных отношений.
Более конкретно, задачами российской внешней политики будут:
1) самоутверждение в качестве главного преемника прав и обязанностей СССР в
мировом сообществе и сохранение статуса великой державы;
2) сохранение территориальной целостности Российской Федерации на основе
учета интересов всех народов и регионов, мира, демократии и реализма;
3) привлечение реальной помощи Запада в сохранении ориентации Москвы на
укрепление демократии, рыночные реформы, создание гражданского общества;
4) защита экономических, социальных и гуманитарных прав своих граждан, равно
как и русской диаспоры на всех территориях бывшего Союза СССР по состоянию на
начало "перестройки".
5) обеспечение внешних условий, способствующих свободному включению
страны в мировую экономику и политику;
6) сохранение оборонного потенциала в пределах необходимых для защиты
национальной безопасности в контексте поэтапного вхождения в оборонные структуры
передовой части международного сообщества.
Разумеется, этот перечень относительно условен. Но он дает общее представление
о системе целей, к осуществлению которых будет вынуждена стремиться Москва. Ведь
ей необходимо выжить как полноценному субъекту мировой политики. И не стать
бессильным объектом приложения западной помощи или, что того хуже, посягательств
ближних и дальних соседей, не в меру осмелевших от развивающихся над Кремлем
лозунгов общечеловеческих ценностей и ненасильственного мира - миролюбие нередко
понимают как признак слабости. Впрочем, не только на Востоке. Но именно на Востоке
(не столько в политическом, сколько в историко-географиеском смысле этого слова)
такое понимание чаще всего провоцирует применение силы. То есть как раз то, чего
Москва более всего хотела бы избежать в условиях экономического кризиса,
зависимости от иностранной поддержки и неразвитых демократических традиций.
Тем важнее для России принципиальное понимание с Западом в вопросах,
составляющих фундаментальные вызовы самой российской государственности. Россия
должна неизбежно исходить из задачи предупреждения эскалации нестабильности на
территории бывшего СССР и в его непосредственном окружении. Как представляется,
в этом смысле существует три группы вызовов.
Группа первая - это проблемы, возникающие в связи и в ходе становления
государственности пятнадцати новых образований. Они связаны, во-первых, со
спорами из-за наследства старого Союза, включая территории, а во-вторых, с
самоутверждением новообразований в своем государственном качестве. И в первом, и
во втором случае имеет место значительная дестабилизация положения в "советском"
геополитическом пространстве.
Вопрос о наследстве уже привел к ожесточенным разногласиям и даже
конфликтам - касалось ли это судьбы армии или долгов СССР. В случае с Арменией и
Азербайджаном территориальное размежевание вообще носит характер ограниченных
военных действий. Формирование властных структур не обходится без катаклизмов
нигде, а в случае с Грузией и Таджикистаном вылилось в гражданскую войну.
Группа вторая - это проблемы, возникающие при соприкосновении бывших
республик с окружающим миром, при подключении к глобальным или региональным
процессам. Здесь уровень нестабильности варьируются в различных регионах - от
сравнительно незначительного в отношениях Литва-Польша до весьма значащей
проблемы объединения Молдавии с Румынией. Не поддаются точной оценке и
чрезвычайно тревожные панисламистские тенденции, усилившиеся с получением
исламскими республиками СССР независимости.
Группа третья - стабильность регионов традиционного "внешнего мира СССР", то
есть территорий по внешнему периметру провозгласивших независимость республик.
Здесь мы имеем крупные очаги напряженности практически почти по всей евразийской
зоне - от Балкан до Ближнего Востока, через Средний - к Южной Азии и Китаю.
Какие концептуальные принципы применимы к проблемам стабильности?
Под стабильностью мы понимаем отнюдь не просто сохранение статус-кво в
Евразии: только лишь закрепление существующего порядка означало бы просто-
напросто стагнационное развитие целого ряда конфликтов, которые частью
существуют уже десятилетия, а частью сформировались после распада СССР. Мы
скорее имеем в виду такую стабильность, при которой нынешние системы и
субсистемы эволюционировали бы, переживая как можно меньше взрывов, обретая
новые качества, и постепенно максимально приближаясь к системе саморегулирования
конфликтов разного порядка.
Очевидно, первый принцип российской внешней политики применительно к
проблемам стабильности - это сдерживать (в координации со всеми заинтересованными
державами) военный рост евразийских государств. Это относится как к новым
державам, так и старым, причем неизвестно, в какой категории эта задача будет
труднее.
Императивом является, безусловно, не допустить такое положение, при котором
был бы осуществлен настоящий дележ военного потенциала СССР. Даже если вести
речь не о ядерных силах, а об обычных вооружениях, колоссальный военный
потенциал бывшего Союза, пропорционально разделенный между республиками,
привел бы к образованию пятнадцати в той или иной степени значительных военных
держав в сердце Евразии. Нет сомнения в том, что вовсе избежать дележа армии не
удастся: успехи Украины в этой области говорят сами за себя. Однако минимализовать
последствия дележа армии - приоритетная для России задача.
Это ни в коей мере не предполагает за Россией роли евразийского полицейского.
Брать на себя роль, подобную той, какую взяли на себя Соединенные Штаты в
Персидском заливе, Россия не в состоянии - и это будет справедливо для чрезвычайно
длительного периода. Россия может лишь оказывать сдерживающее влияние - но без
того вмешательства, которое имело место в Заливе. Напротив, целесообразен военный
уход России из того же Закавказья - если государства, заинтересованные в
сотрудничестве с ней там, не представят весомые гарантии того, что Россия (и
российские войска) не окажутся в положении заложников чужой политики, таскающих
каштаны из огня, что российские интересы в этом секторе будут соблюдаться в этом
случае в большей мере, чем если бы Россия действительно ушла из Закавказья.

2.Подход к территориальным размежеваниям

Одним из самых важных с точки зрения стабильности и одновременно
болезненных вопросов является территориальный. Как очевидно, надежды на то, что
национальные устремления будут развиваться в умеренных формах, не оправдываются.
Суверенизация проявляется в основном в крайних формах - от российско-украинских
разногласий во военной политике до открытых боевых действий в Карабахе и Грузии.
Ситуация предполагает необходимость действенных реакций на происходящее, идет ли
речь о возможности дипломатического признания вновь образующихся государств или,
напротив, об оказании разумного давления на экстремистов. Эти реакции должны
соотноситься с международными стандартами. Но вполне общепризнанных норм
такого рода нет, хотя предпринимаются попытки их установить. России важно активно
включиться в этот процесс, тем более, что иногда кажется, что Запад может поставить
ее перед фактом в том или ином случае.
В этом смысле особое значение может иметь взаимопонимание Российской
Федерации с Соединенными Штатами и странами Европейского Сообщества,
Основополагающими для политики США в отношении самоопределяющихся
территорий на территории бывшего СССР являются пять пунктов, впервые официально
оглашенные администрацией в сентябре и вновь подтвержденные в декабре 1991 г.: 1)
самостоятельность народов СССР в решении вопроса о своем будущем; 2) изменение
границ в соответствии с законом и на основе мирных способов; 3) уважение
демократии, верховенства закона, результатов свободных выборов; 4) обеспечение прав
человека, включая права национальных меньшинств; 5) соблюдение норм
международного права и международных обязательств.
Западноевропейская точка зрения оформлялась дольше. Отталкиваясь, по-
видимому, от американской, она вместе с тем привнесла в нее изменения. В декабря
1991 г. сессия Совета ЕС в Брюсселе предложила вариант консенсуса по вопросу
самоопределения. "Брюссельский минимум" ввел критерии, соответствие которым
обеспечивало бы "новым государствам Восточной Европы и бывшего Советского
Союза" дипломатическое признание со стороны 12 западноевропейских стран. Этих
критериев пять: 1) уважение требований Устава ООН и Хельсинского акта в том, что
касается правового государства, демократии и прав человека; 2) гарантии прав
национальных групп и меньшинств; 3) нерушимость границ, которые могут быть
изменены только мирными средствами и с общего согласия; 4) соблюдение
международных обязательств по разоружению, нераспространению ядерного оружия,
безопасности и региональной стабильности; 5) урегулирование всех вопросов,
связанных с государственным наследием и региональными спорами методами
переговоров и арбитражей.
Отличие американской позиции от западноевропейской состояла в том, что США
считали, по-видимому, нормальным ставить вопрос о пересмотре границ, если какая-то
из частей федерации решалась от нее отделиться. Страны ЕЭС не исключали
пересмотра границ, но акцентировали их неизменность.
США не навязывали западноевропейцам свое видение. Но соотнося свой курс с
западноевропейским, они в то же время, например, не пытались ускорить развал
Югославии. Их сдержанность в отношении "новых государств" связана с
долговременными стратегическими соображениями. В частности, в случае с
Югославией Вашингтон был озабочен возможными последствиями, которые может
иметь прецедент дипломатического признания Словении и Хорватии в контексте
эскалации конфликтности в Евразии.
Стоит задуматься о том, что последует за распадом федеративных государств
Восточной Европы или такого союза государств, как СНГ. Как представляется,
интересам Запада отвечает изменение роли России, но не ослабление ее как основы
СНГ. Едва ли, например, Западной Европе и США будет легче и спокойнее, если
Россия уже будет не в состоянии сдерживать и контролировать нынешние и
потенциальные амбиции своих новых ядерных соседей, прежде всего Украины и
Казахстана. Международное сообщества должно быть заинтересовано и в той
стабилизирующей роли, которую кроме России некому выполнять в неустойчивом
балансе межстрановых и субрегиональных противоречий в традиционной зоне ее
ответственности - на юго-востоке Европы и в Центральной Азии.
Ситуация созрела для выработки единого российско-американо-европейского
подхода к самоопределению с тем, чтобы после доработки в конечном счете выйти к
заключению соответствующей генеральной конвенции или декларации. Как
представляется, исходной точкой могли быть стать некоторые совпадающие положения
американских "пяти пунктов" и "брюссельского минимума". Во всяком случае в том,
что касается приверженности демократии, мирного урегулирования споров и
соблюдения международных обязательств.
Не столь убедительно выглядит универсальность некоторых других, в частности,
положений о правах национальных меньшинств и нерушимости границ. Во-первых,
гарантии прав человека предполагают гарантии прав лиц любой национальности, в том
числе, разумеется, представителей национальных меньшинств, тогда как гарантии прав
нацменьшинств, понятые как гарантии прав коллективных, могут и не содержать
гарантий индивидуальных прав личности другой национальности. Поэтому права
человека остаются основополагающими, а не наоборот. Между тем конфликты по всей
Восточной Европе и на территории бывшего СССР показывают, что большинство
движений, самоопределяющихся от центра, ставит права нации выше прав человека.
Эту мы наблюдаем всюду - от прибалтийских стран до Молдовы и от Хорватии до
Азербайджана.
Подчеркнутое уважение стран ЕС к правам национальных меньшинств понятно в
контексте внутренне сбалансированных современных западных представлений о
свободе и демократии. Но в условиях бывшего "социалистического мира" и его отчасти
пост-тоталитарных, отчасти просто полувосточных политических традиций - все иначе.
Здесь баланс представлений, как правило, не соблюдается, а лозунги прав
нацменьшинств полностью вытесняют из сознания "самоопределяющихся" вопрос о
правах других народов.
Опыт показывает, что национал-радикалы видят в западных концепциях лишь то,
что они хотят в них увидеть (конкретно - обещание помощи и солидарность), а не всю
ту гамму идей, которые закладывались в эти концепции их авторами. Строго говоря, не
известно, чем руководствовались те западноевропейские страны, которые по примеру
ФРГ, еще до начала боевых действий между Белградом и Загребом, и до Брюссельской
декларации стали сигналить о своей готовности признать независимость Словении и
Хорватии. Зато известно, как на это среагировали хорваты, сразу же
сориентировавшиеся на иностранную помощь, а не на диалог с Белградом. Следствием
этого стало фатальное промедление Загреба с уступкой в вопросе о создании сербской
автономии - ошибка, стоившая тысяч жизней.
Во-вторых, не всегда убедительны увязки прав нацменьшинств с признанием
существующих границ. Какие границы должны признаваться основополагающими?
Государственные или административные? Исторические или современные? Наконец,
как быть в ситуации, когда вчерашние административные границы сегодня становятся
межгосударственными? Ведь государственные границы сплошь и рядом становились
результатом произвола правительств и конкретного соотношений сил между
государствами. Это относится и границам между Ираком и Кувейтом, Болгарией,
Грецией и Македонией, Ираном и Азербайджаном. То же самое можно сказать и о
разделительных линиях между Хорватией и Сербией, не говоря уже о "границе" между
Россией и разнородной в территориальном отношении Украиной.
С одной стороны, интересы международной стабильности диктуют"
необходимость минимализации перекройки границ. С другой - никто не решается
оспаривать право каждого народа решать свою судьбу. Хельсинкский акт с
зафиксированным в нем принципом признания существующих границ в Европе, в этом
свете предстает как грандиозный шаг к ненасильственному миру, но и как всего только
этап на этом пути. Принцип нерушимости границ уже после объединения Германии
потерял всякий рациональный смысл. Применительно же к территории бывшего СССР
он ведет к ряду не слишком благоприятных последствий. Во-первых, тем самым
закрепляется существование множественных территориальных споров, которые, не
находя никакого выражения, будут тлеть десятилетиями, с потенциальной угрозой
военных действий. Во-вторых, закрывается дорога для компромиссных сделок,
которые, возможно, на том или ином этапе будут оптимальным решением
конфликтных ситуаций.
С другой стороны, декларирование обратного принципа - а именно безусловного
права на передел границ - привело бы к колоссальному росту напряженности,
действительным военным конфликтам. Поэтому Россия должна исходить, вероятно, из
концепции принципиальной возможности пересмотра границ - согласованным и
мирным путем. Имеет смысл не возводить в принцип ни нерушимость границ, ни их
передел, полагаясь на специфику учета каждого конкретного случая.
В свое время именно самоопределение нации, определенным образом
интерпретируемое Гитлером, послужило идейным импульсом фашистской агрессии. И
юридические гарантии германских границ 1918 г., закрепленные в подписанных
Германией в 1925 г. Локарнских соглашение, ее не удержали. Так и сегодня, не
Хельсинки удерживают объединенную Германию от экспансии. Ее связывает
международный контекст, вне которого она не сможет развиваться как передовое
государство, условием процветания которого являются взаимная зависимость и
взаимное доверие со всеми западными партнерами от бывшего классического
геополитического противника Франции до США.
Поэтому вместо двух принципов, предложенных в Брюсселе, - гарантии прав
национальных меньшинств и нерушимость границ -возможно, стоило бы подумать об
одном - обобщающем принципе необходимости исходить из существующих реалий,
включая такие как современные государственно-административные границы и
сложившийся демографический состав.
В этом случае сводная формула подхода к признанию самоопределяющихся
новых государств могла бы, например, выглядеть так: 1) уважение демократии как
единственного приемлемого способа осуществления права на самоопределение от
волеизъявления до принятия окончательного решения; 2) мирное решение споров; 3)
гарантии прав человека; 4) признание сложившихся на текущий момент реалий как
исходной базы для урегулирования; 5) признание обязательств по разоружению и
нераспространению.
Такое сочетание было бы свободно от импульсов, скрыто стимулирующих
сепаратизм. Не оспаривая права на самоопределение, вариант программы мог бы
нацеливать на внутренний компромисс, продвигаясь к которому, каждой стороне
предстояло бы сделать выбор между отделением как переделом крох нищего в пользу
еще более бедного, и интеграцией на основе прибавочного перераспределения
преимуществ от ускоренного соразвития.
При этом не следует ожидать быстрых стабилизирующих итогов.
Территориальные споры, как известно, могут существовать десятилетиями, а то и
столетиями. Если государственное устройство Евразии до сих пор не пришло в
равновесие после имперскою периода (при этом дело не в одной только
русской/советской империи, но и в австро-венгерской, оттоманской, британской,
китайской), то волевым решением установить подобное равновесие совершенно
невозможно. Очевидно, именно то обстоятельство, что Евразия от Адриатики до
Тихого океана преодолевает наследие имперского периода, должно быть
концептуально осмыслено. Но в этом постимперском периоде Россия должна
оставаться несущей конструкцией стабильности.

З. Проблема прав человека на современном этапе

Другой важнейшей сферой, где будет особенно необходимо взаимопонимание и
согласованность действий России с Западом являются права человека, понимаемые как
права и граждан любой национальности в России, и русских национальных
меньшинств на отделившихся территориях бывшего СССР.
России никуда не уйти от этих проблем.
До сих пор в спектре политических мнений в России обозначилось три основных
подхода к этим проблемам. Первый, максималистский, сводится к абсолютной и
жесткой привязке прав русских "ближнего зарубежья" с межгосударственными -
экономическими и политическими - отношениями Российской Федерации с
сопредельными государствами.
В этом случае защита прав русского населения невольно становится картой в
сложной политической игре, реальной ставкой в которой является соперничество за
политическое лидерство в новорожденном СНГ. Эта ситуация более типична для осей
Москва -Алма-Ата и Москва - Киев. Экономический кризис, который поразил все без
исключения составные части бывшего СССР, усугубляемый разрушением
хозяйственных связей между ними, неспособность местного руководства эффективно
решать возникающие проблемы создают питательную среду для поиска образа нового
врага. И если еще вчера врагом были компартии, то теперь их ищут среди людей,
говорящих на другом языке. И чем чаще в республиках объектом обвинений становится
русскоязычные сообщества, тем упорнее - новая политическая элита России (в лице
отдельных представителей, старательно подчеркивающих сугубо личный характер
своих рассуждений) акцентирует историческую ответственность и моральные
основания для заботы о правах русских, оказавшихся за пределами России.
Заметна тенденция и к повышению уровня интернационализации разногласий по
правам человека. Так, президент Б. Ельцин своим крайне неудачным высказыванием
относительно воссоздания республики немцев Поволжья в свое время не только бросил
тень на свою репутацию политика демократической ориентации, но и спровоцировал
выпад президента Украины Леонида Кравчука, поспешно заявившего "в пику
москалям" о готовности расселить поволжских немцев и их потомков в Крыму. ФРГ,
таким образом, уже приглашена к участию в российско-украинском споре, при этом,
как очевидно, без всякого восторга по этому поводу в Кремле.
Второй подход, минималистский, во многом остается умозрительным. Он возник
на волне борьбы самой России за свою самостоятельность против диктата
коммунистического Центра, когда российские новые политические силы безоговорочно
поддерживали национально-демократические движения в республиках, прежде всего в
Прибалтике, закрывая глаза на подчас явно экстремистский характер их отдельных
акций по отношению к русскоязычному населению. Эта точка зрения сегодня
представлена в Москве старыми диссидентами-шестидесятниками поколения Елены
Боннер и находящимися под их влиянием средствами массовой информации. Согласно
этой точке зрения, все процессы, происходящие в сопредельных республиках,
укладываются в рамки демократических преобразований и продиктованы
необходимостью освобождения от тоталитарного наследства, а дело русских в
республиках - самостоятельно найти свое место в этих процессах, не апеллируя к
Российской Федерации.
Слабость этого подхода видится в том, что он не учитывает сущностные
изменения, в России после августа 1991 г., когда национально-государственная
проблематика в общественном сознании закономерно стала вытеснять абстрактно-
идеологические схемы КПСС, уничтожающая критика которых когда-то придавала
колоссальную привлекательность демократическому диссидентству. Опасность же
минималистского подхода состоит в том, что он недооценивает не только объективные
основания для оживления русских национальных чувст, но и вопиющие факты
нарушений прав русскоязычных. Между тем, эта недооценка может провоцировать
ответный русский экстремизм. В итоге вместо прагматичных и умеренных
государственников с национально-традиционным уклоном мы рискуем столкнуться с
воинствующим национализмом как реакцией на болезненное осознание российским
обществом изменившегося положения России.
Третий подход является промежуточным по отношению к первым двум. При
таком взгляде права русскоязычного меньшинства рассматриваются как частный
случай прав человека независимо от его национальной принадлежности. Российская
Федерация в этом случае оставляет за собой право указывать соседним государствам на
случаи нарушения прав русскоязычного населения, используя для этого обращение в
различные пользующиеся авторитетом международные организации по соблюдению
прав человека. Преимущества такого варианта постановки вопроса о правах
русскоязычного населения очевидны: не происходит прямого и непосредственного
переноса его на сферу межгосударственных отношений, а также на деле укрепляется
провозглашенный принцип верховенства международного права над национальным
законодательством. В частности, посредничество стран Скандинавии в Прибалтике
может оказаться очень ценным, тем более что в Скандинавии растет недоумение по
поводу националистической ориентации Эстонии и Латвии.
Однако практика показывает, что подобного способа реагирования может
оказаться недостаточно - ситуация в Эстонии и Латвии, например, зашла слишком
далеко, и вопрос о правах русских уже может и должен обсуждаться на
межгосударственном уровне. Причем нельзя исключать применения разнообразных
средств давления, включая парасиловые. В конкретном случае можно вести речь об
экономических санкциях, откладывание вывода российских войск до тех пор, пока
права русских не будут гарантированы де-факто и де-юре. В зонах конфликтов,
угрожающих значительным русским общинам, надо предусматривать возможность
участия российских войск для разведения противоборствующих сторон или для защиты
гражданского населения. Подобная практика давно применяется западными странами в
отношении их граждан за рубежом, и России не надо замыкаться на добровольной
самодискриминации. Уместна была бы координации усилий в области защиты прав как
русских, так и иных русскоязычных общин в бывших союзных республиках с
Украиной, Беларусью и, несомненно, с Израилем.
Отказ от твердой позиции в отношении прав русскоязычных приводит, как
минимум, трем последствиям: во-первых, нарушения их прав даже в той части
территории бывшего СССР, которую было принято считать "цивилизованной",
ущемляются все больше, во-вторых, падает престиж России, в-третьих, в качестве
реакции на "вненациональность" Кремля и Белого дома растет русский экстремизм
низов.
Однако реализация здравого подхода в настоящее время существенно затруднена,
главным образом в силу в каком-то смысле "ущербности" современной правящей
элитой Российской Федерации. Речь прежде всего идет о молодом министерстве
иностранных дел России, где профессионалы "доельцинской" школы оттеснены от
формирования политики подобно тому, как после 1917 г. царские дипломаты были
полностью выключены из влияния на внешнюю политику Москвы.
Непрофессионализмом российских дипломатов на преговорах с балтийскими
государствами можно объяснить тот факт, что Россия не обратилась своевременно в
органы СБСЕ с просьбой о правовой экспертизе законов Латвии и Эстонии на предмет
их соответствия общеевропейским нормам соблюдения прав человека и национальных
меньшинств: абсолютное большинство юристов признают дискриминационный
характер закона о гражданстве и ряда других законодательных актов, принятых в этих
республиках. Следует учитывать и тот факт, что у значительной части демократически
ориентированной российской правящей элиты присутствует комплекс
неполноценности в отношении Балтийских государств. Когда российский МИД
прореагировал на итоги (!) дискриминационных выборов в Эстонии, создалось
впечатление что он узнал о факте дискриминации русских из газет.
Несмотря на жесткую критику в парламенте до сих пор руководство МИД не
проявляет должной энергии в работе с русскими общинами и "ближнем зарубежье" и
ведет себя крайне скованно во всем, что хотя бы отделенно может быть воспринято где
бы-то ни было как проявление "великодержавия", Как будто защита элементарных прав
русских единственной в мире страной, которая считается русским национальным
очагом является чем-то постыдным или не достойным внимания.
По инерции в МИДе более всего боятся обвинений в том, что продолжается
политика коммунистического Центра в отношении отделившихся республик. Между
тем давно пора думать о том, чтобы не давать оснований казакам явочным порядком и
не самым лучшим образом решать те задачи защиты русскоязычных общин за новыми
рубежами, которые остаются ниже уровня внимания российского правительства.
Стереотипы эпохи борьбы с коммунизмом (1985-1991 гг.) до сих пор неограниченно
доминируют во многих читаемых изданиях от "Независимой" до "Известий" и их
критика среднему министру кабинета Ельцина - с точки зрения его личной карьеры -
может обойтись дороже, чем недоучет реальных интересов России. Потому-то,
наверное, рациональные аргументы экспертов-аналитиков об объективном совпадении
отдельных национальных и государственных интересов бывшего СССР и Российской
Федерации или обращение к общечеловеческим ценностям рассматриваются, но мало
принимаются во внимание.
Что касается средств массовой информации, то задающие им тон пока еще так и
не поняли, что, блокируя выход умеренных национальных настроений русского
населения, они фактически отказываются от задачи создания либерально-
национального крыла общественного мнения и тем самым невольно увеличивают
потенциал вулканообразного взрыва радикального национализма на правом фланге.
Между тем, как представляется, существуют реальные возможности решения
проблемы прав русских вне России цивилизованными способами, в рамках общего
понимания с Западом в том, что касается общечеловеческих ценностей и специфики
каждой страны, будь то Россия, Германия, Югославия или Украина.
При анализе проблемы соблюдения прав человека в России и сопредельных
государствах необходимо учитывать весьма существенный фактор: несовпадение
исторического времени в России и в Европе. Европейские духовные и
мировоззренческие ценности составляют основу современной концепции прав
человека. Никто не требовал и не мог требовать соблюдения прав личности и
гражданина во времена английской революции XYII века или Великой французской
революции XYIII века. Идеи равенства и справедливости в лучшем случае
провозглашались и служили политическими лозунгами, но отнюдь не были нормами
общественной деятельности. Схожее во многом время переживает Россия в XX веке,
который начался для нее революционными бунтами 1905/1907 гг., революциями 1917 г,
и заканчивается преобразованиями 90-х годов.
Революционный запал в сочетании с многолетними традициями насилия ("нет
человека - нет проблемы") и неуважения к праву, когда форму закона принимала любая
нормотворческая деятельность властных структур - все это, помноженное на
достаточно сильные азиатские традиции с их приоритетом государственного и
общественного над личным, вносят свою специфику. К тому же Россия находится в
переходном состоянии: ведет ли оно к становлению новой государственности или
является очередным этапом крушения многонационального образования, которому
суждено исчезнуть - никто не знает.
И в России, и за ее пределами мы видим трансформацию чувства национального
освобождения во вседозволенность, требования соблюдения прав человека для своего
народа и их попрание в отношении остальных. Будучи неизбежно перенесенными с
личностного уровня на государственный, эти настроения рождают предпосылки
насилия в государственном масштабе. В этом контексте, как нигде, важен учет опыта
Западной Европы, накопленного за минувшие десятилетия. Идеи верховенства
международного права над национальным должны быть последовательно реализованы
прежде всего в разделении законодательной, исполнительной и судебной власти и
относительной независимости последней от двух первых. Никто не в состоянии
обучить за несколько лет Россию, Украины, Литву или их соседей европейской
цивилизации и европейским нормам права, но помочь им избежать системных ошибок
Европа в состоянии, тем более в условиях, когда Москва де-факто демонстрирует
готовность следовать европейским нормам соблюдения прав человека и гражданина.

Раздел 4. Изменение роли силового фактора и международно-
политический аспект национальной безопасности
Любое государство, находящееся в процессе становления, должно сопрягать свою
внешнеполитическую доктрину с соображениями безопасности. В случае с Россией
дело усугубляется несколькими обстоятельствами: 1) она является правопреемницей
военного колосса - СССР; 2) государства, представляющие первостепенное значение
для России - бывшие союзные республики - вовлечены в процесс дележа армии; 3)
армия является едва ли не главной консолидирующей силой общества; 4) как
правопреемница Союза, Россия, тем не менее, не может считаться правопреемницей его
военной политики - будь то на уровне приоритетов, оценки опасности или в степени
вовлеченности в глобальный баланс.
Как любое государство, Россия обеспечивает свои национальные интересы в том
числе и военными средствами. Военный потенциал необходим ей в той мере, в какой
он гарантирует безопасность России, находящейся в крайне нестабильной зоне
центральной Евразии. Геополитическое положение России обусловливает то, что свою
оборонительную доктрину Россия будет вынуждена закладывать с изрядным "запасом
прочности".

1. Новые вызовы и реформа вооруженных сил

Как уже отмечалось, военные приоритеты России изменились. СССР исходил из
вероятности глобальной ядерной войны, в которой его противниками могли оказаться
США и остальные страны НАТО, а также Китай. Сегодня возможность конфликта с
НАТО, разумеется, отпадает. Непосредственно по российскому периметру нет держав,
могущих представлять собой реальную полномасштабную военную угрозу. Однако
вдоль границ России расположены новые евразийские государства, также находящиеся
в процессе становления, сопровождающимся расцветом национализма. Поэтому,
нравится это или нет, нельзя исключить, что в будущем часть амбиции некоторых из
них придется сдерживать. И если говорить о военном сдерживании Прибалтики
несерьезно, то панисламские, пантюркистские и авторитарные тенденции в Средней
Азии и на Кавказе, если они сольются с экстремистскими течениями за рубежом,
например, могут привести к достаточно острой конфронтации. Тем более, что
азиатские государства, находящиеся за пределами старых советских государственных
границ крайне нестабильны и имеют недавний опыт военных конфликтов (в том числе
Индия и Китай), а часть из них (Пакистан, Афганистан) тесно связаны с прежним
"советским" геополитическим полем. В этом же регионе существуют Иран и Ирак.
Даже в том случае, если непосредственной угрозы безопасности России не будет (а
таковая угроза может приблизиться к российским рубежам на волне, например,
панисламизма) , может быть поставлена под вопрос стабильность "советского"
геополитического пространства, остающегося зоной первостепенных жизненных
интересов России.
В этих условиях Россия вынуждена исходить из необходимости сохранения
весьма значительного военного потенциала, по совокупной мощности - крупнейшего в
Евразии, разумеется, пересмотрев систему военных приоритетов. Радикальное
ослабление России создало бы сильнейший вакуум силы в сердце Евразии, что
поставило бы под вопрос глобальную стабильность, включая стабильность в таких
жизненно важных точках, как Ближний и Средний. Восток. Избежать такого вакуума -
в интересах мирового сообщества за исключением тех режимов, которые могли бы
воспользоваться соответствующим вакуумом. Очевидно, что новая военная концепция
России должна быть построена на принципах взаимопонимания (но не слияния) с
Западом.
Изменение характера внешних угроз требует дальнейшей реорганизации
структуры вооруженных сил России и модернизации ее оборонного потенциала. Опыт
войны в Персидском заливе, несомненно повлиявший на российскую военную мысль,
существенно укрепил позиции сторонников качественного усовершенствования
потенциала обороны при сокращении его количественных параметров. Одновременно
он углубил понимание неразрывной связи между способностью страны гарантировать
свою оборону и контролировать вызовы, которые хотя и не представляют собой
опасности прямого нападения, наносят удар по интересам национальной безопасности.
Иначе говоря, Москва лучше, чем раньше осознала, что понятие "безопасность" шире
понятия "оборона". С учетом сказанного, усилия России по обеспечению национальной
безопасности в обозримом будущем будут сосредоточены на нескольких основных
направлениях.
Во-первых, продолжится линия относительного сокращения потенциала
глобального ядерного сдерживания в соответствии с итогами не прекращающегося
переговорного процесса с США и Западом. Вместе с тем, сохранение разумного уровня
сдерживающих возможностей России не снимается с повестки дня. Непосредственная
угроза нападения на российскую территорию больше не ассоциируется с НАТО. Но она
сохраняется со стороны некоторых стремительно прогрессирующих в приобретении
современных средств доставки и наступательных возможностях авторитарных
государств третьего мира.
В новых условиях иначе звучат и угрозы пограничных конфликтов. Советская
ядерная мощь довольно успешно гарантировала страну от пограничных конфликтов
более сорока лет. Локальные столкновения СССР с Китаем в конце 70-х годов - в этом
смысле единственное исключение. В остальном, можно сказать, Россия имела мирный
внешний .периметр. Сегодня ситуация существенно иная. Судьба СНГ не вполне ясна,
но можно быть уверенным, что даже в случае его недолговечности среднеазиатские
республика, а возможно, и закавказские, например, Армения или Грузия, будут
заинтересованы в установлении особо тесного сотрудничества с Москвой в
обеспечении своей безопасности. И это никого не удивит - настолько естественны
опасения, которые вызывают в среднеазиатских столицах их южные соседи -
вовлеченный в гражданскую войну Афганистан, воинственный пост-хомейнистский
Иран и почти непрерывно с кем-нибудь воюющий Пакистан.
В принципе ничто не мешает России убрать свой ядерный зонтик, которым она
пока прикрывает Среднюю Азию. Но в этом случае ряд малых стран, входящих в
историческую зону ее ответственности, прежде всего такие как Туркмениия и
Таджикистан, могут оказаться в состоянии конфликта со своими южными соседями,
где достаточно явно ощущаются ирредентистские настроения. Возникнет источник
нестабильности, который легко распространит свое воздействие на зоны жизненных
интересов собственно России.
Кроме того, приходится принимать в расчет новый ядерный треугольник: Россия -
Казахстан - Китай. Правда, Казахстан заявил о своем стремлении стать безъядерной
зоной, а Китай присоединился к Договору о нераспространении ядерного оружия, что,
конечно, свидетельствует о реалистичности его политики. Но очевидно и другое: в
каждой из трех стран внутриполитические процессы еще не дают возможности с
уверенностью говорить о прочной внутренней стабильности. В этом ядерном
уравнении много неизвестных. И оно внушает беспокойство, особенно на фоне
ядерных амбиций Пакистана и нервозной политики Индии в отношении режима
нераспространения. Отнюдь не успокаивают и разговоры о стремлении Тегерана и его
арабских единоверцев и единомышленников заполучить "исламскую ядерную бомбу".
Поэтому сдерживающие возможности России сохранят свое значение как элемент
глобального баланса. Смысл намечающихся в Москве перемен не в том, чтобы
полностью ликвидировать российский военный потенциал, а в том, чтобы сделать его
встроенной частью совместно управляемой системы глобального регулирования -
системы, источником направляющих импульсов для которой будет не Вашингтон, и не
Брюссель, а интегрированная часть передовых государств международного сообщества
(в лице "большой семерки") в сотрудничестве с Россией и СНГ.
Разумеется, при этом Россия должна быть уверена, что ее национальные интересы
учитываются и находят понимание у западных партнеров. Этот вопрос приобретает для
Кремля особенно деликатный характер в контексте нарастающей в массовом сознании
тревоги по поводу "посягательств" на целостность "собственно России", то есть
Российской Федерации, сильно урезанной в размерах по сравнению с СССР и
отказавшейся от претензий на бывшие союзные республики. Во-вторых, России
предстоит модернизировать потенциал обычных вооружений, уменьшив его. Завершив
передел вооруженных сил между республиками СНГ, России придется по сути дела
разработать новую концепцию строительства этого вида вооруженных сил. Предстоит
решить крайне запутанную задачу, каким образом сохранить единоначалие в армии и
при этом обеспечить себе свободу командовать собственно российскими
вооруженными силами, если большая часть республик СНГ согласится под давлением
экономических факторов делегировать Центру (Минску или Москве?) функции
обороны своей государственной территории. Кто же будет реально командовать
российской армией, президент России или главнокомандующий силами СНГ? И на
каком основании, например, русские солдаты будут охранять границы Армении или
Таджикистана, если те этого захотят, последовав примеру Туркмении, первой
оценившей новые опасности извне?
Однако при всех сценариях Москве придется ориентироваться на необходимость
сохранять военный потенциал, достаточный, чтобы защитить не только себя, но и все
государства СНГ, которые ее об этом попросят. Такова, как видно, цена права быть
основой единого евразийского стратегического и политического пространства, хотя в
военно-политическом отношении это пространство может сместиться от Европы к
Азии несколько больше, чем того бы хотела Москва.
В-третьих, есть настоятельная потребность переключить больше ресурсов и
внимания на создание мобильных и эффективных сил быстрого реагирования на
кризисные ситуации по периферии гигантских по протяженности сухопутных границ
России. По всей видимости именно эти силы, а не МБР и ПЛАРБ смогут обеспечить
реальную защиту национальной безопасности России от ограниченных, но крайне
болезненных для национального сознания и угрожающих для судеб российской
демократии потенциальных конфликтов на территории СНГ. Обилие русского
населения за рубежами Российской Федерации и ущемление их гражданских и
человеческих прав вынуждает Россию как минимум рассматривать возможность их
эвакуации и физической защиты в самых крайних обстоятельствах по примеру того,
как заботятся о безопасности своих граждан Соединенные Штаты Америки.
Важно понимать, что Прибалтика, Закавказье и даже собственно Украина
традиционно воспринимались средним жителем Российской Федерации как советские,
но все же никогда как российские и, тем более, русские. Поэтому их отпадение, хотя и
болезненно ударило по амбициям коммунистической элиты, в целом на уровне
российского массового сознания было воспринято равнодушно. Более того, оно,
несомненно, восприняло бы это с явным энтузиазмом, если бы политика новых
режимов в прибалтийских странах, Молдавии и Грузии не ударила бы так явно по
гражданским и личным правам проживающих там русских.
Иное дело - угроза дезинтеграция собственно Российской Федерации. Этот вызов
способен расколоть хрупкий антикоммунистический консенсус, который до сих пор
был политическим гарантом правительственных реформ, как он уже расколол
коалицию августовских защитников Белого дома, оттолкнув от него часть
"Демократической России", казаков и монархистов, вслед за которыми последовали
христианские демократы и кадеты.
Для Москвы были и остаются неприемлемыми силовые столкновения с какой-
либо из республик. Однако ей понадобится создать отсутствующий ныне потенциал
эффективного контроля над национал-экстремистскими террористическими
группировками, под какими бы лозунгами они не выступали, и на каких
провозглашенных ими в одностороннем порядке независимыми территориях России
(Чечне, Татарии ) они бы не базировались, если эти группировки будут шантажировать
угрозой посягательства на жизнь и права российских граждан.
Наконец, четвертым направлением обеспечения безопасности России будет
сотрудничество с Западом в усилении режима нераспространения, контроля над
вооружениями и кодификации международного обмена вооружениями, технологией и
кадрами для их производства. Здесь существует достаточно обширная область
совпадающих интересов цивилизованной части сообщества, на которую ложится бремя
поддержания глобальной стабильности - предупреждение, сдерживание и
урегулирование региональных конфликтов.
Причем все реже можно сказать, что в возникновении этих конфликтов так или
иначе повинно соперничество крупных держав. Скорее наоборот, может расти число
опасных для мировой системы столкновений, которые являются итогом свертывания
этого соперничества - пример иракской агрессии тому подтверждение. В этих условиях
содержание понятие "моральных долг" великих держав приобретает новое содержание.
Он уже не тождествен осознанию "комплекса вины" за разделенность третьего мира, а
скорее означает ответственность более сильных и богатых стран аз сохранение
планетарного стратегического и все более сильно зависящего от него экологического
баланса, угрозой которому являются как появление непрогнозируемых ядерных мини-
центров силы, так я разрушение природной среды обитания и развитыми, и
отстающими в развитии странами.

2. Вопрос о правопреемстве

Среди наиболее важных проблем национальной безопасности России стоит особо
выделить вопрос о правопреемстве контроля над вооруженными силами бывшего
СССР. Он уже стал предметом противоречий между членами СНГ. В целях
минимализации дестабилизирующих факторов на территории бывшего СССР разумно
было бы, как это и предусматривается последними соглашениями, действительно
передать контроль над стратегическими вооружениями в руки СНГ. В оптимальном
случае представлялось бы желательным также передать контроль над армией
объединенному командованию СНГ в целом, создав тесный военный союз, по степени
интеграции вооруженных сил, может быть, даже превосходящий НАТО.
Однако понятно, что намерение Украины. Азербайджана и Молдавии создавать
собственные национальные вооруженные силы (и быстрые шаги Украины в этом
отношении), делает существование единой армии практически невозможным. Оставляя
ее как возможный идеальный вариант для будущего (в котором национальные "я"
государств СНГ, надо надеяться, будут подкрепляться иными формами, нежели просто
военной мощью), сегодня приходится вести разговор о создании объединенного
стратегического командования, что особенно важно - с максимально широким
толкованием понятия "стратегический". Принцип перевода всех стратегических сил на
территорию России должен стать принципиально важным и выполняться
неукоснительно.
Однако есть и еще одна проблема: жизнеспособность СНГ. Это новообразование
крайне неустойчиво, и эта неустойчивость определяется не только противостоянием
Москвы и Киева или Москвы и Алма-Аты, но хотя бы и вооруженной конфронтацией
Ереван-Баку. В случае распада СНГ контроль над стратегическими силами бывшего
СССР должен не распыляться между членами СНГ, а передаваться России. Понятно,
что подобное решение отчасти ущемляет права других государств СНГ; все они имеют
право на долю в стратегических силах. Однако в этом контексте Россия должна
рассматриваться как правопреемник Союза, В какой-то степени мировое сообщество
уже пошло на исключительную передачу правопреемства СССР как великой державы
России, передав ей постоянное место в Совете Безопасности ООН.
Вопрос об оружии массового уничтожения в контексте разоружения сегодня
предстает, естественно, в новом свете. Как представляется, обеспечение интересов
России военными средствами должно осуществляться исключительно за счет ядерного
оружия - если говорить об оружии массового уничтожения; остальные средства
массового уничтожения должны быть уничтожены.
Проблема в том, как далеко может пойти Россия по пути уничтожения ядерных
вооружений. Как представляется, вопрос о структуре и размерах ядерных сил должен
решаться военными экспертами при понимании того, что ядерное оружие нужно
России как оружие сдерживания применительно либо к державам, которые вовсе не
имеют его, либо обладают им (или могут обладать) в масштабах, несопоставимых с
сегодняшними российскими военными арсеналами. Поэтому значительные сокращения
ядерных сил, возможно, односторонние, представляются неизбежными.
При этом надо отметить одно обстоятельство: речь не идет о замораживании
военно-технологического развития России. Опыт войны в Заливе доказал, что
сдерживание и/или возмездие применительно к агрессивным режимам третьего мира
наилучшим образом осуществляются тогда, когда оно опирается на абсолютное
технологическое (даже неядерное) превосходство. Это, а также относительное
поражение советской военной техники в войне в Заливе позволяет сделать вывод о том,
что неядерная технологическая модернизация российских вооруженных сил
представляется императивом. Это, в свою очередь, приводит к мысли о необходимости
создания меньшей по размерам эффективной (профессиональной?) армии, делающей
упор на мощные силы быстрого развертывания и при этом с максимально
облегченными ядерными арсеналами. Возможно, исходя из концептуальных посылок
развития России, необходимо делать упор не на маломобильный потенциал ядерного
возмездия, а именно на силы быстрого развертывания, наиболее отвечающие характеру
задач, которые могут вставать перед Россией.
Сегодня чрезвычайно актуальны вопросы вывода войск с территории
иностранных государств, а именно - Германии и стран Прибалтики. Думается, войска
эти должны выводиться безусловно на российскую территорию. В случае с
государствами Прибалтики вряд ли правомочно ставить вопрос о передаче военной
техники (чего начинает требовать Прибалтика, воодушевленная украинским
примером). В конце концов сами прибалтийские государства поставили вопрос так: они
освобождаются от оккупации. И, соответственно, отношение к войскам должно быть
как к войскам иностранной державы, покидающим оккупированную территорию, а не
как к войскам побежденного государства.
Все подвижки, произошедшие в военно-политической области, ставят на повестку
дня два вопроса: о соблюдении соглашений по разоружению и о соблюдении военных
обязательств СССР.
Соблюдение соглашений по разоружению требует скоординированной политики с
другим государствами СНГ. Уместно было бы вписать это в одностороннее
разоружение, которое, очевидно, будет вытекать из новой оборонительной концепции
России. Как уже говорилось, едва ли не основной упор должен делаться на силах
быстрого развертывания, а к ним попадающие под сокращения по уже имеющимся
соглашениям вооружения в большинстве своем не относятся.
Что касается военных обязательств бывшего СССР, то Россия не готова быть
правопреемником всех их. Соответствующие военные обязательства были приняты в
эпоху "холодной войны" и отвечали целям внешней политики СССР того периода.
Поэтому перед российской дипломатией встает задача общего пересмотра системы
старых союзнических и квазисоюзнических обязательств Москвы с тем, чтобы
привести их в соответствие с новыми внешнеполитическими приоритетами. Но сделать
это надо в такой форме, чтобы это не спровоцировало непредсказуемых эмоций и не
оказалось бы лишним испытанием для баланса международной стабильности.

Заключение
Три четверти века прошло с тех пор, как Россия покинули Европу, укрывшись за
железным занавесом. Европа успела стать иной - экономически процветающей,
демократической, более стабильной и сплоченной, чем когда-либо прежде. Никогда
раньше ей не был так присущ дух глобализма, выражающийся в особо тесных связях с
США и Японией. Москва, твердо вставшая на путь возвращения в мировое сообщество,
идет по нему, отягощенная грузом сложнейших проблем - экономический и социально-
политический кризис, уязвленное национальное сознание, вызовы государственному
единству. Общество, уже не способное на прежний энтузиазм и все же соединяемое
надеждой на достойное существование в строю передовых наций и одновременно на
национальное возрождение на принципах демократии, мира, взаимного уважения прав
личности и государственных интересов. Новая Россия упорно приспосабливается к
утвердившимся в цивилизованном мире фундаментальным ценностям, порою невольно
теряясь, когда они плохо сочетаются с доживающими в массовом сознании
стереотипами семи десятилетий тоталитарности.
Как довести до конца разрушение коммунистического уклада и не погибнуть в
шквале неуправляемых рыночных отношений? Не отступить от приверженности
правам человека и обеспечить сильную государственную власть? Остаться верным
уважению устремлений республик, еще вчера составлявших с Россией одно целое, и
отстоять собственные национальные интересы, включая гарантии против
дискриминации русских меньшинств? Политическую стабильность и экономическую
проницаемость границ со ставшими независимыми соседями?
Почти нереально надеяться, что адекватный ответ на эти дилеммы можно найти в
отрыве от взаимопонимания с той взаимозависимой и взаимодействующей группой
передовых стран, которые сегодня стали сердцевиной международной системы В этом
состоит главный, основополагающий приоритет внешней политики
посткоммунистической России. Но для того, чтобы эта базисная ориентация Москвы
стала не только действенным, но и необратимым фактором мировой политики, важно,
чтобы и Запад не оставался "эгоистичным наблюдателем", оказывающим
экономическую помощь под залог ослабления России. Думается, что объединяющим
интересом для Москвы, ЕС и США является прежде всего устранение основ
возрождения тоталитарности в России, во всем СНГ и утверждение демократий на всем
этом пространстве. Именно действительная победа настоящей демократии в Евразии
может дать новое качество отношений в центре международной системы, придать ему
могущество, необходимое для того, чтобы справиться с новыми вызовами,
возникающим со стороны периферии - огромного конгломерата традиционного
геополитического Юга.



СОДЕРЖАНИЕ