<<

стр. 3
(всего 7)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

—' История повторяется. Не так Ли? Конечно, мы сделаем это более элегантно и более смело, чем когда-то церковь. Она
умертвила наших братьев тайком и выбросила их тела тогда,
когда этого никто не мог увидеть. Я квалифицирую это как
трусость.
— Вы хотите сказать, — не веря своим ушам, спросил Лэнг-
дон, — что заклеймите и убьете этих людей публично?!
— Конечно. Хотя все зависит от того, что понимать под словом «публично». Кажется, в церковь в наше время ходят не очень много людей?
— Вы намерены убить их под сводами церкви? — спросил
Лэнгдон.
— Да, как проявление милосердия с нашей стороны. Это
позволит Богу забрать их души к себе на небо быстро и без
хлопот. Думаю, мы поступаем правильно. Ну и пресса, конеч­но, будет от этого в восторге.
— Откровенный блеф, — произнес Оливетти, к которому вернулось ледяное спокойствие. — Невозможно убить человека
в помещении церкви и безнаказанно оттуда скрыться.
— Блеф? — несказанно удивился ассасин. — Мы словно
призраки бродим среди ваших швейцарских гвардейцев, похи­щаем из-под вашего носа кардиналов, помещаем мощный за­ряд в самом сердце вашего главного святилища, и вы называете
все это блефом? Как только начнутся убийства и тело первой жертвы будет обнаружено, журналисты слетятся роем. К полу­ночи весь мир узнает о правом деле братства «Иллюминати».
А что будет, если мы выставим часовых в каждой церкви? — спросил Оливетти.
Боюсь, что чрезмерное распространение вашей религии делает подобную задачу невыполнимой, — со смехом сказал
иллюминат. — Когда вы в последний раз проводили перепись церквей? По моим прикидкам, в Риме насчитывается более че­тырех сотен католических храмов и церквей. Соборы, часовни, молитвенные дома, аббатства, монастыри, женские монастыри, церковно-приходские школы, наконец... Вам придется выста­вить охрану во всех этих заведениях.
Выслушав сказанное, Оливетти и глазом не моргнул.
— Спектакль начнется через девяносто минут, — решитель­но произнес голос. — Один кардинал каждый час. Математи­ческая прогрессия смерти. А теперь мне пора.
Подождите! — воскликнул Лэнгдон. — Скажите, какие клейма вы намерены использовать?
Думаю, вам известно, какое клеймо мы используем. — Судя по тону, которым были произнесены эти слова, вопрос
Лэнгдона сильно позабавил иллюмината. — В любом случае вы
скоро об этом узнаете. И это явится доказательством того, что древние легенды не лгут.
Лэнгдон начал испытывать легкое головокружение. Перед его мысленным взором снова возникло клеймо на груди мерт-



ангелы и демоны
вого Леонардо Ветра. Ученый прекрасно понимал, на что наме­кает ассасин. Согласно легендам, у братства «Иллюмината» было
пять клейм. Одно уже было использовано. Осталось еще четы­ре, подумал американец. И четыре кардинала исчезли.
— Я поклялся, что сегодня начнутся выборы нового папы, —
сказал камерарий. — Поклялся именем Божьим.
— Святой отец, — с издевкой произнес голос, — миру ваш новый папа вовсе не нужен. После полуночи править ему будет нечем, если, конечно, не считать груды развалин. С католиче­ской церковью покончено. Ваше пребывание на земле завер­шилось.
После этих слов на некоторое время воцарилось молчание. Первым заговорил камерарий, и в голосе его звучала пе­чаль:
Вы заблуждаетесь. Церковь — нечто большее, чем скреп­ленные известью камни. Вы не сможете так просто стереть с лица земли веру, за которой стоят два тысячелетия... я имею в виду любую веру, а не только католичество. Вера не исчезнет, если вы уничтожите ее земное проявление. Католическая цер­ковь останется жить и без городалгосударства Ватикана.
Благородная ложь, — последовал ответ. — Но ключевым здесь тем не менее является слово «ложь». А истина известна нам обоим. Скажите, почему, по вашему мнению, Ватикан яв­ляет собой обнесенную стенами крепость?

Служителям Божьим приходится обитать в опасном мире, — сказал камерарий.
Скажите, сколько вам лет? Вы, видимо, слишком моло­ды для того, чтобы усвоить простую истину. Ватикан является неприступной крепостью потому, что за его стенами католи­ческая церковь хранит половину своих несметных сокровищ. Я говорю о редкостных картинах, скульптурах, драгоценных кам­нях и бесценных книгах... а в сейфах Банка Ватикана спрятаны золотые слитки и документы сделок с недвижимостью. По са­мой приблизительной оценке, Ватикан «стоит» 48,5 миллиарда долларов. Вы сидите на поистине золотом яйце. Но завтра все это превратится в прах, а вы станет банкротами. Все ваши ак-
ДЭН БРАУН j-^Tj
тивы испарятся, и вам придет конец. Никто, включая ваших
сановных коллег, не станет работать бесплатно.
Оливетти и камерарий обменялись взглядами, которые лишь
подтверждали вывод иллюмината.
Вера, а не деньги, служит становым хребтом церкви, — с тяжелым вздохом заметил камерарий.
Очередная ложь. В прошлом году вы выложили 183 мил­лиона долларов на поддержку влачащих жалкое существование епархий. Как никогда мало людей ходит сегодня в церковь. По сравнению с последним десятилетием их число сократилось на 43 процента. Пожертвования за семь лет сократились почти вдвое. Все меньше и меньше людей поступают в семинарии. Церковь умирает, хотя вы и отказываетесь это признать. Ей несказанно повезло, что она теперь уходит с громким шумом.
В разговор вступил Оливетти. Коммандер уже не казался
столь воинственным, каким был всего несколько минут назад. Теперь он больше ¦ походил на человека, пытающегося найти
выход из безвыходного положения.
А что, если часть этих золотых слитков пойдет на поддерж­ку вашего благородного дела? Вы откажетесь от взрыва?
Не оскорбляйте подобными предложениями ни нас, ни
себя.
У нас много денег.
Так же, как и у нас. Мы обладаем богатством гораздо
большим, чем вы можете себе представить.
Лэнгдон припомнил, что слышал о легендарном богатстве ордена. О несметных сокровищах баварских масонов, о гигант­ских состояниях Ротшильдов и Бильдербергеров, об их огром­ном алмазе.
— I preferiti, — сказал камерарий, меняя тему. — Пощадите
хоть их. Это старые люди. Они...
приносят в жертву? Sacrifici vergini nelP altare di scienza*. * Невинные жертвы на алтаре науки (ит.).
— Считайте их невинными жертвенными агнцами, — рас­смеялся ассасин. — Скажите, а они действительно сумели со­хранить невинность? Как вы считаете, ягнята блеют, когда их

Это люди веры, — после продолжительного молчания» произнес камерарий. — И смерти они не страшатся.
Леонардо Ветра тоже был человеком веры, — презри­тельно фыркнул иллюминат. — А я в ту ночь читал в его глазах ужас. Я избавил его от этого страха.
Asino!* — крикнула молчавшая до этого момента Витто­рия. — Это был мой отец!
Ваш отец? — донеслось из динамика. — Как это прика­жете понимать? У преподобного Леонардо Ветра была дочь? Однако как бы то ни было, но перед смертью ваш папа рыдал, как ребенок. Весьма печальная картина. Даже у меня она вы­звала сострадание.
Виттория пошатнулась от этих слов. Лэнгдон протянул к
ней руки, но девушка удержалась на ногах и, устремив взгляд в аппарат на столе, произнесла:
Клянусь жизнью, что найду тебя еще до того, как кон­чится эта ночь. А затем../ — Ее голос звенел сталью.
Сильная духом женщина! — хрипло рассмеялся ассасин. Такие меня всегда возбуждали. Не исключено, что я найду тебя еще до того, как кончится эта ночь. А уж когда найду, то...
Слова иллюмината прозвучали как удар кинжала. После этого он отключил связь.


ГЛАВА 42
Кардинал Мортати истекал потом в своей черной мантии. И не только потому, что в Сикстинской капелле было жарко, как в сауне. Конклав должен был открыться через двад­цать минут, а он не имел никаких сведений о четырех исчезнув­ших кардиналах. Собравшиеся в капелле отцы церкви давно заметили их отсутствие, и первоначальное негромкое перешеп­тывание постепенно переходило в недоуменный ропот.
Мортати не мог предположить, куда подевались эти про­гульщики. Может быть, они у камерария? Он знал, что послед­* Убийца! (ит.)

ний по традиции пил чай с preferiti, но чаепитие должно было закончиться еще час назад. Может быть, они заболели? Съели что-нибудь не то? В подобное Мортати поверить не мог. Лишь раз в жизни кардинал получал шанс стать Верховным понтифи­ком (иным такой возможности вообще не представлялось), 'а согласно законам Ватикана, чтобы стать папой, во время голо­сования нужно было находиться в Сикстинской капелле. В про­тивном случае кардинал выбывал из числа кандидатов.
Хотя число preferiti достигало четырех человек, мало кто сомневался, который из них станет папой. Последние пятнад­цать дней они провели в бесконечных переговорах и консульта­циях, используя все новейшие средства связи — электронную
почту, факсы и, естественно, телефон. Согласно традиции, в
качестве preferiti были названы четыре имени, и каждый из из­бранников отвечал всем предъявляемым к претенденту на Свя­той престол негласным требованиям.
Владение несколькими языками, итальянским, испанским
и английским — обязательно. Никаких порочащих секретов.
Или, как говорят англичане, «никаких скелетов в шкафу». Воз­раст от шестидесяти пяти до восьмидесяти.
Один из четверки имел преимущество/Это был тот, кого коллегия кардиналов рекомендовала для избрания. В этот вечер таким человеком стал кардинал Альдо Баджиа из Милана. Мно­голетнее, ничем не запятнанное служение церкви, изумитель­ная способность к языкам и непревзойденное умение донести
до слушателей суть веры делали его основным кандидатом. «И куда, дьявол его побери, он мог деться?» — изумлялся
про себя Мортати.
Отсутствие кардиналов волновало Мортати потому, что на него была возложена обязанность следить за ходом конклава. Неделю назад коллегия кардиналов единогласно провозгласила его так называемым великим выборщиком, или, говоря по-про­стому, руководителем всей церемонии. Лишь камерарий был
лучше других осведомлен о процедуре выборов, но он, времен­но возглавляя церковь, оставался простым священником и в
Сикстинскую капеллу доступа не имел. Поэтому для наблюде­ния за ходом церемонии выбирали специального кардинала.

Кардиналы частенько шутили по поводу избрания на эту роль,. Назначение на пост великого выборщика — самая жесто­кая милость во всем христианском мире, говорили они. Вели­кий выборщик исключался из числа претендентов на Святой престол, и, кроме того, ему в течение нескольких дней прихо­дилось продираться сквозь дебри Universi Dominici ¦ Gregis, ус­ваивая мельчайшие тонкости освященного веками ритуала, чтобы провести выборы на должном уровне.
Мортати, однако, не жаловался, понимая, что его избрание
является вполне логичным. Он был не только самым старым кардиналом, но и долгие годы оставался доверенным лицом по­койного папы, чего остальные отцы церкви не могли не це­нить. Хотя по возрасту Мортати еще мог претендовать на Свя­той престол, все же он был слишком стар для того, чтобы иметь
серьезные шансы быть избранным. Достигнув семидесяти де­вяти лет, Мортати переступил через невидимый порог, который
давал основание коллегии кардиналов усомниться в том, что здоровье позволит ему справиться с весьма изнурительными обя­занностями главы католической церкви.
Папы, как правило, трудились четырнадцать часов в сутки семь дней в неделю и умирали от истощения через 6,3 года (в
среднем, естественно) пребывания на Святом престоле. В цер­ковных кругах шутливо говорили, что избрание на пост папы является для кардинала «кратчайшим путем на небо».
Мортати, как полагали многие, мог стать папой в более ран­нем возрасте, если бы не обладал одним весьма серьезным недо­статком. Кардинала Мортати отличала широта взглядов, что про­тиворечило условиям Святой триады, соблюдение которых требо­валось для избрания на пост папы. Эти триада заключалась в трех словах — консерватизм, консерватизм и консерватизм,
Мортати усматривал иронию истории в том, что покойный папа, упокой Господи душу его, взойдя на Святой престол, к
всеобщему удивлению, проявил себя большим либералом. Ви­димо, чувствуя, что современный мир постепенно отходит от церкви, папа предпринял несколько смелых шагов. В частно­сти, он не только смягчил позицию католицизма по отноше­нию к науке, но даже финансировал некоторые исследования. К несчастью, этим он совершил политическое самоубийство. Консервативные католики объявили его «дебилом»* а пуристы от науки заявили, что церковь пытается оказать влияние на то, на что ей влиять не положено.
— Итак, где же они?
Мортати обернулся, один из кардиналов, нервно дотронув­шись рукой до его плеча, повторил вопрос:
— Ведь вам известно, где они, не так ли?
Мортати, пытаясь скрыть беспокойство, произнес:
— Видимо, у камерария.
— В такое время? Если это так, то их поведение, мягко го­воря, несколько неортодоксально, а камерарий, судя по всему, полностью утратил чувство времени.
Кардинал явно усомнился в словах «великого выборщика».
Мортати не верил в то, что камерарий не следит за време­нем, но тем не менее ничего не сказал. Он знал, что многие кардиналы не испытывают особых симпатий к помощнику папы,
считая его мальчишкой, слишком неопытным, чтобы быть до­веренным лицом понтифика. Мортати полагал, что в основе этой неприязни лежат обыкновенные зависть и ревность. Сам же он восхищался этим еще довольно молодым человеком и тайно аплодировал папе за сделанный им выбор. Глядя в глаза
ближайшего помощника главы церкви, он видел в них убеж­денность и веру. Камерарий был далек от того мелкого полити­канства, которое, увы, столь присуще многим служителям цер­кви. Он ' был поистине человеком Божьим.
Со временем преданность камерария вере и Святому пре­столу стали обрастать легендами. Многие объясняли это чудом,
объектом которого тот был в детстве. Такое событие навсегда запало бы в душу любого человека, окажись он его свидетелем. Чудны дела Твои, Господи, думал Мортати, сожалея о. том, что
в его юности не произошло события, которое позволило бы
ему, оставив все сомнения, бесконечно укрепиться в вере. При этом Мортати знал, что, к несчастью для церкви, камерарию даже в зрелом возрасте не суждено стать папой. Для достиже­ния этого поста священнослужитель должен обладать полити­ческим честолюбием, а этот камерарий был, увы, начисто ли­шен всяких политических амбиций. Он несколько раз отказы­вался от очень выгодных церковных постов, которые предлагал ему покойный папа, заявляя, что желает служить церкви как
простой человек.
— Ну и что теперь? — спросил настойчивый кардинал.
— Что, простите? — поднимая на него глаза, переспросил Мортати. Он настолько погрузился в собственные мысли, что не слышал вопроса.
— Они опаздывают! Что мы будем делать?
— А что мы можем сделать? — вопросом на вопрос ответил Мортати. — Нам остается только ждать. И верить.
Кардиналу, которого ответ «великого выборщика» совер­шенно не устроил, оставалось лишь молча отступить в тень.
Мортати некоторое время стоял молча, потирая пальцем ви­сок. Он понимал, что прежде всего следовало привести в порядок
мысли. «Итак, что же нам действительно делать?» — подумал он,
бросив взгляд на недавно обновленные фрески Микеланджело на стене над алтарем. Вид СтраШного суда в изображении гениаль­ного художника его вовсе не успокоил. На огромной, высотой в пятьдесят футов, картине Иисус отделял праведников от грешни­ков, отправляя последних в ад. На фреске были изображены осве­жеванная плоть и охваченные пламенем тела. Микеланджело от­правил в ад даже одного из своих врагов, украсив его при этом огромными ослиными ушами. Мопассан однажды заметил, что фреска выглядит так, словно ее написал какой-то невежествен­ный истопник для карнавального павильона, в котором демонстг рируют греко-римскую борьбу.
И Мортати в глубине души соглашался с великим писателем.


ГЛАВА 43
Лэнгдон неподвижно стоял у пуленепробиваемого окна папского кабинета и смотрел на скопище принадлежащих прессе транспортных средств. : Жутковатая телефонная беседа вызвала у него странное ощущение. Братство «Иллюмината»

казалось ему какой-то гигантской змеей, вырвавшейся из безд­ны истории, чтобы задушить в тисках своих колец древнего врага. Никаких условий. Никаких требований. Никаких переговоров. Всего лишь возмездие. Все очень просто. Смертельный захват становится все сильнее и сильнее. Месть, которая готовилась четыреста лет. Создавалось впечатление, что наука, несколько
веков бывшая жертвой преследований, наносит наконец ответ­ный удар.
Камерарий стоял у своего стола, устремив невидящий взгляд
на телефонный аппарат. Первым молчание нарушил Оливетти.
— Карло... — сказал он, впервые обращаясь к камерарию по имени, и его голос звучал совсем не по-военному; так, как го­ворил коммандер, мог говорить только близкий друг. — Два­дцать четыре года назад я поклялся защищать этот кабинет и
его обитателей. И вот теперь я обесчещен.
Вы и я, — покачав головой, произнес камерарий, — слу­жим Богу, пусть и по-разному. И если человек служит Ему вер­но, то никакие обстоятельства не могут его обесчестить.
Но как? Я не могу представить... как это могло случить­ся... Сложившееся положение... — Оливетти выглядел совер­шенно подавленным.
Вы понимаете, что у нас нет выбора?.. Я несу ответствен­ность за безопасность коллегии кардиналов.
Боюсь, что ответственность за это лежит только на мне, синьор.
В таком случае поручите своим людям немедленно при­ступить к эвакуации.
Но, синьор...
План дальнейших действий мы продумаем позднее. Он
должен включать поиск взрывного устройства и исчезнувших клириков. Следует также организовать облаву на того, кто их
похитил. Но первым делом необходимо перевести в безопасное
место кардиналов. Эти люди — фундамент нашей церкви.
Вы хотите немедленно отменить конклав?
Разве у меня есть выбор?
Но как быть с вашим священным долгом — обеспечить
избрание нового папы?



АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
Молодой камерарий вздохнул, повернулся к окну и окинул взглядом открьтшуюся перед ним панораму Рима.
— Его святейшество как-то сказал мне, что папа — человек, вынужденный разрываться между двумя мирами... миром ре­альным и миром божественным. Он высказал парадоксальную мысль, заявив, что если церковь начнет игнорировать реаль­ность, то не доживет до того момента, когда сможет насладить­ся божественным. — Голос камерария звучал не по годам муд­ро. —- В данный момент мы имеем дело с реальным миром. И, игнорируя его, мы впадем в грех гордыни. Гордыня и традиции не должны возобладать над здравым смыслом.
Слова молодого клирика, видимо, произвели впечатление
на Оливетти. Коммандер кивнул и сказал:
— Я понимаю вас, синьор.
Казалось, что камерарий не слышал командира гвардейцев.
Он стоял у окна, глядя куда-то за линию горизонта.
— Позвольте мне быть откровенным, ¦ синьор. Реальный мир — это мой мир. Я ежедневно погружаюсь в его ужасы, в то время как другие имеют дело с чем-то возвышенным и чистым. Сейчас мы столкнулись с серьезным кризисом. По­скольку я постоянно готовился к возникновению подобной ситуации, разрешите мне дать вам совет. Ваши вполне до­стойные намерения... могут обернуться катастрофой.
Камерарий вопросительно взглянул на Оливетти.
— Эвакуация коллегии кардиналов из Сикстинской капел­лы является, на мой взгляд, наихудшим из всех возможных в
данный момент способов действия.
Камерарий не выразил ни малейшего возмущения. Каза­лось, он пребывал в растерянности.
— Так что же вы предлагаете?
Ничего не говорите кардиналам. Опечатайте Сикстин­скую капеллу. Так мы выиграем время для проведения других мероприятий.
Вы хотите, чтобы я оставил всю коллегию кардиналов сидеть взаперти на бомбе замедленного действия? — не скры­вая изумления, спросил камерарий.
Да, синьор. Но только временно. Если возникнет необ­ходимость, мы проведем эвакуацию позже.
Отмена церемонии до того, как она началась, станет до­статочным основанием для проведения расследования, — пока­чал головой камерарий. — Но после того как двери будут опе­чатаны, ¦ всякое вмешательство полностью исключается. Регла­мент проведения конклава четко...
Таковы требования реального мира, синьор. Сегодня мы живем в нем. Выслушайте меня... — Оливетти говорил теперь с
четкостью боевого офицера. — Вывод в город ста шестидесяти
ничего не подозревающих беззащитных кардиналов представ­ляется мне весьма опрометчивым шагом. Среди весьма пожи­лых людей это вызовет замешательство и панику. И, честно го­воря, одного инсульта со смертельным исходом для нас более чем достаточно.
Инсульт со смертельным исходом. Эти слова снова напом­нили Лэнгдону о заголовках газет, которые он увидел в клубе Гарварда, где ужинал со своими студентами: У ПАПЫ СЛУ­ЧИЛСЯ УДАР. ОН УМЕР ВО СНЕ.
— Кроме того, — продолжал Оливетти, — Сикстинская ка­пелла сама по себе является крепостью. Хотя мы никогда об этом не говорили, строение укреплено и способно выдержать ракетный удар. Готовясь к конклаву, мы в поисках «жучков» внимательно, дюйм за дюймом, осмотрели все помещения и ничего не обнаружили. Здание капеллы является ¦ надежным убе­жищем, поскольку я уверен, что внутри ее антивещества нет.
Более безопасного места для кардиналов в данный момент не существует. Позже, если потребуется, мы сможем обсудить все связанные со срочной эвакуацией вопросы.
Слова Оливетти произвели на Лэнгдона сильное впечатле­ние. Холодной логикой своих рассуждений коммандер напоми­нал Колера.
— Сэр, — вступила в разговор молчавшая до этого Витто-рия, — есть еще один весьма тревожный момент. Никому пока не удавалось создать такое количество антивещества, и радиус
действия взрыва я могу оценить весьма приблизительно. Но у



АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
меня нет сомнения, что прилегающие к Ватикану кварталы Рима окажутся в опасности. Если ловушка находится в одном из ва­ших центральньгх зданий или под землей, действие на внешний мир может оказаться минимальным, но если антивещество спря­тано ближе к периметру... в этом здании, например... — Девуш­ка умолкла, бросив взгляд на площадь Святого Петра.
— Я прекрасно осведомлен о своих обязанностях перед внеш­ним миром, — ответил Оливетти, — но все-таки вы не правы. Никакой дополнительной опасности не возникает. Защита этой
священной обители была моей главной обязанностью в течение
последних двадцати лет. И я не намерен допустить взрыв.
— Вы полагаете, что сможете найти взрывное устройство? —
быстро взглянул на него камерарий.
— Позвольте мне обсудить возможные варианты действий с моими специалистами по безопасности. Один из вариантов мо­жет предусматривать прекращение подачи электроэнергии в Ва­тикан. Таким образом мы сможем устранить наведенные поля и создать возможность для выявления магнитного поля взрывно­го устройства.
Вы хотите вырубить все освещение Ватикана? — изум­ленно спросила Виттория. Слова Оливетти ее поразили.
Я не знаю, возможно ли это, но испробовать такой вари­ант в любом случае необходимо.

Кардиналы наверняка попытаются узнать, что произо­шло, — заметила Виттория.
Конклав проходит при свечах, — ответил Оливетти. — Кардиналы об отключении электричества даже не узнают. Как только Сикстинская капелла будет опечатана, я брошу всех своих людей, за исключением тех, кто охраняет стены, на поиски ан­тивещества. За оставшиеся пять часов сотня человек сможет сделать многое.
Четыре часа, — поправила его Виттория. — Я должна буду успеть доставить ловушку в ЦЕРН. Если мы не сумеем зарядить аккумуляторы, взрыва избежать не удастся.
— Но почему не зарядить их здесь?
ДЭЙ БРАУН Г^Г|
— Штекер зарядного устройства имеет весьма сложную кон­фигурацию. Если бы я могла предвидеть ситуацию, то привезла
бы его с собой.
— Что же, четыре так четыре, — хмуро произнес Оливетти. — Времени у нас, так или иначе, достаточно. Синьор, в вашем рас­поряжении десять минут. Отправляйтесь в капеллу и опечатывай­те двери. Дайте моим людям возможность спокойно работать. Когда
приблизится критический час, тогда и будем принимать крити­ческие решения.
«Интересно, насколько должен приблизиться этот «крити­ческий час», чтобы Оливетти приступил к эвакуации?» — поду­мал Лэнгдон.
Но кардиналы обязательно спросят меня о preferiti... — смущенно произнес камерарий, — особенно о Баджиа. Колле­гия захочет уЗнать, где они.
В таком случае, синьор, вам придется придумать какое-нибудь объяснение. Скажите, например, что вы подали к чаю пирожные, которые не восприняли их желудки.
Подобное предложение привело камерария в состояние, близкое к шоковому.
— Вы хотите, чтобы я, стоя у алтаря Сикстинской капеллы,
лгал коллегии кардиналов?!
Для их же блага. Una bugia veniale. Белая ложь. Ваша главная задача — сохранить их покой. А теперь позвольте мне удалиться, чтобы приступить к действиям, ¦ — закончил Оливет-ти, показывая на дверь.
Комманданте, — сказал камерарий, — мы не имеем права
забывать об исчезнувших кардиналах.
Баджиа и остальные трое в данный момент находятся вне досягаемости, — сказал, задержавшись у порога, Оливетти. — Мы должны забыть о них... ради спасения всех остальных. Во­енные называют подобную ситуацию triage,
Что в переводе на обычный язык, видимо, означает «бро­сить на произвол судьбы»?
Если бы мы имели возможность установить местонахож­дение четырех кардиналов, синьор, — твердым голосом произ-

АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
нес Оливетти, — то ради их спасения я без колебания принес
бы в жертву свою жизнь. Но... — Он указал на окно, за которым лучи предвечернего солнца освещали городские крыши. — Ро­зыск в пятимиллионном городе выходит далеко за пределы моих возможностей. Я не могу тратить время на то, чтобы успокаи­вать свою совесть участием в бесполезных затеях. Извините.
Но если мы схватим убийцу, неужели мы не сможем зас­тавить его заговорить? — неожиданно вмешалась Виттория.
Солдаты, мисс Ветра, не могут позволить себе быть свя­тыми, — мрачно глядя на девушку, произнес коммандер. — По­верьте, я прекрасно понимаю ваше личное желание поймать
этого человека.
Это не только мое личное желание, — возразила она. — Убийца знает, где спрятано антивещество и где находятся кар­диналы. И если мы начнем его поиски, то...
Сыграем на руку врагам, — закончил за нее Оливетти. — Попытайтесь, мисс, объективно оценить ситуацию. Иллюмина­ты как раз рассчитывают на то, что мы начнем поиски в не­скольких сотнях римских церквей, вместо того чтобы искать
взрывное устройство в Ватикане. Кроме того... мы в этом слу­чае оставим без охраны Банк Ватикана. Об остальных кардина­лах я даже и не говорю. Нет, на все это у нас нет ни сил, ни времени.
Аргументы коммандера, видимо, достигли цели. Во всяком случае, никаких возражений они не вызвали.
— А как насчет римской полиции? — спросил камерарий. —
Мы могли бы, объяснив ситуацию, обратиться к ней за помощью. В таком случае операцию можно было бы развернуть по всему городу. Попросите их начать поиски человека, захватившего кар­диналов.
— Это будет еще одна ошибка, — сказал Оливетти. — Вам
прекрасно известно, как относятся к нам римские карабинеры. Они сделают вид, что ведут розыск, незамедлительно сообщив о разразившемся в Ватикане кризисе всем мировым средствам массовой информации. У нас слишком много важных дел для того, чтобы тратить время на возню с журналистами.
7 Д. Браун
«Я сделаю их звездами прессы и телевидения, — вспомнил Лэнгдон слова убийцы. — Первое тело появится в восемь часов. И так каждый час до полуночи. Прессе это понравится».
Камерарий снова заговорил, и теперь в его словах звучал гнев:
— Комманданте, мы окажемся людьми без чести и совести, если не попытаемся спасти похищенных кардиналов!
Оливетти взглянул прямо в глаза клирика и произнес ледя­ным тоном:
Молитва святого Франциска... Припомните ее, синьор!
Боже, — с болью в голосе произнес камерарий, — дай
мне силы выдержать все то, что я не в силах изменить.


ГЛАВА 44
Центральный офис Британской вещательной ¦ кор­порации, известной во всем мире как Би-би-си, расположен в
Лондоне к западу от Пиккадилли. В ее помещении раздался телефонный звонок, и трубку сняла младший редактор отдела
новостей.
— Би-би-си, — сказала она, гася сигарету марки «Данхилл» о дно пепельницы.
Человек на противоположном конце провода говорил чуть
хрипло и с легким ближневосточным акцентом.
— Я располагаю сенсационной информацией, которая мо­жет представлять интерес для вашей компании.
Редактор взяла ручку и стандартный бланк.
О чем?
О выборах папы.
Девушка сразу поскучнела. Би-би-си еще вчера дала пред­варительный материал на эту тему, и реакция публики на него оказалась довольно сдержанной. Простых людей проблемы Ва­тикана, похоже, не очень занимали.
— Под каким углом?



ангелы и демоны
'— Вы направили ' репортера в Рим для освещения этого со­бытия?
Полагаю, что направили.
Мне надо поговорить с ним напрямую.

Простите, но я не могу сообщить вам его номер, не имея представления, о чем...
Речь идет о прямой угрозе конклаву. Это все, что я могу вам сказать.
Младший редактор сделала пометку на листке и спросила:
Ваше имя?
Мое имя не имеет значения.
Девушка не удивилась.
И вы можете доказать свои слова?
Да, я располагаю нужными доказательствами.

Я была бы рада вам помочь, но мы принципиально не сообщаем телефонов наших репортеров, если не...
Понимаю. Попробую связаться с другой сетью. Благода­рю за то, что потратили на меня время. Проща...
— Постойте! Вы не могли бы немного подождать у телефона?
Девушка нажала кнопку паузы и потянулась. Умение рас­познавать звонки психов еще, конечно, не достигло научных высот, но человек, который звонил, успешно прошел двой­ной негласный тест на подлинность своей информации. Во-
первых, он отказался назвать свое имя и, во-вторых, был го­тов немедленно прекратить разговор. Психи или искатели
славы обычно продолжают требовать или умолять о том, что­бы их выслушали.
К счастью для редакторов, репортеры пребывали в вечном страхе упустить сенсационный материал и редко ругали центр, когда тот иногда напускал на них галлюцинирующих психов. Потерю пяти минут времени репортера можно простить, поте­ря же важной информации непростительна.
Девушка зевнула, бросила взгляд на монитор и напечатала ключевое слово — «Ватикан». Увидев имя корреспондента, от­правленного освещать папские выборы, она весело фыркнула.
Это был новый человек, появившийся на Би-би-си из какого­то вонючего лондонского таблоида. Ему давались лишь самые незначительные задания. Парень начинал свою карьеру в ком­пании с самой нижней ступени.
Он наверняка ошалеет — если уже не ошалел — от тоски,
ожидая всю ночь событие, которое займет в передачах новостей
не более десяти секунд. Не исключено, что парень будет благо­дарен за то, что получил возможность развеяться.
Младший редактор записала номер телефона спутниковой
связи, закурила очередную сигарету и лишь затем сообщила но­мер анонимному информатору.


ГЛАВА 45
— Ничего из этого не выйдет, — расхаживая по пап­скому кабинету и глядя на камерария, говорила Виттория. — Даже
если швейцарским гвардейцам и удастся отфильтровать все элек­тронные помехи, им, для того чтобы обнаружить сигнал, надо
быть над самой ловушкой. При этом ловушка должна быть до­ступной... Не укрытой сверху. А что, если она находится в ме­таллической, зарытой в землю коробке? В таком случае обнару­жить ее не удастся. А как быть, если в среду гвардейцев проник
агент иллюминатов?! Разве мы можем быть уверены в том, что поиск будет вестись с максимальной тщательностью?
— И что же вы предлагаете, мисс Ветра? — спросил камера-рий. Молодой клирик выглядел совершенно опустошенным.
Но это же совершенно очевидно, раздраженно подумала Виттория, а вслух произнесла:
— Я предлагаю, синьор, чтобы вы незамедлительно приня­ли все меры предосторожности. Будем вопреки всему надеять­ся, что предпринятые коммандером поиски окажутся успеш­ными. Но взгляните в окно. Вы видите этих людей? Эти здания
за площадью? Автобусы прессы? Все они скорее всего окажутся в радиусе действия взрыва. Поэтому вы должны действоват
немедленно.
Камерарий кивнул с отрешенным видом.


г^П
L—J ангелы и демоны
Собственная беспомощность приводила Витторию в отчая­ние. Оливетти сумел убедить всех в том, что до взрыва остается масса времени. Но девушка знала: если известие об угрозе Ва­тикану просочится в средства массовой информации, то пло­щадь Святого Петра уже через несколько минут будет забита
зеваками. Виттория видела, как это происходило у здания швей­царского парламента, когда в нем были захвачены заложники, а террористы грозили взорвать мощную бомбу. Тогда на площади перед зданием собрались тысячи людей, чтобы своими глазами увидеть, как все произойдет. Несмотря на предупреждения по­лиции, толпа зевак только увеличивалась. Ничто не вызывает у людей большего интереса, чем человеческая трагедия.
— Синьор, — продолжала Виттория, — человек, убивший мо­его отца, находится где-то в городе. Каждая клеточка моего тела
требует, чтобы я немедленно бросилась на поиски негодяя. Но я
остаюсь в вашем кабинете... поскольку чувствую свою ответствен­ность перед "вами. Перед вами и перед всеми остальными. В опас­ности жизнь многих людей. Вы слушаете меня, синьор? Камерарий ничего не ответил.
Виттория чувствовала, как бешено колотится ее сердце. По­чему швейцарские гвардейцы не смогли установить место, от­куда был звонок?! Этот убийца — ключевая фигура в решении всей проблемы! Ему известно, где спрятана ловушка... он, черт
побери, знает местонахождение кардиналов! Схватите этого че­ловека, и все проблемы будут решены!
Виттория понимала, что находится на грани нервного сры­ва. Подобное чувство бессильного отчаяния она испытывала лишь в далеком детстве, еще в то время, когда была сиротой.
Тогда у нее не было способа с ним справиться. Неужели и сей­час она не сумеет его преодолеть? У тебя есть возможности,
убеждала она себя. Возможности имеются всегда, их надо лишь
увидеть. Но все эти рассуждения оказывались бесполезными Ее мысли продолжали путаться. Виттория была научным работ­ником и умела решать сложные проблемы. Но на сей раз она,
видимо, столкнулась с проблемой, не имеющей решения. «Ка­кие данные тебе нужны? Какую цель ты себе ставишь?» — та­кие вопросы задавала она себе, и впервые за все время своей взрослой жизни не находила на них ответа.
Дыхание ее стало каким-то прерывистым. Кажется, она на­чинала задыхаться.

Голова Лэнгдона раскалывалась от боли, и ему казалось, что он находится на краю пропасти, отделяющей реальный мир
от мира безумия. Американец смотрел на Витторию и камера-
рия, но видел вовсе не их. Перед его мысленным взором про­носились какие-то отвратительные картины: взрывы, толпящи­еся газетчики, наезжающие камеры, четыре заклейменных че­ловеческих тела...
Шайтан... Люцифер... Носитель света... Сата...
Усилием воли ему удалось прогнать эти дьявольские обра­зы. Мы имеем дело с хорошо подготовленным террористиче­ским актом, напомнил он себе, вернувшись к реальности. С запланированным хаосом. В его памяти неожиданно всплыла лекция курса, который он прослушал, занимаясь исследовани­ем символики древнеримских преторов. После нее ¦ Лэнгдон стал видеть терроризм совсем в ином свете.
— Терроризм... — говорил тогда профессор, — всегда ставит
перед собой одну-единственную цель. В чем она заключается?
— В убийстве невинных людей, — предположил один из
студентов.
Неверно. Смерть является всего лишь побочным продук­том терроризма.
Чтобы продемонстрировать силу, — высказался другой слушатель.
Нет. Более яркого проявления слабости, чем террор, в мире не существует.
— Чтобы вызвать страх, — произнес чей-то голос.
— Именно. Это исчерпывающий ответ. Говоря простым язы­ком, цель терроризма — вызвать страх и ужас. Эти чувства под­тачивают силы врага изнутри... вызывают волнение в массах. А теперь запишите... «Терроризм не есть проявление ярости. Терро-



АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
ризм — политическое оружие. Когда люди видят, что их прави­тельство бессильно, они утрачивают веру в своих лидеров». Утрачивают веру...
Так вот, значит, для чего вся эта затея? Лэнгдона мучил вопрос, как отреагируют христиане всего мира, увидев, что их кардиналы валяются на улице, словно дохлые собаки. Если вера не смогла защитить высших священнослужителей от происков сатаны, то на что же надеяться им — простым смертным? Лэнг-дону казалось, что в его голове стучит тяжелый молот... а ка­кие-то негромкие голоса распевают военный гимн.
«Вера тебя не спасет... Тебя спасут медицина и надувные мешки в автомобиле. Бог тебя не защитит... Тебя сможет защи­тить только разум. Только просвещение... Верь лишь в то, что приносит ощутимые результаты. Сколько лет прошло с тех пор, когда кто-то расхаживал по воде аки посуху? В наше время чу­деса способна творить только наука... компьютеры, вакцины, космические станции... а теперь даже и божественное чудо тво­рения. Вещество из ничего получено в лаборатории... Кому ну­жен этот Бог? Никому! Наука — вот наше божество!»
В ушах Лэнгдона зазвучал голос убийцы. Полночь... Мате­матическая прогрессия смерти... невинные агнцы, возложен­ные на алтарь науки.
Затем навязчивые голоса вдруг исчезли. Призраки разбежа­лись так, как разбегается толпа при звуках первого выстрела.
Роберт Лэнгдон вскочил на ноги настолько резко, что его стул откинулся назад и со стуком свалился на пол.
Виттория и камерарий едва не подпрыгнули от неожидан­ности.
— Как я мог этого не увидеть? — прошептал Лэнгдон слов­но завороженный. — Ведь это было совершенно очевидно...
— Не увидеть что? — спросила Виттория.
Не ответив на вопрос девушки, Лэнгдон повернулся к свя­щеннику и сказал:
— Святой отец, в течение трех лет я бомбардировал кабинет его преосвященства просьбами открыть для меня доступ к ар­хивам Ватикана. И семь раз я получил отказ.
Простите, мистер Лэнгдон, но боюсь, что сейчас не вре­мя выступать с подобными жалобами.
Мне нужен немедленный доступ в архивы. Это касается четырех исчезнувших кардиналов. Не исключено, что я смогу
узнать те места, где их собираются убить.
Виттория бросила на него изумленный, непонимающий
взгляд.
Камерарий явно растерялся и выглядел так, словно стал
мишенью какой-то грубой шутки.
Не могу поверить в то, что подобная информация содер­жится в наших архивах.
Не стану обещать, что добуду нужные сведения вовремя, но если вы допустите меня...
Мистер Лэнгдон, через четыре минуты я обязан появить­ся в Сикстинской капелле. А архив расположен в противопо­ложном конце Ватикана.
Вы ведь не шутите? — спросила Виттория, заглядывая Лэнгдону в глаза. Казалось, в их глубине она хотела увидеть,
насколько серьезны его намерения.
Сейчас не время для шуток! — бросил Лэнгдон.
Святой отец, — сказала Виттория, оборачиваясь к каме-
рарию, — если имеется хотя бы малейший шанс... узнать, где намечены убийства, мы могли бы устроить там засады и...
Но при чем здесь архивы? — недоуменно спросил кли­рик. — Каким образом в них может оказаться подобная инфор­мация?
На объяснение уйдет гораздо больше времени, чем у нас есть. Но если я прав, эта информация поможет нам схватить ассасина.
Камерарий, судя по его виду, очень хотел поверить словам американца и почему-то не мог.
— Но в этих архивах хранятся величайшие тайны христиан­ства. Сокровища, на которые даже я не имею права взглянуть.
— Мне это известно.



АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
Пользоваться архивами можно, лишь имея письменное разрешение главного хранителя или Библиотечного совета Ва­тикана.
Или прямое согласие папы, — добавил Лэнгдон. — Об этом сказано во всех отказах, которые направил мне ваш глав­ный хранитель.
Камерарий кивнул, подтверждая слова американца.
— Не хочу показаться чрезмерно настойчивым, — продол­жал Лэнгдон, — но если я не ошибаюсь, то папское разрешение исходит именно из этого кабинета. И, как нам всем известно, в настоящее время вы являетесь его хозяином. Учитывая обстоя­тельства...
Камерарий извлек из кармана сутаны часы и посмотрел на циферблат.
— Мистер Лэнгдон, для того чтобы спасти церковь, я в бук­вальном смысле слова готов пожертвовать своей жизнью.
По выражению глаз прелата Лэнгдон понял, что тот гово­рит правду.
— Вы действительно уверены, что этот документ хранится в
наших архивах? И вы действительно верите в то, что он способен
помочь нам установить, где расположены эти четыре церкви?
— Если бы я не был в этом уверен, то не стал бы столько раз просить разрешения на доступ в архивы. Италия слишком
далека от Соединенных Штатов, чтобы лететь туда без уверен­ности его получить. Подобные вещи чересчур обременительны для скромного профессорского жалованья. Документ этот яв­ляется старинной...
— Умоляю... — прервал его камерарий. — Простите меня,
но мой мозг уже отказывается воспринимать какие-либо до­полнительные сведения. Вам известно, где находится секрет­ный архив?
Около ворот Святой Анны, — почему-то волнуясь, отве­тил Лэнгдон.
Впечатляюще! — заметил камерарий. — Большинство уче­ных полагают, что в архивы ведет потайная дверь за троном
Святого Петра.
— Весьма распространенное заблуждение в научных кругах. Та дверь ведет в Archivio della Reverenda di Fabbrica di S. Pietro*, —
ответил Лэнгдон.
— Обычно всех посетителей архива сопровождает ассистент
библиотекаря, но сейчас в архивах никого нет. Таким образом,
вы получаете от меня карт-бланш. Учтите, что даже кардиналы не имеют права входить в архив без сопровождения.
— Заверяю вас, что буду обращаться с вашими сокровища­ми предельно осторожно. Главный хранитель даже не заподоз­рит, что я побывал в его владениях.
Где-то высоко над их головами зазвонили колокола собора Святого Петра. Камерарий еще раз взглянул на свои карман­ные часы.
— Мне пора, — сказал он. А затем после недолгой паузы добавил, глядя в глаза Лэнгдона: — Я распоряжусь, чтобы у архива вас встретил один из швейцарских гвардейцев. Я верю
вам, мистер Лэнгдон. Отправляйтесь.
Лэнгдон был настолько взволнован, что некоторое время не мог говорить. А молодой служитель церкви, казалось, напро­тив, вновь обрел душевное равновесие. Камерарий был так спо­коен, что это даже пугало. Протянув руку, он крепко сжал пле­чо Лэнгдона и произнес решительно:
— Желаю вам обрести то, что вы ищете. И как можно скорее.


ГЛАВА 46
* Архив строительной конгрегации — учреждения, созданного па­пой Юлием II в 1506 г. для строительства новой ватиканской базилики.
Секретные архивы Ватикана расположены на воз­вышении в самом дальнем конце двора Борджиа за воротами Святой Анны. Архивы насчитывают 20 000 единиц хранения, среди которых, по слухам, имеются такие сокровища, как про­павшие дневники Леонардо да Винчи и не увидевшие свет ва­рианты Священного Писания. Лэнгдон энергично шагал по пу­стынной виа делла Фондаменто в направлении архива. Он не



АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
мог до конца поверить в то, что получил доступ в это заповед­ное место. Виттория шла рядом с американцем, без труда вы­держивая взятый им темп. Ее пахнущие миндалем волосы раз­вевались на легком ветру, и Лэнгдон с удовольствием впитывал этот запах, чувствуя, как мысли, помимо воли, уводят его куда-то в далекое прошлое.
— Вы скажете мне, что мы собираемся искать? — спросила
Виттория.
Небольшую книжку, написанную парнем по имени Га­лилей.
Похоже, вы не намерены зря тратить время, — несколько удивленно произнесла девушка. — И что же написано в этой книге?
В ней должно находиться нечто такое, что называют U segno.

Знак?
Знак, ключ; сигнал, указание... в зависимости от перевода.
Указание на что?

На местонахождение тайного убежища. Во времена Гали­лея иллюминаты должны были остерегаться Ватикана, и поэто­му они устраивали свои собрания в одном сверхсекретном мес­те. Иллюминаты называли его Храм Света.
Довольно нагло с их стороны величать храмом логово сатанистов.
Во времена Галилея братство «Иллюмината» отнюдь не было сборищем сатанистов. Это были ученые люди, преклонявшиеся перед просвещением. А их убежище служило лишь местом, где
они могли собираться и свободно обсуждать вопросы, поставлен­ные под запрет Ватиканом. Хотя мы точно знаем, что такое убе­жище существовало, его никто до сих пор не нашел.
— Похоже, иллюминаты умели хранить свои тайны.
— Совершенно верно. Они так и не открыли свое убежище никому из посторонних. Такая секретность защищала их, но в то же время являлась преградой для набора новых членов.
— Рост братства «Иллюминати» был затруднен отсутствием
соответствующей рекламы, — перевела на современный язык данБРдун [-^П
проблему древнего ордена Витгория, легко двигаясь рядом с быстро идущим американцем.
— Да, если хотите. Слухи о созданном Галилеем сообществе
начали циркулировать где-то в тридцатых годах семнадцатого века, и многие ученые мужи из разных стран Европы соверша­ли тайные паломничества в Рим в надежде вступить в братство
«Иллюминати». Им не терпелось взглянуть в телескоп Галилея
и услышать идеи великого мыслителя. Но к сожалению, по прибытии в Рим ученые не знали, куда идти или к кому обра­щаться. Иллюминаты нуждались в притоке свежей крови, но они не могли позволить себе открыть местонахождение своего храма.
— Похоже, они попали в situazione senza soluzione*, — заме­тила Виттория.
Именно. В заколдованный круг, как говорится.
И что же они предприняли, чтобы этот круг разорвать?
Не забывайте, что это были ученые. Они всесторонне
изучили проблему и нашли решение. Блестящее решение, надо
сказать. Иллюминаты создали нечто вроде весьма хитроумной карты, указывающей путь к их убежищу.
Виттория настолько изумилась, что даже замедлила шаг.
Карты? — не скрывая удивления, переспросила она. — Мне это кажется весьма опрометчивым поступком. Если бы ко­пия карты попала в чужие руки, то...
Этого произойти не могло, — прервал ее Лэнгдон. — Ни­каких копий просто не существовало. Эта карта не изобража­лась на бумаге. Ее размеры были огромны. Это была своего
рода тропа с вехами по всему городу.
— Нечто вроде стрелок на тротуаре? — спросила Виттория,
еще более замедляя шаг.
— В некотором смысле да. Но знаки, ведущие к убежищу
* Безвыходное положение (ит.).
братства, были несколько более замысловатыми. Карта состоя­ла из символов, размещенных в общественных местах города и в то же время невидимых постороннему взгляду. Первый знак

АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
указывал путь к следующему, тот к очередному и так далее вплоть
до самого убежища братства «Иллюминати».
По-моему, это очень похоже на игру в поиски клада, — сказала девушка, подняв на него вопросительный взгляд.
В некотором роде именно так, — усмехнулся Лэнгдон. — Путь просвещения — так иллюминаты называли эту тропу. Каж­дый, кто желал встать в ряды братства, должен был пройти ее
от начала до конца. Это являлось своего рода испытанием.
— Но если церковь так хотела обнаружить иллюминатов, то почему она не направила по ней своих агентов? — спросила
Виттория.
— Ватикан не мог этого сделать, — ответил Лэнгдон. — Тропа была хорошо замаскирована. Это была головоломка, сконстру­ированная таким образом, что лишь немногие люди могли об­наружить вехи и понять, где находится Храм Света. Братство
«Иллюминати» рассматривало эту тропу не только как средство
защиты, но и как своего рода интеллектуальный тест. Это был
способ сделать так, чтобы лишь самые светлые умы появлялись на пороге храма. Если хотите, это было первым шагом посвя­щения в иллюминаты.
Не могу с этим согласиться, — сказала девушка. — В начале семнадцатого века самыми образованными людьми в мире были служители церкви. Если эти вехи были размещены в об­щественных местах, в Ватикане наверняка имелись люди, спо­собные расшифровать их значение.
Естественно, — согласился Лэнгдон, — но только в том случае, если им вообще было известно об их существовании.
Но в Ватикане о вехах ничего не знали. Иллюминаты создали
такие указатели, что, даже глядя на них, клирики ничего не
замечали. Братство «Иллюминати» использовало метод, опре­деляемый в науке, изучающей символы, термином «диссимуля-ция», или по-другому — сокрытие.
Камуфляж.
Вы знакомы с этим термином? — изумился Лэнгдон.
— Dissimulazione. Или «мимикрия». Лучший способ защиты в природе. Попробуйте-ка обнаружить рыбу-трубу, плавающую вертикально в колыхающихся водорослях.
ДЭЙ6РАУН
Именно этой идеей и воспользовались иллюминаты. Они создали знаки, которые совершенно не выделялись на общем фоне Древнего Рима. Использовать амбиграммы или научную символику иллюминаты не могли, поскольку это сразу же бро­силось бы в глаза. Поэтому братство призвало художников из числа своих членов — тех безымянных гениев, которые создали амбиграмматический символ «ILLUMINATT>>, — и поручило им изваять четыре скульптуры.
Скульптуры «Иллюминати»?
Да. Изваяния, отвечающие двум жестким требованиям.
Во-первых, они не должны были выделяться среди других про­изведений искусства... Ватикан не должен был даже подозре­вать, что эти шедевры есть дело рук братства «Иллюминати».
— Религиозное искусство, — подхватила Виттория.
Лэнгдон утвердительно кивнул и, чувствуя необыкновенное возбуждение, заговорил быстрее:
Второе требование состояло в том, чтобы каждая из скульптур отвечала определенной, четко обозначенной теме. Из­ваяния должны были прославлять один из четырех основных элементов природы.
Почему только четырех? — удивилась Виттория. — Ведь
элементов больше сотни.
— Но только не в начале семнадцатого века, — сказал Лэнг­дон. — Алхимики считали, что вся вселенная состоит из четы­рех элементов, или «стихий», если хотите. Это земля, огонь,
воздух и вода.
Лэнгдон знал, что первые изображения креста были не чем
иным, как символом четырех стихий. Четыре конца креста обо­значали землю, огонь, воздух и воду. Кроме креста, в истории существовали десятки иных символических изображений зем­ли, огня, воздуха и воды. Циклы жизни по Пифагору, китай­ский хонфан, мужские и женские рудименты Юнга, квадранты Зодиака... Даже мусульмане обожествляли четыре древних эле­мента, хотя в исламе они были известны как «квадраты, облака, молнии и волны». Но что производило на Лэнгдона самое боль­шое впечатление, что всегда вгоняло его в дрожь, так это совре-

АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
менное четырехчленное деление мистических степеней масон­ства на пути к Абсолютной Инициации. Эти степени именова лисы Земля, Воздух, Огонь и Вода. Виттория казалась озадаченной.
Значит, этот художник-иллюминат создал четыре произ­ведения искусства, которые лишь казались религиозными, а на самом деле обозначали землю, воздух, огонь и воду?
Именно, — продолжил тему Лэнгдон, сворачивая на ве­дущую к архивам виа Сентинель. — Эти скульптуры влились в бесконечный ряд украшающих Рим религиозных произведений искусства. Анонимно жертвуя статуи церкви, ваятели, исполь­зуя свое политическое влияние, помещали скульптуры в зара­нее намеченном ими храме. Каждое из этих изваяний и служи­ло вехой... незаметно указывающей на следующую церковь...
где страждущего поджидал другой указатель. Таким образом со­здавалась система вех или тайных знаков, замаскированных под произведения религиозного искусства. Если кандидат на вступ­ление в орден находил первую церковь с символом земли, то он мог следовать далее к знаку воздуха... затем огня и, наконец, воды. И лишь там ему открывался путь к Храму Просвещения.
— И какое отношение все это имеет к поимке убийцы? —
спросила вконец запутавшаяся в четырех стихиях Виттория.
Ах да! — Лэнгдон улыбнулся и извлек из рукава свой главный козырь. — Иллюминаты дали этим четырем церквям весьма специфическое название. Они именовали их «алтарями науки».
Но это же ничего не зна... — начала было Виттория, но тут же умолкла. — «L'altare di scienza»! — воскликнула она пос­ле небольшой паузы. Эти слова произнес убийца. Он сказал,
что кардиналы станут жертвенными агнцами на алтаре науки!
Лэнгдон одобрительно улыбнулся девушке и сказал:
Четыре кардинала. Четыре церкви. Четыре алтаря науки.
Неужели вы хотите сказать, что те четыре храма, в кото­рых должны быть принесены в жертву кардиналы, являются вехами на древней тропе к Храму Света? — изумленно спроси­ла Виттория.

Думаю, что это именно так.
Но почему убийца дал нам в руки ключ к разгадке?
— А почему бы ему этого не сделать? — ответил вопросом на вопрос Лэнгдон. — Мало кому из историков известно об этих скульптурах. А из тех, кто о них слышал, очень немногие
верят в их существование. Местонахождение статуй оставалось
тайной четыреста лет. Иллюминаты уверены, что их секрет впол­не продержится еще пять часов. Кроме того, им теперь не ну­жен этот Путь просвещения. Их тайное убежище скорее всего давным-давно перестало существовать. Иллюминаты ныне жи­вут в реальном мире. Теперь они встречаются на заседаниях советов директоров банков, в фешенебельных клубах и на част­ных полях для игры в гольф. Этим вечером они намерены рас­крыть свои тайны. Наступает их звездный час. Они открыто появляются на мировой сцене.
Лэнгдон не упомянул о том, что драматическое появление иллюминатов на сцене может сопровождаться демонстрацией спе­цифической симметрии их мировоззрения. Четыре клейма. Убий­ца поклялся, что каждый из кардиналов будет заклеймен особым
символом. Это докажет, что древние легенды соответствуют исти­не, — так, кажется, сказал убийца. Легенда о четырех клеймах с амбиграммами была столь же древней, как и рассказы о самом братстве «Иллюмината». Четыре слова — «земля», «воздух», «огонь» и «вода» — были изображены на клеймах абсолютно симметрич­но, так же как слово «Иллюминати», выжженное на груди Лео­нардо Ветра. Каждый кардинал будет заклеймен знаком одного из
древних элементов науки. Слухи о том, что слова на клеймах были на английском, а не итальянском языке, вызвали в среде истори­ков ожесточенные споры. Появление английских слов могло по­казаться случайным отклонением от нормы... Но Лэнгдон, как и другие исследователи, прекрасно знал, что иллюминаты ничего не
делают случайно.
Лэнгдон свернул на вымощенную кирпичом дорожку, веду­щую к зданию архива. Ученого одолевали мрачные мысли. За­мысел иллюминатов, их заговор против церкви начал предста­вать перед ним во всей грандиозности. Братство поклялось хра-



АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
нить молчание ровно столько времени, сколько нужно, и сле­довало этой клятве с удивительным терпением. И вот настал час открыто провозгласить свои цели. Иллюминаты накопили такие силы и пользуются таким влиянием, что готовы без стра­ха выйти на авансцену мировых событий. Им больше не надо
скрываться. Они готовы продемонстрировать свое могущество, чтобы мир узнал о том, что все мифы и легенды о них полно­стью соответствуют реальности. Сегодня они готовились- осу­ществить пиаровскую акцию поистине глобального масштаба. — А вот и наше сопровождение, — сказала Виттория.
Лэнгдон увидел швейцарского гвардейца, торопливо шага­ющего по лужайке к главному входу в архив.
Увидев их, гвардеец замер. У него был вид человека, кото­рого внезапно начали преследовать галлюцинации. Не говоря ни слова, он отвернулся, извлек портативную рацию и начал
что-то лихорадочно говорить в микрофон. Добропорядочный
католик, видимо, требовал подтверждения полученного ранее приказа. Настолько поразил его вид американца в твидовом пиджаке и девицы в коротеньких шортах. Из динамика послы­шалось нечто похожее на лай. Слов Лэнгдон не расслышал, но
смысл сказанного не оставлял места для сомнения. Швейцарец сник, спрятал рацию и повернулся к ним с выражением край­него недовольства на лице.
За все время, пока гвардеец вел их к зданию, никто не про­ронил ни слова. Они прошли через четыре закрытые на ключ стальные двери, два изолированных тамбура, спустились вниз
по длинной лестнице и оказались в вестибюле с двумя цифро­выми панелями на стене. Гвардеец набрал код, и, миновав слож­ную систему электронных детекторов, они наконец оказались в длинном коридоре, заканчивающемся двустворчатыми дубовы­ми дверями. Швейцарец остановился, еще раз с головы до пят оглядел своих спутников и, что-то пробормотав себе под нос, подошел к укрепленному на стене металлическому коробу. От­крыв тяжелую дверцу, он сунул руку в коробку и набрал оче­редной код.
Повернувшись к ним лицом, швейцарец впервые открыл рот:
Л9ИБРДУН J-^-| ; ;
Архив находится за дверью. Я получил приказ сопровож­дать вас до этой точки и вернуться для получения дальнейших указаний.
Значит, вы уходите? — спросила Виттория.
Швейцарские гвардейцы в тайный архив не допускаются. Вы находитесь здесь только потому, что коммандер получил на этот счет прямое указание от камерария.
Но как мы отсюда выйдем?
-г- Система безопасности действует только на вход. При вы­ходе никаких сложностей не возникнет.
На этом беседа завершилась. Бравый гвардеец развернулся на каблуках и зашагал по коридору.
Виттория что-то сказала, но Лэнгдон ее не слышал. Все его внимание было обращено на тяжелые двустворчатые двери, нахо­дящиеся перед ним, и на тайны, которые за ними скрываются.


ГЛАВА 4?
Камерарий Карло Вентреска знал, что времени у него в обрез, но тем не менее шел очень медленно. Ему хоте­лось побыть одному, чтобы хоть немного собраться с мыслями перед молитвой открытия, которую ему предстояло произнес­ти. За последние дни произошло столько событий... Заботы этих пятнадцати дней тяжким бременем легли на его плечи и теперь отдавались болью во всем теле.
Он скрупулезно, до последней буквы, выполнял все возло­женные на него священные обязанности.
* Согласно Писанию, святой Петр, который считается первым на­местником Бога на земле, в своей дохристианской жизни был рыбаком.
Согласно традиции, именно камерарий должен официаль­но подтвердить смерть папы. Ближайший помощник покойно­го был обязан приложить пальцы к сонной артерии своего шефа и, убедившись, что пульса нет, трижды провозгласить имя усоп­шего. Закон запрещал проводить вскрытие. После этого каме-рарий опечатывал спальню папы, уничтожал папское «кольцо рыбака»*, разбивал формы для изготовления свинцовых печа­тей и приступал к организации похорон. После завершения пе­чального обряда камерарий начинал готовить конклав.
Конклав, думал он, последнее испытание. Одна из древней­ших традиций христианства. Правда, в дни, когда исход голо­сования известен заранее, этот ритуал часто критикуют, назы­вая устаревшим и заявляя, что это скорее дешевое шоу, а не
подлинные выборы. Однако камерарий знал, что подобные за­явления — результат недостаточного понимания сути события.
Конклав не сводился к выборам. Это был старинный, испол­ненный мистики ритуал передачи власти. Эта традиция уходила в глубь веков... соблюдение тайны, тщательно сложенные лист­ки бумаги, сжигание бюллетеней, смешивание старинных хи­микалий, дымовые сигналы...
Интересно, как себя чувствует кардинал Мортати, думал ка­мерарий, подходя к лоджиям Григория XIII. Во всяком случае, он не мог не заметить отсутствия preferiti' Без них голосование
затянется до утра. Назначение Мортати великим выборщиком было удачным шагом, убеждал себя камерарий. Кардинал сла­вится широтой взглядов и всегда говорит то, что думает. В эту ночь конклав будет как никогда нуждаться в сильном лидере.
Когда камерарий достиг верхней ступени Королевской лест­ницы, ему вдруг показалось, что он оказался на вершине своей жизни. Отзвуки происходящего в Сикстинской капелле доно­сились даже сюда. Служитель Бога слышал шелест голосов ста шестидесяти пяти кардиналов.
Ста шестидесяти одного кардинала, поправил он себя.
На какое-то мгновение ему вновь почудилось, что он, объ­ятый пламенем, падает вниз, устремляясь в преисподнюю, а во­круг него неистово кричат люди, и с небес идет дождь из кам­ней и крови.
После этого воцарилась тишина.
Проснувшись, ребенок увидел, что находится на небесах.
Со всех сторон его окружала белизна. Свет был ослепительно ярким и каким-то бесконечно чистым. Скептики могли ска­зать, что десятилетний мальчуган не в силах понять, что такое небо. Однако юный Карло Вентреска прекрасно знал, где нахо­дится. Он оказался на небесах. А где еще он мог быть? Пробыв на земле всего одно десятилетие, он всей душой ощущал вели­чие Бога, проявлявшееся в громовых звуках органа, гигантских куполах соборов, ангельских голосах церковных хоров, ярких витражах, в золоте и бронзе. Мама Мария ежедневно водила сына к мессе, и церковь стала его домом.
— Почему мы ходим сюда каждый день? — спросил как-то Карло из любопытства, а не потому, что это ему не нравилось.
— Потому, что я дала такой обет Богу, — ответила мама. —
А обещание, данное Творцу, является самым важным из всех
обещаний. Никогда не нарушай своих обетов Богу.
Карло пообещал, что всегда останется верным данному Богу слову. Маму он любил больше всех на свете. Она была его анге­лом. Иногда он даже называл ее Maria benedetta — Мария Бла­гословенная, хотя ей это не нравилось. Мальчик стоял рядом с ней на коленях, вдыхая аромат ее волос, прислушиваясь к тихо­му шепоту ' и следя за тем, как она перебирает четки. «Святая Дева Мария, Матерь Божия... помолись за нас, грешных... ' как сегодня, так и в час нашей смерти...»
А где мой папа? — иногда спрашивал Карло, прекрасно зная, что отец умер еще до его рождения.
Теперь лишь Бог твой отец, — всегда отвечала мать. — Ты — дитя церкви.
Карло этот ответ доставлял удовольствие.
— Когда тебя что-то напугает, вспомни, что твой отец сам Бог. Он постоянно следит за своим сыном и защищает его. Бог уготовил для тебя блестящее будущее, Карло, — говорила мама, и мальчик знал, что она права. Юный Карло Вентреска посто­янно чувствовал присутствие Бога в своей крови.
Кровь...
Кровавый дождь!
Затем тишина. И после этого — небо.
Оказалось, что его небеса были потолком реанимационного отделения лечебницы Святой Клары под Палермо. Об этом Карло узнал, когда погас ослепляющий свет хирургической лампы. Маль-


чик оказался единственным, кто выжил после того, как от взрыва бомбы террористов рухнула часовня, в которую они с мамой хо­дили молиться во время вакаций. Погибли тридцать семь человек, включая мать Карло. То, что мальчик выжил, газеты назвали чу­дом святого Франциска. За несколько секунд до взрыва Карло по каким-то даже ему не ясным причинам отошел от матери и уеди­нился в глубокой нише, чтобы полюбоваться гобеленом, на кото­ром были изображены подвиги этого святого.
«Туда меня позвал Бог, — решил он. — Творец захотел меня спасти».
От боли у мальчика начались галлюцинации. Он видел, как
стоявшая на коленях мама посылает ему воздушный поцелуй и
как через долю секунды после этого ее так чудно пахнущее тело разлетается на куски. Камерарий всем своим существом ощу­щал зло, которое совершили те люди. Именно тогда с неба и
полил кровавый дождь. Кровь его матери. Кровь Марии Благо­словенной!
Бог постоянно следит за своим сыном и защищает его, го­ворила мама.
Но в таком случае где же Он сейчас?!
А тогда, словно подтверждая истинность слов матери, в кли­нике появился священнослужитель. Навестить мальчика при­шел не простой патер, а епископ. Он прочел над Карло молит­ву. Чудо святого Франциска! Когда больной поправился, его
поселили в небольшом монастыре при соборе, в котором слу­жил сам епископ. Карло жил и учился вместе с монахами, а одно время даже прислуживал в алтаре своему новому покрови­телю. Епископ советовал Карло поступить в светскую школу,
но мальчик отказался. Он был счастлив в своей новой обители. Наконец-то он жил в Доме Божьем.
Каждый вечер Карло молился за свою мать.
«Бог сохранил меня с какой-то целью, — думал он. — Како­ва же Его цель?»
Когда ему минуло шестнадцать, он, согласно итальянским законам, должен был пройти двухлетнюю военную службу. Епис­коп сказал, что если молодой человек поступит в семинарию, то его освободят от воинской обязанности. На это Карло отве­тил, что мечтает стать семинаристом, однако прежде хочет лич­но познать, что есть зло. Епископ его не понял.
Тогда Карло объяснил ему, что, поскольку он намерен по­святить свою жизнь борьбе со злом, ему надо понять зло и луч­шего места, нежели армия, для этого не найти. Армия исполь­зует пушки и бомбы. А его мать — Мария Благословенная —
погибла именно от бомбы!
Епископ пытался его переубедить, но Карло твердо стоял
на своем.
— Береги себя, сын мой, — наконец сказал прелат. — И помни, что церковь ждет твоего возвращения.
Два года армейской службы оказались для Карло кошма­ром. Его юность прошла в покое и глубоких раздумьях. Но в армии времени для размышлений не было. Постоянный шум, движение огромных машин. Ни секунды покоя. Хотя солдат раз в неделю водили к мессе, Карло совершенно не чувствовал присутствия Бога в душах своих товарищей. В их головах и серд­цах царил хаос, который не позволял увидеть Творца.
Карло ненавидел свою новую жизнь и мечтал о возвращении домой. Но в то же время он был полон решимости пройти через это испытание до самого конца. Ему еще предстояло узнать, что есть зло. Молодой человек отказался стрелять, и военные научили
его управлять вертолетом медицинской службы. Карло терпеть не
мог шума винтов и запаха топлива, и его утешало лишь то, что, поднимаясь в небо, он оказывался ближе к маме. Когда ему сооб­щили, что курс подготовки пилота включает прыжки с парашю­том, он пришел в ужас. Но выбора у него не было.
«Бог защитит меня», — сказал он себе.
Первый прыжок оказался самым значительным событием во всей его жизни. Это было похоже на полет рядом с самим
Богом. Карло хотел прыгать снова и снова... Тишина... паре­ние... и лицо мамы в белых облаках.
У Бога были грандиозные планы для Карло. Окончив воен­ную службу, он поступил в семинарию.
Это было двадцать три года назад.



АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
* * *
И вот теперь, спускаясь по Королевской лестнице, камера-
рий Карло Вентреска пытался осмыслить цепь событий, при­ведших его на этот перекресток истории.
«Оставь все страхи, — сказал он себе, — и посвяти эту ночь Богу».
Он уже видел бронзовые двери Сикстинской капеллы и охранявших их четырех швейцарских гвардейцев. Солдаты от­крыли замок и распахнули тяжелые створки. Все присутству­ющие повернули головы в сторону камерария. Тот, в свою очередь, обежал взором черные мантии и красные кардиналь­ские кушаки. Он понял наконец, какие грандиозные планы строил для него Бог. Он возложил на него ответственность за
судьбу церкви.
Карло Вентреска осенил себя крестным знаменем и шагнул через порог.


ГЛАВА 48
Корреспондент Би-би-си Гюнтер Глик обливался
потом в припаркованном у восточной границы площади Святого Петра микроавтобусе, проклиная свое задание и редактора, ко­торый ему это задание подсунул. Несмотря на то что письменная оценка первого месяца деятельности Глика пестрела превосход­ными степенями — находчивый, надежный, толковый, — его со­слали в этот паршивый Ватикан на «Папскую вахту». Он, конеч­но, понимал, что работа на Би-би-си — нечто большее, чем
написание чтива для «Британского сплетника», но тем не менее подобные репортажи были ему не по вкусу.
Глик получил простое задание. Оскорбительно простое. Он
должен был торчать здесь до тех пор, пока команда старых пер­дунов не изберет своего нового вожака — такого же престаре­лого пердуна, как и они сами. Как только это случится, он по­явится на пятнадцать секунд в прямом эфире, дабы сообщить
об этом сногсшибательном событии.
ДЭН ШШ J—\^
Великолепно.
Глик не мог поверить в то, что Би-би-си до сих пор направ­ляет специальных корреспондентов освещать подобное дерьмо. Ведущих американских компаний здесь что-то не видно. И все потому, что эти «большие парни» вовсе не дураки. Они делают выжимки из передачи Си-эн-эн и затем дают в эфир свою «жи­вую» картинку на украденном фоне. «Нэшнл бродкастинг сис­тем», например, для того чтобы придать своей «прямой» пере­даче достоверность, стала использовать в студий машины, ими­тирующие ветер и дождь. Теперешнему зрителю правдивая ин­формация не требуется. Ему подавай развлекуху.
Глик смотрел через ветровое стекло, и его тоска с каждой минутой нарастала. Перед ним высилась мрачная имперская громада собора, напоминавшая о том, чего могут достичь люди, приложив к делу голову и руки.
— А чего я добился в своей жизни? — вопрошал он вслух и тут же отвечал: — Ничего.
— Ну и бросай все к дьяволу, — раздался за его спиной
женский голос.
Это было настолько неожиданно, что Глик подпрыгнул. Как
можно было забыть, что он здесь не один?
Репортер оглянулся. На заднем сиденье расположилась ки­нооператор Чинита Макри. Дама молча полировала стекла сво­их очков. Чинита была чернокожей, однако предпочитала име­новать себя афро-американкой и требовала, чтобы так же ее
называли и все остальные. Она была чуть-чуть полновата и при этом дьявольски умна. Проблема заключалась в том, что она никому не позволяла об этом забыть. Это была странная особа, но Глику она тем не менее нравилась. А в данный мо­мент он был просто счастлив, что торчит здесь не в одиноче­стве.
Что тебя гложет, Гюнт? — спросила она.
Я не понимаю, что мы здесь делаем.
— Наблюдаем за волнующим событием, — невозмутимо от­ветила она, продолжая протирать линзы.

АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
Несколько десятков старцев, запертых в темном помеще­нии, — зрелище, на мой взгляд, не шибко волнующее.
Ты хотя бы понимаешь, что за эти слова можешь отпра­виться в ад?
— А разве я уже не там?
— Поделись со мной своими тревогами, — сказала она со­всем по-матерински.
— Мне очень хочется оставить след в жизни.
Но разве ты не оставил его, работая в «Британском сплет­нике»?
Ни один из моих материалов почему-то не вызвал откли­ка в обществе.
Брось. Я слышала, ты произвел фурор своей статьей о сексуальных связях королевы с иностранцами.
— Спасибо и на этом.
— Выше нос. Этой ночью ты появишься на экране. Это будут твои первые пятнадцать секунд на телевидении.
Глик застонал, он уже сейчас слышал слова ведущего: «Спа­сибо, Гюнтер, отличный репортаж». После чего тот закатит гла­за и перейдет к сообщению о погоде.
— Мне надо было принять участие в конкурсе на должность ведущего.
— Это при твоем-то жалком опыте? — рассмеялась Макри. —
И с такой бородищей?
Глик поскреб рыжую поросль на подбородке и сказал:
— С бородой я кажусь умнее.
В микроавтобусе зазвонил сотовый телефон, прервав стра­дания Глика.
Может быть, это из редакции? — произнес он с внезапно пробудившейся надеждой. — Вдруг они захотели дать в прямом эфире информацию о текущем положении дел?
Ты, наверное, бредишь, — сказала Чинита. — Кого мо­жет интересовать подобная лабуда?
Глик поднял трубку и произнес тоном популярного телеви­зионного ведущего:
— Гюнтер Глик, Би-би-си, прямо из Ватикана.
Мужчина на другом конце линии говорил с явным араб­ским акцентом.
— Слушайте меня внимательно, — произнес он. — То, что я вам сейчас скажу, полностью изменит вашу жизнь.


ГЛАВА 49
Лэнгдон и Виттория остались одни перед двуствор­чатой дубовой дверью, ведущей в святая святых секретных ар­хивов Ватикана. Колоннада, в которой они находились, произ­водила странное впечатление. Покрывающие мраморный пол
роскошные ковры откровенно диссонировали с электронными камерами слежения, вмонтированными в потолок среди рез­ных деревянных херувимов. Лэнгдон назвал про себя этот стиль стерильным ренессансом. На стене рядом с дверями висела не­большая бронзовая табличка, на которой было написано:

АРХИВЫ ВАТИКАНА
Смотритель падре Жаки Томазо

Святой отец Жаки Томазо. Это имя Лэнгдон знал по пись­мам с отказом, которые копились на его рабочем столе. «Доро­гой мистер Лэнгдон, с великим сожалением я вынужден вам отказать...»
С сожалением. Полная чушь. После того как здесь появил­ся этот Жаки Томазо, Лэнгдон не слышал ни об одном амери­канце некатолического вероисповедания, получившем допуск к секретным ватиканским архивам. Историки называли его «жан­дармом». Жаки Томазо слыл самым непреклонным библиоте­карем на земле.
Лэнгдон не очень бы удивился, если бы, открыв дверь, вдруг увидел Томазо в камуфляже с каской на голове и с базукой в руках. Но подобное было все же из области фантастики. За две­рью, естественно, никого не оказалось.
Лишь тишина и мягкий свет.
Archivio Vaticano. Мечта всей его жизни.
Оглядевшись по сторонам, Лэнгдон вначале ощутил некото­рое смущение. Ученый понял, каким безнадежным романтиком он в душе оставался. Оказалось, что его представление о том, как выглядит архив, было страшно далеко от реальности. Он не уви­дел здесь ни запыленных деревянных полок, уставленных потер­тыми томами, ни монахов, составляющих каталоги при свете све­чей, ни витражей, ни прелатов со свитками в руках...
Здесь не было ничего даже отдаленно напоминающего эту
воображаемую картину.
С первого взгляда помещение казалось затемненным авиа­ционным ангаром, в котором кто-то соорудил десяток стоящих
отдельно друг от друга кабинок для игры в ракетбол. Лэнгдон
знал о существовании в архивах герметичных стеклянных кубов и не очень удивился, увидев их здесь. Влажность и смена тем­пературы наносили непоправимый ущерб старинным книгам и
рукописям. Для того чтобы обеспечить их сохранность, требо­вались специальные помещения, обеспечивающие' оптимальную влажность и предохраняющие книги от воздействия содержа­щихся в воздухе природных кислот. Лэнгдону приходилось си­живать в таких хранилищах, и он всегда нервничал, входя в
герметичный куб, подача кислорода в который зависела от-де-журного библиотекаря.
В стеклянных ячейках царила какая-то призрачная полутьма. Единственным источником света в них была небольшая скры­тая под колпаком лампа в дальнем конце каждого стеллажа.
Глаз Лэнгдона едва улавливал бесконечные ряды полок, каждая
из которых была заполнена историей. Да, это был поистине
бесценный кладезь сведений.
Виттория, судя по ее виду, тоже была потрясена. Она стояла
рядом с ним и молча смотрела на прозрачные стеклянные кабины.
Поскольку времени у них не было, Лэнгдон решил не ис­кать в полутемном помещении библиотечный каталог, представ­лявший собой огромный том, в котором были указаны все на­ходящиеся в хранении материалы. В глаза ему бросились не­сколько компьютерных терминалов, установленных в разных концах зала.



— Похоже, мы имеем дело с системой «Библион». Индекс
архивов компьютеризован.
— Это облегчит нашу задачу? — с надеждой спросила Вит-
тория.
Лэнгдон очень хотел бы разделить надежду девушки, но он чувствовал, что это плохая новость. Подойдя к терминалу, он нажал несколько клавиш, и его опасения тут же подтвердились.
— Старый добрый метод, — сказал американец, — был бы
для нас гораздо полезнее.
Почему?
Да потому, что обычный каталог не защищен паролем.
Может быть, талантливые физики являются прирожденными хакерами? — спросил он с улыбкой.
— Я могу вскрывать устрицы, и это, пожалуй, все, — улыб­нулась она в ответ.
Лэнгдон глубоко вЗдохнул и повернулся к прозрачным фан­томам хранилищ. Подойдя к одному из стеклянных кубов, он
вгляделся в его затемненное нутро. Ученый напряг зрение и увидел обычные уставленные книгами стеллажи, ячейки для хра­нения свитков и несколько столов для работы с архивными ма­териалами. Поскольку его глаза несколько адаптировались к по­лумраку архива, он сумел, хотя и с трудом, прочитать светящи­еся таблички, прикрепленные к торцу каждого из стеллажей.
Как и в обычных библиотеках, на табличках указывалось со­держимое каждого стеллажа. Медленно двигаясь вдоль прозрач­ной преграды, он читал:

ПЕТР ОТШЕЛЬНИК... КРЕСТОВЫЕ ПОХОДЫ... УРБАН II... ЛЕВАНТ...

— Здесь все обозначено, но не по алфавиту, — сказал он,
продолжая вглядываться в стеллажи.
Подобный подход к каталогизации Лэнгдона нисколько не удивил. Древние архивисты почти никогда не составляли алфа­витных каталогов, поскольку имена многих авторов не были
известны. Упорядочить по названиям собрание книг тоже было



ангелы и демоны
нельзя, так как многие из них не имели заголовков, а некото­рые представляли собой лишь отдельные фрагменты пергамен­та. Поэтому большая часть каталогов велась в хронологическом порядке. Однако библиографы Ватикана, похоже, не придер­живались и хронологии.
— Судя по всему, здесь разработали свою систему, — сказал Лэнгдон, всем своим существом ощущая, как бегут драгоцен­ные минуты.
— Неприятный сюрприз.
Лэнгдон снова всмотрелся в таблички. Указанные на них документы охватывали столетия, но все они, как ему показа­лось, имели какую-то смысловую связь. Многие ключевые сло­ва были общими.
Думаю, что мы имеем дело с тематическим каталогом.
Тематическим? —- неодобрительно произнесла Виттория. —
Но он очень неудобен...
«Вообще-то, — подумал Лэнгдон, продолжая вглядываться в надписи,'— это может быть самый толковый каталог из всех, с которыми мне приходилось иметь дело».
Он сам всегда учил своих студентов понимать общие тен­денции различных периодов истории искусств, не зациклива­ясь на анализе отдельных произведений и запоминании дат. Сис­тематизаторы ватиканских архивов, видимо, придерживались тех же принципов, что и он. Широкие мазки...
— Находящиеся в этом хранилище документы охватывают несколько столетий, —- сказал Лэнгдон, начиная ощущать не­которую уверенность, — и все они имеют отношение к кресто­вым походам.
В этом стеклянном кубе, думал он, можно найти истори­ческие отчеты, письма, произведения искусства, социально-по­литические данные, современный анализ последствий кресто­вых походов. Все в одном месте... Это позволяет лучше понять тему. Блестящий подход.
Но документ может иметь отношение ко многим темам, — не скрывая скептицизма, сказала Виттория.
Для этого существует система перекрестных отсылок и указателей. — Лэнгдон показал на цветные пластиковые разде-
ДЭН БРАУН |-^˜|
лители, размещенные между документами. — Они указывают местонахождение всех второстепенных материалов, имеющих какое-либо отношение к данной ' теме.
— Ясно, — сказала Виттория и, окинув взглядом огромный ангар архива, спросила: — Итак, профессор, где могут храниться документы, имеющие отношение к Галилею? Где нам их искать?
Это было произнесено столь воинственным тоном, что Лэнг-
дон позволил себе улыбнуться. Ученый до сих пор не мог до
конца поверить, что оказался в архивах Ватикана. «Они где-то здесь, — подумал он. — Затаившись в темноте, они ждут наше­го прихода».
— Следуйте за мной, — сказал Лэнгдон и двинулся по пер­вому проходу между кубами, вглядываясь в таблички рубрика­тора. — Помните, что я вам говорил о Пути просвещения и о том, к какому сложному испытанию прибегали иллюминаты,
принимая в общество новых членов?
Поиски клада, — ответила Виттория, шагая рядом с ученым.
После того как братство «Иллюминати» разместило в го­роде вехи и указатели, оно должно было изыскать способ доло­жить научному сообществу о том, что этот путь действительно
существует.
Логично, — согласилась Виттория. — В противном слу­чае никому не пришло бы в голову его искать.
Да. Но даже зная в принципе о существовании Пути, они не имели понятия о том, где он начинается. Рим — огромный город.
Согласна.
Лэнгдон перешел в другой проход и, не переставая гово­рить, продолжил изучение табличек.
Примерно пятнадцать лет назад некоторые историки из Сорбонны, так же как и я, обнаружили несколько писем иллю­минатов, в которых содержались упоминания о segno.
О знаке? О том, что Путь просвещения существует, и о
месте, где он берет начало?
— Именно. С тех пор некоторые из тех, кто изучает исто­рию ордена, включая меня, нашли и другие ссылки на segno.

ангелы и демоны
Согласно некой теории, ключ к поиску начала Пути есть, и Галилей изыскал такой способ сообщить о нем коллегам-уче­ным, что Ватикан так ничего и не узнал.
Ну и где же находится этот ключ?
Мы до конца не уверены, но скорее всего указание на то, где его искать, появилось в одном из печатных изданий. Гали­лей за долгие годы опубликовал множество книг и научных бюл­летеней.
И их, вне ' всякого сомнения, внимательно изучал Вати­кан. Разве это не опасно?
Согласен, что опасно. Тем не менее информация о segno получила распространение.
И никто из врагов иллюминатов эту информацию так и
не смог расшифровать?
— Не смог. Любопытно, что, где бы ни упоминался знак, будь то в дневниках масонов, письмах иллюминатов или в старинных научных журналах, речь шла преимущественно о цифрах.
-666?
Нет, — улыбнулся Лэнгдон. — Там говорится о числе 503.
И что же оно должно означать?
Никто из исследователей так и не смог дать внятного
объяснения. Я, зачарованный этими цифрами, крутил их так и сяк, пытаясь определить, что может означать число 503. Я при­мерял его к науке, именуемой «нумерология», сверял с геогра­фическими картами, широтой и долготой... — Лэнгдон, про­должая говорить, дошел до конца прохода и свернул за угол. — Единственным ключом к пониманию, как мне казалось, могло быть то, что число начиналось с цифры 5 — одной из священ­ных цифр сообщества «Иллюминати».
— Сдается мне, что недавно вы догадались о ее значении.
Поэтому мы здесь?
— Верно, — ответил Лэнгдон, испытывая редкое и на сей раз вполне законное чувство гордости за свое открытие. — Вы
что-нибудь слышали о книге Галилея под названием «Диалог»?
— Естественно. Ученые считают эту работу великолепным
образчиком измены научным принципам. Тем она и знаменита.
Сам Лэнгдон ни за что не стал бы употреблять слово «изме­на», но он прекрасно понимал, что хотела сказать Виттория. В самом начале 30-х годов XVII столетия Галилей хотел опубли­ковать труд о гелиоцентрической модели Солнечной системы,
предложенной Коперником. Но Ватикан не разрешил выход
книги, требуя, чтобы автор включил в нее столь же убедитель­ные доказательства истинности принятой церковью геоцентри­ческой модели. Эту модель Галилей считал абсолютно невер­ной, но выбора у него не было, и он выполнил требование цер­ковников, написав книгу, в которой истинной и ложной моде­лям Солнечной системы было уделено одинаковое внимание.
Вам должно быть известно и то, что, несмотря на этот компромисс, «Диалог» был признан ересью и Ватикан помес­тил ученого под домашний арест.
Ни одно доброе дело, как известно, не остается безнака­занным.
Верно, — улыбнулся Лэнгдон. — Но Галилей был челове­ком упорным. Сидя дома под арестом, он тайно создал еще один, гораздо менее известный труд, который ученые частень­ко путают с «Диалогом». Эта - книга называется «Discorsi», что в данном случае означает «Трактат».
Я слышала о ней, — кивнула Виттория. — Ее полное название — «Трактат о приливах».
Лэнгдон даже остановился, настолько поразило его то, что девушка знакома с малоизвестной публикацией о движении пла­нет и его влиянии на морские приливы.
— Хочу сообщить вам, — увидев его изумление, сказала Вит-тория, — что вы, беседуя со мной, имеете дело с экспертом по физике моря. И кроме того, мой отец боготворил Галилея.
Лзнгдон рассмеялся. Однако искали они вовсе не этот трак­тат. Лэнгдон сказал, что Галилей, находясь под домашним аре­стом, написал не только «Трактат». Историки считают, что за это время из-под его пера вышла и небольшая брошюра под
названием «Диаграмма».
— Полностью труд называется «Diagramma della Verita», —
уточнил Лэнгдон. — «Диаграмма истины».



Никогда о ней не слышала.
И неудивительно. «Diagramma» была одним из самых сек­ретных трудов Галилея — своего рода обзором научных фактов,
которые он считал истинными, но о которых не мог писать открыто. Рукопись, как и некоторые другие до этого, была тай­ком вывезена из Рима друзьями ученого и без всякого шума
опубликована в Голландии. Брошюра стала страшно популяр­ной в тайных научных обществах Европы, а Ватикан, прослы­шав о ней, развернул кампанию по ее сожжению.
— И вы полагаете, что эта книга содержит ключ к разгадке? — спросила Виттория, у которой рассказ ученого вызвал неподдель­ный интерес. — Ответ на то, где искать segno? Информацию о
Пути просвещения.
Думаю, что это именно так. Более того, я в этом прак­тически уверен. — Лэнгдон зашагал вдоль стеклянной стены третьего хранилища, по-прежнему вглядываясь в таблички на полках. — Архивисты, — продолжал он, — искали книгу мно­гие годы. Но, учитывая проведенную Ватиканом кампанию по ее уничтожению и низкий уровень сохранности, можно пред­положить, что труд Галилея исчез с лица земли.
Уровень сохранности? — переспросила девушка.
Говоря по-простому — прочности. Архивисты делят проч­ность и, таким образом, возможность сохранности всех доку­ментов на десять степеней. «Диаграмма» была напечатана на
рыхлом папирусе, похожем по структуре на современную туа­летную бумагу или бумажные салфетки, если хотите. Такой ма­териал мог просуществовать максимум сто лет.
Но почему они не использовали более прочный материал?
Так велел Галилей. Он хотел таким образом защитить своих сторонников от возможной опасности. В случае обыска
ученому достаточно было бросить брошюру в ведро с водой, чтобы она превратилась в бесформенную массу. Для уничтоже­ния улик это была превосходная идея, но для архивистов она
оказалась просто катастрофой. Считается, что только один эк­земпляр книги смог пережить восемнадцатый век.
— Всего один? — переспросила сраженная его словами Вит-
тория. — И неужели этот единственный экземпляр где-то здесь?
8 Д. Браун
— Он был конфискован в Голландии вскоре после смерти
Галилея. Я в течение многих лет умолял Ватикан разрешить мне на него взглянуть. Я начал слать сюда письма сразу, как только догадался, что в нем содержится.
Виттория, словно прочитав мысли Лэнгдона, принялась изу­чать надписи на полках другого хранилища, что вдвое ускорило процесс поиска.
Спасибо, — сказал американец. — Ищите указатели с упоминанием о Галилее, ученых или науке. Вы поймете, что нам нужно, едва увидев соответствующие рубрики.
Хорошо, но вы мне так и не сказали, как вам удалось установить, что «Диаграмма» содержит ключ. Имеет ли ваше открытие какое-нибудь отношение к числу, которое вы посто­янно встречали в письмах иллюминатов? Пятьсот три, кажется?
— Да, — улыбнулся Лэнгдон. — Однако прошло довольно
много времени, прежде чем я сообразил, что 503 есть не что
иное, как простейший код, ясно указывающий на «Диаграмму».
Он вспомнил, как на него снизошло озарение. Два года на­зад, шестнадцатого августа, он стоял на берегу озера. Это было на свадьбе сына одного из его коллег. Звуки волынок отража­лись от поверхности воды, а жених и невеста в сопровождении
шафера, подруг и друзей плыли к берегу на барке. Судно было
украшено яркими цветочными фестонами и венками. На борту баржи красовались цифры — DCII.
— Что значит это 602? — спросил у отца невесты заинтриго­ванный Лэнгдон.
— Шестьсот два?
— DCII римскими цифрами означает 602, — пояснил Лэнг-дон, показывая на барку.
— Это вовсе не римские цифры, — рассмеялся коллега. —
Это название барки.
. — DCII?
— Именно. «Dick and Connie II».
Лэнгдон почувствовал себя полным ослом. Диком и Конни
звали сочетающихся браком молодых людей. Барка получила название в их честь.
А что же случилось с DCI? — спросил Лэнгдон.
• Затонула вчера во время репетиции, — простонал папаша невесты.
Примите мои соболезнования, — рассмеялся Лэнгдон.
Он посмотрел на барку и подумал: DCII — как миниатюр­ный QEII*. И в этот момент на него снизошло озарение.
Число 503, как я уже сказал, является кодом. Сообщество «Иллюмината» просто хотело скрыть за этим числом римские цифры, — пояснил Лэнгдон. — И это будет...
Dili, — подхватила девушка.
Быстро сообразили, — усмехнулся американец. •— Толь­ко не говорите мне, что вы состоите в «Иллюминати».
—- Нет, я не иллюминатка, — рассмеялась Виттория. — А римские цифры я использую для кодификации различных уров­ней при составлении перечней.
«Ну конечно, — подумал Лэнгдон. — Ведь мы все так по­ступаем».
Так что же означает это Dili? — спросила она.
DI, DII и Dili — очень старые сокращения, которыми ученые обозначали три труда Галилея — с ними довольно часто возникала путаница.
Dfalogo... Discorsi... Diagramma... — прошептала девушка.
Д-1, Д-2, Д-3. Три научных труда. Все три вызвали ожес­точенные споры. 503 — это Dili. Третья из работ Галилея.
Но я все же не понимаю одного, — сказала Виттория. — Если этот ключ, или segno, содержится в книге Галилея, то по­чему Ватикан не смог обнаружить Путь просвещения после того,
как завладел всеми экземплярами?
— Они наверняка видели указание, но не обратили на него
внимания. Припомните, как иллюминаты разместили свои вехи? Они спрятали их на самом виду. Мимикрия. Segno, очевидно,
скрыт точно таким же образом. Он невидим для тех, кто его не
ищет. Равно как и для тех, кто не способен его понять.
* «Queen Elizabeth II» — «Королева Елизавета Вторая», трансат­лантический лайнер.
— Понять?



Галилей его хорошо спрятал. Если верить историкам, segno записан на языке, который иллюминаты называли «чистым». На lingua pura.
ЧИСТЫЙ ЯЗЫК?
-Да.
Язык математики?
Думаю, что именно так. Это достаточно очевидно. Гали­лей был ученым и писал для ученых. Математика была вполне логичным выбором для сокрытия ключа. Брошюра называется «Диаграмма», и математические диаграммы сами по себе могли быть частью кода.
— Остается надеяться лишь на то, что Галилей создал такой
математический код, расшифровать который оказалось не под силу клирикам. — Судя по тону, которым были произнесены эти сло­ва, девушка все еще не до конца избавилась от своих сомнений.
— Итак, насколько я понимаю, мне не удалось вас убедить? —
сказал Лэнгдон.
— Не удалось, — ответила она, — но только потому, что вы сами до конца не уверены в своей правоте. Вы наверняка опуб­ликовали бы свое открытие, если бы были абсолютно уверены в
правильности своих умозаключений. Если бы вы это сделали,
люди, которые имеют доступ к архивам, смогли бы подтвердить или опровергнуть ваше открытие, обратившись к подлиннику.
— Я не хотел публиковаться раньше времени, — сказал Лэнг-дон. — Я изо всех сил пытался самостоятельно добыть подтверж­дение. Я не хотел... — начал было он, но туг же смущенно умолк.
— Вы жаждали славы, — закончила она вместо него.
— В некотором роде, — сказал Лэнгдон, заливаясь краской стыда. — Но это всего лишь...
— Не смущайтесь. Ведь вы говорите с ученым. Опубликуй или
погибни. В ЦЕРНе мы обычно говорим: «Докажи или сдохни».
— Дело не только в моем желании быть первым. Я опасал­ся, что если о segno узнают не те, кому следует, знак может
авсегда исчезнуть вместе с брошюрой.
— Говоря о не тех, кому следует, вы имеете в виду Ватикан?



ангелы и демоны
— Я не хочу сказать, что здешние обитатели как таковые являются плохими людьми. Но церковь в целом постоянно пыта­лась отрицать значение ордена «Иллюмината». В начале 1900-х
годов Ватикан дошел до того, что объявил сообщество плодом
больного воображения. Клир полагал и, видимо, не без основа­ния, что простым христианам вовсе не следует знать о том, что существовала могущественная антихристианская организация, члены которой сумели проникнуть в банковскую систему, по­литические круги и университеты.
«Употребляй настоящее время, Роберт, — сказал он себе. — Надо говорить: существует антихристианская организация, чле­ны которой действуют в банковской системе, политических кругах и университетах».
Значит, вы считаете, что Ватикан мог навеки похоронить любое доказательство существования угрозы церкви со сторо­ны иллюминатов?
Не исключено. При этом речь может идти о любой опас­ности — действительной или воображаемой. Если люди узнают
о ней, это подорвет их веру в могущество церкви.
И последний вопрос, — глядя на него, как на марсиани­на, сказала Виттория, — вы действительно во все это верите?
Во что? — спросил Лэнгдон. От неожиданности он даже остановился.
— Вы действительно верите, что вам все это удастся?
Лэнгдон так и не понял, что прозвучало в ее словах — иро­ния, жалость или страх?
— Вы сомневаетесь, что я найду «Диаграмму»? — в свою
очередь, спросил он.
— Нет, дело не только в «Диаграмме». Ведь речь идет о том,
что нам следует найти книгу, обнаружить в ней segno, которому
исполнилось четыре сотни лет, расшифровать какой-то мате­матический код и пройти по древней тропе искусства, которую
способен заметить лишь самый изощренный ум... И на все - это нам отпущено лишь четыре часа.
— Я готов выслушать любые альтернативные предложения, — пожал плечами Лэнгдон.
ГЛАВА 50
Роберт Лэнгдон стоял у архивного хранилища но­мер 9 и читал прикрепленные к полкам ярлыки: БРАГЕ*... КО­ПЕРНИК... КЕПЛЕР**... НЬЮТОН...
Повернувшись к Виттории, изучавшей содержимое сосед­него хранилища, Лэнгдон сказал:
— Я нашел нужную рубрику, но Галилея в ней нет.
—- Его Там нет, — сказала она, переходя к следующему стек­лянному кубу, — но не огорчайтесь. Он здесь. Надеюсь, вы не забыли прихватить очки? Они вам понадобятся, поскольку все
это хранилище посвящено нашему герою.
Лэнгдон подбежал к девушке и убедился, что та права. Все
указатели хранилища номер 10 содержали лишь два слова: IL PROCESSO GALILEANO
Лэнгдон даже присвистнул, увидев, что Галилею отведен
целый блок.
— «Дело Галилея»! — восхитился он, вглядываясь сквозь
стекло в темные ряды полок. — Самый продолжительный и самый дорогой судебный процесс в истории Ватикана. Четыр­надцать лет и шестьсот миллионов лир. И все это собрано здесь.
— То еще собрание юридических документов!
— Похоже, что юристы за последние четыреста лет не очень изменились.
— Не больше, чем акулы.
Лэнгдон надавил на большую желтую кнопку, и за стеклом под самым потолком вспыхнула батарея темно-красных ламп,
* Тихо де Браге (1546—1601) — датский астроном. Составил ката­лог звезд, доказал, что кометы — небесные тела, более далекие, чем Луна, определил положение светил.
** Иоганн Кеплер (1571—1630) — немецкий астроном. Открыл за­коны движения планет, заложил основы теории затмений. Один из Творцов астрономии нового времени.
превратив хранилище в светящийся багровый куб с темным ла­биринтом полок.



АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
Бог мой, — произнесла Виттория, — так мы будем заго­рать или работать?
Пергамент под воздействием света обесцвечивается, по­этому все хранилища имеют приглушенное освещение.
— Да мы там просто свихнемся.
Или даже хуже того, подумал Лэнгдон, подходя к единствен­ному входу в стеклянный куб.
Хочу вас предупредить. Поскольку кислород является окислителем, его содержание в атмосфере хранилища существен­но снижено. В кубе соблюдается частичный вакуум, и ваше ды­хание будет затруднено.
Не волнуйтесь. Если даже старцы кардиналы выдержива­ют эту атмосферу...
«Верно, — подумал Лэнгдон. — Может, и нам повезет».
В хранилище вела единственная вращающаяся дверь. В шахте двери ученый заметил четыре кнопки, по одной в каждом отсе­ке. Когда нажимали на кнопку, управляемая электроникой дверь приходила в движение. Совершив пол-оборота, она останавли­валась в соответствии со стандартной процедурой сохранения
постоянного атмосферного давления в помещении.
— После того как я войду, — продолжал Лэнгдон, — на­жмите на кнопку и следуйте за мной. Учтите, что влажность там не превышает восьми процентов, поэтому будьте готовы к по­явлению сухости во рту и горле.
Лэнгдон зашел в открытую секцию и надавил на кнопку. Дверь издала громкий сигнал и начала вращаться. Следуя за
двигающейся панелью, Лэнгдон готовил себя к шоку, который
он всегда испытывал, оказываясь в помещении с пониженным атмосферным давлением. Такое ощущение может испытать че­ловек, мгновенно оказавшийся на высоте 20 000 футов. Столь
резкий перепад давления довольно часто сопровождается лег­кой тошнотой и головокружением. «В глазах двоится, в ушах шумит», — вспомнил он присказку архивистов, ощутив хлопок в ушах. Послышалось шипение, и дверь замерла.
Он был в архиве.
Воздух в кубе оказался даже более разреженным, чем он предполагал. Похоже, что в Ватикане относились к своим архи­дан брдун r^g , .
вам несколько бережнее, чем в большинстве других учрежде­ний. Лэнгдон поборол рефлекторное желание вдохнуть как мож­но глубже и замер. Капилляры его легких вскоре расширились,
и напряжение сразу спало. «Превращаемся в дельфина», — ска­зал он себе, с благодарностью вспоминая те пятьдесят дистан­ций, которые он каждый день проплывал в бассейне. Выходит,
он напрягался не зря. Когда дыхание почти полностью восста­новилось, Лэнгдон огляделся по сторонам. Несмотря на то что стены помещения были стеклянными, к нему вернулось при­вычное чувство тревоги. «Я заперт в ящике, — думал он. — В
кровавой красной коробке».
За его спиной снова раздался сигнал, и Лэнгдон обернулся.
В хранилище вошла Виттория. Ее глаза сразу же начали сле­зиться, а дыхание стало тяжелым.
Потерпите минутку, — сказал Лэнгдон, — а если кружит­ся голова, слегка наклонитесь.
У... меня... — задыхаясь, начала Виттория, — у меня та­кое ощущение... что я ныряю с аквалангом... а баллоны запол­нили не той газовой смесью.
Лэнгдон подождал, пока девушка придет в себя. Он знал,
что с ней все будет в полном порядке. Виттория Ветра находи­лась в потрясающей физической форме и являла собой полную
противоположность той престарелой выпускнице Редклифа, ко­торую Лэнгдону пришлось спасать, делая ей искусственное ды­хание методом «изо рта в рот». Случилось это, когда он знако­мил старушку с архивным хранилищем Гарвардской библиоте­ки. Бедняга тогда едва не погибла, подавившись своей искусст­венной челюстью.
— Ну как? — спросил американец. — Вам уже лучше? Виттория утвердительно кивнула.
— Мне пришлось лететь на вашем проклятом стратоплане, а долг, как известно, платежом красен.
— Сдаюсь, — с трудом выдавив улыбку, произнесла она.
Лэнгдон запустил руку в стоящий у дверей ящик и извлек
оттуда пару белых нитяных перчаток.
— Разве нас ждет светский раут? - спросила Виттория.

АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
— Все дело в кислоте, которая образуется на пальцах. Мы не можем работать с документами без перчаток.
— Сколько времени в нашем распоряжении? — спросила
Виттория, также доставая из ящика перчатки.
— Начало восьмого, — ответил Лэнгдон, взглянув на Мик­ки-Мауса.
Нам надо управиться здесь меньше чем за час.
Честно говоря, даже этого времени у нас нет, — сказал
Лэнгдон, указывая на прикрытый фильтром вентиляционный
люк. — Когда внутри куба находятся люди, смотритель обычно увеличивает подачу кислорода. Но сегодня этого не случится. Через двадцать минут мы начнем задыхаться.
Даже в красном свете было видно, как побледнела Виттория.
— Итак, докажи или сдохни. Так, кажется, говорят у вас в
ЦЕРНе, мисс Ветра? — усмехнулся Лэнгдон, разглаживая пер­чатки. — Поторопимся. Микки-Маус продолжает тикать.


ГЛАВА 51
Прежде чем отключить связь, корреспондент Би-
би-си Гюнтер Глик секунд десять тупо смотрел на зажатый в руке сотовый телефон.
Чинита Макри, сидя на заднем сиденье микроавтобуса, в
свою очередь, внимательно изучала коллегу.
—- Что случилось? — наконец спросила она. — Кто это был?
Глик обернулся. Он ощущал себя ребенком, получившим такой рождественский подарок, на который совсем не рассчи­тывал.
— Мне только что передали сногсшибательную информа­цию. В Ватикане что-то происходит.
— Эта штука называется конклав, — язвительно произнесла
Чинита. — Разве до тебя еще не дошло?
— Нет. Там творится что-то еще.
Что-то очень необычное, думал он. Неужели все то, что ему только что сообщил неизвестный, правда? Глик устыдился, осо-
ДЭНБг-АУИ

знав, что молится о том, чтобы слова информатора оказались
правдой.
А что ты скажешь, если я тебе сообщу, что похищены четыре кардинала и что их сегодня вечером убьют в четырех различных церквях? — продолжил он.
Я скажу, что тебе сумел заморочить голову какой-то при­дурок с извращенным чувством юмора.
А как ты отреагируешь, если я скажу, что нам каждый
раз будут сообщать точное место очередного убийства?
— Прежде я хочу знать, с кем ты, дьявол тебя побери, говорил?
— Он не представился.
— Возможно, потому, что вся его информация всего лишь воз дерьма.
Глик нисколько не удивился столь резкой реакции со сто­роны коллеги. Но Чинита не учла, что, работая в «Британском сплетнике», он почти десять лет профессионально общался с
врунами и психами. Звонивший сегодня, похоже, не относился ни к одной из этих категорий. Он говорил холодным голосом с заметным средиземноморским акцентом.
— Я позвоню вам около восьми, — сказал этот человек, — и сообщу, где произойдет первое убийство. Сцены, которые вы сможете запечатлеть, сделают вас знаменитым.
Когда Глик поинтересовался, почему с ним делятся этой
информацией, он получил произнесенный ледяным тоном
ответ:
— Средства массовой информации есть не что иное, как пособники анархии.
— Он мне еще кое-что сказал, — продолжал Глик.
— Что именно? Неужели Элвиса Пресли только что избра­ли папой римским?
— Тебя не затруднит связаться с электронной базой данных
Би-би-си? — спросил он, чувствуя, как в кровь мощной струей поступает адреналин. — Надо узнать, какой материал мы уже давали об этих парнях.
— О каких парнях?


АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
— Сделай, что я прошу.
Макри вздохнула и начала подключаться к базе данных.
— Это займет пару минут, — сказала она.
— Звонивший очень хотел знать, есть ли у меня оператор, — сказал Глик. Голова у него шла кругом.
— Человек с видеокамерой?
Да. И еще он спросил, сможем ли мы вести прямую пе­редачу с места событий.
Сколько угодно. На частоте 1,537 МГц. Но в чем дело? — База данных дала сигнал о соединении. — Готово. Кого будем искать?
Глик назвал ей ключевое слово.
Макри внимательно посмотрела ему в глаза и пробормотала:
— Остается надеяться, что это всего лишь идиотская шутка.


ГЛАВА 52
Внутренняя организация хранилища номер 10 ока­залась не столь упорядоченной, как надеялся Лэнгдон. «Диаг­раммы» среди других работ Галилея не оказалось. Без доступа к электронному каталогу «Библион» и не зная системы отсылок,
Лэнгдон и Виттория оказались в тупике.
Ручной поиск оказался страшно долгим делом. Лэнгдону лишь с огромным трудом удавалось преодолевать соблазн уг­лубиться в чтение сокровищ, которые то и дело оказывались у него под рукой. «Опыты»... «Звездный вестник»... «Пробир­щик»... «Письма о солнечных пятнах»... «Письмо великой гер­* Управление пропаганды (ит.).
Вы уверены, что «Диаграмма» должна находиться здесь? — спросила девушка.
Абсолютно. Это подтверждают все письменные источни­ки, включая Ufficcio della ' Propaganda delle Fede*...
Ясно, —. прервала его Виттория. — Будем искать, по­скольку вы уверены... — С этими словами она двинулась нале­во, а Лэнгдон взял на себя правую сторону хранилища.

цогине Кристине»... «Апология Галилея»... И так далее и тому
подобное...
Удача досталась Виттории.
— «Diagramma della verita»! — услышал Лэнгдон взволно­ванный голос девушки.
— Где? — спросил он и со всех ног бросился бежать через
багровый полумрак.
Виттория показала на небольшой столик, и Лэнгдон понял,
почему не смог найти книгу раньше. Она находилась не на полке, а лежала в нише, в так называемой/о/io bin — специальной твер­дой папке для хранения непереплетенных листов. Наклейка на корешке не оставляла никаких сомнений. На ней значилось:

DIAGRAMMA DELLA VERITA Galileo Galilei, 1639

Лэнгдон упал на колени, чувствуя, как бешено колотится
сердце. «Diagramma».
— Отлично сработано, — сказал он, широко улыбаясь де­вушке. — Теперь помогите мне извлечь манускрипт из контей­нера.
Виттория опустилась рядом с ним на колени, и они вдвоем потянули за две выступающие рукоятки. Металлический лоток,
на котором покоился контейнер, был снабжен роликами и вы­катился безо всяких усилий с их стороны.
— Никакого замка? — удивилась Виттория.
— Ценные архивные материалы никогда не запираются на ключ. В любой момент может возникнуть необходимость в экст­ренной эвакуации. В случае пожара или наводнения, например.
— Тогда открывайте.
Лэнгдону не надо было повторять дважды. Всю свою жизнь ученого он мечтал о том, чтобы взглянуть на этот манускрипт. Разреженная атмосфера хранилища тоже заставляла спешить. Лэнгдон расстегнул защелку и поднял крышку. На дне контей­нера лежала весьма простого вида сумка из черной парусины. Способность этой грубой ткани пропускать воздух была жиз-



АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
ненно необходима для сохранности материалов. Лэнгдон под­сунул обе руки под сумку и поднял ее, стараясь держать гори­зонтально.
— А я-то думала, что увижу по меньшей мере ларец для хранения сокровищ, — заметила Виттория. — А эта штука, по-моему, больше всего смахивает на чехол для подушки.
— Идите за мной, — сказал Лзнгдон и направился к центру
хранилища, где находился стандартный архивный стол со стек­лянной столешницей. Расположение стола до минимума сокра­щало расстояние, на которое перемещались документы, и, кро­ме того, обеспечивало исследователям возможность уединения. Жаждавшим новых открытий ученым не нравилось, когда со­перники имели возможность смотреть на их работу сквозь стек­лянные стены куба. А стоящий в центре помещения стол не был виден снаружи, так как со всех сторон его окружали стел­лажи с документами.
Держа сумку перед собой, словно бесценную реликвию,
Лэнгдон подошел к столу, положил драгоценный груз на блес­тящую поверхность и расстегнул пуговицы клапана. Виттория
стояла рядом и наблюдала за священнодействиями американца. Порывшись в металлической корзине с архивными принадлеж­ностями, Лэнгдон извлек из нее нечто похожее на плоскогубцы
с губами в форме больших, подбитых фетром дисков. Архивис­ты именуют эти щипцы-переростки «тарелочками для пальцев». Волнение Лэнгдона нарастало с каждым моментом. Ему каза­лось, что это всего лишь сон и он вот-вот проснется в Кемб­ридже, чтобы приступить к проверке горы экзаменационных работ. Лэнгдон набрал полную грудь воздуха, открыл сумку и затянутыми в белые перчатки дрожащими пальцами потянулся к щипцам.
— Успокойтесь, — сказала Виттория. — Это же всего лишь
бумага, а не плутоний.
- Тщательно рассчитывая силу захвата, он зажал пачку лист­ков между покрытыми фетром дисками и извлек их из сумки. Действовал он при этом, как опытный архивист. Чтобы снизить до минимума возможность повреждения документа, ученый,

вместо того чтобы вынуть листы из сумки, осторожно стянул с них сумку, удерживая драгоценную пачку на месте. Лишь после того, как манускрипт полностью был извлечен и загорелась рас­положенная под столом неяркая подсветка, Лэнгдон снова по­зволил себе дышать.
В этом необычном освещении Виттория была похожа на
призрак.
— Совсем небольшие листки, — произнесла она с благого­вейным трепетом в голосе.
Лзнгдон лишь кивнул в ответ. Пачка лежащих перед ним страниц внешне напоминала сильно потрепанный детективный роман в бумажной обложке. Титульный лист манускрипта слу­жил своеобразной обложкой. На нем располагались нарисован­ный тушью сложный орнамент, название труда, дата и имя ав­тора. Последнее было начертано рукой самого Галилея.
В этот миг Лэнгдон забыл обо всем: тесноте лишенного кис­лорода помещения, об усталости и о тех ужасающих обстоя­тельствах, которые привели его сюда. Он в немом восхищении смотрел на рукопись. В те моменты, когда ему выпадало сча­стье прикоснуться к живой истории, ученый всегда терял дар речи. Наверное, он испытал бы такое же чувство, следя за тем, как гений наносит последние мазки на портрет Моны Лизы.
Вид пожелтевшего, слегка выцветшего папируса не остав­лял сомнений в его древности и подлинности. Но если исклю­чить признаки неизбежного старения, то документ находился в превосходном состоянии. Легкое обесцвечивание пигмента... не­большая потертость папируса... но в целом... чертовски хоро­шее состояние, отметил про себя Лэнгдон. Когда он принялся анимательно изучать надписи на титульном листе, его глаза от недостатка влажности стали слезиться. Все это время Виттория хранила молчание.
— Передайте, пожалуйста, лопаточку, — сказал Лэнгдон,
м ахнув рукой в сторону находящегося рядом с девушкой лотка с архивными инструментами. Виттория нашла и протянула ему лопатку из нержавеющей стали. Инструмент оказался перво­классным. Лэнгдон провел по нему пальцами, чтобы снять остат-

ки статического электричества, а затем с чрезвычайной осто­рожностью подвел, плоскость лопатки под заглавный лист.
Первая страница была написана от руки мелким каллигра­фическим почерком, разобрать который было почти невозмож­но. Лэнгдон сразу заметил, что ни диаграмм, ни цифр в тексте
не было. Перед ним находилось самое обычное эссе.
— Гелиоцентризм, — перевела Виттория заголовок на пер­вой странице и, пробежав глазами текст, добавила: — Похоже,
что Галилей здесь окончательно отказывается от геоцентриче­ской модели. Но все это на старом итальянском, и у меня могут возникнуть сложности с переводом.
— Забудьте о переводе, — сказал Лэнгдон. — Нам нужны
цифры. Нужен «чистый язык».
Он перевернул первую страницу и увидел еще одно эссе. Ни цифр, ни диаграмм. Американец почувствовал, как под пер­чатками начали потеть руки.
— Эссе называется «Движение планет», — сказала Виттория. Лэнгдон недовольно поморщился. В иных обстоятельствах
он с восторгом прочитал бы это сочинение, в котором Галилей приходил к заключениям, которые мало чем отличались от рас­четов НАСА, сделанных в наше время с помощью новейших телескопов.
— Никакой математики, — сокрушенно заметила Виттория. — Автор толкует об обратном движении, эллиптических орбитах и о чем-то еще в таком же духе.
Эллиптические орбиты. Лэнгдон вспомнил, что самые боль­шие неприятности у Галилея начались после того, как он за­явил, что планеты совершают движение по эллипсу. Ватикан, считая совершенством лишь круг, настаивал на том, что небес­ные сферы могут вращаться только строго по циркулю. Иллю­минаты видели совершенство также и в эллипсе, преклоняясь перед математическим дуализмом двух его фокусов. Отголосок этого и сейчас можно встретить в некоторых символах масонов.
— Давайте следующую, — сказала Виттория.
Лэнгдон перевернул страницу.
— Лунные фазы и движение приливов, — перевела девушка и добавила: — Снова ни цифр, ни диаграмм,.

Лэнгдон перевернул еще страницу. Опять ничего. Стал ли­стать страницы без остановки. Ничего. Ничего. Ничего.
— Я считала этого парня математиком, — заметила Витто-
рия, — а здесь ни единой цифры.
Лэнгдон уже начинал ощущать нехватку кислорода. Надеж­ды его тоже постепенно* сходили на нет. Количество непро­смотренных страниц катастрофически уменьшалось.
— Итак, ничего, — сказала Виттория, когда осталась одна
страница. — Никакой математики. Несколько дат. Пара-тройка
обычных цифр и никакого намека на ключ к загадке.
Лэнгдон посмотрел на листок и вздохнул. Это было очеред­ное эссе.
Ужасно короткая книга, — заметила девушка. Лэнгдон кивнул, соглашаясь.
Merda, как говорят в Риме.
Да, действительно, дело — полное дерьмо, подумал Лэнг­дон. Ему показалось, что его отражение состроило издеватель­скую гримасу, примерно такую, какую он увидел сегодня утром в окне своего дома. Какой-то престарелый призрак, сказал он про себя, а вслух произнес:
Нет. Здесь обязательно должно что-то быть. В тексте должен находиться segno. — Голос его звучал хрипло, и в нем слышались нотки отчаяния. — Указание где-то здесь. Я в этом уверен.
Может быть, ваши умозаключения по поводу Dili оказа­лись ошибочными?
Лэнгдон медленно повернулся и окинул ее весьма суровым взглядом.
— О'кей, — поправилась девушка. — Ваш вывод о Dili име­ет смысл. Но может быть, ключ не имеет отношения к матема­тике?
Lingua pura. Чем еще это может быть?
Это может относиться к искусству, например.
— С этим можно было бы согласиться, если бы в книге были иллюстрации. Но их, увы, здесь нет.



ангелы и демоны
— Я уверена лишь в том, что термин lingua pura не имеет отношения к итальянскому языку. Математика представляется
наиболее логичной.
— Согласен. И числа могут быть записаны не уравнениями, а словами.
Сдаваться так просто он не хотел.
Но на то, чтобы прочитать все страницы, уйдет много времени.
Времени, которого у нас нет. Нам следует разделить манускрипт. — Лэнгдон вернул пачку листков в первоначаль­ное положение. — Для того чтобы заметить числа, моих по­знаний в итальянском вполне достаточно. — При помощи лопатки он разделил страницы, словно колоду карт, и поло­жил десяток листков перед Витторией. — Указание где-то здесь. Я в этом уверен.
Виттория взяла в руки первую страницу.
Лопатка! — возопил Лэнгдон, хватая с лотка второй ин­струмент. — Используйте лопатку.
Я же в перчатках, — проворчала девушка. — Как, по-вашему, я могу испортить рукопись?
— Ну пожалуйста...
Виттория взяла у него лопатку и спросила:
Интересно, испытываете ли вы те же ощущения, что и я?
Напряжение и волнение?
Нет. Всего лишь нехватку воздуха.
У Лэнгдона тоже совершенно определенно начиналось кис­лородное голодание. Воздух стал непригодным для дыхания го­раздо скорее, чем он ожидал. Следовало торопиться. Ему и преж­де не раз приходилось сталкиваться с архивными загадками, но тогда для их решения в его распоряжении было значительно больше времени, чем несколько минут. Не говоря ни слова, Лэнгдон склонился над манускриптом и жадно впился глазами в текст в поисках знака.
Ну покажись же. Покажись, будь ты проклят!

ГЛАВА 53
А в это время в один из подземных тоннелей Рима
по каменной лестнице спускалась темная фигура. Древний ко­ридор освещали лишь факелы, отчего воздух в нем стал горячим и плотным. В тоннеле слышались испуганные голоса. Это были отчаянные, полные ужаса призывы о помощи. Отражаясь эхом от стен, они заполняли все тесное подземное пространство.
Завернув за угол, он увидел их. Увидел точно в таком же положении, в котором незадолго до этого оставил. Четырех уми­рающих от ужаса старцев в крошечной каменной камере за ре­шеткой из ржавых металлических прутьев.
— Qui etes-vous?* — спросил один из них по-французски. —
Чего вы от нас хотите?
Hilfe!** — выкрикнул другой по-немецки. — Освобо­дите нас!
Вам известно, кто мы такие? — спросил третий по-анг­лийски с заметным испанским акцентом.
Молчать! — скомандовал скрипучий голос, и в этом слове
можно было услышать последний, не подлежащий обжалованию
приговор. Четвертый пленник, итальянец, молча смотрел в чер­ную пустоту глаз тюремщика, и ему казалось, что в них ему от­крывается сам ад. «Да хранит нас Господь», — подумал он.
Убийца посмотрел на часы, а затем перевел взгляд на плен­ников.
— Итак, — сказал он, — кто же из вас будет первым?


ГЛАВА 54
* Кто вы? (фр.) ** На помощь! (нем.) '*** Тысяча... сто... один, два, три... пятьдесят (ит.).
А в недрах хранилища номер 10 Роберт Лэнгдон повторял в уме итальянские числительные, вглядываясь в почти неразборчивый текст. Mi/ie... cento... uno, duo, ire... cmquanta***.



АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
Надо найти хоть какое-нибудь число. Любое, будь оно про­клято!
Закончив просмотр, Лэнгдон взял лопатку, чтобы перевер­нуть страницу. Поднося инструмент к пачке листков, он почув­ствовал, как дрожат его пальцы. Еще через минуту он вдруг увидел, что перелистывает страницы руками. Недостаток кис­лорода начинал влиять на его поведение. «Вот это да, — поду­мал он, ощущая себя преступником. — Гореть мне в аду для архивистов!»
— Давно пора, — сказала Виттория и, увидев, что ее спут­ник перешел к ручной обработке рукописи, отложила в сторону лопатку.
— Есть что-нибудь? — с надеждой спросил Лэнгдон.
— Ничего похожего на математику, — покачала головой Виттория. — Я понимаю, что скольжу по поверхности, не вни­кая в текст, но ничего даже отдаленно похожего на ключ не вижу.
Перевод каждой очередной страницы давался со все большим трудом. Степень его владения итальянским языком, мягко говоря, оставляла желать лучшего, а мелкий шрифт и архаичные обороты речи сильно осложняли работу. Виттория, справившись со своей порцией листков значительно раньше Лэнгдона, печально следи­ла за тем, как тот переворачивает страницы.
Покончив с последней страницей, американец выругался
себе под нос и посмотрел на девушку, которая в тот момент внимательно изучала листок, держа его перед самыми глазами.
— Что вы там увидели? — поинтересовался он.
— А вам не попадались сноски? — в свою очередь, спросила та, не отрывая взгляда от рукописи.
— Не замечал. Почему это вас интересует?
— На этой странице есть одна. Сноска едва заметна, так как оказалась на самом сгибе.
Лэнгдон вытянул шею, чтобы посмотреть, о чем говорит Виттория, но не увидел ничего, кроме номера страницы в пра­вом верхнем углу листка. «Том № 5» — было начертано там. На то, чтобы заметить совпадение, ученому потребовалось несколько

секунд. Но, даже уловив его, он решил, что догадка выглядит притянутой за уши. Том № 5. Пять. Пентаграмма. Сообщество «Иллюминати».
«Неужели иллюминаты решили поместить ключ на пятой странице?» — думал американец. В окружающем их красном тумане, казалось, мелькнул слабый лучик надежды.
Есть ли в сноске какие-нибудь цифры?
Нет. Только текст. Одна строка. Очень мелкая печать.
Почти неразличимая.
Вспыхнувшая было надежда сразу погасла.
Это должна быть математика, — упавшим голосом сказал он. — Lingua рига.
Знаю, — неуверенно согласилась она. — Однако думаю, что вам следует это услышать.
Теперь в ее голосе слышалось волнение.
— Давайте.
Вглядываясь в листок, Виттория прочитала:
— Уже сияет свет; сомненья позабудь...
Таких слов Лэнгдон совсем не ждал.
— Простите, что?
— Уже сияет свет; сомненья позабудь... — повторила Вит-тория.
— Уже сияет свет? — вдруг выпрямившись во весь рост,
спросил Лэнгдон.
— Да, здесь так и сказано: «Уже сияет свет... » Значение этих слов наконец дошло до него. Уже сияет свет...
Это прямо указывает на Путь просвещения, на Тропу света, подумал он. Мысли сбивались, и ему казалось, что его голова
работает как двигатель на плохом бензине.
А вы уверены в точности перевода?
Вообще-то, — сказала Виттория, глядя на него как-то
странно, — это, строго говоря, вовсе не перевод. Строка напи­сана по-английски.
На какую-то долю секунду Лэнгдону показалось, что акус­тика хранилища повлияла на его слух.
— По-английски?



ангелы и демоны
Виттория поднесла листок к его глазам, и в самой нижней
его части Лэнгдон увидел строку:
— Уже сияет свет; сомненья позабудь... Английский?! Как могла попасть написанная по-английски фраза в итальянскую книгу?
Виттория в ответ лишь пожала плечами. От недостатка кисло­рода она тоже начинала чувствовать нечто похожее на опьянение.
— • Может быть, они считали английский язык этим самым lingua pura? Английский считается интернациональным языком науки. Во всяком случае, в ЦЕРНе все общаются между собой
только по-английски.
— Но в семнадцатом веке дело обстояло совсем по-иному, — не согласился с ней Лэнгдон. — В Италии на этом языке не гово­рил никто, даже... — он замер, осознав смысл того, что собирается произнести, — ...даже служители церкви. — Теперь его мозг уче­ного работал на полных оборотах. — В 1600-х годах, — Лэнгдон стал говорить гораздо быстрее, — английский был единственным языком, который оставался вне интересов Ватикана. Клир общал­ся на итальянском, немецком, испанском и даже французском, однако английский оставался Ватикану абсолютно чуждым. Цер­ковники считали его испорченным языком вольнодумцев и таких нечестивцев, как Чосер* и Шекспир.
Лэнгдон неожиданно вспомнил о четырех клеймах братства «Иллюминати». Легенда о том, что клейма представляли собой
отлитые из металла английские слова «Земля», «Огоны», «Воз­дух» и «Вода», наполнялась новым и совершенно неожиданным смыслом.
Значит, вы полагаете, что Галилей мог считать англий­ский язык lingua pura потому, что им не владели в Ватикане?
Да. Или, может быть, Галилей таким образом просто хо­тел ограничить число читателей.
— Но я не вижу здесь никакого ключа, — возразила Витто-
* Джеффри Чосер (1340?—1400) — английский поэт. Его «Кентер-берийские рассказы» являются одним из первых литературных памят­ников на общеанглийском языке.
рия. — Уже сияет свет, сомненья позабудь... Что, черт побери, это должно означать?
«Она права, — подумал Лэнгдон, — эта строка нам ничем не помогла». Но, повторив фразу в уме, он вдруг заметил в ней нечто
необычное. Любопытно, подумал он. Неужели это правда?
— Нам надо уходить отсюда, — хриплым голосом произнес­ла Виттория.
Но Лэнгдон ее не слышал.
«Уже сияет свет; сомненья позабудь», — снова и снова по­вторял он про себя.
— Но это же чистый ямб, черт побери! — воскликнул он,
еще раз подсчитав ударения.
На какой-то миг Лэнгдон словно оказался на уроке англий­ского языка в Академии Филипс Экзетер. Этот урок запомнился ему страданиями звезды школьной бейсбольной команды Питера Креера. Парень потел, пытаясь назвать количество ударных сло­гов в пентаметре Шекспира. Учитель, он же директор школы, по имени Бассел, вскочив от негодования на стол, ревел:
— Пентаметр, Креер! Пен-та-метр!!! Припомни форму до­машней базы на бейсбольном поле! Сколько углов у Пентаго­на?! Не помнишь? Так я тебе подскажу. У Пентагона пять уг­лов! Пента! ПентаН Пента!!! Боже мой...
Пять двустиший, думал Лэнгдон. Каждое из двустиший, по
определению, имеет два слога. Как он за всю свою многолет­нюю карьеру ученого не мог догадаться, что пятистопный ямб скрывает в себе священное число иллюминатов? Пять и два!
«Ты выдаешь желаемое за действительное, — убеждал себя Лэнгдон. — Пытаешься совместить несовместимое. Это всего
лишь совпадение». Однако в мозгу продолжали крутиться сло­ва: пять... пентаграмма... два... двойственная природа вещей.
Но уже через миг ему на ум пришло еще одно соображение. Он вспомнил, что ямо в силу его простоты часто именуют «чи­стым стихом» или «чистым размером». Неужели это и есть та
lingua pura, которую они безуспешно ищут? Может быть, это и есть тот чистый язык, о котором говорили иллюминаты? Уже
сияет свет; сомненья позабудь...
— Ого... — услышал он за своей спиной.


АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
Лэнгдон обернулся и увидел, что Виттория вертит в руках листок, пытаясь рассмотреть его с разных сторон.
У него снова похолодело сердце. Неужели еще что-то?
— Амбиграммой это быть никак не может, — сказал он.
— Нет... Это вовсе не амбиграмма, но здесь... — Девушка продолжала крутить листок.
Что еще?
Это не единственная строка.
Неужели есть и другие?
— По одной на каждом поле. На верхнем, нижнем, правом и левом, — говорила она, поворачивая каждый раз листок на девяносто градусов. — Я их вначале не заметила, поскольку они расположены у самого края.
Она склонила голову, прочитала последнюю строку и ска­зала:
А вы знаете, это написано не Галилеем.
Что?!
Здесь стоит подпись: «Джон Мильтон»*.
Джон Мильтон?!
Этот знаменитый английский поэт и ученый был современ­ником Галилея, и многие исследователи считали, что он в то время принадлежал к высшему эшелону ордена «Иллюмината». Лэнгдон разделял точку зрения тех, кто считал эту легенду о Мильтоне прав'дой. Паломничество поэта в Рим в 1638 году с целью «встречи с просвещенными людьми» имело документаль­ное подтверждение. Он встречался с Галилеем, когда тот нахо­дился под домашним арестом, и об этой встрече свидетельству­ет находящаяся сейчас во Флоренции картина позднего Ренес­санса. Этот шедевр кисти Аннибала Гатти носит название «Га­лилей и Мильтон».
— Ведь Мильтон был знаком с Галилеем, не так ли? . — спро­сила Виттория. — Может быть, он и сочинил ' этот стих по просьбе
* Джон Мильтон (1608—1674) — английский поэт и политический деятель. Самые знаменитые поэмы — «Потерянный рай» (1667) и «Воз­вращенный рай» (1671). Кроме того, написал множество политических памфлетов.
ученого?
Лэнгдон, стиснув зубы, взял документ из рук девушки, по­ложил его на стол и впился взглядом в верхнюю кромку стра­ницы. Затем он повернул его на девяносто градусов и прочитал строку на правом поле. Следующий поворот — и он увидел фразу, расположенную внизу страницы. Еще четверть круга, и Лэнг-дон смог разобрать слова на левом поле. Последний поворот на девяносто градусов завершил цикл.
Всего в тексте было четыре строки. Фраза, которую Витто-рия прочитала первой, в четверостишии оказалась третьей. Не веря своим глазам, Лэнгдон снова перечитал четыре строки по
часовой стрелке. Верхнюю, правую, нижнюю и левую. Сомне­ний не осталось. Он судорожно вздохнул и произнес:
— Вы нашли ключ, мисс Ветра.
Ну и-хорошо. Теперь мы уж точно можем отсюда убрать­ся, — ответила девушка с вымученной улыбкой.
Необходимо скопировать четверостишие. Мне нужны ка­рандаш и бумага.
— Выбросите это из головы, профессор. У нас нет времени
на то, чтобы изображать из себя древних писцов. Микки, как
вы изволили заметить, продолжает тикать! — С этими словами она взяла из его рук листок и направилась к выходу.
— Вы не можете выносить документ! Это запре...
Но Виттория уже успела выйти из хранилища.


ГЛАВА 55
Лэнгдон и Виттория выбежали из здания секрет­ных архивов. Свежий воздух подействовал на Лэнгдона как силь­ное лекарство. Его мышцы обрели упругость, а плавающие пе­ред глазами кроваво-красные пятна исчезли. Однако чувство вины, которую он испытывал, осталось. Только что он высту­пил в качестве соучастника похищения бесценной реликвии из
самого секретного архива в мире. А ведь камерарий сказал: «Я
вам доверяю».



АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
— Поторопимся, — сказала Виттория и затрусила по виа
Борджиа в направлении штаба швейцарской гвардии. Драго­ценный листок она по-прежнему держала в руке.
— Если хотя бы капля воды попадет на папирус...
— Успокойтесь. Как только мы до конца расшифруем текст, мы сразу же вернем на место этот священный лист номер 5.
Лэнгдон прибавил шаг и поравнялся с девушкой. Ощущая
себя преступником, он тем не менее продолжал восхищаться находкой и предвкушал тот шум, который поднимется после
обнародования документа.
Итак, Мильтон был членом братства «Иллюминати». Он со­чинил для Галилея четверостишие, которое было помещено на пятой странице... и которое ускользнуло от внимания Ватикана.
— Вы уверены, что можете расшифровать смысл стиха? —
спросила Виттория, протягивая листок Лэнгдону. — Или от вос­торга все серые клеточки вашего мозга уже погибли?
Лэнгдон взял документ и без малейшего колебания поло­жил его во внутренний карман твидового пиджака, где ему не грозили ни яркий свет, ни влажность.
— Я его уже расшифровал.
— Что? — спросила Виттория и от изумления даже остано­вилась.
Лэнгдон продолжал идти.
— Но вы же прочитали его только один раз! — продолжала девушка, догнав американца. — А я-то думала, что дешифровка займет у нас много времени.
Лэнгдон знал, что она права, обычно так и бывает, но ему тем не менее удалось обнаружить segno, прочитав текст всего один раз. Первый алтарь науки предстал перед ним со всей ясностью. Легкость, с которой ему удалось этого достичь, несколько его тре­вожила. Являясь продуктом пуританского воспитания, он до сих пор частенько слышал голос отца, произносящего старый афо­ризм, и сегодня популярный в Новой Англии. «Если ты что-то
сделал без труда, ты сделал это неправильно», — говаривал отец.
— Я расшифровал его, — продолжал он, ускоряя шаг, — и
теперь знаю, где произойдет первое убийство. Следует как можно
скорее предупредить Оливетти.
— Откуда вам это известно? — спросила Виттория, снова догнав Лэнгдона. — Дайте-ка взглянуть!..
С этими словами она ловко запустила руку в карман амери­канца и извлекла из него листок.
— Осторожно! — завопил Лэнгдон. — Вы можете...
Не обращая на него внимания и не замедляя шага, Витто­рия поднесла листок к глазам и принялась изучать его при пока еще достаточно ярком свете вечернего солнца. Как только она начала читать вслух, Лэнгдон попытался вернуть листок себе, но то, что он услышал, настолько его очаровало, что он не смог этого сделать.
Ему казалось, что произносимые вслух стихи перенесли его в далекое прошлое... что он стал вдруг современником Галилея, слушающим это только что созданное четверостишие и знаю­щим, что это испытание, своего рода тест... карта и ключ, ука­зывающие путь к четырем алтарям науки... четырем вехам пути по лабиринтам Рима. В устах Виттории это четверостишие зву­чало словно песня.
Найди гробницу Санти с дьявольской дырою...
Таинственных стихий четверка жаждет боя. Уже сияет свет; сомненья позабудь, И ангелы чрез Рим тебе укажут путь.
Виттория прочитала четверостишие дважды и замолчала, словно оставляя старинным словам возможность звучать самим по себе.
«Найди гробницу Санти с дьявольской' дырою», — повто­рил про себя Лэнгдон. Четверостишие не оставляло никаких сомнений. Путь просвещения начинался от могилы Санти. ' Там
и следует начинать искать вехи.
Найди гробницу Санти с дьявольской дырою... Таинственных стихий четверка жаждет боя.
Итак, четыре таинственные стихии. С этим тоже ясно. Зем­ля, воздух, огонь и вода. Четыре элемента науки, представлен-



АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
ные иллюминатами в виде религиозных скульптур и призван­ные служить вехами на Пути просвещения.
Наш путь, похоже, начинается от гробницы Санти, — заметила Виттория.
Я же сказал вам, что сообразить это совсем не сложно, — улыбнулся Лэнгдон.
Да, но кто такой Санти? — явно волнуясь, спросила Вит­тория. — И где находится его гробница?
Лэнгдон сдержал смех. Его всегда удивляло, насколько мало людей знают фамилию одного из величайших ' художников Ре­нессанса. Его имя, напротив, было известно всему миру. Чело­век, чья одаренность проявилась в раннем детстве, который в двадцать три года выполнял заказы папы Юлия II, а в тридцать восемь лет умер, оставив после себя собрание фресок, какого не видел свет. Санти был гигантом в мире искусства и просла­вился не меньше, чем такие великие люди, как Наполеон, Га­лилей или... Иисус. В наше время его известность можно срав­нить лишь с известностью современных полубогов, имена ко­торых Лэнгдон слышал в общежитии Гарварда. Санти может
потягаться славой с такими гигантами, как Стинг, Мадонна или
человек, который когда-то именовал себя Принцем, а затем
сменил это имя на символ л*, который Лэнгдон как специа­лист по символике назвал «Крестом Святого Антония, пересе­кающимся с гермафродитским египетским крестом».
— Санти, — произнес он вслух, — это фамилия Рафаэля — величайшего художника эпохи Возрождения.
Рафаэля? — изумленно переспросила Виттория. — Не­ужели того самого Рафаэля?
Единственного и неповторимого, — сказал Лэнгдон, быст­ро шагая в направлении штаб-квартиры швейцарской гвардии.
— Следовательно, Путь начинается от его гробницы?
— В этом скрыт большой смысл, — ответил ученый. — Ил­люминаты считали великих художников и скульпторов своими
почетными собратьями в деле просвещения, и гробницу Рафаэ­ля они могли избрать в знак признательности.
Кроме того, Лэнгдону было известно, что Рафаэля, как и
многих других великих художников, пишущих на религиозные
темы, подозревали в тайном безбожии.
Виттория осторожно положила листок в карман пиджака своего спутника и спросила:
И где же он похоронен?
Хотите верьте, хотите нет, — с глубоким вздохом ответил
ученый, — но Рафаэль покоится в Пантеоне.
В том самом Пантеоне? — с сомнением спросила Виттория.
Да. Тот самый Рафаэль в том самом Пантеоне. Лэнгдон был вынужден признать, что он совсем не ожидал
того, что начальной вехой на Пути просвещения может ока­заться Пантеон. Он предполагал, что первый алтарь науки бу­дет находиться в какой-нибудь скромной, неприметной церк­ви. Что же касается Пантеона, то это грандиозное сооружение с отверстием в куполе даже в первой половине семнадцатого века было одним из самых людных мест в Риме.
Но разве Пантеон — церковь? — спросила Виттория.
Это древнейший католический храм Рима.
— Неужели вы верите в то, что первый кардинал может быть убит в Пантеоне? — с сомнением в голосе спросила Виттория. — Ведь это одна из главнейших достопримечательностей Рима, и
там постоянно кишат туристы.
— Иллюминаты, по их словам, хотят, чтобы весь мир сле­дил за экзекуцией. Убийство кардинала в Пантеоне наверняка
привлечет всеобщее внимание.
Не могу поверить, что этот парень рассчитывает скрыть­ся, совершив преступление на глазах многочисленной публики. Такое просто невозможно!
Похищение четырех кардиналов из Ватикана тоже пред­ставлялось делом совершенно немыслимым. Однако это про­изошло. Четверостишие прямо указывает на Пантеон.

А вы уверены, что Рафаэль похоронен в его стенах?
Я много раз видел его гробницу.
Виттория кивнула, хотя, судя по всему, сомнения ее до кон­ца не оставили.
Сколько сейчас времени? — спросила она.
Семь тридцать, — бросив взгляд на Микки-Мауса, отве­тил Лэнгдон.
Как далеко отсюда до Пантеона?
Не более мили. Мы вполне успеваем.
А что значит «с дьявольской дырою»?
Для ранних христиан, — сказал он, — видимо, не было более дьявольского места, чем это сооружение. Ведь оно полу­чило свое название от более ранней религии, именуемой панте­измом. Адепты этой веры поклонялись всем богам, и в первую очередь матери Земле.
Еще будучи студентом, Лэнгдон удивлялся тому, что огром­ный центральный зал Пантеона был посвящен Гее — богине Земли. Пропорции зала были настолько совершенны, что пере­ход от стен к гигантскому куполу был абсолютно незаметен для глаза.
— Но почему все же с «дьявольской»? — не унималась Вит­тория.
Точного ответа на этот вопрос у Лэнгдона не имелось.
— «Дьявольской дырою» Мильтон, видимо, называет oculus, — высказал логичное предположение американец, — знаменитое круглое отверстие в центре свода.
— Но это же церковь, — продолжала Виттория, легко шагая рядом с ним. — Почему они назвали отверстие дьявольским?
Лэнгдон этого не знал, тем более что выражение «дьяволь­ская дыра» он слышал впервые. Но сейчас он припомнил то, что говорили в vi—VII веках о Пантеоне теологи. Беда Досто­почтенный* утверждал, например, что отверстие в куполе про­били демоны, спасаясь бегством из языческого храма в тот мо­мент, когда его освящал папа Бонифаций IV. Теперь эти слова
* Беда Достопочтенный (672?—735). Теолог и церковный препо­даватель, носивший скромное звание пресвитера. Его перу принадле­жит множество трудов по церковной истории. Перевел на английс­кий язык Евангелие от Иоанна. Называть Достопочтенным (Venerabilis) его стали вскоре после смерти. Декретом папы 1899 г. его память чтится 27 мая.
приобрели для Лэнгдона новый смысл.


И почему братство «Иллюминати» использовало фами­лию «Санти», вместо того чтобы сказать просто: «Рафаэль»? — спросила Виттория, когда они вошли в маленький дворик пе­ред зданием штаба швейцарской гвардии.
Вы задаете слишком много вопросов.
Папа мне постоянно об этом говорил.
Я вижу две возможные причины. Одна из них заключает­ся в том, что в слове «Рафаэль» слишком много слогов, что
могло нарушить ямбический строй стиха.
Выглядит не очень убедительно, — заметила девушка.
И во-вторых, — продолжал Лэнгдон, — слово «Санти» делало четверостишие менее понятным, так как только самые
образованные люди знали фамилию Рафаэля.
И эта версия, похоже, Витторию не удовлетворила.
Не сомневаюсь, что при жизни художника его фамилия была хорошо известна, — сказала она.
Как ни удивительно, но это вовсе не так. Известность по имени символизировала тогда всеобщее признание. Рафаэль из­бегал использовать свою фамилию, точно так же, как это дела­ют современные поп-идолы. Мадонна, например, бежит от своей фамилии Чикконе как от чумы.
— Неужели вы знаете фамилию Мадонны? — изумленно
спросила Виттория.
Лэнгдон уже успел пожалеть о своем примере. Удивитель­но, какая чепуха лезет в голову, когда живешь среди десяти тысяч подростков.
Когда Лэнгдон и Виттория подходили к дверям штаба, их
остановил грозный крик: .— Стоять!
Обернувшись, они увидели, что на них обращен ствол автомата.
— Эй! — крикнула Виттория. — Поосторожнее с оружием, оно может...
Никаких шортов! — рявкнул часовой, не опуская ствола,
Soldato! — прогремел за их спиной голос возникшего на
пороге Оливетти. — Немедленно пропустить!
— Но, синьор, на даме... — начал потрясенный этим прика­зом швейцарец.



АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
В помещение! — проревел коммандер.
Но, синьор, я на посту...
— Немедленно! Там ты получишь новый приказ. Через две минуты капитан Рошер приступит к инструктированию персо­нала. Мы организуем новый поиск.
Так и не пришедший в себя часовой нырнул в здание, а дымя­щийся от злости Оливетти подошел к Лэнгдону и Виттории.
— Итак, вы побывали в наших секретных архивах. Я жду информации.
— У нас хорошие новости, — сказал Лэнгдон.
— Остается надеяться, что это будут чертовски хорошие но­вости! — прищурившись, бросил коммандер.

ГЛАВА 56
Четыре ничем не примечательные машины «Аль­фа-Ромео 155 Ти-Спаркс» мчались по виа деи Коронари с шу­мом, напоминающим рев двигателей взлетающего реактивного истребителя. В них находились двенадцать переодетых в штат­ское швейцарских гвардейцев. Все они были вооружены полу­автоматами Пардини и баллончиками с нервно-паралитическим газом. Кроме того, группа имела на вооружении три дально­бойные винтовки с парализующими зарядами, и к тому же в ее
состав входили три снайпера, вооруженные оружием с лазер­ным прицелом.
Оливетти сидел на пассажирском месте головной машины.
Полуобернувшись назад, он смотрел на Лэнгдона и Витторию.
Глаза коммандера пылали яростью.
— Вы уверяли, что представите серьезные доказательства, но вместо них я получил эту чушь!
В замкнутом пространстве небольшого автомобиля Лэнг-
дон чувствовал себя страшно неуютно, но тем не менее он на­шел силы сказать:
— Я понимаю вашу...
— Нет, вы ничего не понимаете, — прервал егоОливегш Голоса он не повысил, но нажим, с которым коммандер произ­нес эти слова, по меньшей мере утроился. — Мне пришлось
забрать из Ватикана дюжину моих лучших людей. И это перед
самым открытием конклава. Я сделал это для того, чтобы уст­роить засаду у Пантеона, полагаясь на слова американца, кото­рого до этого никогда не видел и который якобы расшифровал
смысл какого-то нелепого стишка четырехсотлетней давности. Вы понимаете, что из-за вас мне пришлось поручить поиск со­суда с антивеществом не самым компетентным людям?
Поборов искушение достать из кармана пятую страницу труда Галилея и помахать ею перед носом Оливетти, Лэнгдон сказал:
— Мне известно лишь, что обнаруженная нами информа­ция указывает на гробницу Рафаэля, а его гробница, насколько
мне известно, находится в Пантеоне.
Сидевший за рулем швейцарец радостно закивал и произнес:
Он прав, комманданте, мы с женой...
Ведите машину! — бросил Оливетти и, повернувшись к
Лэнгдону, спросил: — Как, по-вашему, убийца может справиться со своей миссией в кишащем людьми месте и при этом уйти
незамеченным?
— Понятия не имею, — ответил американец. — Но братство «Иллюминати», видимо, располагает огромными возможностя­ми. Иллюминатам удалось проникнуть в ЦЕРН и Ватикан. И о
том, где может произойти убийство, мы узнали по чистой слу­чайности. Нам страшно повезло. Поэтому Пантеон остается на­шей единственной надеждой.
— Вы опять противоречите себе, — сказал Оливетти. — Един­ственной надеждой... Как прикажете это понимать? Мне пока­залось, что вы толковали о каком-то пути, о серии указателей.
Если Пантеон действительно окажется тем местом, которое нам
нужно, то мы можем продолжить поиск, следуя этим вехам.
— Я надеялся на это, — ответил Лэнгдон. — И мы могли бы следовать этим указателям... лет сто назад.
К чувству радости, которое испытывал ученый в связи с обна­ружением первого алтаря науки, примешивалась изрядная доля горечи. История часто жестоко издевается над теми, кто начинает шагать по ее следам. Лэнгдон прекрасно об этом знал, но тем не менее надеялся, что все указатели остались на своих местах и что,



ангелы и демоны
следуя им, он доберется до тайного убежища иллюминатов. Те­перь он понимал, что это, к несчастью, невозможно.
В конце девятнадцатого века все статуи по приказу Вати­кана были изъяты из Пантеона и уничтожены.
Но почему? — спросила потрясенная Виттория.
Статуи изображали языческих олимпийских богов. И это, к сожалению, означает, что указатели исчезли... а вместе с ними...
Неужели нет никакой надежды найти Путь просвещения,
используя другие указатели?
— Нет, — печально покачал головой Лэнгдон. — Нам пре­доставляется единственная попытка. И это — Пантеон.
Оливетти довольно долго молча смотрел на них, затем, рез­ко повернувшись лицом к водителю, бросил:
— Тормози!
Водитель, почти не снижая скорости, подкатил к тротуару и ударил по тормозам. Через миг до Лэнгдона долетел визг шин
идущих сзади машин. Весь конвой скоростных автомобилей за­мер у тротуара.
Что вы делаете?! — воскликнула Виттория.
Я выполняю свою работу, — ответил Оливетти ледяным тоном. — Когда вы сказали мне, мистер Лэнгдон, что внесете ясность в ситуацию по дороге, я решил, что ко времени прибы­тия на место операции мне удастся понять, почему я и мои люди оказались у Пантеона. Но этого не произошло. Ради того, чтобы прибыть сюда, мне пришлось бросить дела исключитель­ной важности, и теперь, не обнаружив смысла в ваших гипоте­зах о приносимых в жертву невинных агнцах и рассуждениях о
древней поэзии, я решил прекратить операцию. Продолжать ее
мне не позволяет совесть. — С этими словами коммандер взял в руки рацию и щелкнул тумблером переключателя.
— Вы не имеете права так поступить! — крикнула Виттория, хватая офицера за руку.
Оливетти выключил радио и, глядя в глаза девушки, про­цедил:
— Вам доводилось когда-нибудь бывать в Пантеоне, мисс
Ветра?
— Нет, но я...
9 Д. Браун
В таком случае позвольте мне вам о нем кое-что сказать. Пантеон являет собой один зал — своего рода круглую камеру из камня и цемента. В нем нет ни одного окна, и там един­ственная, очень узкая дверь, которую круглые сутки охраняют четверо вооруженных римских полицейских. Это делается для того, чтобы защитить святыню от вандалов, безбожников-тер­рористов и дурачащих туристов цыган-мошенников.
И что вы хотите этим сказать? — холодно спросила Вит-тория.
Вам интересно, что я хочу этим сказать, мисс Ветра? — произнес Оливетти, упершись кулаками в сиденье. — Отвечаю. Я хочу сказать, что все то, чем вы меня пугали, осуществлено быть не может! Назовите мне хотя бы один способ убийства кардинала внутри Пантеона. Скажите, как убийца может про­вести заложника мимо четырех бдительных полицейских? Как он может не только убить заложника, но и скрыться с места
преступления? — Оливетти перегнулся через спинку сиденья и,
дыша в лицо Лэнгдона запахом кофе, продолжил: — Итак, ми­стер Лэнгдон, мне хотелось бы услышать хоть один правдопо­добный сценарий.
Лэнгдону показалось, что замкнутое пространство вокруг него стало еще уже. «Мне нечего ему сказать, — думал америка­нец. — Я не убийца и понятия не имею, как можно убить кар­динала] Мне известно лишь, что...»
— Всего один сценарий? — невозмутимым тоном произнес­ла Виттория. — Как вам, например, понравится этот? Убийца прилетает на вертолете и бросает вопящего от ужаса заклеймен­ного кардинала в отверстие в крыше. Бедняга падает на мра­морный пол и умирает.
Все находящиеся в машине обратили на Витторию изум­ленные взгляды, а Лэнгдон не знал что и думать. «Вы, кажется, наделены нездоровым воображением, леди, — подумал он. — И
вдобавок очень быстро соображаете».
Подобное, конечно, возможно, — нахмурился Оливетти, — однако сомнительно, чтобы...
Есть и другой сценарий, — продолжала Виттория. — До­пустим, убийца накачивает кардинала наркотиком и провозит



АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
его в Пантеон на инвалидной коляске под видом престарелого
туриста. Оказавшись в Пантеоне, убийца перерезает ему горло и спокойно удаляется.
Второй сценарий, судя по всему, не оставил Оливетти рав­нодушным.
Совсем неплохо, подумал Лэнгдон.
Или еще... — продолжила Виттория.
Я все слышал, — оборвал ее Оливетти. — Хватит!
Он набрал полную грудь воздуха и медленно его выдохнул. В этот момент кто-то постучал в стекло машины, и этот неожи­данный звук заставил всех вздрогнуть. За окном стоял солдат из машины сопровождения. Оливетти опустил стекло.
— У вас все в порядке, коммандер? — спросил одетый в штатское швейцарец. Приподняв рукав джинсовой куртки, он
взглянул на черные армейские часы и сказал: — Семь сорок.
Для того чтобы занять исходный рубеж, нам потребуется неко­торое время.
Оливетти согласно кивнул, но ответил не сразу. Некоторое время он машинально водил пальцем по приборному щитку, оставляя след в слое пыли, и смотрел на отражение Лэнгдона в зеркале заднего вида. Затем он повернулся к швейцарцу за ок­ном и с явной неохотой произнес:
— Я хочу, чтобы подход осуществлялся с разных направле­ний. Со стороны площади Ротунда, улицы Орфани и площадей Святого Игнацио и Святого Евстахия. Ближе чем на два квар­тала к Пантеону не приближаться; Оказавшись на исходных ру­бежах, оставайтесь начеку в ожидании дальнейших распоряже­ний. На все — три минуты. Выполняйте.
— Слушаюсь, синьор! — ответил солдат и двинулся к своей
машине.
Лэнгдон бросил на Витторию восхищенный взгляд и мно­гозначительно кивнул. Девушка ответила улыбкой, и американ­цу показалось, что в этот миг между ними возник какой-то но­вый контакт... протянулись невидимые линии магнетической связи.
Коммандер повернулся на сиденье и, внимательно глядя в глаза ученому, сказал:
— Остается надеяться, мистер Лэнгдон, что ваша затея не обернется для нас полным крахом.
Лэнгдон слабо улыбнулся в ответ и подумал: этого не будет. ГЛАВА 57
Введенные в кровь директора ЦЕРНа лекарства, рас­ширив бронхи и капилляры легких, позволили ему открыть глаза. К нему снова вернулось нормальное дыхание. Оглядевшись, Ко­лер увидел, что лежит в отдельной палате медпункта, а его инва­лидное кресло стоит рядом с кроватью. Попытавшись оценить ситуацию, он внимательно изучил рубашку из хлопка, в которую медики всунули его тело, и поискал глазами свою одежду. Оказа­лось, что костюм аккуратно висит на стоящем рядом с кроватью стуле. За дверью раздавались шаги совершающей обход медсест­ры. Три бесконечно долгие минуты он выжидал, вслушиваясь в звуки за дверями палаты. Затем, стараясь действовать как можно тише, подтянулся к краю кровати и достал свою одежду. Прокли­ная безжизненные ноги, он оделся и после непродолжительного отдыха перетащил плохо повинующееся тело в кресло.
Пытаясь подавить приступ кашля, директор подкатил к две­ри. Колер передвигался с помощью рук, опасаясь включать мо­тор. Затем он приоткрыл дверь и выглянул в коридор. Там ни­кого не было.
Максимилиан Колер выехал из дверей и покатил прочь от
медицинского пункта.


ГЛАВА 58
— Сверим часы. Сейчас семь часов сорок шесть минут и тридцать...
Даже говоря по радиотелефону, Оливетти не повышал го­лоса. Создавалось впечатление, что коммандер почти всегда пред­почитает объясняться шепотом.



АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
Лэнгдон потел в своем твидовом пиджаке, оставаясь в «алъ-
фа-ромео». Двигатель стоящей в трех кварталах от Пантеона
машины работал на холостом ходу. Виттория сидела рядом с коммандером, отдающим последние приказания, и казалось, была заворожена его видом.
— Размещение по всему периметру, с особым упором на вход, — продолжал командир швейцарской гвардии. — Объект, возможно, способен вас распознать, поэтому вы должны оста­ваться невидимыми. Применение огнестрельного оружия ис­ключается. Поставьте человека для наблюдения за крышей и
помните: главное для нас — объект. Субъект имеет второсте­пенное значение.
Боже, подумал Лэнгдон, услышав, насколько элегантно и в то же время четко Оливетти дал понять своим людям, что кардина­лом можно пожертвовать. Субъект имеет вторичное значение.
Повторяю. Огнестрельное оружие не использовать. Объект нужен нам живым. Вперед! — С этими словами Оливетти вы­ключил телефон.
Коммандер, — сказала Виттория, которую приказ офи­цера изумил и разозлил, — неужели внутри здания не будет никого из ваших людей?

Внутри? — переспросил Оливетти.
В Пантеоне. Там, где все должно произойти.
— Послушайте, — проскрипел командир швейцарцев, — если противнику удалось внедрить в наши ряды «крота», то он знает всех моих людей. Ваш коллега только что сообщил мне, что это будет нашим единственным шансом захватить объект. Мы не можем позволить себе спугнуть противника, посылая людей в здание.
— Но что, если убийца уже внутри?
Объект выразился весьма точно, — взглянув на часы, ска­зал Оливетти. — Акт намечен на восемь часов. В нашем распо­ряжении еще пятнадцать минут.
Убийца сказал, что в восемь прикончит кардинала, но это вовсе не означает, что он уже не сумел каким-то образом доставить свою жертву на место преступления. Ваши люди мог­ли увидеть объект входящим в Пантеон, но они не имели поня­тия, что это тот человек, который нам нужен. Необходимо убе­диться, что внутри здания все чисто. Разве не так?
В данный момент это слишком рискованно.
Никакого риска, если разведчика невозможно будет узнать.
На грим у нас нет времени, и...
Я говорю о себе.
Лэнгдон изумленно уставился на девушку.
Категорически невозможно, — покачал головой Оливетти.
Он убил моего отца.
— Именно поэтому ваше участие недопустимо. Они могут знать, кто вы.
— Но вы же слышали, что убийца сказал по телефону. Он
понятия не имел, что у Леонардо Ветра есть дочь. Откуда же ему знать, как эта дочь выглядит? Я могу войти в Пантеон под
видом туристки. Если мне удастся заметить что-то подозритель­ное, я выйду на площадь и подам сигнал вашим людям.
— Простите, но я не могу этого позволить.
Рация Оливетти начала подавать признаки жизни, и муж­ской голос прохрипел:
— Комманданте, в северной точке возникли кое-какие про­блемы. Обзору мешает фонтан. Вход можно увидеть только в
том случае, если мы выдвинемся на площадь, на всеобщее обо­зрение. Какие будут распоряжения? Что вы предпочитаете —
нашу слепоту или уязвимость?
Эти слова оказались решающими. Терпение Виттории лоп­нуло окончательно.
— Все! Я иду! — Она распахнула дверцу и вылезла из машины. Оливетти выронил рацию и, выскочив из автомобиля, стал

<<

стр. 3
(всего 7)

СОДЕРЖАНИЕ

>>