<<

стр. 5
(всего 7)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

Капитан Рошер поправил свой красный берет и выступил
вперед. Виттория подумала, что Рошер выглядит намного чело­вечнее, чем остальные гвардейцы, Да, он казался суровым воя­кой, но все же не был так зажат и сух, как другие. Его голос был наполнен эмоциями и звучал чисто, словно скрипка.
Полагаю, не позже чем через час, синьор, мы сможем представить вам сосуд.
Простите меня, капитан, за то, что я настроен менее оп­тимистично, нежели вы, — устало произнес камерарий. — Мне
кажется, что тщательный осмотр всего Ватикана потребует го­раздо больше времени, чем то, каким мы располагаем.
Всего Ватикана — да. Однако, оценив ситуацию, я при­шел к выводу, что ловушка антивещества находится в одной из белых зон, или, иными словами, в одном из мест, куда допуска­ется публика. Это в первую очередь музеи и собор Святого Пет­ра. Мы отключили подачу энергии в эти зоны и проводим там тщательное сканирование.
Следовательно, вы планируете обследовать весьма малую часть Ватикана. Я вас правильно понял?
Так точно, синьор. Вероятность того, что злоумышлен­нику удалось проникнуть во внутренние помещения Ватикана, ничтожна. Тот факт, что камера слежения была похищена из белой зоны — лестничной клетки одного из музеев, говорит о том, что преступник имел весьма ограниченный доступ. Имен­но там мы и ведем интенсивный поиск.
Но преступник похитил четырех кардиналов, и это, бес­спорно, говорит о более глубоком проникновении в Ватикан,
чем мы думали.
— Совершенно не обязательно. Мы не должны забывать,
что большую часть этого дня кардиналы провели в музеях и соборе Святого Петра, наслаждаясь произведениями искусства без обычной там толпы. Нельзя исключать, что кардиналов по­хитили в одном из этих мест.
Но каким образом их вывели наружу?
Мы все еще пытаемся это установить.
Понимаю... — протянул камерарий, поднялся из-за стола
и, обращаясь к Оливетти, сказал: — Коммандер, теперь мне
хотелось бы выслушать ваш план эвакуации.
— Мы пока еще работаем в этом направлении, синьор. План предстоит формализовать, но я уверен, что капитан Рошер най­дет сосуд с антивеществом.
В ответ Рошер, как бы ценя высокую оценку командования, щелкнул каблуками и произнес:
— К данному моменту мои люди отсканировали две трети
всех белых зон. Мы убеждены в успехе.
Однако любому беспристрастному наблюдателю могло по­казаться, что камерарий вовсе не разделяет оптимизма гвардей-



цев. В кабинете появился швейцарец со шрамом под глазом. В
руках он держал план Рима. Подойдя прямо к Лэнгдону, гвар­деец доложил по-военному четко:
— Мистер Лэнгдон, я получил нужную вам информацию о
West Ponente.
Лэнгдон поспешно дожевал булочку и сказал:
— Отлично, давайте взглянем.
Гвардеец расстелил план на письменном столе папы, и в
этот момент к ним подошла Виттория. Остальные, не обращая
на них ни малейшего внимания, продолжали дискуссию.
— Мы находимся здесь, — сказал солдат, показывая на пло­щадь Святого Петра. — Центральная линия через West Ponente идет точно на восток в противоположном от Ватикана направ­лении... — С этими словами швейцарец провел пальцем черту от площади Святого Петра через Тибр к самому сердцу старого Рима. — Как видите, линия проходит почти через весь город, и рядом с ней расположено около двадцати католических храмов.
Двадцати? — упавшим голосом переспросил Лэнгдон.
Может, даже больше.
Стоит ли хотя бы одна церковь непосредственно на линии?
— Некоторые находятся к ней ближе, чем другие, — отве­тил швейцарец, — но воспроизведение направления дыхания на карте оставляет возможность для ошибки.
Лэнгдон взглянул через окно на площадь, нахмурился, за­думчиво потер подбородок и спросил:
— А как насчет огня? Есть ли хотя бы в одной из них работа Бернини, имеющая отношение к огню?
Молчание.
— А обелиски? — продолжал допрос американец. — Име­ются ли на линии церкви, вблизи которых стоит обелиск?
Гвардеец начал изучать карту.
Виттория увидела проблеск надежды в глазах Лэнгдона и
подумала, что ученый прав. Две первые вехи находились на пло­щадях, в центре которых возвышались обелиски. Может быть,
обелиски были главной темой? Тянущиеся к небу пирамиды, указывающие Путь просвещения. Чем больше Виттория думала об этом, тем более совершенной представлялась ей эта схема...
Четыре возвышающихся над Римом маяка указывают на четыре алтаря науки.
Это может не иметь прямого отношения к нашим поис­кам, однако мне известно, что многие обелиски были воздвиг­нуты или перемещены в другое место именно во времена Бер-нини, — сказал Лэнгдон. — Думаю, Бернини не мог не прини­мать участия в их размещении.
Или, — вмешалась Виттория, — он разместил указатели рядом с уже имеющимися обелисками.
Верно, — кивнул Лэнгдон.
Скверная шутка, — сказал гвардеец. — Рядом с линией нет ни одного обелиска. — Он провел пальцем по воображае­мой линии и добавил: — Даже на некотором отдалении нет ни­чего подобного.
Лэнгдон встретил эту информацию тяжелым вздохом.
Виттория тоже сникла. Ей эта идея казалась весьма много­обещающей. Видимо, все будет гораздо сложнее, чем им пред­ставлялось вначале. Но все же, стараясь мыслить позитивно, она сказала:
Думайте, Роберт. Постарайтесь вспомнить, какая из ра­бот Бернини может иметь отношение к огню. В любой связи.
Я уже думал об этом. Бернини был невероятно плодовит. У него сотни работ. Я очень надеялся, что West Ponente укажет нам на какую-то конкретную церковь. В таком случае я мог бы припомнить.
FuOco, — не сдавалась Виттория. — Огонь. Неужели это слово не ассоциируется у вас хоть с каким-нибудь творением Бернини?
Он создал знаменитые зарисовки фейерверка, — пожал плечами Лэнгдон, — но это не скульптура, и работа хранится в Германии, в Лейпциге.
А вы уверены, что ветер на втором указателе дует именно
в этом направлении? — задумчиво спросила Виттория.
— Вы видели барельеф собственными глазами. Он абсолют­но симметричен. За исключением дыхания, естественно. И толь­ко оно может служить указателем направления.



Виттория знала, что Лэнгдон прав.
— Я уж не говорю о том, — продолжал ученый, — что West
Ponente означает одну из стихий, а именно воздух. Поэтому
вполне логично следовать в том направлении, которое указыва­ет дыхание.
Виттория кивнула, соглашаясь. Итак, нужно следовать в на­правлении дыхания, думала она, но куда именно?
Ну и что у вас получается? — спросил, подойдя к ним, Оливетти.
Слишком много церквей, — ответил гвардеец. — Десятка два или даже больше. Думаю, если мы направим по четыре че­ловека к каждой...
Забудьте, — прервал его Оливетти. — Мы дважды упусти­ли этого парня, хотя точно знали, где он должен находиться.
Организовав массовый рейд, мы оставим Ватикан без охраны и будем вынуждены прекратить поиски антивещества.
Нам нужен справочник, — сказала Виттория, — с указа­телем всех работ Бернини. Если удастся просмотреть названия, то вы, возможно, что-то и вспомните.
Не знаю, — ответил Лэнгдон. — Если работа создана спе­циально для ордена «Иллюмината», то она скорее всего мало­известна и в указателе ее может не быть.
Виттория его сомнений не разделяла.
— Первые две скульптуры были достаточно известны. Во
всяком случае, вы слышали об обеих.
Это верно... — протянул Лэнгдон.
Если мы просмотрим названия и наткнемся на слово «огонь», то, возможно, обнаружим статую, которая находится в нужном для нас направлении.
Попытаться, во всяком случае, стоит, подумал Лэнгдон и,
обращаясь к Оливетти, сказал:
— Мне нужен перечень всех работ Бернини. У вас, пар­ни, случайно, не найдется здесь настольной книги о великом
мастере?
— Настольной? — Оливетти, судя по его тону, очень уди­вился.
ДЭН БРАУН r^g ; _ ;
— Не обращайте внимания... Мне нужен любой список. Как насчет музея? Там наверняка есть справочники по Бернин-и.
—' Электричество во всех музеях отключено, — мрачно про­изнес гвардеец со шрамом. — Кроме того, справочный зал очень велик. Без помощи персонала...
Скажите, — вмешался Оливетти, — указанная работа Бер­нини была создана, когда скульптор работал здесь, в Ватикане?
Почти наверняка, — ответил Лэнгдон. — Он провел здесь почти всю свою творческую жизнь. А во время конфликта цер­кви с Галилеем уж точно находился в Ватикане.
В таком случае может существовать еще один справоч­ник, — удовлетворенно кивнув, сказал Оливетти.
— Где? — с надеждой спросила Виттория, в которой снова
проснулся оптимизм.
Коммандер не ответил. Он отвел гвардейца в сторону и о
чем-то заговорил с ним, понизив голос. Швейцарец, судя по его виду, был не очень уверен в успехе, но тем не менее утвер­дительно кивал. Когда Оливетти замолчал, солдат повернулся к Лэнгдону и сказал:
— Следуйте, пожалуйста, за мной, мистер Лэнгдон. Сейчас
девять пятнадцать. Нам следует поторопиться.
Лэнгдон и швейцарец двинулись к дверям.
— Я помогу! — рванулась следом за ними Виттория.
Оливетти поймал ее за руку и сказал:
— Нет, мисс Ветра. Мне необходимо с вами кое-что обсудить.
Произнесены эти слова были весьма внушительно, а хватка оказалась очень крепкой.
Лэнгдон и гвардеец ушли. Оливетти с каменным выражени­ем лица отвел Витторию в сторону. Но девушка так и не узнала, что он хотел ей сказать. Коммандер просто не получил возмож­ности это сделать. Его портативная рация громко прохрипела:
— Комманданте?
Все повернулись к Оливетти.
— Думаю, вам стоит включить телевизор, — прозвучал в крошечном динамике мрачный голос.

АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
ГЛАВА 80
Когда два часа назад Лэнгдон выходил из секретных
архивов Ватикана, он и мечтать не мог о том, что когда-нибудь туда вернется. Однако, пробежав рысцой вместе с гвардейцем весь
путь, он, слегка задыхаясь, вошел в уже знакомое здание.
Солдат со шрамом на лице провел его мимо прозрачных
кубов хранилищ. Тишина архива на сей раз действовала на Лэнг-дона угнетающе, и он был очень благодарен швейцарцу, когда
тот нарушил молчание.
— Мне кажется, сюда, — сказал гвардеец, приглашая Лэнг-дона пройти в конец зала, где вдоль стены размещались стек­лянные кубы, но только меньшего размера. Швейцарец обежал взглядом надписи на хранилищах и указал на одно из них. — Да, это как раз то, что нам надо. Коммандер сказал, что интере­сующие вас сведения вы, возможно, найдете здесь.
Лэнгдон прочитал надпись. ATTIVI VATICANI. Имущество
Ватикана? Он просмотрел рубрикатор. Недвижимость... Валюта...
Банк Ватикана... Антиквариат... Список казался бесконечным.
— Полный перечень всей собственности, — сказал швей­царец.
Боже! Несмотря на полумрак, Лэнгдон видел, что хранили­ще забито до отказа.
— Коммандер сказал, что все созданное Бернини под патро­нажем Ватикана внесено в соответствующие перечни активов.
Лэнгдон кивнул, осознав, что предположения Оливетти мо­гут действительно оказаться верными. В то время, когда творил Бернини, все, что он сделал под покровительством папы, ста­новилось по закону собственностью Святого престола. Правда,
это было не покровительство, а скорее феодализм, но крупные мастера тогда жили неплохо и жаловались крайне редко.
— Включая те работы, которые находятся вне Ватикана? Солдат бросил на него удивленный взгляд и сказал:
— Естественно. Все католические храмы Рима являются соб­ственностью Ватикана.
Лэнгдон посмотрел на список, который держал в руках. В
нем значилось примерно двадцать церквей, стоящих вдоль ли­нии, берущей начало у West Ponente. Третий алтарь науки нахо­дился в одной из них, и Лэнгдон надеялся, что ему хватит вре­мени определить, в какой именно. В иных обстоятельствах он с удовольствием лично обследовал бы все эти храмы один за дру­гим. Однако сегодня ему было отпущено всего двадцать минут, чтобы найти ту единственную церковь, в которой находится ра­бота Бернини, имеющая какое-либо отношение к огню.
Лэнгдон подошел к вращающимся, контролируемым элект­роникой дверям хранилища, а швейцарец остался стоять на ме­сте. Ощутив какую-то странную неуверенность, американец про­изнес с улыбкой:
С воздухом все в порядке. Дышать можно, хотя кислоро­да и маловато.
Мне приказано сопроводить вас до этого места, а затем немедленно вернуться в штабную комнату.
— Значит, вы меня покидаете?
Да, синьор. Швейцарские гвардейцы в архив не допуска­ются. Проводив вас до этого места, я уже нарушил протокол. Коммандер не преминул мне об этом напомнить.
Нарушили протокол? — Неужели этот человек не пони­мает, что происходит? — На чьей стороне ваш коммандер, черт
бы его побрал?!
Выражение дружелюбия мгновенно исчезло с лица гвардей­ца, шрам под глазом начал нервно подергиваться, а взгляд на­помнил взгляд самого Оливетти.
— Прошу прощения, — сказал Лэнгдон, сожалея о сказан­ном. — Это всего лишь... Я просто очень нуждаюсь в помощи.
Гвардеец остался непоколебим.
— Я обучен следовать приказам, а не обсуждать их. Когда
вы обнаружите то, что ищете, немедленно свяжитесь с комман-дером.
— Но как же я его найду? — разволновался Лэнгдон.
Швейцарец молча снял с пояса и положил на ближайший
столик портативную рацию.
— Первый канал, — бросил он и растворился в темноте.



ГЛАВА 81
Телевизор скрывался в специальном шкафу, сто­ящем прямо напротив письменного стола понтифика. Это был самый современный «Хитачи» с огромным экраном. После того как его включили, все столпились вокруг. Виттория тоже подо­шла поближе.
Некоторое время, как и положено, экран оставался темным, а затем на нем возникла ведущая — молодая брюнетка с краси­выми глазами.
— Я Келли Хорн-Джонс из Эн-би-си, передача ведется прямо
из Ватикана.
За ее спиной возникла площадь Святого Петра.
— Она врет! — выпалил Рошер. — Нам подсовывают кар­тинки из архива. Освещение в соборе в данный момент отклю­чено.
Оливетти остановил разоблачителя сердитым шипением.
—- В ходе выборов папы произошли шокирующие события. — В голосе брюнетки зазвучали тревожные нотки. — Нам только что сообщили, что два члена коллегии кардиналов были сегодня звер­ски убиты.
Оливетти едва слышно выругался.
В этот миг в кабинет ворвался какой-то гвардеец...
— Коммандер, — задыхаясь, выдавил он, — с центрального
коммутатора сообщают, что телефоны просто взбесились. Все котят узнать официальную позицию Ватикана...
— Немедленно отключить телефонную связь! — приказал
Оливетти, не отрывая глаз от экрана, с которого продолжала вещать теле ведущая.
Но, синьор... — неуверенно произнес гвардеец.
Выполняйте! Гвардеец убежал.
Виттории казалось, что камерарий хочет что-то сказать, но сдерживается. Клирик долго и мрачно смотрел на Оливетти, а затем вновь обратил взгляд на экран.
Эн-би-си теперь демонстрировала видеоматериал. Швейцар­цы вынесли тело кардинала Эбнера из церкви Сайта-Мария дель Пополо и погрузили его в багажник «альфа-ромео». Затем по­следовал стоп-кадр, на котором крупным планом показалось обнаженное тело. Оно было видно лишь те несколько секунд,
когда его клали в багажник.
— Какой мерзавец все это снимал?! — выкрикнул Оливетти. Ведущая Эн-би-си продолжала рассказ:
— Как полагают наши эксперты, это тело кардинала Эбнера из Франкфурта, а люди, которые выносят его из церкви, судя
по всему, швейцарские гвардейцы Ватикана.
Девица всем своим видом пыталась выразить охватившую
ее печаль. Оператор дал ее лицо крупным планом, и ведущая
загрустила еще сильнее.
— В данный момент Эн-би-си хочет предупредить зрите­лей, что кадры, которые они сейчас увидят, настолько страшны и выразительны, что не все смогут их выдержать. Мы просим
отойти от телевизоров детей и людей со слабой психикой.
Виттория фыркнула, настолько ее рассмешила забота теле­компании о своих зрителях. Она прекрасно знала, что такое предупреждение у телевизионщиков называется дразнилкой. Она не слышала, чтобы кто-нибудь уходил или переключал канал, услышав подобные слова.
Повторяю, — сказала ведущая, — следующие кадры мо­гут показаться некоторым зрителям шокирующими.
Какие еще кадры? — спросил Оливетти, обращаясь к эк­рану. — Ведь вы только что показали...
На экране возникла пробирающаяся в толпе по площади Святого Петра парочка. Виттория мгновенно узнала в. этих лю­дях Роберта и себя. В самом углу изображения видна была над­пись мелким шрифтом: «Материал предоставлен компанией Би-
би-си». Сокращение Би-би-си ей о чем-то говорило.
О Боже, — прошептала она. — Только не это... Камерарий недоуменно посмотрел на Оливетти и сказал:
Вы, кажется, сообщили, что пленку удалось изъять. Или
это мне показалось?



Тут раздался пронзительный крик ребенка, затем на экране
появилась крошечная девчушка, тычущая пальчиком в сторону человека, больше всего похожего на залитого кровью бродягу. В кадре неожиданно возник Роберт Лэнгдон и попытался успо­коить плачущую девочку.
Все, кто находился в кабинете папы, затаив дыхание, сле­дили за разворачивающейся на их глазах драмой. Кардинал
(они-то знали, что это кардинал) упал. Упал, уткнувшись
лицом в камни мостовой. Появилась Виттория и призвала
всех к порядку. В кадре видна была лужа крови, следом за ней показали клеймо. Затем камера сосредоточилась на отча­янных попытках Виттории сделать искусственное дыхание методом «изо рта в рот».
— Эта разрывающая сердце сцена была снята всего несколько
минут назад на площади Святого Петра, за стенами Ватикана. Достоверные источники сообщают, что это тело кардинала Ла-массэ из Франции. Почему он так одет и по какой причине
оказался не на конклаве, остается для всех тайной. Ватикан пока отказывается от каких-либо комментариев. Пленка опять пошла с самого начала.
— Отказывается от комментариев? — возмутился Рошер. —
Да нам и минуты для этого не дали!
Девица тем временем продолжала вещать, а сцена смерти кардинала служила ей фоном.
— Эн-би-си не может с достоверностью назвать мотивы этих убийств, наши источники сообщают, что ответственность за них
взяла на себя группа, называющаяся «Иллюминати».
— Что?! — взорвался Оливетти.
— ...узнать подробности об этой организации вы можете, посетив наш сайт по адресу...
— Non ё posibile! — взревел Оливетти и повторил: — Это
невозможно!!! — Выразив таким образом свое отношение к со­общению, он переключил телевизор на другой канал.
На этом канале передачу вел мужчина латиноамериканско­го типа.
— ...культ сатанистов, известных под названием «Иллюми-нати», по мнению некоторых историков...
12 Д, Браун

Оливетти принялся поочередно нажимать кнопки пульта дистанционного управления. Все каналы вели прямые трансля­ции, многие шли на английском языке.
— ...несколько ранее этим же вечером швейцарские гвар­дейцы извлекли из церкви тело. Как считают, это был труп кар­динала...
— ...свет в базилике и музеях погашен, что оставляет место
для всякого рода спекуляций...
— ...мы беседуем со специалистом по теории заговоров Тай-лером Тингли о шокирующем возрождении...
— ...ходят слухи, что этим вечером произойдут еще два убийства...
— ...возникает вопрос, не находится ли среди похищенных
основной претендент на папский престол кардинал Баджиа...
Виттория отвернулась от экрана. События развивались с не­мыслимой скоростью. За окном становилось совсем темно, а человеческая трагедия словно магнит притягивала на площадь все новых и новых зевак. Людская толпа под окнами папского дворца разрасталась чуть ли не с каждой секундой. В нее не­прерывно вливались потоки пешеходов, а журналисты поспеш­но выгружались из мини-автобусов, чтобы успеть занять на пло­щади лучшие места.
Оливетти отложил пульт дистанционного управления и, об­ращаясь к камерарию, произнес:
— Не могу представить, синьор, как такое могло произой­ти. Ведь мы действительно изъяли кассету из камеры.
Камерарий был слишком потрясен, чтобы говорить. Никто не проронил ни слова. Швейцарские гвардейцы за­мерли по стойке «смирно».
Создается впечатление, — наконец произнес камерарий (он был настолько опустошен, что даже не мог сердиться), — что нам не удалось сдержать развитие кризиса. На что, по правде говоря, я очень рассчитывал. — Клирик посмотрел на толпу людей за ок­ном и добавил: — Я должен выступить с обращением.
Ни в коем случае, синьор, — покачал головой Оливетти. — Это именно то, чего ждут от вас иллюминаты. Официально под­твердив их существование, вы придадите им новые силы. Нам сле­дует молчать.
А как быть с этими людьми? — спросил камерарий, по­казывая на площадь. — Очень скоро здесь соберутся десятки, а затем и сотни тысяч. Они могут оказаться в опасности, и я обя­зан их предупредить. Помимо этого, следует эвакуировать кол­легию кардиналов.
У нас еще есть время. Кроме того, капитан Рошер найдет антивещество; я в этом не сомневаюсь.
— У меня создается впечатление, что вы начинаете мне
приказывать! — резко повернувшись к Оливетти, бросил ка-
мерарий.
Ничего подобного, синьор, я всего лишь даю вам совет. Если вас беспокоит судьба людей на площади, мы можем объ­явить об утечке газа и очистить территорию. Заявлять же о том, что мы стали чьими-то заложниками, просто опасно.
Коммандер, я хочу, чтобы вы, да и все остальные поняли раз и навсегда — я никогда не использую этот кабинет для того, чтобы лгать миру. Если я решу что-то заявить, то в моих словах будет только правда.
Правда? Правда о том, что сатанисты угрожают уничто­жить Ватикан? Такая правда лишь ослабит наши позиции.
— И насколько, по-вашему, они ухудшатся по сравнению с
тем, что мы уже имеем? — обжигая офицера взглядом, спросил
клирик.
Рошер неожиданно вскрикнул и, схватив пульт дистанци­онного управления, прибавил звук. Все взоры обратились на
экран.
Ведущая Эн-би-си, судя по ее виду, разволновалась по-на­стоящему. Рядом с ней на экране была фотография покойного
папы.
— ...экстренное сообщение. Его источником является Би-би-си. — Она взглянула мимо камеры, как бы ожидая команды продолжать. Видимо, получив ее, она мрачно посмотрела в ка­меру. — Сообщество «Иллюминати» только что взяло на себя ответственность... — Немного помявшись, она повторила: —
Иллюминаты взяли на себя ответственность за смерть папы, имевшую место пятнадцать дней назад.
У камерария от неожиданности отвисла челюсть.
До Виттории смысл услышанного дошел не сразу.
— Согласно традициям Ватикана, — продолжала ведущая, — вскрытие покойного папы не производится, поэтому нет никакой возможности подтвердить или опровергнуть заявление иллюми­натов. Тем не менее представители братства «Иллюмината» утверж­дают, что причиной смерти папы был не инсульт, а яд.
В комнате повисла гробовая тишина.
Первым не выдержал Оливетти.
— Безумие! Наглая ложь! — взорвался коммандер.
Рошер принялся переключать каналы. Экстренное сообще­ние, подобно эпидемии чумы, передавалось от станции к стан­ции. Все долдонили одно и то же, различались лишь заголовки, соревнующиеся в сенсационности подачи материала:

УБИЙСТВО В ВАТИКАНЕ ПАПА ПАЛ ЖЕРТВОЙ ОТРАВЛЕНИЯ САТАНА ОСКВЕРНЯЕТ ДОМ БОГА
— Да поможет нам Бог, — глядя в сторону, прошептал ка-мерарий.
Рошер на мгновение задержался на Би-би-си:
— ...сообщил мне об убийстве в церкви Санта-Мария дель
Пополо... — и переключил на другой канал.
— Стоп, — сказал камерарий. — Назад...
Рошер вернулся назад. На экране возник ведущий новостей Би-би-си, рядом с ним находилась фотография довольно стран­ного молодого человека с рыжей бородкой. Подпись под сним­ком гласила: ГЮНТЕР ГЛИК, ПРЯМО ИЗ ВАТИКАНА. Глик, видимо, вел репортаж по телефону, и слышимость была до­вольно скверной.
...мой оператор сумел снять вынос тела кардинала из ка­пеллы Киджи.
Хочу напомнить нашим зрителям, — произнес ведущий, —
что репортер Би-би-си Гюнтер Глик был первым, кто сообщил



эту сенсационную новость. Он дважды вступал в телефонный кон­такт с предполагаемым убийцей, направленным иллюминатами. Гюнтер, вы сказали, что убийца несколько минут назад позвонил вам и передал послание братства «Иллюмината»?
— Да, это так.
-Ив этом послании говорится, что иллюминаты каким-то образом несут ответственность за смерть папы?
— Совершенно верно. Звонивший сказал, что причиной смерти понтифика был вовсе не удар. Папа был отравлен иллю­минатами.
Все находящиеся в кабинете окаменели.
— Отравлен? — удивился ведущий. — Но..'. но каким образом?
— Подробностей они не сообщают, *- ответил Глик, — но говорят, что умертвили его с помощью лекарства, известного как... — послышался шорох бумаги, — как гепарин.
Камерарий, Оливетти и Рошер обменялись смущенными взглядами.
— Гепарин? — переспросил Рошер — он был явно взволно­ван. — Но ведь это же...
— Лекарство, которое давали папе, — побелевшими губами
прошептал камерарий.
— Папа принимал гепарин? — спросила потрясенная Вит-тория.
— Он страдал от тромбофлебита, — ответил камерарий, — и
раз в день ему делали инъекцию. Почему иллюминаты заявляют...
В больших дозах гепарин смертелен, — вмешалась Вит-тория. — Это мощный препарат, препятствующий свертыванию крови. Его передозировка вызывает массивное внутреннее кро­воизлияние и кровоизлияние в мозг.
Откуда вам все это известно? — удивленно подняв брови, спросил Оливетти.
" — Биологи используют его при изучении морских млекопита­ющих, чтобы воспрепятствовать появлению тромбов в результате снижения активности животных. В тех случаях, когда препарат применялся неправильно, животные погибали. — Выдержав ко­роткую паузу, девушка продолжила: — У людей передозировка гепарина вызывает симптомы, схожие с теми, которые бывают при инсульте... без вскрытия их очень трудно различить.
Камерарий казался крайне обеспокоенным.
— Синьор, — сказал Оливетти, — нет сомнения, что мы имеем дело с очередным рекламным трюком иллюминатов. Пе­редозировка лекарства в случае с папой просто невозможна. К нему не было доступа. Но даже если проглотить наживку и вы­ступить с опровержением, нам все равно не удастся опроверг­нуть заявление негодяев. Законы Ватикана запрещают вскры­тие усопших понтификов. И даже в том случае, если мы ре­шимся на нарушение этого правила, то все равно обнаружим следы гепарина от ежедневных инъекций.
— Верно! — Голос камерария звучал решительно и резко. —
Но меня беспокоит даже не это. Никто за стенами Ватикана не
знал, что его святейшество принимает это лекарство.
Все умолкли, обдумывая возможный смысл услышанного.
— Если имела место передозировка гепарина, — первой на­рушила молчание Виттория, — то признаки этого в теле можно
обнаружить.
Мисс Ветра, — бросил, повернувшись к ней Оливетти, — повторяю, если вы пропустили это мимо ушей: законы Ватика­на запрещают вскрытие усопшего понтифика. Мы не намерены осквернять тело его святейшества только потому, что враг сде­лал это возмутительное заявление.
Я вовсе не предлагаю... — смущенно произнесла Витто-рия, которая отнюдь не желала проявить неуважение к телу по­койного папы. — Я вовсе не предлагаю, чтобы вы эксгумирова­ли тело... — Она умолкла, и в ее памяти вдруг всплыли слова, сказанные Лэнгдоном в капелле Киджи. Он тогда мимоходом заметил, что саркофаги, в которых покоятся останки пап, нахо­дятся на поверхности земли и никогда не цементируются. Этот обычай корнями уходит во времена фараонов, когда считалось, что захоронение гроба в землю навсегда заточает душу усопше­го. Вместо захоронения стали использовать тяжелые, иногда ве­сящие сотни фунтов каменные крышки. «Следовательно, тех­нически возможно... » — подумала девушка.
— Какого рода признаки? — неожиданно спросил камерарий. Виттория почувствовала, как ее сердце затрепетало от стра­ха. Подавив волнение, она сказала:
— Чрезмерно большая доза гепарина вызывает кровотече­ние слизистой оболочки рта.
— Чего, простите?
— Десны жертвы начинают сильно кровоточить. После смер­ти кровь запекается, и ротовая полость умершего чернеет.
Виттория как-то видела фотографию, сделанную в лондон­ском аквариуме, после того как пара касаток в результате ошибки дрессировщика получила слишком большую дозу гепарина. Без­жизненные тела касаток плавали на поверхности бассейна, их пасти были открыты, и из них вываливались черные как сажа языки.
Камерарий, не проронив ни слова, уставился в окно.
— Синьор, если заявление об отравлении окажется прав­дой... — начал Рошер, и в тоне капитана на сей раз полностью отсутствовал присущий ему оптимизм.
— Это не может быть правдой, — перебил его Оливетти. —
Доступ посторонних к папе был полностью исключен.
— Если это заявление окажется правдой, — повторил Ро-шер, — и наш святой отец был отравлен, то это может серьезно осложнить ход поисков антивещества. Убийство понтифика го­ворит о том, что враг проник в самое сердце Ватикана. В этом случае нельзя ограничиваться осмотром белых зон. Поскольку
нашей системе безопасности нанесен такой сокрушительный
удар, мы скорее всего не сможем обнаружить заряд вовремя.
Оливетти одарил подчиненного ледяным взглядом и про­изнес:
— Капитан, если хотите, я могу сказать вам, что произойдет...
— Нет, — неожиданно повернувшись, перебил камерарий. — Это я скажу вам, что произойдет в ближайшее время. — Клирик
посмотрел в глаза Оливетти и продолжил: — Все зашло слишком далеко. Через двадцать минут я приму решение о том, приступать или не приступать к. эвакуации Ватикана. Одновременно это будет решением о дальнейшей судьбе конклава. Это окончательно. Ясно? Оливетти даже бровью не повел, но ничего не ответил.
Камерарий стал говорить напористо, так, словно открыл в себе новый источник энергии:
— Капитан Рошер, завершайте осмотр белых зон. Об окон­чании немедленно доложите.
Рошер кивнул и окинул Оливетти тяжелым взглядом.
Камерарий подозвал к себе двух гвардейцев и сказал:
— Я хочу, чтобы репортер Би-би-си Гюнтер Глик был не­медленно доставлен в этот кабинет. Если иллюминаты выходи­ли с ним на связь, он сможет нам помочь. Ступайте.
Солдаты скрылись за дверью.
Затем камерарий обратился ко всем задержавшимся в каби­нете швейцарским гвардейцам.
Господа, я не могу допустить новых жертв. К десяти ча­сам вечера вы должны найти двух оставшихся кардиналов и захватить чудовище, ответственное за эти убийства. Вам все ясно?
Но, синьор, — возразил Оливетти, — мы не имеем пред­ставления, где...
В этом направлении работает мистер Лэнгдон. Он кажет­ся мне человеком способным, и я верю в его успех.
С этими словами камерарий решительно направился к две­рям, на ходу указав на трех гвардейцев.
— Вы, вы и вы пойдете со мной.
Гвардейцы двинулись следом за ним.
У самых дверей камерарий задержался и, повернувшись к
Виттории, бросил:
— Мисс Ветра, вы тоже... Прошу вас следовать за мной.


ГЛАВА 82
Секретарша Сильвия Боделок проголодалась, и ей
очень хотелось домой. Однако, к ее огорчению, директор ЦЕРНа Колер, видимо, оправившись после визита в медицинский центр, позвонил ей и потребовал — не попросил, а именно потребо­вал, — чтобы она задержалась на работе. Никаких объяснений,
естественно, не последовало.

Сильвия уже давно научилась не обращать внимания на неле­пые перепады в настроении шефа и его эксцентричные выходки. Она привыкла к его молчанию, и ее перестала трогать его раздра­жающая манера тайно смотреть фильмы на вмонтированном в инвалидное кресло видео. В душе Сильвия питала надежду, что во
время одного из еженедельных посещений тира Колер случайно
застрелится. Но босс, видимо, был неплохим стрелком.
И вот, сидя в одиночестве на своем рабочем месте, Сильвия Боделок прислушивалась к тому, как бурчит у нее в желудке. Колер еще не вернулся и при этом не удосужился дать ей ка­кое-либо задание на вечер. «Какого дьявола я торчу здесь, по­гибая голодной смертью?» — подумала она и, оставив шефу за­писку, отправилась в закусочную для персонала, чтобы быстро подзаправиться.
Но добраться до вожделенной цели ей так и не удалось.
Когда Сильвия проходила через зону отдыха ЦЕРНа — ряд комнат с мягкими креслами и телевизорами, — она обратила
внимание на то, что все помещения забиты людьми. Сотрудни­ки учреждения, видимо, пожертвовали ужином ради того, что­бы посмотреть новости. Решив, что произошло нечто весьма значительное, Сильвия зашла в ближайшую комнату, заполнен­ную горластыми молодыми программистами, носившими кол­лективную кличку «байтоголовые». Увидев на экране телевизо­ра заголовок, она в изумлении открыла рот.

ТЕРРОР В ВАТИКАНЕ

Сильвия слушала сообщение и не верила своим ушам. Не­ужели какое-то древнее сообщество действительно убивает кар­диналов? Что это должно продемонстрировать? Ненависть? Стремление к господству? Невежественность?
Но, как ни странно, настроение в комнате было отнюдь не похоронным.
Двое молодых техников размахивали футболками с изобра­жением Билла Гейтса и многообещающим слоганом «ДЕГЕНЕ- * РАТ УНАСЛЕДУЕТ ЗЕМЛЮ!».

— Иллюминаты!!! — орал один из них. — Я же говорил тебе»
что эти парни существуют!
— Они прикончили папу, старики! Самого папу! — вопил
кто-то из «байтоголовых».
— Интересно, сколько очков можно получить за это в игре?
Вопрос был встречен одобрительным хохотом.
Сильвия в немом недоумении наблюдала за этой вакхана­лией. Добрая католичка, работавшая среди ученых, она время от времени слышала антирелигиозные высказывания, но тот вос­торг, который испытывали эти мальчишки от понесенной цер­ковью невосполнимой потери, находился за пределами ее по­нимания. Как они могут так себя вести? Откуда эта ненависть?
Сильвии церковь всегда казалась безобидным местом... ме­стом единения и самопознания... Ей нравилось, что там можно громко петь, без того чтобы люди пялились на тебя с изумлени­ем. В церкви отмечались все важные события ее жизни — похо­роны, крещения, бракосочетания, празднества, а церковь ниче­го не требовала от нее взамен. Даже денежные взносы остава­лись добровольными. Ее дети всегда возвращались из воскрес­ной школы одухотворенными, с желанием стать добрее и помогать ближним. Что же в этом плохого?
Ее всегда изумляло, что так много «блестящих умов» ЦЕРНа отказывались понимать значение церкви. Неужели они действи­тельно верили в то, что их кварки и мезоны способны вселять высокие чувства в души простых людей? Или в то, что матема­тические уравнения могут удовлетворить вечную потребность человека в вере?
С кружащейся головой Сильвия, пошатываясь, брела по
коридору мимо других комнат отдыха. Везде толпились люди.
Она вспомнила о телефонном звонке Колеру из Ватикана. Простое совпадение? Скорее всего именно так. Время от вре­мени Ватикан обращался в ЦЕРН с так называемыми звон­ками вежливости. Это обычно случалось перед тем, как цер­ковь выступала с осуждением научных программ ЦЕРНа. Совсем недавно резкой критике со стороны церкви подверг­ся прорыв в одной из областей знания, имеющий важные
последствия для развития генной инженерии. ЦЕРН никогда



не обращал внимания на вопли церковников. В какой-то сте­пени подобная реакция церкви радовала ученых, поскольку после массированных залпов Ватикана телефон директора
надрывался от звонков президентов компаний, работающих в области высоких технологий.
— Плохой прессы не существует, — любил говорить Колер.
Интересно, думала Сильвия, не стоит ли кинуть сообщение
на пейджер босса, где бы тот ни находился, и порекомендовать ему посмотреть новости? Но насколько это ему интересно? Мо­жет быть, он об этом уже слышал? Ну естественно, слышал и
сейчас, видимо, записывает сообщение на портативный видео­магнитофон, улыбаясь первый раз за год.
Двигаясь по коридору, Сильвия наконец добрела до комна­ты, в которой царило сдержанное настроение... почти меланхо­личное. Здесь смотрели новости наиболее пожилые и самые ува­жаемые ученые. Они даже не взглянули на Сильвию, когда та скользнула в помещение и опустилась в кресло.
А в другом конце ЦЕРНа, в промерзшей насквозь квартире
Леонардо Ветра, Максимилиан Колер, закончив чтение пере­плетенного в кожу рабочего журнала, взятого им в спальне по­гибшего ученого, смотрел по телевизору новости. Через несколь­ко минут он вернул журнал на место, выключил телевизор и покинул квартиру.
А еще дальше, в Ватикане, кардинал Мортати положил связку листков в очаг Сикстинской капеллы и поднес к ней свечу. Из
хорошо видимой с площади трубы повалил черный дым. Второй тур выборов завершился. Избрание нового папы не
состоялось.

ГЛАВА 83
Ручные фонари были бессильны против величе­ственной темноты собора Святого Петра. Черная бесконечность
над головой давила на людей, словно беззвездная ночь, и Вит-
тории казалось, что она целиком погрузилась в пустоту, похо­жую на темный безжизненный океан. Девушка старалась дер­жаться поближе к спешащему камерарию и не отстающим от
него швейцарским гвардейцам.
Словно ощутив ее беспокойство, камерарий на миг задер­жался и положил руку ей на плечо. В этом прикосновении чув­ствовалась внутренняя сила, и Виттории показалось, что кли­рик каким-то магическим способом поделился с ней спокой­ствием, необходимым для той миссии, которую им предстояло выполнить.
«И что же мы собираемся сделать? — думала она. — Если я
правильно понимаю, то это просто безумие!»
И все же она знала, что, несмотря на то что их миссия ужасна и граничит с надругательством над мертвыми, избежать ее не­возможно. Для того чтобы принять историческое решение, ка-мерарий нуждался в достоверной информации... информации, спрятанной под крышкой саркофага в пещерах Ватикана. «Что мы там обнаружим? — думала она. — Неужели иллюминаты
действительно умертвили папу? Неужели их могущество про­стирается столь далеко? Неужели мне придется участвовать в первом за всю историю папства вскрытии тела понтифика?»
Виттория усмехнулась про себя, осознав, что боится этой темной базилики гораздо больше, чем купания в ночном океа­не в обществе барракуды. Природа всегда служила ей убежи­щем. Природу она понимала, и лишь проблемы человека и его души неизменно ставили ее в тупик. Кружащие в темноте рыбы-
убийцы были похожи на собравшихся под окнами папского дворца репортеров. Изображения заклейменных раскаленным
железом тел снова напомнили девушке о смерти отца. Она опять
услышала хриплый смех убийцы. Этот негодяй был где-то ря­дом, и Виттория почувствовала, как закипающий в ней гнев
вытесняет страх. Когда они обогнули колонну, которая, как показалась девушке, была толще, чем самая толстая секвойя, впереди возникло какое-то оранжевое свечение. Свет, казалось, исходил из пола в самом центре базилики. Когда они подошли ближе, Виттория поняла, что именно открылось ее взору. Это была знаменитая святыня под главным алтарем — пышная под­земная камера, в которой хранилась самая главная реликвия Ватикана. Когда они приблизились к вратам, за которыми скры­валось углубление, девушка взглянула вниз и увидела золотой ларец, окруженный десятками горящих лампад.
— Мощи святого Петра? — спросила она, прекрасно зная,
что находилось в ларце. Каждый, кто когда-либо посещал бази­лику, знал о содержимом драгоценного хранилища.
—- По правде говоря, нет, — неожиданно ответил камера-
рий. — Вы разделяете всеобщее заблуждение. Это вовсе не
реликварий. В ларце хранятся так называемые palliums — пле­теные кушаки, которые папа вручает вновь избранным кар­диналам.
— Но я думала...
— Так думает большинство. В путеводителях это место име­нуется могилой святого Петра, в то время как истинное захоро­нение находится двумя этажами ниже и прах Петра покоится в земле. В сороковых годах Ватикан производил там раскопки, и с тех пор туда никого не допускают.
Виттория была потрясена. Откровение камерария шокирова­ло девушку. Когда они, отойдя от островка света, вновь погрузи­лись во тьму, она вспомнила рассказы паломников, проехавших тысячи миль, чтобы взглянуть на золотой ларец. Эти люди были
уверены, что побывали в обществе самого святого Петра.
— Но почему Ватикан не скажет об этом людям?
— Мы все получаем пользу от приобщения к чему-то боже­ственному... пусть даже и воображаемому.
Виттория как ученый ничего не могла возразить против по­добной логики. Она прочитала бесконечное число работ о так
называемом эффекте плацебо, когда аспирин излечивал рак у людей, веривших в то, что они принимают чудодейственное ле­карство. Разве не такую же роль играет вера в Бога?
— Все изменения, — продолжал камерарий, — даются Ва­тикану очень нелегко. Мы всегда старались избегать признания наших прошлых ошибок и обходились без всякого рода модер­низаций. Его святейшество пытался изменить исторически сло­жившийся порядок. — Он помолчал немного и продолжил: —


Покойный понтифик тянулся к современности и искал новые
пути к Богу.
Такие, как наука? — спросила, понимающе кивнув в тем­ноте, Виттория.
Честно говоря, само понятие «наука» мне ничего не го­ворит. Оно представляется мне иррелевантным.
Иррелевантным? — недоуменно переспросила Виттория.
Она знала множество слов, характеризующих такое явление, как «наука», но современное слово «иррелевантный» в их число не входило.
— Наука способна исцелять, но наука может и убивать.
Это целиком зависит от души прибегающего к помощи науки человека. Меня интересует душа, и в этом смысле наука иррелевантна — то есть не имеет отношения к душе.
Когда вы узнали о своем призвании?
Еще до рождения.
Виттория бросила на него удивленный взгляд.
Простите, но подобный вопрос мне всегда представляет­ся несколько странным. Я хочу сказать, что с самого начала знал о своем призвании, о том, что стану служить Богу. С того момента, когда впервые начал думать. Однако окончательно уверовал в свое предназначение я гораздо позже — когда слу­жил в армии.
Вы служили в армии? — не смогла скрыть своего изумле­ния Виттория.
Два года. Я отказался стрелять, и поэтому меня заставили летать. На вертолетах медицинской эвакуационной службы. Если честно, то я и сейчас иногда летаю.
Виттория попыталась представить священника в кабине вер­толета. Как ни странно, но ей это вполне удалось. Камерарий Вентреска обладал той силой, которая не только не умаляла его убеждений, а, напротив, подчеркивала их.
Вам приходилось поднимать в воздух папу?
Слава Богу, нет. Этот драгоценный груз мы доверяли толь­ко профессиональным пилотам. Его святейшество иногда по­зволял мне пользоваться машиной, в то время когда мы бывали

АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
в его летней резиденции в Гандольфо. — Камерарий помолчал
немного, а затем сказал: — Мисс Ветра, я хочу поблагодарить вас за ту помощь, которую вы мне сегодня оказали. И позволь­те мне выразить соболезнования в связи с кончиной вашего
отца. Я вам искренне сочувствую.
— Благодарю.
Я никогда не знал своего отца. Он умер еще до моего рождения. А маму я потерял, когда мне было десять лет.
Вы остались круглым сиротой? — сказала Виттория, под­нимая глаза на клирика. В этот момент она ощутила к нему
особую близость.
Я выжил в катастрофе, которая унесла жизнь мамы.
И кто же позаботился о вас?
— Бог, — просто ответил камерарий. — Он в буквальном смысле подарил мне нового отца. У моей больничной койки
появился епископ из Палермо и забрал меня к себе. В то время
это меня нисколько не удивило. Еще мальчишкой я всегда чув­ствовал добрую руку Бога на своем плече. Появление епископа только подтвердило то, о чем я уже подозревал. То, что Господь избрал меня для служения Ему.
— Вы верили в то, что избраны Богом?
— Да, верил. И сейчас верю. — В голосе камерария не было ни намека на тщеславие, в нем звучала лишь благодарность. — Я много лет трудился под руководством епископа. В конечном итоге мой наставник стал кардиналом. Но меня он никогда не забывал. И это тот отец, которого я помню.
Свет от фонаря упал на лицо камерария, и по выражению глаз клирика Виттория поняла, насколько тот одинок.
Они подошли к высокой колонне, и лучи всех фонарей были направлены на люк в полу. Виттория взглянула на ведущую в темную пустоту лестницу, и ей вдруг захотелось вернуться на­зад. Гвардейцы уже помогали камерарию нащупать первую сту­пеньку. Затем они поддержали ее.
— Что с ним стало потом? — спросила девушка. — С тем
кардиналом, который заботился о вас?
— Он оставил коллегию кардиналов, поскольку получил дру­гой пост.

Витторию ответ удивил.
— А затем, — продолжил камерарий, — он, к несчастью, скончался.
— Примите мои соболезнования, — сказала Виттория. —
Давно?
Камерарий повернулся к Виттории. Резкие тени подчерки­вали страдальческое выражение лица клирика.
— Ровно пятнадцать дней назад. И сейчас мы его увидим.


ГЛАВА 84
Несколько тусклых ламп едва освещали стеклян­ный куб изнутри. Это хранилище было гораздо меньше того, в
котором Лэнгдон побывал раньше. Меньше воздуха, а значит, меньше времени. Он пожалел, что не попросил Оливетти вклю­чить вентиляцию.
Среди гроссбухов, в которых перечислялась собственность
Ватикана, Лэнгдон быстро нашел те, на которых значилось «Belle arte» — «Изящное искусство». Пропустить эту секцию было про­сто невозможно, поскольку она занимала восемь стеллажей. Католическая церковь владела миллионами шедевров во всех концах земли.
Лзнгдон быстро пробежал взглядом полки в поисках ката­лога работ Бернини. Он начал с середины первого стеллажа, примерно там, где, по его расчетам, должна была находиться
буква «Б». Когда ученый увидел, что каталога Бернини нет, его
охватило отчаяние. Однако, сообразив, что материалы разме­щены не в алфавитном порядке, он несколько успокоился.
Лишь вернувшись к входу в хранилище и забравшись по пере­движной лестнице к верхней полке, Лэнгдон понял, в каком по­рядке организовано хранение документов. Примостившись на верх­ней ступеньке лестницы, он нашел самые увесистые тома с переч­нем работ великих мастеров Ренессанса— Микеланджело, Рафа­эля, Боттичелли. Теперь он знал, что списки «собственности Ватикана» расположены в соответствии со стоимостью шедевров



каждого художника. Между Рафаэлем и Микеланджело америка­нец обнаружил гроссбух с каталогом работ Бернини. Толщина гроссбуха на вид превышала пять дюймов.
Задыхаясь от нехватки кислорода и стараясь удержать уве­систую книгу в руках, Лэнгдон сполз по лестнице. Затем он, как разглядывающий комиксы мальчишка, положил ее на пол и открыл первую страницу. Каталог был написан от руки на итальянском языке. Каждая страница посвящалась одной-един-ственной работе и содержала ее краткое описание, дату созда­ния, местонахождение и оценочную стоимость. В некоторых случаях присутствовало ее схематическое изображение. Лэнг-дон пролистал все страницы — • в общей сложности более вось­мисот. Да, Бернини был трудолюбивым парнем.
Еще будучи студентом, Лэнгдон недоумевал, как один человек может сотворить такое количество шедевров. Позже он испытал огромное разочарование, узнав, что великие художники на самом деле крайне редко прикладывали руку к работам, подписанным их именами. Они возглавляли студии, в которых учили молодых художников воплощать в жизнь свои идеи. Такие скульпторы, как Бернини, лепили глиняные миниатюры и нанимали других ваять их в увеличенном виде из мрамора. Лэнгдон понимал, что если бы Бернини пришлось самому доводить до ума все свои замыслы, то он трудился бы и по сию пору.
— Указатель, — произнес он, пытаясь прорваться через опу­тывающую мозг паутину.
Он открыл последние страницы, чтобы просмотреть рабо­ты, значившиеся под буквой «F» — fu6co, или «огонь». Но бук­вы «F», впрочем, как и всех остальных букв, в каталоге вообще не оказалось. Что они, дьявол их побери, имеют против алфа­витного порядка?!
Все работы были размещены в хронологическом порядке. Только по датам их создания. От такого указателя не было ни­какого толку.
Пока Лэнгдон тупо смотрел на бесполезную страницу, ему на ум пришло еще одно обескураживающее соображение. На-

звание нужной ему работы вообще могло не содержать слова «огонь». В двух предыдущих работах — «Аввакум и ангел» и West Ponente — никак не упоминались «земля» или «воздух».
Он провел пару минут, открывая случайные страницы, в надежде, что иллюстрации ему что-нибудь подскажут. Но этого не случилось. Лэнгдон увидел десятки малоизвестных работ, о которых никогда не слышал, но было и немало таких, которые
он узнал сразу... «Даниил и лев», «Аполлон и Дафна», с полдю­жины фонтанов. Когда он увидел фонтаны, его мозг заработал четче. Вода. Неужели четвертый алтарь науки был фонтаном?
Фонтан представлялся ему самой лучшей данью четвертой сти­хии. Лэнгдон надеялся на то, что схватить убийцу удастся еще до того, когда тот примется за свою последнюю жертву. Найти
нужный фонтан будет сложно. Бернини создал их десятки, и
все они находились рядом с церквями.
Лэнгдон вернулся к задаче, которую ему предстояло решить немедленно. Огонь. Листая страницы, он припомнил слова, ска­занные Витторией: «Первые две скульптуры были достаточно
известны. Во всяком случае, вы слышали об обеих». Это вселя­ло надежду. В его кармане все еще находилась бесценная стра­ница, и Лэнгдон напомнил себе, что прежде, чем уйти из архи­ва, ее следует вернуть. Он уже готовился поставить книгу на место, как вдруг увидел нечто такое, что заставило его задер­жаться. В индексе было множество сносок, и одна из них, слу­чайно попавшаяся на глаза, показалась ему странной.
В сноске говорилось, что знаменитая скульптурная группа
Бернини «Экстаз святой Терезы» вскоре после презентации была
перенесена из Ватикана в другое место. Лэнгдон уже был зна­ком с непростым прошлым этой работы. Несмотря на то что некоторые считали ее шедевром, папа Урбан VIII нашел скульп­туру слишком откровенной для Ватикана и отправил ее в ка­кую-то малоизвестную часовню на окраине города. Внимание ученого привлекло то, что местом ссылки «Святой Терезы» ока­залась одна из пяти церквей, значившихся в его списке. Кроме того, в сноске говорилось, что скульптура была перемещена туда по предложению Бернини — per suggerimento del artista.



ангелы и демоны
По предложению художника? Лэнгдон ничего не мог по­нять. В этом не было никакого смысла. Любой творец желает, чтобы его шедевр могли увидеть как можно больше людей. А здесь вдруг какая-то забытая Богом и людьми церквушка.
Если, конечно...
Лэнгдон даже боялся об этом думать. Неужели подобное возможно? Неужели Бернини сознательно изваял столь откро­венную скульптуру только для того, чтобы вынудить Ватикан спрятать ее в каком-то малоизвестном месте? В месте, которое он сам бы и мог предложить? Это вполне мог быть собор, нахо­дящийся на одной линии с направлением West Ponente.
Чем сильнее волновался Лэнгдон, тем яснее перед его мыс­ленным взором вырисовывалась знаменитая скульптура. В ней не было ничего, имевшего хотя бы отдаленное отношение к огню. В изваянии отсутствовала какая-либо связь с наукой. От порнографии там, возможно, что-то и было, но от науки — ничего. Какой-то английский критик однажды назвал «Экстаз святой Терезы» «произведением, совершенно непригодным для украшения христианского храма». Лэнгдон прекрасно понимал суть этого противоречия. Превосходно выполненная скульпту­ра изображала святую на пике оргазма. В восторге сладострас­тия Тереза судорожно поджала пальцы ног. Да, сюжет явно не
для Ватикана.
Лэнгдон торопливо отыскал в каталоге описание скульпту­ры. Лишь увидев схематическое изображение статуи, он вдруг
ощутил прилив надежды. На рисунке святая Тереза, вне всяко­го сомнения, испытывала наслаждение, но там имелась и дру­гая фигура, о существовании которой Лэнгдон совсем забыл.
Ангел. И в его памяти неожиданно всплыла легенда...
Святая Тереза была монахиней, которую канонизировали после того, как она заявила, что во сне ее посетил ангел. Более поздние критики высказали предположение, что этот визит имел
сексуальный, а не духовный характер. Внизу страницы с изоб­ражением скульптуры были начертаны принадлежавшие самой святой слова. Слова эти практически не оставляли места для
сомнений.
...его огромное золотое колье... наполненное огнем... пронзи­ло дпеня несколько раз... проникло в мои внутренности... и по моему телу разлилась такая сладость, что мне хотелось, чтобы она никогда не кончалась...
Если это не метафорическое описание весьма серьезного секса, мысленно улыбнулся Лэнгдон, то ничего иного предста­вить себе невозможно. Улыбнуться его заставило и само описа­ние скульптуры. Оно было сделано на итальянском языке, и слово fUOco присутствовало там по меньшей мере раз пять.

...копье ангела имеет огненный наконечник... ...голова ангела источает огонь... ...женщина объята огнем страсти...

Лэнгдон испытывал сомнения до тех пор, пока не взглянул на изображение ангела. Ангел поднял свое огненное копье, и его наконечник был похож на указующий луч. «И ангелы чрез Рим тебе укажут путь». Имело значение и то, какого именно
ангела изобразил Бернини. Да ведь это же серафим, догадался Лэнгдон. Серафим в буквальном переводе означает «огненный».
Лэнгдон, будучи ученым, не ждал небесных откровений или подтверждений, но, увидев название церкви, в которой стояла
скульптура, он решил, что, пожалуй, наступила пора пересмот­реть свои взгляды.
Церковь Санта-Мария деллаВиттория.
Виттория, подумал он, усмехаясь, лучше не придумаешь.
Едва устояв на ногах от внезапного приступа головокруже­ния, Лэнгдон взглянул на лестницу, прикидывая, сможет ли вернуть увесистый том на место. А, к дьяволу, подумал он, пусть об этом позаботится отец Жаки. Американец закрыл книгу и аккуратно положил ее на пол у подножия полки.
Направляясь к светящейся кнопке, контролирующей выход
из хранилища, Лэнгдон уже хватал воздух широко открытым ртом. Он дышал часто и неглубоко и тем не менее чувствовал себя на седьмом небе. На такую удачу рассчитывать было трудно.



АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
Но везение закончилось еще до того, как он достиг выхода.
В хранилище раздался болезненный вздох, свет померк, кнопка выхода погасла. Затем весь архивный комплекс погру­зился во тьму. Это было похоже на смерть какого-то огромного зверя. Кто-то отключил подачу энергии.


ГЛАВА 85
Священные гроты Ватикана находятся под полом собора Святого Петра и служат местом захоронения покинув­ших этот мир пап.
Виттория добралась до последней ступеньки винтовой лест­ницы и вошла в пещеру. Затемненный тоннель напомнил ей Большой адроновый коллайдер в ЦЕРНе. Там было так же тем­но и прохладно. В свете ручных фонарей швейцарских гвардей­цев тоннель представлялся чем-то совершенно нематериальным. В стенах по обеим сторонам грота темнели ниши, и в каждой из
них, едва заметный в неярком свете фонарей, виднелся массив­ный саркофаг.
По ее телу побежали мурашки. Это от холода, внушала она себе, прекрасно понимая, что дело не только в прохладном воз­духе пещеры. Ей казалось, что за ними наблюдают и что наблю­датели эти вовсе не из плоти и крови. Из тьмы на них смотрели призраки столетий. На крышке каждого саркофага находилось
скульптурное изображение покойного в полный рост. Мрамор­ный понтифик лежал на спине со скрещенными на груди рука­ми. Создавалось впечатление, что распростертое тело, пытаясь восстать из гроба, выдавливало изнутри мраморную крышку, чтобы разорвать опутывающие его земные узы. В свете фонарей группа продвигалась вперед, и все новые и новые силуэты дав­но умерших пап возникали и исчезали вдоль стен, словно при­нимая участие в каком-то ужасном танце потустороннего теат­ра теней.
Все идущие хранили молчание, и Виттория не могла до конца понять, чем это вызвано — почтением к умершим или пред­чувствием чего-то страшного. Видимо, и тем, и другим, решила девушка. Камерарий шел с закрытыми глазами, словно видел
каждый свой шаг сердцем. Виттория подозревала, что клирик
после смерти папы не раз проделал этот внушающий суевер­ный страх путь... возможно, для того, чтобы попросить усопше­го наставить его на нужный путь.
«Я много лет трудился под руководством епископа... И это тот отец, которого я помню», — чуть раньше сказал ей камера-рий. Виттория припомнила, что эти слова относились к карди­налу, который «спас» молодого человека от службы в армии. И вот теперь девушка знала, чем закончилась вся та история. Кар­динал, взявший юношу под свое крыло, стал понтификом и сделал молодого клирика своим камерарием.
Это многое объясняет, думала Виттория. Она обладала спо­собностью тонко чувствовать душевное состояние других лю­дей, и эмоции, которые испытывал камерарий, не давали ей покоя вот уже несколько часов. С первого момента встречи с ним девушке показалось, что страдание и душевная боль, кото­рые он испытывает, носят очень личный характер и не могли быть лишь результатом разразившегося в Ватикане кризиса. За маской спокойствия скрывался человек, чью душу разрывали на части его собственные демоны. Теперь она знала, что инту­иция ее не подвела и на сей раз. Этот человек не только оказал­ся лицом к лицу с серьезнейшей угрозой за всю историю Вати­кана, он был вынужден противостоять этой угрозе в одиночку, без поддержки друга и наставника... Это был ночной полет без штурмана.
Швейцарские гвардейцы замедлили шаг, словно не могли точно определить в темноте, где покоится тело последнего папы. Что касается камерария, то он уверенно сделал еще несколько шагов и остановился у мраморной гробницы, казавшейся более светлой, нежели другие. На крышке саркофага находилось мра­морное изваяние усопшего. Виттория узнала показанное по те­левизору лицо, и ее начала бить дрожь. «Что мы делаем?!»
— Насколько я понимаю, у нас очень мало времени, — ров­ным голосом произнес камерарий, — но тем не менее я все же попрошу всех произнести молитву.
Швейцарские гвардейцы, оставаясь на местах, склонили го­ловы. Виттория сделала то же самое, но девушке казалось, что громкий стук ее сердца нарушает торжественную тишину усы­пальницы!. Камерарий опустился на колени перед саркофагом и начал молиться на итальянском языке. Вслушиваясь в его слова, Виттория неожиданно ощутила огромную скорбь... по щекам ее покатились слезы... она оплакивала своего наставни­ка... своего святого отца.
Отец мой, друг и наставник, — глухо прозвучали в ¦ погре­бальной нише слова камерария, — когда я был еще совсем юным, ты говорил мне, что голос моего сердца — это голос Бога, и повторял, что я должен следовать его зову до конца, к какому бы страшному месту он меня ни вел. Я слышу, как этот голос требует от меня невозможного. Дай мне силу и даруй проще­ние. То, что я делаю... я делаю во имя всего того, во что ты верил. Аминь.
Аминь, — прошептали гвардейцы.
«Аминь, отец... » — мысленно произнесла Виттория, выти­рая глаза.
Камерарий медленно поднялся с колен и, отступив чуть в сторону, произнес:
— Сдвиньте крышку.
Швейцарцы колебались, не зная, как поступить.
Синьор, — сказал один из них, — по закону мы находим­ся в вашем подчинении... Мы, конечно, сделаем все, как вы скажете... — закончил солдат после короткой паузы.
Друзья, — ответил камерарий, словно прочитав, что тво­рится в душах молодых людей, — придет день, когда я буду про­сить прощения за то, что поставил вас в подобное положение. Но сегодня я требую беспрекословного повиновения. Законы Вати­кана существуют для того, чтобы защищать церковь. И во имя духа этих законов я повелеваю вам нарушить их букву.
Некоторое время стояла тишина, а затем старший по званию гвардеец отдал приказ. Трое солдат поставили фонари на пол, и огромные человеческие тени прыгнули на потолок. Освещенные снизу люди двинулись к гробнице. Упершись руками в крышку


АЭНБРАУН i__J 1
саркофага со стороны изголовья, они приготовились толкать мра­морную глыбу. Старший подал сигнал, и гвардейцы что есть сил навалились на камень. Крышка не шевельнулась, и Виттория вдруг почувствовала какое-то странное облегчение. Она надеялась, что камень окажется слишком тяжелым. Ей было заранее страшно от того, что она может увидеть под гробовой доской.
Солдаты навалились сильнее, но камень по-прежнему отка­зывался двигаться.
— Апсога*, — сказал камерарий, закатывая рукава сутаны и готовясь помочь гвардейцам. — Ога!**
Теперь в камень упирались четыре пары рук.
Когда Виттория уже собиралась прийти им на помощь, крыш­ка начала двигаться. Мужчины удвоили усилиями каменная глыба с каким-то первобытным скрипом повернулась и легла под углом к остальной части гробницы. Мраморная голова папы теперь была направлена в глубину ниши, а ноги выступали в коридор.
Все отошли от саркофага.
Один из швейцарских гвардейцев неохотно поднял с пола фонарь и направил луч в глубину каменного гроба. Некоторое
время луч дрожал, но затем солдат справился со своими нерва­ми, и полоса света замерла на месте. Остальные швейцарцы
стали по одному подходить к гробнице. Даже в полутьме Витто-рия видела, насколько неохотно делали это правоверные като­лики. Каждый из них, прежде чем приблизиться к гробу, осе­нял себя крестом.
Камерарий, заглянув внутрь, содрогнулся всем телом, а его плечи, словно не выдержав навалившегося на них груза, опусти­лись. Прежде чем отвернуться, он долго вглядывался в покойника.
Виттория опасалась, что челюсти мертвеца в результате труп­ного окоченения будут крепко стиснуты и, чтобы увидеть язык, их придется разжимать. Но, заглянув под крышку, она поняла, что в этом нет нужды. Щеки покойного папы ввалились, а рот широко открылся.
Язык трупа был черным, как сама смерть.
Еще (ши.).
Сейчас! (ыт.)

АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
ГЛАВА вб
Полная темнота. Абсолютная тишина. Секретные архивы Ватикана погрузились во тьму.
В этот момент Лэнгдон понял, что страх является сильней­шим стимулятором. Судорожно хватая ртом разреженный воз­дух, он побрел через темноту к вращающимся дверям. Нащупав на стене кнопку, американец надавил на нее всей ладонью. Од­нако ничего не произошло. Он повторил попытку. Управляю­щая дверью электроника была мертва.
Лэнгдон попробовал звать на помощь, но его голос звучал приглушенно. Положение, в которое он попал, было смертельно
опасным. Легкие требовали кислорода, а избыток адреналина в крови заставлял сердце биться с удвоенной частотой. Он чувство­вал себя так, словно кто-то нанес ему удар в солнечное сплетение.
Когда Лэнгдон навалился на дверь всем своим весом, ему показалось, что она начала вращаться. Он толкнул дверь еще раз. Удар был настолько сильный, что перед глазами у него замелькали искры. Только после этого он понял, что вращается не дверь, а вся комната. Американец попятился назад, споткнулся об основание стремянки и со всей силы рухнул на пол. При падении он зацепился за край стеллажа и порвал на колене брю­ки. Проклиная все на свете, профессор поднялся на ноги и
принялся нащупывать лестницу.
Нашел ее Лэнгдон не сразу. А когда нашел, его охватило разочарование. Ученый надеялся, что стремянка будет сделана из тяжелого дерева, а она оказалась алюминиевой. Лэнгдон взял лестницу наперевес и, держа ее, как таран, ринулся сквозь тьму на стеклянную стену. Стена оказалась ближе, чем он рассчиты­вал. Конец лестницы ударил в стекло, и по характеру звука про­фессор понял, что для создания бреши в стене требуется нечто более тяжелое, чем алюминиевая стремянка, которая просто от­скочила от мощного стекла, не причинив ему вреда.
У него снова вспыхнула надежда, когда он вспомнил о по­луавтоматическом пистолете. Вспыхнула и тотчас погасла. Пи­столета не было. Оливетти отобрал его еще в кабинете папы,

заявив, что не хочет, чтобы заряженное оружие находилось в помещении, где присутствует камерарий. Тогда ему показалось, что в словах коммандера есть определенный смысл.
Лэнгдон снова позвал на помощь, но его призыв прозвучал
даже слабее, чем в первый раз.
Затем он вспомнил о рации, оставленной гвардейцем на сто­лике у входа. «Какого дьявола я не догадался взять ее с собой?!» Когда перед его глазами начали танцевать красные искры, Лэнг-дон заставил себя думать. «Ты попадал в ловушку и раньше, —
внушал он себе. — Ты выбирался из более трудного положения. Тогда ты был ребенком и все же сумел найти выход. — Темнота
давила на него тяжким грузом. — Думай!»
Ученый опустился на пол, перекатился на спину и вытянул руки вдоль туловища. Прежде всего следовало восстановить кон­троль над собой.
«Успокойся. Соберись».
Сердце стало биться чуть реже — чтобы перекачивать кровь, ему не надо было преодолевать силу тяготения. Этот трюк ис­пользуют пловцы, для того чтобы насытить кровь кислородом между двумя следующими один за другим заплывами.
«Здесь вполне достаточно воздуха, — убеждал он себя. —
Более чем достаточно. Теперь думай». Лэнгдон все еще питал
слабую надежду на то, что огни снова вспыхнут, но этого не происходило. Пока он лежал, дышать было легче, и им начало овладевать какое-то странное чувство отрешенности и покоя. Лэнгдон изо всех сил боролся с этим опасным состоянием.
«Надо двигаться, будь ты проклят! Но куда?.. »
Микки-Маус, словно радуясь темноте, ярко светился на его запястье. Его ручки показывали 9:33. Полчаса до... огня. Его мозг, вместо того чтобы искать пути к спасению, стал вдруг требовать объяснений. «Кто отключил электричество? Может
быть, это Рошер расширил круг поиска? Неужели Оливетти не
предупредил его, что я нахожусь здесь?»
Впрочем, Лэнгдон понимал, что в данный момент это уже
не имеет никакого значения.
Широко открыв рот и откинув назад голову, Лэнгдон сде­лал максимально глубокий вдох. В каждой новой порции воз­духа кислорода было меньше, чем в предыдущей. Однако голо­ва все же немного прояснилась, и, отбросив все посторонние мысли, он стал искать путь к спасению.
Стеклянные стены, сказал он себе. Но из чертовски толсто­го стекла.
Он попытался вспомнить, не попадались ли ему здесь на глаза тяжелые огнеупорные металлические шкафы, в выдвиж­ных ящиках которых хранились наиболее ценные книги. В дру­гих архивах такие шкафы имелись, но здесь, насколько он ус­пел заметить, их не было. Даже если бы они и были, на их поиски в абсолютной темноте ушло бы слишком много време­ни. И самое главное, ему все равно не удалось бы их поднять. Особенно в том состоянии, в котором он сейчас находился.
А как насчет просмотрового стола? Лэнгдон знал, что в цен­тре этого хранилища, как и во всех других, расположен стол для просмотра документов. Ну и что из того? Он понимал, что не сможет поднять его. Но даже если он сможет волочить его по полу, далеко ему не продвинуться.
Проходы между стеллажами слишком узкие...
И в этот момент Лэнгдон вдруг понял, что нужно делать.
Ощущая необыкновенную уверенность в себе, он вскочил
на ноги, но сделал это излишне поспешно. Перед глазами у него поплыл красный туман, он пошатнулся и стал искать в темноте точку опоры. Его рука наткнулась на стеллаж. Выждав несколько секунд, он заставил себя сконцентрироваться. Для того чтобы совершить задуманное, ему потребуются все силы.
Упершись грудью и руками в стеллаж, подобно тому как игрок в американский футбол упирается в тренировочный щит, Лэнгдон изо всех сил навалился на высокую полку. Если ему удастся ее свалить... Однако стеллаж едва качнулся. Профессор вновь принял исходное положение и снова навалился на пре­пятствие. На сей раз его ноги заскользили по полу, а стеллаж слегка заскрипел, но не шевельнулся.
Ему нужен был какой-нибудь рычаг.
Нащупав в кромешной тьме стеклянную стену и не отрывая от нее руки, он двинулся в дальний конец хранилища. Торцо­вая стена возникла настолько неожиданно, что он столкнулся с ней, слегка повредив плечо. Проклиная все на свете, Лэнгдон обошел край стеллажа и вцепился в него где-то на уровне глаз.
Затем, упершись одной ногой в стеклянную стену, а другой в
нижнюю полку, он начал восхождение. На него сыпались кни­ги, шелестя в темноте страницами. Но ему было плевать. Ин­стинкт самосохранения заставил его нарушить все правила по­ведения в архивах. Темнота плохо отражалась на его чувстве равновесия, поэтому он закрыл глаза, чтобы мозг вообще пере­стал получать визуальные сигналы. Теперь Лэнгдон стал дви­гаться быстрее. Чем выше он поднимался, тем более разрежен­ным становился воздух. Он карабкался на верхние полки, на­ступая на книги и подтягиваясь на руках. И вот настал миг, когда он — наподобие скалолаза — достиг вершины, в данном случае — верхней полки. Он уселся или, скорее, улегся на пол­ку и стал осторожно вытягивать ноги, нащупывая ими стеклян­ную стену. Теперь он принял почти горизонтальное положение.
«Сейчас или никогда, Роберт, — услышал он свой внут­ренний голос. — Не волнуйся, ведь это, по существу, ничем не отличается от тех упражнений по укреплению ножных мышц, которые ты так часто выполняешь в тренажерном зале Гарварда».
С усилием, от которого у него закружилась голова, он нада­вил обеими ногами на стеклянную стену.
Никакого результата.
Жадно хватая ртом воздух, Лэнгдон слегка изменил позу и снова до отказа выпрямил ноги. Стеллаж едва заметно качнул­ся. Он толкнул еще раз, и стеллаж, подавшись примерно на дюйм, вернулся в первоначальное положение. Американцу по­казалось, что он поймал ритм движения. Амплитуда колебаний становилась все шире и шире.
Это похоже на качели, сказал он себе, здесь главное — вы­держивать ритм.
Лэнгдон раскачивал полку, с каждым толчком все больше и больше вытягивая ноги. Мышцы горели огнем, но он приказал себе не обращать внимания на боль. Маятник пришел в движе­ние. Еще три толчка, убеждал он себя.


I 381 I
l—-* АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
Хватило всего двух.
На мгновение Лэнгдон ощутил невесомость. Затем, сопро­вождаемый шумом падающих книг, он вместе со стеллажом рух­нул вперед.
Где-то на полпути к полу стеллаж уперся в соседнюю ¦ бата­рею полок, и американец помог ему ногами. На какое-то мгно­вение стеллаж замер, а затем продолжил падение. Лэнгдон так­же возобновил движение вниз.
Стеллажи, словно огромные кости домино, стали падать один за другим. Металл скрежетал о металл, толстенные книги с тя­желым стуком хлопались на пол. «Интересно, сколько здесь
рядов? — думал Лэнгдон, болтаясь, словно маятник, на косо
стоящем стеллаже. — И сколько они могут весить? Ведь стекло такое толстое... »
Лэнгдон ожидал чего угодно, но только не этого. Стеллажи прекратили падать, и в хранилище воцарилась тишина, нару­шаемая лишь легким потрескиванием стен, принявших на себя вес упавших полок.
Он лежал на куче книг и, затаив дыхание, прислушивался к
обнадеживавшему треску в самой дальней от него стене.
Одна секунда. Две...
Затем, почти теряя сознание, Лэнгдон услышал звук, похо­жий на вздох. Какая-то полка, видимо, все же продавила стек­ло. В тот же миг хранилище словно взорвалось. Косо стоявший стеллаж опустился на пол, а из темноты на Лэнгдона посыпа­лись осколки стекла, которые показались ему спасительным дождем в опаленной солнцем пустыне. В лишенное кислорода помещение с шипением ворвался воздух.

А тридцать секунд спустя тишину гротов Ватикана нарушил
сигнал рации. Стоящая у гроба убитого понтифика Виттория
вздрогнула, услышав электронный писк. Затем из динамика про­звучал задыхающийся голос:
— Говорит Роберт Лэнгдон! Меня слышит кто-нибудь?
Виттория сразу поняла: Роберт! Ей вдруг страшно захоте­лось, чтобы этот человек оказался рядом.
Гвардейцы обменялись удивленными взглядами, и один из них, нажав кнопку передатчика, произнес в микрофон:
Мистер Лэнгдон! Вы в данный момент на канале номер три. Коммандер ждет вашего сообщения на первом канале.
Мне известно, что коммандер, будь он проклят, на пер­вом канале! Но разговаривать с ним я не буду. Мне нужен ка-
мерарий. Немедленно! Найдите его для меня!!!
Лэнгдон стоял в затемненном архиве на куче битого стекла и пытался восстановить дыхание. С его левой руки стекала ка­кая-то теплая жидкость, и он знал, что это кровь. Когда из динамика без всякой задержки раздался голос камерария, он очень удивился.
— Говорит камерарий Вентреска. Что там у вас? Лэнгдон с бешено колотящимся сердцем нажал кнопку пе­редатчика.
— Мне кажется, что меня только что хотели убить! На линии воцарилось молчание.
Заставив себя немного успокоиться, американец продолжил:
— Кроме того, мне известно, где должно произойти очеред­ное преступление.
Голос, который он услышал в ответ, принадлежал вовсе не
камерарию. Это был голос Оливетти.
— Больше ни слова, мистер Лэнгдон! — бросил коммандер.


ГЛАВА 8?
Пробежав через двор перед бельведером и прибли­зившись к фонтану напротив штаба швейцарской гвардии, Лэнг­дон взглянул на измазанные кровью часы. 9:41. Рука перестала кровоточить, но ее вид совершенно ни о чем не говорил. Она
болела сильнее, чем до этого. Когда профессор был уже у вхо­да, из здания навстречу ему мгновенно высыпали все — Оли-
ветти, Рошер, камерарий, Виттория и горстка гвардейцев. Первой рядом с ним оказалась Виттория.



АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
— Вы ранены, Роберт?
Лэнгдон еше не успел ответить, как перед ним возник Оли-зетти.
— Мистер Лэнгдон, я испытываю огромное облегчение, видя,
что с вами не случилось ничего серьезного. Прошу извинить за то, что произошло в архивах. Это называется «наложение сиг­налов».
— Наложение сигналов?! — возмутился Лэнгдон. —- Но вы
же, дьявол вас побери, прекрасно зна...
Это моя вина, — смущенно сказал, выступив вперед, Ро-шер. — Я представления не имел о том, что вы находитесь в архи­вах. Система электроснабжения нашей белой зоны в какой-то своей части объединена с системой архивов. Мы расширяли круг поис­ков, и я отключил электроснабжение. Если бы я знал...
Роберт... — начала Виттория, взяв руку Лэнгдона в свои ладони и осматривая рану. — Роберт, -— повторила она, — папа
был отравлен. Его убили иллюминаты.
Лэнгдон слышал слова, но их смысл скользнул мимо его сознания. Слишком много ему пришлось пережить за послед­ние минуты. В этот момент он был способен ощущать ЛИШЬ тепло ее рук.
Камерарий извлек из кармана сутаны шелковый носовой платок и передал его американцу, чтобы тот мог вытереть руку. Клирик ничего не сказал, но его глаза, казалось, зажглись ка­ким-то новым огнем.
Роберт, — продолжала Виттория, — вы сказали, что зна­ете место, где должно произойти очередное убийство.
Да, знаю, — чуть ли не радостно начал ученый, — это...
Молчите! — оборвал его Оливетти. — Мистер Лэнгдон, ког­да я просил вас не произносить ни слова по радио, у меня были на то веские основания. — Он повернулся лицом к солдатам швей­царской гвардии и произнес: — Простите нас, господа.
Солдаты, не выразив никакого протеста, скрылись в здании
штаба. Абсолютное подчинение, подумал Лэнгдон.
— Как мне ни больно это признавать, — продолжал Оли-ветти, обращаясь к оставшимся, — но убийство папы могло произойти лишь с участием человека, находящегося в этих сте­нах. Из соображений собственной безопасности мы теперь ни­кому не должны доверять. Включая наших гвардейцев.
Было заметно, с какой душевной болью произносит Оли-ветти эти слова.
Но это означает, что... — встревоженно начал Рошер.
Именно, — не дал ему закончить коммандер. — Результа­ты ваших поисков серьезно скомпрометированы. Но ставки слишком высоки, и мы не имеем права прекращать обследова­ние белой зоны.
У Рошера был такой вид, словно он хотел что-то сказать. Но затем, видимо, решив этого не делать, он молча удалился.
Камерарий глубоко вздохнул. До сих пор он не проронил
ни слова. Но Лэнгдону казалось, что решение уже принято. У него создалось впечатление, что священнослужитель пересту­пил линию, из-за которой уже не может быть возврата назад.
— Коммандер, — произнес камерарий не терпящим возраже­ний тоном, — я принял решение прекратить работу конклава.
Оливетти с кислым видом принялся жевать нижнюю губу. Закончив этот процесс, он сказал:
Я бы не советовал этого делать. В нашем распоряжении еще двадцать минут.
Всего лишь миг.
Ну и что же вы намерены предпринять? — Голос Оливет-
ти теперь звучал вызывающе. — Хотите в одиночку эвакуиро­вать всех кардиналов?
— Я хочу использовать всю данную мне Богом власть, что­бы спасти нашу церковь. Как я это сделаю, вас заботить не должно.
— Что бы вы стали делать... — выпятил было грудь комман­дер, но, тут же сменив тон, продолжил: — У меня нет права вам мешать. Особенно в свете моей несостоятельности как главы
службы безопасности. Но я прошу вас всего лишь подождать.
Каких-то двадцать минут... До десяти часов. Если информация
мистера Лэнгдона соответствует действительности, у меня пока
еще сохраняются некоторые шансы схватить убийцу. У нас ос­тается возможность следовать протоколу, сохраняя декорум.
— Декорум? — приглушенно рассмеялся камерарий. — Мы уже давно переступили черту приличия, коммандер. Не­ужели вы до сих пор не поняли, что мы находимся в состоя­нии войны?
Из здания штаба вышел швейцарский гвардеец и, обраща­ясь к камерарию, сказал:
Синьор, я только что получил сообщение, что нам уда­лось задержать репортера Би-би-си по фамилии Глик.
Приведите его и женщину-оператора ко входу в Сик­стинскую капеллу для встречи со мной, — удовлетворенно кив­нув, сказал камерарий.
Итак, что вы намерены предпринять? — спросил Оливетти.

«Альфа-ромео» Оливетти вылетел из ворот Ватикана, но на сей раз за ним следом не мчалась колонна других автомобилей. Сидя на заднем сиденье, Виттория перевязывала руку Лэнгдона бинтом из аптечки, которую нашла в отделении для перчаток.
— Итак, мистер Лэнгдон, куда мы теперь направляемся? —
спросил Оливетти, глядя прямо перед собой через ветровое стекло.


ГЛАВА 88
Несмотря на то что на крыше машины мигал про­блесковый маячок, а сирена ревела на полную мощность, у Лэнг-дона создалось впечатление, что их мчавшийся в самом сердце старого Рима автомобиль никто не замечал. Все римляне, каза­лось, катили в противоположном направлении — в сторону Ва­тикана. Святой престол, похоже, становился главным местом развлечения у обитателей древнего города.
Лэнгдон сидел рядом с Витторией, и в его голове один за другим возникали вопросы, на которые у него не было ответа. Как быть с убийцей, если его удастся схватить? Скажет ли он, что им так нужно узнать? А если скажет, то хватит ли времени
на то, чтобы устранить опасность? Когда камерарий сообщит
13 Д. Браун


собравшимся на площади Святого Петра людям о грозящей им
смертельной опасности? Его продолжал беспокоить и инцидент в хранилище. Действительно ли это простая ошибка?
На всем пути к церкви Санта-Мария делла Виттория Оли-
ветти ни разу не притронулся к тормозам. Лэнгдон знал, что при других обстоятельствах он сам так крепко вцепился бы в
ремень безопасности, что костяшки его пальцев побелели бы от
напряжения. Но в данный момент он словно пребывал под нар­козом. Лишь боль в руке напоминала ему о том, где он нахо­дится.
Над его головой, не умолкая, выла сирена. «Но это же пре­дупредит его о нашем появлении», — думал Лэнгдон. Однако, как бы то ни было, они мчались с невероятной скоростью. Оли-ветти, видимо, вырубит сирену, когда они будут ближе к цели, предположил американец.
Сейчас же ему не оставалось ничего иного, кроме как си­деть и предаваться размышлениям. Потрясающая новость об убийстве папы наконец полностью дошла до его сознания. Это было невероятное, но в то же время вполне логичное событие. Внедрение в стан врага всегда оставалось для иллюминатов ос­новным оружием. Внедрившись, они могли изнутри перерас­пределять власть. И папам не раз приходилось умирать насиль­ственной смертью. Но это была лишь череда слухов, не под­твержденных вскрытием тел. Лишь совсем недавно произошло
событие, свидетельствовавшее о том, что убийство действительно
имело место. Ученые добились разрешения провести рентгено­скопическое обследование гробницы папы Целестина V, кото­рый, по слухам, умер от руки своего чрезмерно честолюбивого наследника Бонифация VIII. Исследователи надеялись, что рент­геноскопия укажет им хотя бы на такие признаки грязной игры, как сломанные кости. Каково же было изумление ученых, ког­да рентген показал, что в череп папы был вколочен здоровен­ный десятидюймовый гвоздь!
Лэнгдон припомнил о тех перепечатках газетных статей, ко­торые прислал ему несколько лет назад такой же, как и он, чудак, увлеченный историей братства «Иллюминати». Решив



поначалу, что все эти перепечатки — фальшивки, он отправил­ся в зал микрофильмов библиотеки Гарварда, где, к своему изум­лению, обнаружил, что статьи действительно существуют. Те­перь он постоянно держал их фотокопии перед собой, прико­лотыми к классной доске. Они были призваны служить ярким примером того, что даже вполне респектабельные средства мас­совой информации могут стать жертвой массовой паранойи. И вот теперь все эти высказанные прессой подозрения перестали казаться ему продуктом больного воображения...
БРИТАНСКАЯ РАДИОВЕЩАТЕЛЬНАЯ КОРПОРАЦИЯ 14 июня 1998 года
Папа Иоанн Павел I, скончавшийся в 1978 году, стал жерт­вой заговора масонской ложи «Пи-2»... Тайное общество «Пи-2» решило умертвить Иоанна Павла I после того, как стало извест­но о решительном намерении понтифика снять американского архиепископа Пола Марчинкуса с поста президента Банка Вати­кана. Банк подозревался в теневых финансовых операциях с ма­сонской ложей...

«НЬЮ-ЙОРК ТАЙМС» 24 августа 1998 года
...Почему покойный Иоанн Павел I был найден в постели оде­тым в свою дневную рубашку? Почему рубашка была разорва­на? И на этом вопросы не заканчиваются. Медицинского обсле­дования проведено не было. Кардинал Вилло категорически зап­ретил патологоанатомическое исследование, сославшись на то, что за всю историю церкви вскрытия тел скончавшихся понтифи­ков не проводилось. Все лекарства, которые в то время принимал
Иоанн Павел, самым таинственным образом исчезли со стоящей
рядом с постелью тумбочки. Так же как и стаканы, из которых он пил, ночные туфли и завещание.

«ДЕЙЛИ МЕЙЛ»
27 августа 1998 года
...За этим заговором стояла ' могущественная и безжалостная масонская ложа, щупальца которой дотянулись и до Ватикана.
* * *
В кармане Виттории зазвонил сотовый телефон. Резкий звук
прогнал малоприятные воспоминания из памяти Лэнгдона.
Девушка поднесла телефон к уху, и американцу стало ясно, что, поняв, кто звонит, она несколько растерялась. Даже со сво­его места, с расстояния нескольких футов, ученый узнал этот резкий, как луч лазера, голос:
Виттория? Говорит Максимилиан Колер. Вам уже уда­лось найти антивещество?
Макс! С вами все в порядке?
Я видел выпуск новостей. Там не было никаких упоми­наний о ЦЕРНе или об антиматерии. Это хорошо. Так что там у
вас происходит?
Ловушку пока обнаружить не удалось. Положение про­должает оставаться очень сложным. Роберт Лэнгдон принес ог­ромную пользу. У нас есть возможность захватить убивающего кардиналов человека. В данный момент мы направляемся...
Мисс Ветра, — остановил ее Оливетти, -* вы уже сказали больше чем достаточно.
Виттория прикрыла трубку рукой и произнесла раздраженно:
Это директор ЦЕРНа, коммандер, и он имеет право...
Он имеет право быть здесь, чтобы лично разобраться с
проблемой. Вы используете незащищенную сотовую линию и уже сказали, повторяю, более чем достаточно.
Макс? — процедила Виттория сквозь зубы.
У меня есть для тебя информация, — сказал Колер. — О
твоем отце... Я, кажется, знаю, кому он рассказывал об антиве­ществе.
Макс, отец никому ничего не говорил, — хмуро ответила девушка.
Боюсь, что твой отец все же не удержался и поделился сведениями о своем выдающемся открытии. Для полной ясно­сти мне надо проверить кое-какие материалы нашей службы
безопасности. Я скоро с тобой свяжусь.
И он отключился.
Когда Виттория засовывала аппарат в карман, ее лицо на­поминало восковую маску.



ангелы и демоны
— С вами все в порядке? — участливо спросил Лэнгдон. Девушка утвердительно кивнула, но дрожащие пальцы ел
рук говорили, что это далеко не так.
— Церковь расположена на пьяцца Барберини, — сказал Оли­ветти. Выключив сирену и посмотрев на часы, он добавил: — У нас еще девять минут.
Местонахождение третьей вехи и церкви вызвало у Лэнгдона какие-то отдаленные ассоциации. Пьяцца Барберини... Это назва­ние было ему знакомо, однако в какой связи, он сразу вспомнить
не мог. Но затем он вдруг все вспомнил. Сооружение на этой плрщади станции метро вызвало в обществе большие споры, и это
случилось лет двадцать назад. Историки опасались, что строитель­ство большого транспортного узла под площадью может разру­шить стоящий в ее центре многотонный обелиск. Городским вла­стям пришлось перенести обелиск в другое место, а на площади установили фонтан под названием «Тритон».
Во времена Бернини на площади стоял обелиск! И если у
Лэнгдона до сих пор продолжали оставаться какие-то сомне­ния, то сейчас они полностью исчезли.
В одном квартале от площади Оливетти свернул в переулок и, проехав еще немного, заглушил двигатель. Коммандер снял пиджак, закатал рукава рубахи и вогнал обойму в рукоятку пи­столета.
— Мы не можем допустить, чтобы нас заметили, — сказал он. — Вас двоих показывали по телевизору, поэтому прошу ос­таваться на противоположной стороне площади и наблюдать за
входом. Я зайду со стороны задней стены. А вот это вам . на всякий случай, л закончил Оливетти и протянул Лэнгдону уже
знакомый пистолет.
Профессору все это не очень нравилось. Вот уже второй раз за день ему вручают оружие. Опуская пистолет в карман, он вспомнил, что до сих пор носит с собой прихваченный в архиве листок из «Диаграммы». Как он мог забыть о нем? Его следова­ло оставить в помещении архива. Американец без труда пред­ставил, в какую ярость впадет хранитель, когда узнает, что

бесценная реликвия странствовала по всему Риму, выполняя роль простого путеводителя. Но, вспомнив о груде битого стек­ла и рассыпанных по полу документах, Лэнгдон решил, что у
хранителя и без путешествующей страницы забот будет по са­мое горло. Если архивы вообще переживут эту ночь...
Оливетти вылез из машины и поманил их за собой по про­улку.
— Площадь там, — сказал он. — Смотрите в оба, а сами поста­райтесь остаться невидимыми. — Постучав пальцем по висящему на поясе мобильному телефону, коммандер добавил: — А вас, мисс Ветра, я попрошу настроиться на автоматический набор.
Виттория достала мобильник и нажала кнопку автонабора
номера, который она и Оливетти запрограммировали еще в .Пан­теоне. Аппарат на поясе офицера завибрировал, так как работал
в режиме беззвучного вызова.
— Отлично,.— удовлетворенно кивнул коммандер, передер­нул затвор своего пистолета и добавил: — Я буду ждать внутри.
Считайте, что этот негодяй уже мой.
В тот же момент совсем рядом с ними раздался сигнал еще одного сотового телефона.
Говорите, — произнес в трубку ассасин.
Это я, — услышал он, — Янус.
—- Приветствую вас, хозяин, — улыбнулся убийца.
— Ваше местонахождение может быть известно. Не исклю­чено, что будут предприняты попытки вам помешать.
— Они опоздали. Я успел закончить все приготовления.
— Отлично. Сделайте все, чтобы уйти живым. Нам еще пред­стоит большая работа.
Тем, кто встанет на моем пути, придется умереть.
Тем, кто станет на вашем пути, очень многое известно.
Вы имеете в виду ученого-американца?
Следовательно, вы знаете о его существовании?
— Хладнокровен, но чрезвычайно наивен, — презрительно фыркнул ассасин. — Он недавно говорил со мной по . телефону. Его сопровождает какая-то женщина с полностью противопо­ложным характером.

АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
Убийца почувствовал легкое возбуждение, припомнив ог­ненный темперамент дочери Леонардо Ветра.
Повисла пауза, а когда собеседник снова заговорил, убийца впервые за все время их знакомства уловил в голосе лидера ор­дена «Иллюмината» некоторую неуверенность.
Устраните всех, — сказал Янус.
Считайте, что это уже сделано, — улыбнулся убийца.
В предвкушении предстоящего наслаждения по всему его телу прокатилась горячая волна. Хотя женщину можно оста­вить себе как приз.


ГЛАВА 69
На площади Святого Петра развернулись настоя­щие военные действия. Все вдруг начали проявлять невероят­ную агрессивность. Микроавтобусы прессы, словно штурмовые машины, стремились захватить самый удобный плацдарм. Ре­портеры готовили к работе сложную электронику так, как солда­ты готовят к бою оружие. Они метались по всему периметру пло­щади, отыскивая места для новейшего оружия медийных войн — дисплеев с плоским экраном.
Плоские дисплеи являли собой гигантских размеров экраны, которые можно разместить на крышах автобусов или на легких сборных площадках. Эти экраны служат своего рода уличной рек­ламой для передающих новости телевизионных сетей. Во все вре­мя передачи на таком экране обязательно присутствовал логотип сети. Площадь стала походить на летний кинотеатр под открытым небом. Если экран был расположен удачно — например, перед местом, где развертывались события, — ни одна сеть не могла вести съемки, не рекламируя при этом своего конкурента.
Площадь в мгновение ока превратилась не только в поле битвы средств массовой информации, но и в место вечернего бдения обычной публики. Зеваки текли на площадь со всех сторон. Не­занятое место на всегда свободном огромном пространстве стало
большой редкостью. Обыватели собирались в густые толпы пе­ред гигантскими экранами. Потрясенные люди внимательно вслу­шивались в слова ведущих прямую трансляцию репортеров.
А в какой-то сотне ярдов от этого столпотворения, за могу­чими стенами собора Святого Петра царили темнота и полная тишина. В этой темноте медленно и бесшумно передвигались вооруженные приборами ночного видения лейтенант Шартран
и еще три швейцарских гвардейца. Они шли по нефу, разме­ренно водя перед собой похожими на миноискатели прибора­ми. Осмотр белых зон Ватикана пока не принес никаких ре­зультатов.
— Пожалуй, стоит снять очки, — сказал старший.
Шартран и без его совета уже успел это сделать. Группа приближалась к так называемой нише паллиума* — углублен­ной площадке в самом центре базилики. Нишу заливал свет девяноста девяти лампад, и инфракрасное излучение было на­столько сильным, что могло повредить глаза.
Освободившись от тяжелого прибора, Шартран почувство­вал огромное облегчение. Наконец-то можно было размять шею» Что он и сделал, пока группа спускалась вниз, чтобы осмотреть все углубление. Помещение оказалось на удивление красивым... золотым и сверкающим. Молодому человеку еще не приходи­лось в него спускаться.
Лейтенанту казалось, что после прибытия в Ватикан ему
каждый день открывались все новые и новые тайны Святого
города. И эти лампады были одной из них. Девяносто девять лампад горели день и ночь. Такова была традиция. Священно­служители аккуратно заполняли их священным маслом, так что ни одна не успевала выгореть до конца. Многие утверждали, что лампады будут гореть до самого конца света.
Он провел детектором вдоль лампад. Там ничего не оказа­лось. Это нисколько его не удивило. Ловушка, если верить кар­* Паллиум — белый шерстяной плащ, в который папа римский облачает архиепископов.
Или в крайнем случае до полуночи, подумал Шартран, ощу­тив, как у него вдруг вновь пересохло в горле.



АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
тинке на экране монитора, была укрыта в затемненном поме­щении.
Двигаясь по нише, он приблизился к металлической решет­ке, прикрывающей отверстие в полу. В отверстии были видны ведущие в глубину узкие и крутые ступени. Слава Богу, что туда
не надо спускаться. Приказ Рошера был предельно ясен. Ос­матривать лишь открытые для публики помещения и игнори­ровать все зоны, куда посторонние не имеют доступа.
Чем это пахнет? — спросил он, отходя от решетки. В нише стоял сладкий до умопомрачения аромат.
Это запах от пламени лампад, — ответил один из швей­царцев.
Пахнет скорее одеколоном, а не керосином, — изумился Шартран.
Никакого керосина там нет. Лампады расположены не­подалеку от папского алтаря и поэтому наполняются сложной смесью спирта, сахара, бутана и духов.
— Бутана? — с опаской глядя на лампады, переспросил
Шартран.
— Смотри не пролей, — утвердительно кивнув, ответил гвар­деец. — Благоухает как в раю, а пламенем пылает адским.
Когда гвардейцы, закончив осмотр ниши паллиума, вновь двинулись по темному собору, их портативная радиостанция подала признаки жизни.
Потрясенные гвардейцы внимательно выслушали сообще­ние о развитии ситуации. Судя по этой информации, возникли новые тревожные обстоятельства, о которых нельзя было гово­рить по рации. Тем не менее начальство сообщало, что камера-
рий решил нарушить традицию и войти в Сикстинскую капел­лу, чтобы обратиться к конклаву. За всю историю Ватикана по­добного не случалось. Но в то же время, как понимал Шартран, еще ни разу за всю свою историю Ватикану не приходилось
сидеть на ядерной бомбе.
Шартрана радовало, что дело в свои руки взял камерарий. Во всем Ватикане не было другого человека, которого лейте­нант уважал бы так, как этого клирика. Некоторые гвардейцы считали камерария beato — религиозным фанатиком, чья лю­бовь к Богу граничила с одержимостью. Но даже они соглаша­лись, что, когда дело доходило до схватки с врагами Господа,
камерарий был тем человеком, который мог принять на себя самый тяжелый удар.
Швейцарским гвардейцам за последнюю неделю приходи­лось часто встречаться с камерарием, и все обратили внимание
на то, что временный шеф Ватикана стал жестче, а взгляд его
зеленых глаз приобрел несвойственную ему ранее суровость. И неудивительно, говорили швейцарцы, ибо на плечи камерария легла вся ответственность за подготовку священного конклава и он должен был заниматься ею сразу же после кончины своего наставника папы.
Шартран находился в Ватикане всего пару месяцев, когда ему рассказали о том, что мать будущего камерария погибла от взрыва бомбы на глазах у маленького сына. Бомба в церкви... и сейчас все повторяется. Жаль, что не удалось схватить мерзав­цев, которые установили ту первую бомбу... говорили, что это была какая-то воинствующая антихристианская секта. Преступ­ники скрылись, и дело не получило развития. Неудивительно, что камерария возмущает любое проявление равнодушия.
Пару месяцев назад, в тихое послеполуденное время Шарт-ран едва не столкнулся с шагающим по неширокой дорожке камерарием. Камерарий, видимо, узнав в нем нового гвардей­ца, предложил лейтенанту прогуляться вместе. Они беседовали
на самые разные темы, и уже очень скоро Шартран почувство­вал внутреннюю свободу и раскованность.
— Святой отец, — сказал он, — вы разрешите мне задать
вам странный вопрос?
— Только в том случае, если получу право дать на него столь
же странный ответ, — Улыбнулся камерарий.
Я спрашивал об этом у всех знакомых мне духовных лиц, — со смехом пояснил лейтенант, — но так до конца и не понял.
Что же вас тревожит? — Камерарий энергично шагал впе­реди гвардейца, и полы его сутаны при ходьбе слегка распахи­вались, открывая черные туфли на каучуковой подошве.


1 515 I
l_J АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
Обувь полностью соответствует его облику, думал Шарт-ран, модная, но скромная, со следами износа.
Лейтенант набрал полную грудь воздуха и выпалил:
— Я не понимаю, как соотносится Его всемогущество с Его милостью!
Вы изучаете Священное Писание? — улыбнулся камерарий.
Пытаюсь.
— И вы находитесь в растерянности, поскольку Библия на­зывает Творца одновременно всемогущим и всемилостивым, не
так ли?
— Именно.
Понятие всемогущества и милости трактуется очень про­сто — Бог может все и всегда нацелен на добро.
Да, эту концепцию я понимаю. Но мне кажется... что здесь скрыто противоречие.
Ясно. Противоречие вы видите в том, что в мире суще­ствуют страдания. Голод, войны, болезни...
Точно! — Шартран был уверен, что камерарий его пой­мет. — В мире происходят ужасные вещи. И многочисленные человеческие трагедии говорят о том, что Бог не может быть
одновременно и всемогущим, и милостивым. Если Он нас лю­бит и в Его власти изменить ситуацию, то почему Он этого не
делает? Ведь Он способен предотвратить страдания, не так ли?
— Вы полагаете? — строго спросил камерарий.
Шартран ощутил некоторую неловкость. Неужели он задал
вопрос, который задавать не принято?
—. Не знаю, как это лучше выразить... Если Бог нас любит, то Он может нас защитить. Он должен сделать это. Поэтому складывается впечатление, что Он всемогущ, но равнодушен или милостив, но бессилен.
У вас есть дети, лейтенант? *
Нет, — заливаясь краской, ответил гвардеец.
— Представьте, что у вас есть восьмилетний сын... Вы бы его любили?
Конечно.
И вы были бы готовы сделать все, что в ваших силах,
дабы он избежал боли и страданий?

— Естественно.
— Вы позволили бы ему кататься на скейтборде? Шартран задумался. Несмотря на свой сан, камерарий час­то казался очень приземленным. Или слишком земным.
— Да, позволил бы, — протянул лейтенант, — но в то же
время предупредил бы его о необходимости соблюдать осто­рожность.
Итак, являясь отцом ребенка, вы дали бы ему добрый совет, а затем отпустили бы его учиться на собственных ошиб­ках.. Не так ли?
Я определенно не побежал бы рядом, чтобы с ним нян­читься. Если вы это имеете в виду.
А если он вдруг упадет и оцарапает колено?
Это научит его впредь быть более осторожным.
Итак, несмотря на то что вы имеете власть вмешаться в ход событий, чтобы предотвратить ту боль, которую може˜ ис­пытать ваш сын, вы проявляете свою любовь к нему тем, что
позволяете учиться на собственных ошибках?
Конечно. Боль — неотъемлемая часть взросления. Имен­но так мы учимся.
Вот именно, —- кивнул камерарий.


ГЛАВА «?0
Лэнгдон и Виттория наблюдали за пьяцца Барбе-
рини из темного проулка между двумя домами в западном углу площади. Церковь находилась прямо напротив — едва замет­ный в темноте купол лишь немного возвышался над окружаю­щими храм домами. Ночь принесла с собой столь желанную прохлажу, и Лэнгдон был удивлен тем, что площадь оставалась пустынной. Из открытых окон над их головами доносились звуки работающих телевизоров, и это напомнило американцу, куда подевались люди.
«...Ватикан до сих пор не дает комментариев... Иллюминаты убили двух кардиналов... присутствие сатанистов в Риме означа­ет... спекуляции о проникновении агентов тайного общества... »



АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
Новость распространялась по Риму с такой же скоростью, как в свое время пламя устроенного Нероном пожара. Древний город, как и весь остальной мир, затаил дыхание. «Сумеем ли мы остановить сорвавшийся с тормозов поезд?» — думал Лэнг­дон. Оглядывая площадь, ученый вдруг понял> что, несмотря на окружающие ее современные здания, пьяцца Барберини сохра­нила эллипсовидную форму. Высоко над его головой на крыше роскошной гостиницы сияла огромная неоновая реклама. Ему вдруг показалось, что это сияние есть не что иное, как святили­ще древнего героя. Первой на это обратила внимание Витто-
рия. Светящиеся слова необъяснимым образом соответствова­ли ситуации.

ОТЕЛЬ «БЕРНИНИ»

— Без пяти десять... — начала Виттория, оглядывая пло­щадь.
Не закончив фразы, она схватила Лэнгдона за локоть и, по­тянув глубже в тень, показала на центр площади.
Лэнгдон посмотрел в указанном направлении и окаменел.
Там в свете уличного фонаря двигались две темные, заку­танные в плащи фигуры. Лица этих людей были скрыты под
черными mantles — традиционным головным убором вдовству­ющих дам католического вероисповедания. Лэнгдону показа­лось, что по площади идут женщины, но с уверенностью он этого сказать не мог. Света уличных фонарей для этого было явно недостаточно. Одна из «женщин» была, видимо, постар­ше. Она горбилась и двигалась с заметным трудом. Ее поддер­живала та, которая со стороны выглядела значительно выше и крепче.
Дайте мне пистолет, — сказала Виттория.
Но не можете же вы просто взять и...
Девушка неуловимо быстрым движением запустила руку в карман его пиджака. Когда она через мгновение вынула руку, в
ней уже блестел пистолет. Затем, не производя ни малейшего
шума, — создавалось впечатление, что ее ноги вообще не каса­ются брусчатки мостовой, — она двинулась за парой с таким расчетом, чтобы зайти с тыла. Некоторое время Лэнгдон пре­бывал в растерянности, но затем, кляня про себя все на свете, поспешил вслед за девушкой.
Пара передвигалась очень медленно, и уже через тридцать секунд Виттория и Лэнгдон оказались за спинами закутанных в плащи фигур. Виттория небрежно скрестила на груди руки, скрыв под ними оружие, так что пистолет можно было пустить в ход за какие-то доли секунды. По мере того как расстояние между ними и парочкой сокращалось, девушка шагала все быст­рее и быстрее. Лэнгдону, чтобы не отставать, приходилось на­прягаться. Когда он, споткнувшись о выступающий камень, по­скользнулся, Виттория метнула на него сердитый взгляд. Но увлеченная разговором пара, кажется, ничего не услышала.
С расстояния тридцати футов Лэнгдон начал различать их голоса. Отдельных слов он не слышал. До него доносилось лишь невнятное бормотание. Виттория продолжала преследование. Теперь голоса слышались яснее. Один из них звучал заметно громче другого. В нем слышалось недовольство. Лэнгдон уло­вил, что этот голос принадлежит старшей даме. Теперь он не сомневался, что перед ним женщины, хотя голос был грубова­тым и довольно низким. Американец напряг слух, чтобы услы­шать, о чем идет речь, но в этот миг относительную тишину прорезал другой голос.
— Mi scusi!* — произнесла Виттория как можно более дру­желюбно.
Лэнгдон замер, когда закрытые длинными плащами и чер­ными накидками фигуры начали медленно поворачиваться ли­цом к девушке. Виттория ускорила шаг. Теперь она двигалась прямо навстречу им. Она делала это для того, чтобы противник не успел отреагировать Когда ученый это понял, ноги почему-то отказались ему служить. Он видел, как она отнимает руки от груди. В одной руке блеснул пистолет. И в тот же миг через ее плечо он увидел лицо, на которое упал свет уличного фонаря.
— Не надо!!! — крикнул он, бросаясь к Виттории. * Простите! (ит.)


-0-
АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
Но реакция у девушки оказалась лучше, чем у американца. На долю секунды опередив его безумный вопль, она быстрым, но в то же время небрежным движением подняла руки. Пистолет исчез из поля зрения, когда она обняла себя за плечи так, как часто делают женщины прохладными вечерами. Лэнгдон подбежал к ней, едва не сбив с ног завернутую в плащи парочку.
— Добрый вечер! — выпалила Виттория, пытаясь скрыть свою растерянность.
Лэнгдон облегченно вздохнул. Перед ними, мрачно глядя
из-под черных шалей, стояли две немолодые дамы. Одна из них была настолько стара, что едва держалась на ногах. Другая, тоже далеко не юная, держала ее под руку. У обеих в руках были
четки. Неожиданное появление Лэнгдона и Виттории привело
их в полное замешательство.
Виттория, несмотря на испытанное потрясение, изобразила
улыбку и спросила: '
— Dov'e la chiesa Santa Maria della Yittoria? Где здесь цер­ковь?..
Обе женщины одновременно ткнули пальцами в силуэт мас­сивного здания, стоящего на углу улицы, по которой они сюда прибыли.
-Ё1а.
Grazie, — произнес Лэнгдон и, обняв девушку за пле­чи, мягко увлек ее в сторону. Американец никак не мог прийти в себя из-за того, что они едва не прикончили двух престаре­лых дам.
Non si puO entrare, — сказала одна из дам. — Ё chiusa temprano.
Нет входа? • — изумилась Виттория. — Церковь закрыта? Perche?
Обе женщины заговорили одновременно. И заговорили очень сердито. Несмотря на слабое владение итальянским языком,
Лэнгдон многое понял. Пятнадцать минут назад они были в
церкви и возносили там молитвы о спасении Ватикана в столь трудное для него время. Затем в храме появился человек, кото­рый объявил, что церковь сегодня закрывается раньше, чем обычно.
— Hanno- conosciuto Puomo? — напряженно спросила Вит-тория. — Вы знали этого человека?
Женщины отрицательно покачали головами и сказали, что человек был «неотесанным иностранцем», который насильно заставил всех, включая молодого клирика и уборщика, поки­нуть церковь. Священник сказал, что вызовет полицию. Груби­ян рассмеялся и сказал, что не возражает, при условии, что
полицейские не забудут прихватить с собой видеокамеру.
— Видеокамеру? —. переспросил Лэнгдон.
Дамы сердито фыркнули и, назвав негодяя «bar-arabo», про­должили свой путь.
Bar-arabo? — снова переспросил Лэнгдон. —- Наверное, это должно означать «варвар»?
Не совсем, — ответила Виттория (теперь она была взвол­нована). — «Bar-arabo» — это оскорбительная игра слов. Так называют арабов, давая понять, что все они — варвары. Это означает... араб.
Лэнгдон, вдруг ощутив леденящий душу ужас, посмотрел на церковь. За цветными витражами окон, как ему показалось, что-то происходило.
Виттория неуверенно извлекла сотовый телефон и нажала
на кнопку автоматического набора.
— Надо предупредить Оливетти, — сказала она. Потерявший дар речи Лэнгдон прикоснулся к ее руке и дро­жащим пальцем показал на церковь.
Виттория, не в силах что-нибудь сказать, шумно втянула в
себя воздух.
Цветные стекла окон храма вдруг стали похожи на злобные светящиеся глаза... Глаза сверкали все ярче, и за витражами очень скоро стали видны языки пламени.

ГЛАВА 91
Лэнгдон и Виттория подбежали к главному входу в
церковь Санта-Мария делла Виттория и обнаружили, что дверь заперта. Виттория трижды выстрелила из полуавтоматического пистолета Оливетти в замок, и древний механизм развалился.



АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
Как только тяжелая деревянная дверь распахнулась, их взору открылось все просторное помещение святыни. Представшая перед ними картина оказалась столь неожиданной и такой чу­довищно нелепой, что Лэнгдон закрыл глаза, не сумев осмыс­лить все увиденное.
Интерьер был выполнен в стиле роскошного барокко с зо­лочеными стенами и сверкающим золотом алтарем. А точно в центре храма, прямо под главным куполом высилась высочен­ная гора, сложенная из деревянных скамей. Гора пылала ярким пламенем, являя собой погребальный костер невероятных раз­меров. Снопы искр взмывали вверх, исчезая где-то под купо­лом. Лэнгдон поднял глаза и словно окаменел: настолько ужас­ным было то, что он увидел.
Высоко над этим адским пламенем с левой и с правой сто­роны потолка свисали две цепи, на которых во время богослу­жения поднимали кадила с благовонным ладаном. На сей раз никаких кадил на цепях не было. Но они все же не свисали свободно. Их использовали совсем для другой цели...
На цепях висело человеческое существо. Это был обнажен­ный мужчина. Кисти его рук были накрепко привязаны к це­пям, а сами цепи натянуты настолько, что почти разрывали не­счастного. Его руки были раскинуты в стороны почти горизон­тально, и создавалось впечатление, что в пустоте Дома Божьего парит невидимый крест с распятым на нем мучеником.
Лэнгдон, стоя неподвижно, словно в параличе, неотрывно смотрел вверх. Через несколько мгновений он испытал еще одно, на сей раз окончательное потрясение. Висящий над огнем ста­рик был еще жив. Вот он поднял голову, и пара полных ужаса
глаз обратилась на Лэнгдона с немой мольбой о помощи. На груди старика виднелся черный ожог. Это был след от раска­ленного клейма. Прочитать слово Лэнгдон не мог, но он и без
этого знал, что выжжено на груди страдальца. Пламя поднима­лось все выше и уже начинало лизать ступни кардинала, застав­ляя того вскрикивать от боли. Тело старика сотрясалось от бес­плодных попыток сбросить оковы.
Какая-то невидимая сила привела Лэнгдона в движение, и он бросился по центральному проходу к огромному костру. От дыма перехватывало дыхание. Когда он находился не более чем в десяти футах от адского пламени, ему вдруг показалось, что он на всем ходу натолкнулся на стену. Это была стена нестер­пимого жара, мгновенно опалившего кожу лица. Ученый при­крыл глаза ладонью и рухнул на мраморный пол. С трудом под­нявшись на ноги, он попытался продвинуться вперед, но тут же понял, что эту горячую стену ему преодолеть не удастся.
Отступив назад, Лэнгдон обозрел стены храма. Плотные
шпалеры, думал он. Если удастся хотя бы чуть-чуть приглушить пламя... Но он знал, что шпалер здесь не найти. «Ведь это же церковь в стиле барокко, Роберт, а не какой-нибудь проклятый
немецкий замок! Думай!» Он заставил себя снова взглянуть на
подвешенного над огнем человека.
Дым и пламя, закручиваясь спиралью, поднимались к по­толку. Цепи, к которым были прикреплены руки кардинала, шли к потолку и, проходя через шкивы, вновь спускались вниз вдоль противоположных стен. Там они крепились при помощи металлических зажимов. Лэнгдон посмотрел на один из зажи­мов. Тот находился высоко на стене, однако ученому было ясно:
если он сумеет добраться до кронштейна и освободить цепь, то
кардинал качнется в сторону и окажется в стороне от огня.
В этот миг языки пламени неожиданно взметнулись вверх,
и Лэнгдон услышал страшный, разрывающий душу вопль. Кожа на ногах страдальца начала вздуваться пузырями. Кардинала поджаривали заживо. Лэнгдон сконцентрировал все свое вни­мание на зажиме и побежал к стене.
А в глубине церкви Виттория, вцепившись обеими руками в спинку скамьи, пыталась привести в порядок свои чувства. От­крывающаяся перед ее глазами картина ужасала. Она заставила
себя отвести взгляд в сторону. «Делай же хоть что-нибудь!» Ин­тересно, где Оливетти? Видел ли он ассасина? Сумел ли аресто­вать его? Где они теперь? Виттория двинулась вперед, чтобы
помочь Лэнгдону, но тут же замерла, услышав какой-то звук.
Треск огня с каждой секундой становился все громче, но другой звук тоже был отлично слышен. Звук вибрировал где-то



АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
очень близко. Источник повторяющегося пульсирующего звука находился за рядом скамей слева от нее. Звук напоминал теле­фонный сигнал, но ему сопутствовал стук. Казалось, что ка­кой-то предмет колотится о камень. Девушка крепко сжала пи­столет и двинулась вдоль скамей. Звук стал громче. Включился,
выключился. Включился, выключился.
Подойдя к краю скамей, Виттория поняла, что он доносит­ся с пола из-за угла последнего ряда. Вытянув вперед руку с зажатым в ней пистолетом, она двинулась на звук, но тут же остановилась, осознав, что и в левой руке держит какой-то пред­мет. Это был ее сотовый телефон. В панике она совсем забыла, что перед тем, как войти в церковь, нажала на кнопку вызова. Вызов должен был служить предупреждающим сигналом, и ап­парат коммандера был настроен на почти бесшумную вибра­цию. Виттория поднесла свой мобильник к уху и услышала ти­хие гудки. Коммандер не отвечал. Девушку охватил ужас, она поняла, что именно может являться источником странного зву­ка. Дрожа всем телом, Виттория двинулась вперед.
Когда она увидела неподвижное, безжизненное тело, ей пока­залось, что мраморный пол церкви поплыл у нее под ногами. На теле не было следов крови, оно не было обезображено насилием. Лишь повернутая на сто восемьдесят градусов голова офицера смотрела в обратном направлении. Перед мысленным взором Вит-тории предстал обезображенный труп ее отца, и лишь огромным усилием воли ей удалось отогнать от себя ужасное видение.
Сотовый телефон на поясе гвардейца касался пола и начи­нал постукивать о мрамор каждый раз, когда раздавался оче­редной вибрирующий сигнал. Виттория отключила свой теле­фон, и стук тут же прекратился. В наступившей тишине она услышала еще один звук. У нее за спиной раздавалось чье-то тяжелое дыхание.
Она начала поворачиваться, подняв пистолет, но, еще не закончив движения, поняла, что опоздала. Локоть убийцы вре­зался в основание шеи девушки, и Виттории показалось, что все ее тело с головы до пят пронзил мощный лазерный луч.
— Теперь ты моя, — услышала она и погрузилась во тьму.
* * *
В противоположном конце церкви Лэнгдон, балансируя на спинке скамьи и царапая стену, пытался дотянуться до зажима. Однако до удерживающего цепь запора оставалось добрых шесть футов. Зажимы специально ставились высоко, чтобы никто не вздумал помешать службе. Лэнгдон знал, что священнослужи­тели, чтобы добраться до них, пользовались специальной дере­вянной лестницей, именуемой piubli. Где сейчас эта чертова лест­ница?! Лэнгдон с отчаянием огляделся по сторонам. Он при­помнил, что где-то видел эту проклятую лестницу. Но где? Че­рез мгновение он вспомнил, и его сердце оборвалось. Лэнгдон повернулся лицом к бушующему огню. Лестница находилась на
самой вершине деревянной кучи и сейчас благополучно дого­рала.
Американец внимательно оглядел всю церковь в надежде увидеть нечто такое, что могло бы помочь ему добраться до зажима.
Куда исчезла Виттория? Может быть, побежала за помо­щью?
Лэнгдон громко позвал девушку, но ответа не последовало.
И куда, к дьяволу, подевался Оливетти?!
Сверху донесся вой. Кардинал испытывал нечеловеческие страдания. Лэнгдон понял, что опоздал. Он поднял глаза на заживо поджаривающегося князя церкви. Нужно достать воды, думал он. Много воды. Чтобы хотя бы немного сбить пламя.
— Нужна вода, будь она проклята! — во всю силу своих легких выкрикнул он.
- - Вода будет следующим номером! — прогремел голос из
глубины церкви.
Лэнгдон резко повернулся и чуть было не свалился со своей платформы.
По боковому проходу прямо к нему двигался похожий на
чудовище человек. В отблесках огня его глаза пылали черным пламенем, а в руке человек держал пистолет, и Лэнгдон сразу



АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
узнал оружие, которое носил в своем кармане... тот самый пис­толет, который у него взяла Виттория.
Охватившая Лэнгдона паника была смесью самых разных страхов. Его первые мысли были о Виттории. Что это животное с ней сделало? Он ее ранил? Или, может быть, даже... В тот же момент ученый осознал, что отчаянные крики над его головой звучат все громче и громче. Кардинал умирал. Ему уже ничем нельзя было помочь. Затем, когда ассасин опустил ствол, на­правив его в грудь Лэнгдона, ужас, который испытывал амери­канец, обратился внутрь. Он успел прореагировать за долю се­кунды до того, как прогремел выстрел, прыгнув со скамьи и, словно пловец, вытянув вперед руки. Ударившись о край ска­мьи (удар оказался сильнее, чем можно было ожидать), он ска­тился на пол. Мрамор принял его тело с нежностью холодной стали. Шаги слышались справа. Лэнгдон развернулся головой к выходу из церкви и, отчаянно борясь за жизнь, пополз под ска­мьями.

Высоко над полом базилики кардинал Гуидера доживал по­следние, самые мучительные секунды своей жизни. Он еще был в сознании. Опустив глаза и посмотрев вдоль своего обнажен­ного тела, он увидел, как пузырится и слезает с плоти кожа его ног. «Я уже в аду, — решил он. — Господи, почему Ты меня оставил?» Кардинал точно знал, что это ад, потому что он смот­рел на клеймо на груди сверху... и, несмотря на это, видел его в
правильном положении. В силу какой-то сатанинской магии
слово имело смысл и читалось:

ГЛАВА 92
Третий тур голосования. Избрание папы снова не
состоялось.
Кардинал Мортати начал молиться о чуде. Боже, пришли же кандидатов! Куда они подевались? Отсутствие одного кан­дидата Мортати мог бы понять. Но чтобы все четверо? Выбора
не было. Для того чтобы кто-то из присутствующих получил
большинство в две трети, требовалось вмешательство самого
Творца.
Когда загремели запоры, Мортати и все остальные карди­налы одновременно повернулись, чтобы взглянуть на входную дверь. Мортати знал, что, согласно закону, дверь Сикстинской капеллы открывается лишь в двух случаях — . чтобы забрать вне­запно заболевшего члена конклава или впустить опоздавших кардиналов.
Слава Богу, нашлись preferiti!
Старый кардинал возрадовался всем сердцем. Конклав спасен.
Но когда открылась дверь, по Сикстинской капелле про­несся вздох. И это не было вздохом радости или облегчения. Увидев, кто вошел в капеллу, Мортати испытал настоящий шок.
Впервые за всю историю Ватикана священный порог во время
конклава переступил камерарий. И это было сделано после того,
как двери были опечатаны! Невероятно!
Неужели этого человека оставил разум? Камерарий тихо при­близился к алтарю, повернулся лицом к буквально сраженной
его появлением аудитории и произнес:
— Синьоры, я выжидал до последней возможности. Насту­пил момент, когда вы должны узнать обо всем.


ГЛАВА 93
Лэнгдон не имел ни малейшего представления о том, куда двигается. Рефлексы и интуиция служили ему компа­сом, который уводил его от смертельной опасности. Локти и
колени от передвижения под скамьями нещадно болели, одна­ко американец продолжал упорно ползти.. Внутренний голос подсказывал ему, что надо двигаться влево. Если удастся до­браться до центрального прохода, то можно будет коротким брос­ком достичь выхода, думал он. Однако еще через миг ученый осознал, что это невозможно. Центральный проход перекрыва­ла огненная стена. Пока его мозг лихорадочно искал возмож­ные пути спасения, J1 энгдон продолжал ползти. Справа, совсем близко от него раздавались шаги убийцы.
К тому, что произошло через несколько мгновений, Лэнг-дон был совершенно не готов. Он рассчитывал, что до того, как он окажется на открытом пространстве, ему еще предстоит про­ползти по меньшей мере десять футов. Однако ученый просчи­тался. Неожиданно укрытие над его головой исчезло, и он на миг замер, высунувшись чуть ли не до пояса из-под последнего ряда скамей. До дверей церкви было рукой подать. Справа от него высилась скульптура, которая и привела его сюда и о ко­торой он совершенно забыл. С точки, в которой находился Лэнг-
дон, изваяние казалось гигантским. Творение Бернини «Экстаз святой Терезы» действительно здорово смахивало' на порногра­фию. Полулежащая на спине святая изогнулась в пароксизме страсти. Рот Терезы был искривлен, и казалось, что из него вот-вот вырвется стон оргазма. Над святой возвышался ангел, указывая вдаль своим огненным копьем.
В скамью над самой головой Лэнгдона ударила пуля. Уче­ный неожиданно для себя резко сорвался с места — так, как уходит на дистанцию спринтер. Не осознавая до конца своих действий и движимый только адреналином, он, слегка пригнув­шись, зигзагами помчался вправо. Когда позади него прогре­мел очередной выстрел, Лэнгдон снова нырнул на пол головой
вперед. Проскользив несколько футов по мраморному полу, он ударился об ограждение ниши в правой стене храма. В этот момент он увидел ее. Виттория! Ее обнаженные ноги были не­естественно подогнуты, но каким-то шестым чувством амери­канец смог уловить, что девушка еще дышит. Однако помочь ей он не мог. На это у него не было времени.
Убийца обошел ряды скамей в левом дальнем углу церкви и двинулся в направлении Лэнгдона. Ученый понимал, что через


несколько мгновений все будет кончено. Убийца поднял пис­толет, и Лэнгдон сделал то единственное, что еще мог сделать. Он броском преодолел ограждение и оказался в нише. В тот момент, когда его тело коснулось мраморного пола, с колонны
невысокой балюстрады брызнула мраморная крошка: в колон­ну, рядом с которой он только что находился, угодила пуля.
Продвигаясь ползком в глубину ниши, Лэнгдон чувствовал себя загнанным зверем. Находившийся в углублении стены пред­мет по какой-то странной иронии полностью соответствовал
ситуации. Это был массивный саркофаг. «Теперь, возможно, мой», — подумал ученый. Даже по размеру каменный гроб был ему впору. Подобного рода саркофаги — простые, без всяких украшений мраморные ящики — назывались scatola. Экономич­ная гробница. Саркофаг стоял на двух мраморных плитах, чуть возвышаясь над полом. Лэнгдон прикинул ширину зазора, раз­мышляя, нельзя ли в него забиться.
Звук шагов раздался совсем рядом.
Не видя иных вариантов, Лэнгдон прижался к полу и под­полз к саркофагу. Упершись руками в каменные подставки, он, подобно пловцу брассом, сильным рывком задвинул торс в про­странство между саркофагом и полом. Грянул выстрел.
Лэнгдон испытал то, что никогда раньше ему испытывать не приходилось... он услышал незнакомый звук и ощутил лег­кое дуновение ветра у щеки. Пуля пролетела совсем рядом. Ее свист, как ему показалось, больше всего напоминал звук, кото­рый возникает в тот момент, когда для удара заносится длин­ный кнут. С мрамора снова брызнули крошки, и Лэнгдон по­чувствовал, как по лицу полилась кровь. Собрав последние силы, он очередным рывком скрыл все тело в зазоре между полом и каменным гробом. Ломая ногти о пол и обдирая спину о мра­мор гроба, американец сумел вылезти из-под саркофага с дру­гой стороны.
Все. Дальше тупик.
Перед его лицом была дальняя стена полукруглой ниши.
Теперь он не сомневался в том, что это узкое место за камен­ным гробом станет его могилой. И очень скоро, промелькнула



ангелы и демоны
мысль, когда он увидел направленный на него ствол пистолета. Ассасин держал оружие параллельно полу, и дуло смотрело пря­мо в грудь Лэнгдона.
Промахнуться было невозможно.
Повинуясь инстинкту самосохранения, Лэнгдон улегся на живот лицом вниз и растянулся вдоль саркофага. Затем он уперся руками в пол и отжался. Из полученных от осколков стекла ран
на руках полилась кровь. Однако ученый, превозмогая боль,
сумел оторвать тело от пола. Прогремела серия выстрелов, и Лэнгдон почувствовал удар пороховых газов. Пули пролетели под ним, превратив в пыль изрядный кусок стены из пористого итальянского известняка травертина. С трудом удерживаясь на руках и закрыв глаза, Лэнгдон молил о том, чтобы выстрелы прекратились.
И его молитва была услышана.
Вместо грома выстрела раздался лишь сухой щелчок бойка. Обойма была пуста.
Лэнгдон очень медленно открыл глаза, словно опасаясь, что движение век произведет слишком много шума. Преодолевая боль и усталость, он, изогнувшись словно кошка, удерживал
свое тело в противоестественной позе. Американец даже боялся
дышать и лишь напрягал слух в надежде услышать удаляющие­ся шаги убийцы. Тишина. Он подумал о Виттории и едва не
заскрипел зубами, страдая от того, что не в силах ей помочь.
Нарушивший тишину звук показался Лэнгдону оглушаю­щим. Это было почти нечеловеческое рычание, вызванное пре­дельным напряжением сил.
Саркофаг над головой Лэнгдона вдруг стал опрокидываться
набок. Ученый рухнул на пол в тот момент, когда на него нача­ли валиться сотни фунтов мрамора. Сила тяжести одолела силу
трения. Крышка гроба, соскользнув первой, вдребезги разлете­лась от удара о пол совсем рядом с ним. Мраморный гроб ска­тился со своих опор и начал падать вверх дном на Лэнгдона. Пока саркофаг, теряя равновесие, падал, ученый понял, что он
либо окажется погребенным под полой мраморной глыбой, либо
его раздавят ее края. Лэнгдон втянул голову, поджал ноги и вытянул руки вдоль тела. После этого он закрыл глаза и стал ждать удара.
Когда это произошло, земля под ним задрожала. Верхний край саркофага ударился о пол в каких-то миллиметрах от его головы, и даже его правая рука, которая, как считал америка­нец, неминуемо будет раздавлена, каким-то чудом осталась цела. Он открыл глаза и ' увидел полоску света. Правая сторона гроба не упала на пол и еще держалась на краях опор. Теперь Лэнг­дон смотрел в лицо смерти. Причем — буквально.
Сверху на него пустыми глазницами смотрел первоначаль­ный обитатель гробницы. Мертвое тело, как часто случается в период разложения, прилипло спиной ко дну гроба. Скелет не­сколько мгновений нависал над ним, словно нерешительный
любовник, а затем с сухим треском рухнул вниз, чтобы заклю­чить американца в свои объятия. В глаза и рот Лэнгдона посы­пались прах и мелкие фрагменты костей.
Лэнгдон еще ничего толком не успел понять, как в просвете между полом и краем саркофага появилась чья-то рука и при­нялась скользить по полу, словно голодный ' питон. Рука про­должала извиваться до тех пор, пока пальцы не нащупали шею Лэнгдона и не сомкнулись на его горле. Американец пытался сопротивляться, но стальная рука продолжала сдавливать его адамово яблоко. Борьба была безнадежной, поскольку обшлаг левого рукава пиджака был прижат к полу краем гроба и дей­ствовать приходилось только одной рукой.
Используя все свободное пространство, Лэнгдон согнул ноги в попытке нащупать дно гроба. Наконец это ему удалось, и в тот миг, когда захват на горле стал нестерпимым, он что было
сил ударил в дно саркофага обеими ногами. Саркофаг сдвинул­ся едва заметно, но и этого оказалось достаточно, чтобы чудом
державшийся на краях опор каменный ящик окончательно упал на пол. Край гроба придавил руку убийцы, и до Лэнгдона до­несся приглушенный крик боли. Пальцы на горле профессора
разжались, и рука исчезла во тьме. Когда убийце удалось вы­свободиться, край тяжеленного каменного ящика со стуком упал
на совершенно гладкий мраморный пол.

Мир погрузился в полную тьму. И в тишину.
В лежащий вверх дном саркофаг никто не стучал. Никто не пытался под него заглянуть. Полная темнота и мертвая тишина.
Лежа в куче костей, Лэнгдон пытался прогнать охвативший его
ужас мыслями о девушке.
Где ты, Виттория?Живали ты?
Если бы ему была известна вся правда — весь тот ужас, в котором вскоре предстояло очнуться девушке, он пожелал бы
ей быстрой и легкой смерти. Ради ее же блага.


ГЛАВА 94
А тем временем в Сикстинской капелле кардинал Мортати (так же, как и все остальные участники конклава)
пытался вникнуть в смысл того, что сказал камерарий. Моло­дой клирик поведал им такую страшную историю ненависти, вероломства и коварства, что старого кардинала начала бить дрожь. Залитый светом свечей камерарий рассказал о похищен­ных и заклейменных кардиналах. Об убитых кардиналах. Он говорил о древнем ордене «Иллюминати» —- одно упоминание о котором пробуждало дремлющий в их душах страх. О возвра­щении этого сатанинского сообщества из небытия и о его обете
отомстить церкви. Камерарий с болью в голосе вспомнил по­койного папу... ставшего жертвой яда. И наконец, перейдя по­чти на шепот, он поведал собравшимся о новом смертельно опасном открытии — так называемом антивеществе, которое менее чем через два часа могло уничтожить весь Ватикан.
Когда камерарий закончил, Мортати показалось, что сам
сатана высосал весь кислород из Сикстинской капеллы. Кар­диналы едва дышали. Ни у кого из них не осталось сил, что­бы пошевелиться. Слова камерария все еще продолжали зву­чать во тьме.
Единственным звуком, доносившимся до слуха кардина­ла Мортати, было противоестественное для этого места гуде­ние видеокамеры за спиной. Это было первое появление элек­троники в стенах Сикстинской капеллы за всю историю Ва­тикана. Присутствия журналистов потребовал камерарий. К величайшему изумлению членов конклава, молодой Вентрес­ка вошел в капеллу в сопровождении двух репортеров Би-би-си — мужчины и женщины. Войдя, камерарий объявил, что его официальное заявление будет транслироваться в прямом эфире по всему миру.
И вот, повернувшись лицом к камере, камерарий произнес:
— А теперь, обращаясь к иллюминатам, так же как и ко всему научному сообществу, я должен сказать, — голос его при­обрел несвойственную клирику глубину и твердость, — вы вы­играли эту войну.
В Сикстинской капелле повисла мертвая тишина. Казалось, в помещении мгновенно вымерло все живое. Стало настолько тихо, что Мортати явственно слышал удары своего сердца.
'— Машина находилась в движении многие сотни лет. Но только сейчас, как никогда раньше, все осознали, что наука стала новым Богом.
«Что ' он говорит?! — думал Мортати. — Неужели его оста­вил разум? Ведь эти слова слышит весь мир!»
— Медицина, электронные системы связи, полеты в кос­мос, манипуляции с генами... те чудеса, которыми сейчас вос­хищаются наши дети. Это те чудеса, которые, как утверждают многие, служат доказательством того, что наука несет нам отве­ты на все наши вопросы и что все Древние россказни о непо­рочном зачатии, неопалимой купине, расступающихся морях утратили всякое значение. Бог безнадежно устарел. Наука по­бедила. Мы признаем свое поражение.
По Сикстинской капелле пронесся смущенный и недоуме­вающий ропот.
— Но торжество науки, — продолжил камерарий, возвышая голос, — далось каждому из нас огромной ценой. Оно стоило нам очень дорого.
В темном помещении снова воцарилась тишина.
— Возможно, наука и смягчила наши страдания от болез­ней и от мук изнурительного труда. Нельзя отрицать и того, что


г^т
U_JI АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
она создала массу машин и аппаратов, обеспечивающих наш комфорт и предлагающих нам развлечения. Однако та же наука оставила нас в мире, который не способен вызывать ни удивле­ния, ни душевного волнения. Наши великолепные солнечные лучи низведены до длин волн и частоты колебаний. Бесконеч­но и бесконечно сложная Вселенная изодрана в клочья, пре­вратившись в систему математических уравнений. И даже наше самоуважение к себе, как к представителям человеческого рода, подверглось уничтожению. Наука заявила, что планета Земля со всеми ее обитателями — всего лишь ничтожная, не играю­щая никакой роли песчинка в грандиозной системе. Своего рода космическое недоразумение. — Камерарий выдержал паузу и продолжил: — Даже те технические достижения, которые при­званы нас объединять, выступают средством разобщения. Каж­дый из нас с помощью электроники связан со всем земным шаром, и в то же время все мы ощущаем себя в полном одино­честве. Нас преследуют насилие и расколы общества. Мы ста­новимся жертвами предательства. Скептицизм считается дос­тоинством. Цинизм и требование доказательств стали главной чертой просвещенного мышления. В свете всего этого не при­ходится удивляться, что никогда в истории люди не чувство­вали себя столь беспомощными и подавленными, как в наше время. Наука не оставила нам ничего святого. Наука ищет от­веты, исследуя еще не рожденные человеческие зародыши. На­ука претендует на то, чтобы изменить нашу ДНК. Пытаясь по­знать мир, она дробит мир Божий на все более мелкие и мелкие
фрагменты... и в результате порождает все больше и больше
вопросов.
Мортати с благоговением внимал словам камерария. Свя­щенник оказывал на него почти гипнотическое воздействие. В его движениях и голосе ощущалась такая мощь, которой ста­рый кардинал не встречал у алтарей Ватикана за всю свою жизнь.
Голос этого человека был проникнут бесконечной убежденно­стью и глубочайшей печалью.
— Древняя война между религией и наукой закончена, — продолжил Вентреска. — Вы победили. Но победили не в чест­ной борьбе. Вы одержали победу, не дав ответов на волнующие людей вопросы.- Вместо этого вы сумели настолько изменить систему человеческих ценностей, что те истины, которые столько лет служили тшими ориентирами, стали просто непримени­мы. Религия не смогла угнаться за наукой, которая росла по экспоненте. Наука, подобно вирусу, питается собой. Каждый новый научный прорыв распахивает врата для очередного про­рыва. Для того чтобы пройти путь от колеса до автомобиля,
человечеству потребовалась не одна тысяча лет. А от автомоби­ля до космических полетов — всего лишь несколько десятиле­тий. Теперь же темпы научного прогресса измеряются неделя­ми. События выходят из-под контроля. И пропасть между нами становится все шире и глубже. Однако - по мере того, как рели­гия отстает от науки, человечество оказывается во все более глубоком духовнрм вакууме. Мы вопием, желая познать суть вещей и свое место в мире, и верим, что можем достичь резуль­тата нашими воплями. Мы видим НЛО, устанавливаем связи с потусторонним миром, вызываем духов, испытываем разного рода экстрасенсорные ощущения, прибегаем к телепатии. Вся эта, мягко говоря, эксцентрическая деятельность якобы носит научный оттенок, не имея на самом деле никакого рациональ­ного наполнения. В этом проявляется отчаянный крик совре­менных душ, душ одиноких и страдающих, душ, изувеченных знаниями и неспособных понять ничего, что лежит за граница­ми техники и технологии.
Мортати не замечал, что, сидя в своем кресле, всем телом подался вперед, чтобы не пропустить ни единого слова каме-рария. Причем так вел себя не он один. Все остальные карди­налы, и с ними весь мир, ловили каждый звук вдохновенной речи пастыря. Камерарий говорил просто, без риторических изысков или сарказма. Он не обращался к Священному Писа­нию и не цитировал Спасителя. Камерарий использовал со­временный язык, однако казалось, что эти простые слова льют­ся из уст самого Бога, доводящего до сознания своих детей древние истины. В этот момент Мортати наконец понял, по­чему покойный понтифик так ценил этого человека. В цинич­ном и апатичном мире, где объектом обожествления является техника, люди, способные пробиться к заблудшим душам так, как этот камерарий, остаются - единственной надеждой церкви.
— Вы утверждаете, что нас спасет наука, — продолжал ка-мерарий более напористо, чем раньше. — А я утверждаю, что наука нас уже уничтожила. Со времен Галилея церковь пыта­лась замедлить безостановочную поступь науки. Иногда, увы, она делала это негодными средствами, но ее помыслы всегда
были обращены во благо. Запомните, люди постоянно испыты­вают неодолимую тягу к сопротивлению. И я прошу вас, огля­дитесь вокруг. Я прошу и предупреждаю одновременно. Наука
оказалась неспособной выполнить свои обещания. Обещания
повышения эффективности и упрощения производства не при­вели ни к чему, кроме засорения окружающей среды и всеоб­щего хаоса. Взгляните, ведь мы являем собой отчаявшийся и разобщенный вид... быстро приближающийся к гибели.
Камерарий выдержал длительную паузу, а затем, глядя пря­мо в объектив камеры, продолжил:
— Кто таков этот бог, именующий - себя наукой? Кто таков этот бог, который влагает в руки людей огромную силу, остав­ляя их без моральных вех, указывающих, как этим могуществом пользоваться? Что это за божество, которое вручает своим ча­дам огонь, но не предупреждает чад о той опасности, которую этот огонь в себе таит? В языке науки не существует указаний на понятия добра и зла. В научных учебниках сказано о том, как получить ядерную реакцию, но там нет главы, где бы ста­вился вопрос, является ли эта реакция добром или злом.
Обращаясь к науке, я хочу заявить: церковь устала. У нее не осталось сил на то, чтобы освещать людям путь. Постоянные усилия церкви возвысить голос для сохранения всемирного рав­новесия привели лишь к тому, что силы ее истощились. А вы тем временем слепо рыхлили почву, чтобы взрастить на ней все более и более миниатюрные чипы и увеличить доходы их про­изводителей. Мы не задаем вопрос, почему вы не управляете
собой. Мы спрашиваем: способны ли вы в принципе на это?
Уверяю, что нет. Ваш мир движется настолько быстро, что, если вы хоть на мгновение задержитесь, чтобы осмыслить послед­ствия своих действий, кто-то другой промчится мимо вас со своим новым научным достижением. Вы этого боитесь и пото­му не смеете задержаться. Вы делаете все, чтобы распростра­нить по земному шару оружие массового уничтожения, в то время как понтифик странствует по миру, умоляя политиче­ских лидеров че поддаваться этому безумию. Вы клонируете живые существа, а церковь убеждает вас оценить нравственные
последствия подобных действий. Вы поощряете людей к обще­нию по телефону, на видеоэкранах и с помощью компьютеров, а церковь широко распахивает свои двери, напоминая о том, какое значение имеет личное общение. Вы идете даже на то, что ради исследовательских целей убиваете в утробе матери еще не родившихся детишек. Вы утверждаете, что делаете это ради спасения других жизней. А церковь не устает указывать вам на
фундаментальную порочность подобных рассуждений.
А вы тем временем продолжаете обвинять церковь в неве­жестве. Но кто является ббльшим невеждой? Тот, кто не может объяснить происхождения молнии, или тот, кто не преклоняет­ся перед мощью этого явления? Церковь протягивает вам руку так же, как и всем остальным людям. Но чем сильнее мы к вам тянемся, тем резче вы нас отталкиваете. Предъявите нам дока­зательства существования Бога, говорите вы. А я вам отвечу: возьмите свои телескопы, взгляните на небо и скажите мне, как все это могло возникнуть без вмешательства свыше! — На гла­зах камерария появились слезы. — Вы спрашиваете, как выгля­дит Бог. Мой ответ останется прежним. Неужели вы не видите Бога в вашей науке? Как же вы можете его там не видеть? Вы не устаете заявлять, что малейшее изменение гравитации или веса атомов превратит великолепные тела в безжизненную туман­ность. Неужели вы не замечаете во всем этом руки Творца?
Неужели вы предпочитаете верить в то, что на нашу долю про­сто выпала удачная карта? Одна из многих миллиардов? Неуже­ли мы достигли такого уровня нравственного банкротства, что предпочитаем верить в математическую невозможность, отри­цая саму вероятность существования превосходящей нас Силы?



АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
Верите вы в Бога или нет, — теперь камерарий как бы рас­суждал вслух, — но вы должны понять, что, если мы как вид
отбрасываем веру в Верховную силу, мы неизбежно перестаем
ощущать свою ответственность. Вера... любая вера... учит, что существует нечто такое, что мы понять не в состоянии и перед чем мы обязаны отчитываться. Имея веру, мы несем ответствен­ность друг перед другом, перед собой и перед высшей истиной. Религия не безгрешна, но только потому, что не безгрешен и сам человек. Если мир сможет увидеть церковь такой, какой ее вижу я... то есть за - пределами ритуалов или этих стен... он узрит современное чудо... братство несовершенных, непритязатель­ных душ, желающих всего лишь быть гласом сострадания в на­шем ускользающем из-под контроля мире.
Пастырь повел рукой в сторону коллегии кардиналов, и опе­ратор Би-би-си инстинктивно направила камеру на безмолв­ную аудиторию.
— Неужели мы действительно устарели? — спросил камера-
рий. — Неужели мы выглядим динозаврами человеческого об­щества? Неужели я кажусь вам таковым? Я спрашиваю вас: ну­жен ли миру голос, выступающий в защиту бедных, слабых, угнетенных? В защиту нерожденного дитя, наконец? Нужны ли
миру души — пусть и несовершенные, — которые посвящают всю свою земную жизнь тому, чтобы научить всех нас находить в тумане те моральные вехи, которые не позволяют нам окон­чательно сбиться с пути?
В этот момент Мортати понял, насколько блестящий ход, сознательно или нет, сделал камерарий. Показав миру кардина­лов, он как бы персонифицировал церковь. Ватикан в этот мо­мент, перестав быть конгломератом зданий, превратился в мес­то обитания людей — тех людей, которые, подобно камерарию,
посвятили свою жизнь служению силам добра.
— Сейчас мы стоим на самом краю пропасти, — сказал каме-рарий. — Ни один из нас не может позволить себе остаться равно­душным. В чем бы вы ни видели зло — в сатане, коррупции или безнравственности... вы должны понять, что силы зла живы и с каждым днем становятся все более могущественными. Не прохо-
14 Д. Браун
дите мимо них... — Священнослужитель понизил голос почти до шепота, а камера взяла его лицо крупным планом. — Злые силы, сколь бы могущественными они ни были, отнюдь не непобедимы. Добро восторжествует. Прислушайтесь к своим сердцам. Услышь­те Бога. Все вместе, взявшись за руки, мы сможем отойти от края бездны.
Теперь Мортати понял все. Порядок проведения конклава был нарушен. Но на это имелась веская причина. Это был един­ственный способ обратиться с отчаянной мольбой о помощи.
Камерарий одновременно обращался и к врагам, и к друзьям. Он умолял как недругов церкви, так и ее сторонников узреть свет и положить конец сумасшествию. Кто-то из услышавших слова клирика, без сомнения, поймет все безумие этого загово­ра и возвысит свой голос.
Камерарий опустился на колени рядом с алтарем Сикстин­ской капеллы и сказал:
— Молитесь вместе со мной.
Все члены коллегии кардиналов упали на колени и присое­динились к нему в молитве. А на площади Святого Петра, так же как и по всему земному шару, потрясенные люди преклони­ли колени вместе с ними.


ГЛАВА 45
Ассасин разместил свой находящийся без сознания трофей в задней части микроавтобуса и задержался на несколь­ко мгновений, чтобы полюбоваться телом жертвы. Девица была
не так красива, как те женщины, которых он покупал за день­ги, но в ней присутствовала какая-то возбуждающая его живот-чая сила. На ее теле поблескивали капельки пота, и оно пахло мускусом.
Убийца смотрел на свою добычу, забыв о боли в руке. Ушиб от упавшего саркофага оказался болезненным, но это не имело
никакого значения... во всяком Случае, распростертый перед ним трофей вполне компенсировал это временное неудобство.



ангелы и демоны
Утешало его и то, что сделавший это американец скорее всего уже мертв.
Глядя на неподвижную пленницу, ассасин рисовал себе кар­тины того, что его ждет впереди. Он провел ладонью по телу девушки под блузкой. Скрытые под бюстгальтером груди были само совершенство. «Да, — улыбнулся он. — Ты — гораздо боль­ше, чем простая компенсация». Превозмогая желание овладеть ею сразу, он захлопнул дверцу машины и направился в ночь.
Предупреждать прессу об очередном убийстве не было не­обходимости. За него это сделает пламя.

Обращение камерария потрясло Сильвию. Никогда раньше она так не гордилась своей принадлежностью к католической вере и никогда так не стыдилась своей работы в ЦЕРНе. Когда она покидала зону отдыха, во всех комнатах стояла тишина и царило мрачное настроение. В приемной Колера одновременно надрывались все семь телефонов. Звонки прессы никогда не пересылались на номера директора, и все это могло означать лишь одно.
Деньги. Денежные предложения. Технология производства антивещества уже нашла своих покупателей.

А в это время за стенами Ватикана Гюнтер Глик' буквально
парил в воздухе, выходя следом за камерарием из Сикстинской капеллы. Глик и Макри только что выдали в прямом эфире
репортаж десятилетия. Ну и передача! Камерарий выглядел про­сто очаровательно!
Оказавшись в коридоре, священнослужитель повернулся
лицом к журналистам и сказал: .
— Я распорядился, чтобы швейцарские гвардейцы подобра­ли для вас фотографии. Эту будут снимки заклейменных карди*
налов и одно фото покойного папы. Должен предупредить, что изображения весьма неприятные. Отвратительные ожоги. По­черневшие языки. Но мне хотелось бы, чтобы вы показали их миру.



дэн браун
- 410 |-

Глик в душе пожелал Ватикану вечного праздника Рожде­ства. Неужели камерарий хочет, чтобы они передали в эфир
эксклюзивное фото мертвого папы?
— Вы в этом уверены? — спросил Глик> всеми силами пы­таясь скрыть охватившее его волнение.
Камерарий утвердительно кивнул и добавил:
— Швейцарские гвардейцы предоставят вам возможность пе­реслать в эфир изображение ловушки антиматерии и показать в режиме реального времени отсчет часов и минут до взрыва.
«Рождество! Рождество! Рождество!» — повторял Глик про себя.
— Иллюминаты очень скоро поймут, что сильно перегнули
палку, — закончил камерарий.


ГЛАВА 46.
Удушающая тьма вернулась к нему, словно повто­ряющаяся тема какой-то демонической симфонии.
Без света. Без воздуха. Без выхода.
Лэнгдон лежал под перевернутым саркофагом, понимая, что
находится в опасной близости к безумию. Стараясь заставить
себя думать о чем угодно, только не об окружающем его замк­нутом пространстве, он пытался занять ум решением логиче­ских задач, математикой, музыкой... одним словом, всем, чем
можно. Но оказалось, что для успокоительных мыслей места в мозгу не осталось.
«Я не в силах двигаться! Я - не могу дышать!»
Защемленный рукав пиджака в момент падения саркофага каким-то - чудом освободился, ив распоряжении Лэнгдона были уже две свободные руки. Но даже после того, как он что было сил надавил на потолок ловушки, каменный- грлб остался не­подвижным. Теперь, как ни - страино, он жалея, что рукав вы­скользнул из-под края камня. Если бы - этого не случилось, то осталась бы щель, через которую мог просачиваться воздух.
Когда Лэнгдон предпринял очередную попытку приподнять мраморный ящик, край рукава задрался, и американец увидел слабое свечение своего старого друга Микки. Однако теперь ему казалось, что знакомое личико из мультфильма кривится в
издевательской ухмылке.
Лэнгдон осмотрел гроб в надежде увидеть хоть какой-ни­будь источник света, однако края саркофага по всему перимет­ру плотно прилегали к полу. Проклятые итальянские любители
совершенства, выругался он про себя. То, чему он учил восхи­щаться своих студентов — точность обработки камня, строгий
параллелизм и бесшовное соединение монолитов каррарского мрамора, — превратилось для него в смертельную угрозу. Совершенство, оказывается, может быть удушающим.
— Да поднимись же ты наконец, проклятый ящик! — про­изнес он, в очередной раз упираясь в потолок, который столько лет служил днищем гроба.
Саркофаг на сей раз слегка шевельнулся. Лэнгдон стиснул зубы и предпринял еще одно усилие. Каменная глыба припод­нялась на четверть дюйма. В гроб пробился свет, но уже через
мгновение каменный ящик с глухим стуком снова опустился на пол. Лэнгдон, тяжело дыша, остался лежать во тьме. Затем он попытался приподнять мраморную глыбу с помощью ног — так, как уже сделал однажды. Но поскольку саркофаг теперь лежал на полу, у узника не осталось пространства даже для того, что­бы согнуть ноги в коленях.
По мере того как усиливался приступ клаустрофобии, Лэнг-дону начинало казаться, что стены каменной гробницы стали сужаться. Чтобы окончательно не поддаться панике, он попы­тался прогнать это ощущение, пустив в ход последние остатки разума.
— Саркофаги, — начал он вслух тоном читающего лекцию профессора, но тут же замолчал. Даже эрудиция ученого стала для него в этот миг врагом. Слово «саркофаг» происходит от греческих слов «sarx», что значит «плоть», и «phagein», что в переводе означает «пожирать». Таким образом, он находился в каменном ящике, предназначенном буквально для того, чтобы пожирать плоть.
Мысленно Лэнгдон представил слезающую с костей разла­гающуюся плоть, и это напомнило ему о том, что он лежит, засыпанный с ног до головы человеческими останками. При мысли об этом его затошнило, а тело покрылось холодным по­том. Но в то же время это натолкнуло его еще на одну идею.
Лихорадочно пошарив вокруг себя руками, Лэнгдон нащу­пал твердый обломок какой-то крупной кости. Скорее всего
это была часть ребра. Впрочем, времени на анатомические изыс­кания у него не оставалось. Ему всего лишь нужен был клин. Если удастся приподнять гроб хотя бы на долю дюйма и сунуть в щель кость, то воздух, возможно...
Протянув руку к противоположному плечу и приставив за­остренный конец кости к месту, где край гроба соединялся с
полом, он попытался свободной рукой приподнять саркофаг.
Тот, естественно, не шелохнулся. Ни на йоту. Лэнгдон пред­принял еще одну попытку. В какой-то момент ему показалось, что камень дрогнул. Но это было все.
Отвратительный запах человеческих останков и недостаток кислорода лишали его последних сил. Лэнгдон понимал, что в лучшем случае у него осталась одна попытка. Кроме того, он знал, что для того чтобы ею воспользоваться, ему понадобятся обе руки.
Чуть изменив позу, он оставил острый конец ребра на месте соприкосновения гроба с полом и, чуть приподняв тело, при­жал плечом тупой конец кости. Стараясь не сдвинуть спаси­тельный клин с места, он поднял обе руки над головой и уперся
в днище гроба. Вызванная боязнью замкнутого пространства
паника начинала все сильнее действовать на его психику. Вто­рой раз за день он оказался в лишенном кислорода простран­стве. Громко вскрикнув, он одним мощным движением нада­вил на дно саркофага, и каменный ящик на мгновение припод­нялся над полом. Этого мига оказалось достаточно для того,
чтобы обломок кости скользнул в образовавшуюся щель. Когда
гроб снова опустился, кость затрещала, но Лэнгдон увидел, что


между саркофагом и полом остался зазор, сквозь который про­бивался крошечный лучик света.
Лишившись остатков сил, Лэнгдон расслабленно растянул­ся на полу. Ученому казалось, что его горло сжимает сильная рука, и он ждал, когда пройдет чувство удушья. Если через об­разовавшуюся щель и просачивался воздух, то это было совер­шенно незаметно. Американец не был уверен, что этого прито­ка хватит на то, чтобы поддерживать его существование. А если и хватит, то насколько долго? Если он потеряет сознание, то как появившиеся здесь люди узнают, что под перевернутым сар­кофагом находится человек?
Лэнгдон поднял руку с часами. Рука, казалось, была налита свинцом. Пытаясь справиться с непослушными, дрожащими пальцами, он разыграл свою последнюю карту, повернув кро­шечный диск и нажав на кнопку. По мере того как стены его темницы продолжали сдвигаться, а сознание затуманиваться, им овладевали старые страхи. Он, как и много раз до этого, попытался представить, что находится в открытом простран­стве, но из этого ничего не вышло. Кошмар, преследовавший Лэнгдона с юных лет, ворвался в его сознание с новой силой.

Цветы здесь похожи на картинки, думал ребенок, со смехом носясь по лугу. Ему очень хотелось, чтобы его радость разделили папа и мама. Но родители были заняты разбивкой лагеря.
-л Не очень увлекайся исследованиями, — сказала мама.
Притворившись, что онничегоне слышал, мальчикнаправился в сторону леса.
Пересекая замечательное поле, он увидел кучу известняка и решил, что это был фундамент когда-то стоявшего здесь дома. Нет, приближаться к нему он не станет. Ведь он только что заметил кое-что ещеболее интересное. Это был превосходный эк­земпляр «венерина башмачка» — самого красивого и наиболееред-кого цветка ¦ в Нъю-Гэмпшире. До этого он видел его только на картинках в книжках.
Мальчишка врадостном возбужденииподошел к цветку и any* стился накалены,Почеа под ним быларыхлой и пористой, из нега


ДЭН БРАУН Q^j
следовало, что его цветок выбрал для себя самое плодородное мес­течко. Он рос на стволе сгнившего дерева.
Предвкушая с восторгом, как доставит домой бесценный тро­фей, мальчик протянул руку...
Но до стебля он так и не дотянулся.
С устрашающим треском земля под ним разверзлась.
Падение длилось всего три секунды, но мальчик понял, что
сейчас умрет. Он со страхом ожидал столкновения, но, когда это произошло, никакой боли не почувствовал. Он упал на что-то очень мягкое.
И холодное.
Мальчик лицом вниз упал в темную, до краев заполненную
жидкостью, яму.
Вращаясь и пытаясь сделать сальто, чтобы оказаться голо­вой вверх, он отчаянно царапал окружающие его со всех сторон стены. Каким-то образом ему все же удалось всплыть на поверх­ность.
Свет.
Слабый свет над головой. Во многих милях от него. Во всяком случае, так ему казалось.
Его руки отчаянно колотили по воде в попытке добраться до стены и схващиться за что-то твердое. Но вокруг него был толь­ко гладкий камень. Он провалился сквозь сгнившую крышку забро­шенного колодца. Мальчик звал на помощь, но его крики тонули в
узкой глубокой шахте. Он звал снова и снова. Свет в дыре над
головой начинал меркнуть.
Приближалась ночь.
Время в темноте остановилось. Находящееся е воде тело на­чинало неметь, но он продолжал кричать. Ему казалось; что ¦ ка­менные стены рушатся, чтобы похоронить его под собой. Руки от
усталости болели. Несколько раз ему казалось, что он слышит
голоса. Он кричал снова, но голос его уже звучал совсем глухо.
Когда наступила ночь, шахта стала глубже, а ее стены сбли­зились. Мальчик упирался е камень, чтобы ¦ не damb ¦ им ¦ сомкнуться
окончательно. Он устал так, что готов был сдаться. В то же

время ему казалось, что сама вода, словно буй, выталкивает его на поверхность. Через некоторое время все его чувства притупи­лись настолько, что он вообще перестал бояться.
Когда прибыла спасательная команда, его сознание едва теп­лилось. Он пробыл в воде пять часов. Двумя днями позже на первой полосе «Бостон глоб» появилась статья: «Маленький пловец, ко­торый все-таки смог выплыть».


ГЛАВА 9?
Ассасин, улыбаясь, остановил микроавтобус в про­езде, ведущем к гигантскому каменному зданию на берегу Тиб­ра. Далее он понес свою добычу на себе, взбираясь все выше и выше по идущему спиралью . каменному тоннелю и радуясь, что груз не очень тяжел.
Наконец он добрался до двери.
«Храм Света! — с восторгом подумал он. — • Место, где в далеком прошлом собирались иллюминаты.. И кто бы мог поду­мать, что храм находится именно здесь?»
Он вошел в помещение и, положив -девушку на бархатный диван, умело стянул ее руки за спиной и связал ноги. Убийца знал, что вознаграждение должно подождать до тех пор* пока он не завершит начатое. Пока не выполнит последнее задание. Вода.
Однако, решив$ что у .него еще есть время- на то, чтобы не­много развлечься, он опустился рядом с ней на колени и про­вел ладонью по ее бедру. Какая гладкая кожа! Теперь чуть -выше. Темные пальцы - скользнули под край шортов. Еще выше.
«Терпение! — сказал он себе, ощутив похоть. '—Дело преж­де всего».
Чтобы немного успокоиться, ассасин вышел на каменный
балкон. Прохладный ночной ветерок постепенно погасил его страсть. Далеко внизу шумели воды Тибра» Он устремил взгляд
на находящийся в трех четвертях мили от него купол собора
Святого Петра. В свете сотен юпитеров прессы тот показался ему обнаженным живым существом.
— Наступает ваш последний час, — сказал он, вспомнив тысячи погибших во время крестовых походов мусульман. — В полночь вы все встретитесь со своим Богом.
Ассасин услышал за спиной какой-то звук и обернулся. Его пленница чуть изменила позу. Он подумал, не стоит ли приве­сти девицу в чувство. Для него не было средства более возбуж­дающего, чем ужас в глазах женщины.
Однако, подумав, ассасин решил не рисковать. Будет лучше, если на время его отсутствия она останется без сознания. Она, конечно, была связана и убежать не могла, но убийце не хотелось
по возвращении застать ее обессилевшей в бесплодной борьбе с
путами. «Я хочу, чтобы ты - сохранила силы... для меня».
Слегка приподняв голову Виттории, он нащупал углубле­ние на шее сразу под черепом. Убийца давно потерял счет тому, сколько раз пользовался этим приемом. С огромной силой он
вдавил большой палец в мягкий хрящ и продержал его в этом
положении несколько секунд. Тело девушки мгновенно обмяк­ло. Двадцать минут, подумал ассасин. Это будет достойным за­вершением превосходного дня. После того как она удовлетво­рит его страсть и умрет, он выйдет на балкон, чтобы полюбо­ваться полуночным фейерверком в Ватикане.
Оставив свою добычу на диване, ассасин спустился в зали­тую светом факелов темницу. Последнее задание. Он подошел к столу и с благоговением посмотрел на оставленные дш него священные металлические литые формы.
Вода. Эта был последний знак.
Сняв со стеньг факел, как делая это уже трижды, ассасин стал нагревать один конец стержня. Когда металл раскалился добела, он прошел в камеру.
Там» стоя, его ждал человек,
— Вы -уже помолились, кардинал Баджиа? — прошипел он. ˜ Только за спасение твоей души, — бесстрашно глядя - в
глаза убийцы, ответил итальянец.

ГЛАВА
Шестеро пожарных — по-итальянски pompieri, — • первыми прибывшие в церковь Санта-Мария делла Виггория, потушили погребальный костер с помощью углекислого газа. Заливка водой обошлась бы значительно дешевле, но образую­щийся при этом пар мог серьезно повредить фрески. Ватикан выплачивал римским pompieri щедрое вознаграждение за бе­режное отношение к его собственности.
Пожарным по роду их деятельности чуть ли не ежедневно приходилось выступать свидетелями самых различных трагедий. Но то, что они увидели в церкви, сохранится в их памяти до конца дней. Распятие, повешение и одновременно сожжение на костре можно было увидеть только в готических кошмарах.
К сожалению, представители прессы, как это часто случает­ся, появились на месте трагедии раньше борцов с огнем и успе­ли потратить огромное количество видеопленки еще до того, как pompieri сумели очистить помещение. Когда пожарные на­конец освободили жертву от цепей и положили на пол, у них не осталось никаких сомнений в том, кто перед ними.
— Кардинал Гуидера, — прошептал один из них. — Из Бар­селоны.
Кардинал был обнажен. Нижняя часть его тела почернела,
из зияющих на бедрах ран сочилась кровь. Берцовые кости кар­динала были почти полностью открыты взгляду. Одного из по­жарных стошнило. Другой выбежал на площадь глотнуть све­жего воздуха.
Но самый большой ужас вызвало то, что они увидели на гру­ди кардинала. Начальник команды старался держаться от тела как можно дальше. «Lavoro del diavolo, —- бормотал он себе под нос. — Сам сатана сделал это». Пожарный осенил себя крестным
знамением. Последний раз он делал это в глубоком детстве.
— Un' altro согро! - — раздался чей-то - вопль.
Какой-то пожарный нашел еще один труп. Вторую жертву брандмейстер опознал сразу. Слывший ас­кетом шеф швейцарской гвардии не пользовался популярно-

стью среди членов правоохранительного сообщества Рима. Тем не менее начальник команды позвонил в Ватикан, но все ли­нии оказались заняты. Впрочем, он знал, что это не имеет ни­какого значения. Через несколько минут гвардейцы узнают обо всем из экстренного выпуска новостей.
Пытаясь оценить нанесенный огнем ущерб и как-то рекон­струировать ход событий, брандмейстер увидел, что стена од­ной из ниш изрешечена пулями. Приглядевшись внимательнее, он увидел, что гроб свалился с опор и теперь лежал на полу вверх дном. Это явно было результатом какой-то борьбы. Пусть в этом деле разбираются полиция и Святой престол, подумал пожарный.
Однако в тот момент, когда он повернулся, чтобы уйти, ему показалось, что из-под саркофага доносится какой-то звук. И это был звук, который не хотел бы услышать ни один пожар­ный.
— Бомба! — закричал он. — Все наружу!
Саперная команда, перевернув каменный гроб, недоуменно
и несколько растерянно уставилась на источник электронного сигнала. Однако пауза длилась не долго.
— Medico! — выкрикнул один из саперов. — Medico!


ГЛАВА чя
— Что слышно от Оливетти? — спросил камерарий
у Рошера, когда они вышли из Сикстинской капеллы, чтобы направиться в кабинет папы.
Клирик выглядел смертельно уставшим.
Ничего, синьор. Я опасаюсь самого худшего. Когда они достигли цели, камерарий тяжело вздохнул:
Капитан, больше я ничего сделать не могу. Боюсь, что за
этот вечер я и так сделал чересчур много. Сейчас я стану мо­литься и не хочу, чтобы меня беспокоили. Мы передаем дело в
руки Господа.
— Хорошо, синьор.



— Время на исходе, капитан. Найдите ловушку.
— Поиски продолжаются, — не слишком уверенно произ­нес офицер. — Но оружие спрятано очень хорошо.
Камерарий недовольно поморщился. Казалось, у него не осталось сил выслушивать объяснения.
— Понимаю. Ровно в одиннадцать пятнадцать, если угроза к тому времени не будет устранена, я прошу вас приступить к эвакуации кардиналов. Я вручаю их судьбу в ваши руки и про­шу лишь об одном. Сделайте так, чтобы они с достоинством покинули это место. Пусть они выйдут на площадь Святого Петра и окажутся среди людей. Я не хочу, чтобы последние мгнове­ния существования церкви были омрачены видом ее верховных
служителей, улепетывающих через черный ход.
— Будет исполнено, синьор. А как же вы? Должен ли я
зайти и за вами в одиннадцать пятнадцать?
В этом нет необходимости.
Но, синьор...
— Я покину Ватикан, только повинуясь приказу своей души. «Неужели он решил отправиться на дно вместе с кораб­лем?» — подумал Рошер.
Камерарий открыт дверь папского кабинета, но, прежде чем
переступить порог, оглянулся и сказал:
Да. Еще вот что...
Слушаю, синьор?
В кабинете сегодня почему-то очень холодно. Я весь дрожу.

Электрическое отопление отключено. Позвольте мне рас­топить для вас камин.
Спасибо, — устало улыбнулся камерарий. — Огромное вам спасибо.
Рошер вышел из папского кабинета, оставив камерария моля­щимся в свете камина перед небольшим изваянием Святой Девы Марии. Это была странная, внушающая суеверный страх картина. Черная коленопреклоненная тень в мерцающем красноватом све­те. Едва выйдя в коридор, Рошер увидел бегущего к нему швей­царского гвардейца. Даже в свете свечей Рошер узнал лейтенанта
Шартрана — - молодого,- зеленого ь - чень ретивого.
Капитан, — сказал Шартран, протягивая начальнику со­товый телефон, — мне кажется, что обращение камерария по­действовало. Звонит человек, который считает, что, возможно, способен нам помочь. Неизвестный звонит по одной из част­ных линий Ватикана. Не знаю, как он сумел раздобыть номер.
Что дальше? — спросил Рошер.
Человек сказал, что будет говорить со старшим по зва­нию офицером.
От Оливетти что-нибудь слышно?
Никак нет, сэр.
Говорит капитан Рошер, и я старший по званию, — про­изнес в трубку офицер.
Рошер! — раздался голос на другом конце линии. — Вна­чале я скажу, кто я, а затем разъясню, что вам следует делать.
Когда звонивший, закончив разговор, отключился, Рошер
от изумления долго не мог прийти в себя. Теперь он знал, кто отдает ему приказы.
А тем временем в ЦЕРНе Сильвия Боделок отчаянно пыта­лась как-то упорядочить огромное количество просьб о предо­ставлении лицензий, поступающих по голосовой почте Колера. Но когда зазвонил личный телефон директора, Сильвия под­прыгнула на стуле. Этого номера не знал никто.
Да? — сказала она, подняв трубку.
Мисс Боделок? Говорит директор Колер. Немедленно свя-эк-итесь с пилотом. Мой самолет должен быть готов через пять минут.


ГЛАВА 100
Когда Роберт Лэнгдон открыл глаза и обнаружил,
что видит над собой расписанный фресками купол в стиле ба­рокко, он не мог понять» где находится и сколько времени про­валялся без сознания. Высоко над головой плавал дымок. Ка­кой-то предмет закрывал его рот и нос. Кислородная маска.
Ученый содрал с лица прибор, и в тот же миг ему в ноздри ударил ужасный запах. Запах сгоревшей плоти.
Стучащая в висках боль заставила его скривиться. Когда он предпринял попытку сесть, рядом с ним присел человек в бе­лом халате.
— Riposati! — сказал человек в белом. — Sono il paramedico. «Лежите! — машинально перевел Лэнгдон. — Я — фельд­шер».
Затем он снова едва не потерял сознание. Голова кружи­лась, как дымок под куполом. Что, черт побери, произошло? Им снова стала овладевать паника.
— Sorcio salvatore, — сказал человек, представившийся фельд­шером. — Мышонок... спаситель.
Лэнгдон вообще отказывался что-либо понимать. Мышо­нок-спаситель? Человек ткнул пальцем в Микки-Мауса на руке профессора, и мысли Лэнгдона начали постепенно прояснять­ся. Он вспомнил, что включил будильник. Бросив взгляд на
циферблат, ученый отметил время. Десять двадцать восемь,
В тот же миг он вскочил на ноги.
Все события последних часов снова всплыли в его памяти.
Через пару минут Лэнгдон уже находился у главного алтаря в компании брандмейстера и его людей. Пожарные засыпали его вопросами, но американец их не слушал. Ему самому было о чем спросить. По всему телу была разлита боль, но ученый знал, что надо действовать немедленно.
К нему подошел один из пожарных и сказал:
— Я еще раз осмотрел всю церковь, сэр. Мы обнаружили
лишь тела командира швейцарцев и кардинала Гуидера. Ника­ких следов девушки.
— Grazie, — ответил Лэнгдон, не зная, радоваться ему или ужасаться.
Он был уверен, что видел Витторию на полу без сознания.
Теперь девушка исчезла. Причина исчезновения, которая сразу
пришла ему на ум, была неутешительной. Убийца, говоря по
телефону, не скрывал своих намерений. «Сильная духом жен­щина, — сказал он. — Такие меня всегда возбуждали. Не ис­ключено, что я найду тебя еще до того, как кончится эта ночь. А уж когда найду, то...»
Где швейцарские гвардейцы? — спросил Лэнгдон, огля­дываясь по сторонам.
Контакт установить не удалось. Все линии Ватикана за­блокированы.
В этот момент ученый до конца ощутил свое одиночество и беспомощность. Оливетти погиб. Кардинал умер. Виттория ис­чезла. И полчаса его жизни канули в небытие в мгновение ока.
За стенами церкви шумела пресса, и Лэнгдон не сомневался, что информация об ужасной смерти кардинала скоро пойдет в эфир. Если уже не пошла. Американец надеялся на то, что каме­рарий, давно рассчитывая на самый худший вариант . развития со­бытий, принял все необходимые меры. «Эвакуируй свой прокля­тый Ватикан! Пора выходить из игры! Мы уже проиграли!»
Лэнгдон вдруг осознал, что все, что толкало его к действи­ям, — стремление спасти Ватикан, желание выручить из беды четырех кардиналов и жажда встретиться лицом к лицу с члена­ми братства, которое он изучал так много лет, — все эти моти­вы куда-то исчезли. Сражение проиграно. Теперь его заставля­ло действовать лишь одно неистовое желание. Желание древнее и примитивное.
Он хотел найти Витторию.
Вместе с исчезновением девушки к нему пришла полная душевная опустошенность. Лэнгдону часто приходилось слы­шать, что несколько часов, проведенных вместе в экстремаль­ной ситуации, сближают людей больше, чем десятилетия про­стого знакомства. Теперь он в это поверил. Чувств, подобных тем, которые бурлили в нем сейчас, он не испытывал много лет. И господствующим среди них было чувство одиночества. Страдание придало ему новые силы.
Выбросив из головы все посторонние мысли, Лэнгдон со­средоточился на самом главном. Ученый надеялся, что . ассасин поставит дело выше удовольствия. Если это не так, то он опоз­дал со спасением. «Нет, — сказал он себе, — у тебя еще есть



АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
время. Убийца должен завершить то, что начал, и поэтому, преж­де чем исчезнуть навсегда, еще раз вынырнет на поверхность». Последний алтарь науки, размышлял Лэнгдон. Финальный
удар убийцы. Последняя задача. Земля. Воздух. Огонь. Вода.
Он посмотрел на часы. Еще тридцать минут. Ученый чуть
ли не бегом помчался мимо пожарных к «Экстазу святой Тере­зы». На сей раз, глядя на этот шедевр Бернини, Лэнгдон точно
знал, что ему необходимо увидеть.
«И ангелы чрез Рим тебе укажут путь...»
Прямо над откинувшейся на спину святой на фоне золото­го пламени парил изваянный Бернини ангел. В одной руке этот
посланец небес сжимал остроконечное огненное копье. Лэнг-дон перевел взгляд на то место, куда примерно указывал нако­нечник копья, и не увидел ничего, кроме стены храма. В точке, на которую указывал ангел, не было ничего особенного. Но ученого это не смутило, поскольку он точно знал, что ангел указывает в ночь — на место, расположенное далеко за стеной церкви.
— В каком направлении от меня находится эта точка? —
спросил Лэнгдон у шефа пожарных.
— В каком направлении? — переспросил тот, глядя в ту сторону, куда показывал американец, и несколько растерянно ответил: — Не знаю... на западе, как мне кажется.
— Какие церкви расположены на этЪй линии? — задал свой
следующий вопрос вновь обретший решительность Лэнгдон.
Изумление шефа, казалось, не имело границ, и он протянул:
— Их там не меньше десятка. Но почему вас это интересует? «Я и сам мог это сообразить», — мрачно подумал америка­нец, не отвечая на вопрос. Вслух же он произнес:
— Мне нужна карта Рима. И быстро.
Брандмейстер отправил одного из своих подчиненных к по­жарной машине за картой. А Лэнгдон снова повернулся лицом к скульптуре. Земля.,. Воздух... Огонь... ВИТТОРИЯ.
Последней вехой является вода, сказал он себе. Вода, изва­янная Бернини. Скорее всего она должна находиться где-то в
одной из церквей. Иголка в стоге сена. Он перебрал в уме все
работы Бернини, которые помнил. Ему нужна та, в которой он отдает дань воде...
Первым на ум Лэнгдону пришло изваяние из фонтана «Три­тон», но ученый тут же сообразил, что эта скульптура стоит перед той церковью, в которой он сейчас находится, ' и вдобавок в направлении, противоположном тому, куда указывает ангел. Он делал все, чтобы заставить свой мозг работать на полную мощность. Какую фигуру мог изваять Бернини для прославле­ния стихии воды? «Нептун и Аполлон»? Но к сожалению, эта скульптура находится в музее Виктории и Альберта в Лондоне.
— Синьор!..
Это прибежал пожарный с картой.
Лэнгдон поблагодарил молодого человека и развернул кар­ту на алтаре. Ему сразу стало ясно, что на сей раз он обратился к тем людям, к которым следовало. Такой подробной карты Рима профессор еще не видел.
— Где мы сейчас?
Пожарный ткнул пальцем в точку на карте и произнес:
— Рядом с пьяцца Барберини.
Лэнгдон, чтобы еще лучше сориентироваться, снова взглянул на огненное копье ангела. Начальник пожарной команды пра­вильно оценил направление: копье ангела смотрело на запад. Уче­ный провел на карте прямую линию, начав с точки, в которой находился в данный момент, и его надежда сразу же начала уга­сать. Почти на каждом дюйме линии, по которой двигался его палец, имелся маленький черный крестик. Церкви. Город просто усеян ими. Когда цепь церковных сооружений закончилась, па­лец Лэнгдона уже оказался в пригороде Рима. Американец глубо­ко вздохнул и на шаг отошел от карты. Проклятие]
Окидывая взглядом общую картину города, он задержал вни­мание на трех храмах, в которых были убиты три первых карди­нала. Капелла Киджи... Площадь Святого Петра... Это место.,.
Глядя одновременно на все три точки, Лэнгдон заметил в их расположении некоторую странность. Вначале он думал, что церкви разбросаны по Риму случайно, без какой-либо законо­мерности. Но теперь он видел, что это определенно не так. Как



АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
ни странно, церкви были расположены по определенной схеме,
и связывающие их линии образовывали гигантский, включаю­щий в себя почти весь город, треугольник. Лэнгдон еще раз проверил свое предположение и убедился, что это вовсе не плод
его разыгравшегося воображения.
— Реппа, — неожиданно произнес он, не отрывая взгляда от карты.
Кто-то протянул ему шариковую ручку.
Лэнгдон обвел кружками три церкви и проверил свой вы­вод в третий раз. Сомнений не оставалось. Перед ним был тре­угольник!
Ученый первым делом вспомнил большую печать на долла­ровой купюре — треугольник с заключенным в нем всевидя­щим оком. Но во всех этих умозаключениях, увы, было мало смысла. Ведь он отметил лишь три точки, в то время как их должно было быть четыре.
Где же, дьявол ее побери, находится эта вода?! Лэнгдон
понимал, что, где бы он ни поместил четвертую точку, тре­угольник будет разрушен. Сохранить симметричность можно лишь в том случае, если поместить эту четвертую точку в цен­тре треугольника. Американец взглянул на это гипотетиче­ское место. Ничего. Однако он не оставлял этой мысли. Все
четыре элемента науки считались равными. В воде не было ничего специфического, и, следовательно, вода не могла на­ходиться в центре.
Тем не менее интуиция подсказывала ему, что симметрич­ное расположение не было случайным. «Я, видимо, не пред­ставляю себе всей картины*, — подумал он. Оставалась лишь одна альтернатива. Если четыре точки не могли образовать тре­угольник, то какую-то другою гехшвтрическую фигуру — бес­спорно. Может быть» квадрат? Лэнгдон снова взглянул на кар­ту.. Но ведь квадрат не несет . никакой САЩюдической нагруз­ки... Однако в нем по крайней мере сохранялась симметрия.
Лэнгдон ткнул кончиком пальца в точку, которая превращала треугольник в квадрат, и сразу увидел, что совершенного квад­рата получиться не может. Первоначальный треугольник был неправильным, и образовавшаяся фигура была похожа на не­ровный четырехугольник.
Размышляя над другими вариантами размещения четвертой точки, Лэнгдон вдруг увидел, что та линия, которую он провел, следуя указанию ангельского копья, проходит через одну из воз­можных четвертых точек. Пораженный ученый немедленно об­вел это место кружком. Если соединить эти четыре точки меж­ду собой, то на карте получался неправильный ромб, напоми­нающий формой воздушного змея.
Лэнгдон задумался. Ромбы никоим образом не считались
символом иллюминатов. И в то же время...
Ученый вспомнил о знаменитом «Ромбе иллюминатов».
Мысль была совершенно нелепой, и Лэнгдон с негодованием ее отверг. Помимо всего прочего, ромб был похож на воздуш­ного змея, в то время как во всех трудах говорилось о вызывав­шей восхищение безукоризненной симметрии алмаза.
Когда он склонился над картой, чтобы поближе рассмотреть,
где находится четвертая точка, его ожидал еще один сюрприз. Точка
оказалась в самом центре знаменитой римской пьяцца Навона. Он знал, что на краю площади расположена большая церковь, и
поэтому, минуя саму пьяццу, провел пальцем черту к церкви. На­сколько он помнил, в этом храме работ Бернини не было. Храм назывался «Церковь Святой Агнессы на Арене» — молодой не­винной девушки, отданной в пожизненное сексуальное рабство за
нежелание отказаться от веры в Христа.
В церкви обязательно должно что-то находиться, убеждал
себя Лэнгдон. Он напрягал воображение, пытаясь представить
интерьер церкви, но никаких работ Бернини вспомнить не мог,
не говоря уж об убранстве, имевшем хотя бы отдаленное отно­шение к воде. Получившаяся на карте фигура также ¦ вызывала у
него беспокойство. Ромб. Это не могло быть простым совпаде­нием, и в то же время фигура не имела никакого внутреннего смысла. Воздушный змей? Может быть, он выбрал не ту точку? Может быть, он что-то упустил из виду?
Озарение пришло к нему через тридцать секунд. За всю свою научную карьеру Лэнгдон не испытывал подобного счастья, по­лучив ответ на мучивший его вопрбс.


ангелы и демоны
Гениальность иллюминатов, казалось, не имела пределов. Фигура, которую он искал, вовсе не должна была походить
на ромб. Ромб образовывался лишь в том случае, когда соеди­нялись смежные точки. Иллюминаты же верили в противопо­ложность! Когда Лэнгдон проводил линии между противолежа­щими точками, пальцы его дрожали. Теперь на карте появилась крестообразная фигура. Так, значит, это крест! Четыре элемен­та стихии предстали перед его взором... образовав огромный,
простирающийся через весь город крест.
Он в изумлении смотрел на карту, а в его памяти снова всплыла строка: «И ангелы чрез Рим тебе укажут путь... »
...Чрез Рим...
Туман наконец начал рассеиваться. Теперь он знал, как рас­положены все алтари науки. В форме креста! Один против дру­гого — через весь Рим. И в этом был еще один тайный ключ к разгадке.
Крестообразное расположение вех на Пути просвещения от­ражало важную черту иллюминатов. А именно их дуализм. Это
был религиозный символ, созданный из элементов науки. Путь
просвещения Галилея был данью почтения как науке, так и Богу.
После этого все остальные детали головоломки встали на свои места.
ПьяццаНавона.
В самом центре площади, неподалеку от церкви Святой Аг­нессы на Арене, Бернини создал один из самых знаменитых своих шедевров. Каждый, кто приезжал в Рим, считал своим долгом его увидеть.
Фонтан « Четыререки»!
Творение Бернини было абсолютным проявлением почте­ния к воде. Скульптор прославлял четыре самые крупные реки известного в то время мира — Нил, Ганг, Дунай и Ла-Плату*.
* Ла-Плата — залив-эстуарий р. Парана. На берегах Ла-Платы сто­ят города Буэнос-Айрес и Монтевидео.
«Вода, — • думал Лэнгдон, — последняя веха. И эта веха —
само совершенство». .
Кроме того, шедевр Бернини украшал высокий обелиск, подобно тому как вишенка украшает пышный сливочный торт.

Лэнгдон через всю церковь побежал к безжизненному телу
Оливетти. Ничего не понимающие пожарные потянулись за ним следом.
«Десять тридцать одна, — . думал он. — У меня еще масса времени». Лэнгдон понимал, что первый раз за день играет на опережение.
Присев рядом с телом (от посторонних взглядов его скры­вал ряд скамей), он изъял у покойника полуавтоматический пи­столет и портативную рацию. Ученый понимал, что ему при­дется вызывать подмогу, но церковь была для этого неподходя­щим местом. Местонахождение последнего алтаря науки пока должно оставаться тайной. Автомобили прессы и ревущие си­рены пожарных машин, мчащихся к пьяцца Навона, делу не помогут.
Не говоря ни слова, Лэнгдон выскользнул из церкви и обо­шел стороной журналистов, пытавшихся всем гуртом проник­нуть в храм. Перейдя на противоположную сторону площади, в тень домов, он включил рацию, чтобы связаться с Ватиканом. Ничего, кроме шума помех, американец не услышал. Это озна­чало, что он или оказался вне зоны приема, или для того, что­бы включить рацию, следовало набрать специальный код. Лэнг-
дон покрутил какие-то диски, надавил на какие-то кнопки, но ничего путного из этого не вышло. Он огляделся по сторонам в
поисках уличного таксофона. Такового поблизости не оказа­лось. Впрочем, это не имело значения. Связи с Ватиканом все равно не было.
Он остался совсем один.
Ощущая, как постепенно исчезает его уверенность, Лэнг-дон задержался на миг, чтобы оценить свое жалкое состояние. С головы до ног его покрывала костная пыль. Руки и лицо были в порезах. Сил не осталось. И кроме того, ему страшно хоте­лось есть.
Ученый оглянулся на церковь. Над куполом храма в свете юпитеров журналистов и пожарных машин БИЛСЯ легкий ды-

мок. Он подумал, не стоит ли вернуться, чтобы попросить по­мощи, но интуиция подсказывала ему, что помощь людей без специальной подготовки может оказаться лишь дополнитель­ной обузой. Если ассасин увидит их на подходе... Он подумал о Виттории, зная, что это будет его последняя возможность встре­титься лицом к лицу с ее похитителем.
Пьяцца Навона. У него еще оставалась масса времени, что­бы добраться туда и организовать засаду. Он поискал глазами такси, но площадь и все прилегающие к ней улицы были прак­тически пусты. Даже водители такси, похоже, бросили дела, что­бы уткнуться в телевизор. От пьяцца Навона Лэнгдона отделяла всего лишь миля, но у ученого не было ни малейшего желания тратить драгоценную энергию, добираясь туда пешком. Он снова посмотрел на церковь, размышляя, нельзя ли позаимствовать у кого-нибудь средство передвижения.
«Пожарный автомобиль? Микроавтобус прессы? Кончай шутить, Роберт!»
Время терять было нельзя. Поскольку выбора у него не ос­тавалось, он принял решение. Вытащив пистолет из кармана, он подбежал к остановившемуся перед светофором одинокому «ситроену» и, сунув ствол в открытое окно водителя, заорал:
— Fuori!
Смертельно испуганный человек выскочил ¦ из машины слов­но ошпаренный. Этот полностью противоречащий характеру уче­ного поступок, бесспорно, говорил о том, что душа Лэнгдона угодила в лапы дьявола.
Профессор мгновенно занял место за баранкой и нажал на газ.


ГЛАВА 101
Гюнтер Глик ¦¦ находился в штабе швейцарской гвар­дии. Он сидел на жесткой скамье в помещении идя временна задержанных и молился всем богам» которых мог вспомнить.

<<

стр. 5
(всего 7)

СОДЕРЖАНИЕ

>>