<<

стр. 6
(всего 7)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

Пусть это не окажется сном. Сегодня он послал в эфир самую


сенсационную новость всей своей жизни. Подобная информа­ция была бы главным событием в жизни любого репортера. Все
журналисты мира мечтали о том, чтобы оказаться сейчас на
месте Глика. «Ты не спишь, — убеждал он себя. — Ты — звезда.
Дэн Разер* в данный момент заливается горючими слезами».
Макри сидела рядом с ним. Дама выглядела так, словно ее слегка стукнули по голове. Но Глик ее не осуждал. Помимо экс­клюзивной трансляции обращения камерария, она и Глик проде­монстрировали миру отвратительные фотографии кардиналов и папы. Гюнтер до сих пор содрогался, вспоминая черный язык
покойного понтифика. Но и это еще не все. Они показали в пря­мом эфире ловушку антивещества .и счетчик, отсчитытающий по­следние минуты существования Ватикана. Невероятно!

Все это было, естественно, сделано с благословения каме-рария и не могло быть причиной того, что Макри и Глик сиде­ли в «обезьяннике» швейцарской гвардии. Их нахождение здесь было следствием смелого комментария Глика в эфире ˜ добав­ления, которое пришлось не по вкусу швейцарским гвардей­цам. Журналист знал, что разговор, о котором он сообщил в эфир, для его ушей не предназначался. Но это был его звезд­ный час. Еще одна сенсация!
— Значит, «самаритянин последнего часа»? ˜-. простонала сидящая рядом с ним Макри, на которую подвиг напарника явно не произвел должного впечатления.
Классно, правда? — улыбнулся Глик.
Классная тупость.
«Она мне просто завидует», — решил репортер. А произошло следующее.
* Дэн Разер — телеведущий и обозреватель американской теле-
компании Сй-би-эс. ;
Вскоре после того, как обращение камерария пошло в эфир, Глик снова случайно оказался в нужном месте в*нужное время. Он слышал, как Рошер отдавал новые приказы своим людям. Судя по всему, Рошер беседовал по телефону с каким-то таин­ственным типом, который, как утверждал капитан, располагал
"¦_J АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
важной информацией в связи с текущим кризисом. Рошер ска­зал своим людям, что этот человек может оказать им существен­ную помощь, и приказал готовиться к встрече.
Хотя информация имела сугубо служебный характер, Глик, как всякий порядочный репортер, не имел понятия о чести. Он нашел темный уголок, велел Макри включить камеру и сооб­щил миру эту новость.
— События в Святом городе принимают новый потрясаю­щий оборот, — заявил он, выпучив для вящей убедительности
глаза.
После этого он сообщил, что в Ватикан должен прибыть
таинственный гость, чтобы спасти церковь. Глик окрестил его
«самаритянином последнего часа» — прекрасное название для неизвестного человека, явившегося в последний момент, чтобы свершить доброе дело. Другим телевизионным каналам оста­лось лишь повторить это сообщение, а Глик еще раз обессмер­тил свое имя.
«Я — гений, — подумал - он. — А Питер Дженнингс* может прыгать с моста».
Но и на этом Глик не успокоился. Пока внимание мира было обращено на него, он поделился с аудиториями своими личными соображениями о теории заговоров.
Блеск! Просто блеск!
Ты нас просто . подставил! Полный . идиотизм!
Что ты хочешь этим сказать? Я выступ ий 'как гений.
Бывший президент Соединенных Штатов . Джордж Буш;
по-твоему, иллюминат? Полная чушь! ;
* Питер Дженнингс — ведущий и обозреватель американской те-
лекомпании Эй-би-си. ¦ сдт$1
Глик в ответ лишь улыбнулся. Неужели это не очевидно? Деятельность Джорджа Буша прекрасно документирована. Ма­сон тридцать третьей степени и директор ЦРУ как раз в то вре-* мя, когда агентство прекратило расследование до&ёльнЬсти брат­ства; «Иллюминати» якобы за отсутствием доказательств. А чего стоят все его речи о «тысячах световых точек» или «Новом ми­ровом порядке»? Нет, Буш определенно был иллюминатом.
— А эти фразы насчет ЦЕРНа? — продолжала зудеть Мак-
ри. — Завтра у твоих дверей будет толпиться целая банда адво­катов.
ЦЕРН? Но это же совершенно очевидно! Пораскинь моз­гами. Иллюминаты исчезли с лица земли в пятидесятых годах. Примерно в то время, когда был основан ЦЕРН. ЦЕРН — пре­красное место, за вывеской которого они могли спрятаться. Я не утверждаю, что все сотрудники этой организации иллюми­наты. Она похожа на крупную масонскую ложу, большинство членов которой абсолютно невинные люди. Но что касается ее верхних эшелонов...
Гюнтер Глик, ты слышал что-нибудь о клевете? И о су­дебной ответственности за нее?

А ты когда-нибудь слышала о настоящей журналистике?
Ты извлекаешь дерьмо из воздуха и смеешь называть это
журналистикой? Мне следовало выключить камеру. И что за
чертовщину ты нес о ^ корпоративной эмблеме ЦЕРНа? Символ еатанистов?! У тебя что, крыша поехала?
Глик самодовольно ухмыльнулся. Логотип ЦЕРНа был его самой удачной находкой. После обращения камерария все круп­ные телевизионные сети бубнили только о ЦЕРНе в его анти­веществе. Некоторые станции делали это на фоне эмблемы ин­ститута. Эмблема была достаточно стандартной: пара пересека­ющихся колец, символизирующих два ускорителя* и пять рас­положенных по касательной к ним линий,-обозначающих инжекторные трубки. Весь мир пялился на эту эмблему» ко лишь
Глик, который немного увлекался символикой, узрел в схема­тическом изображении символ иллюминатов.
— Ты не специалист по символике, — заявила Макри, — и тебе следовало оставить все это дело парню из Гарварда.
Парень из Гарварда это дело проморгал.
Несмотря на то что связь этой эмблемы с братством «Иллю-минати* просто бросалась в глаза!
Сердце его пело рт счастья, В ЦЕРНе было множество ус­корителей, но на эмблеме обозначили только два. Число «2» отражаетлуализм иллюминатов. Несмотря на TQ ЧТО . больший-



АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
ство ускорителей имеет по одному инжектору, на логотипе их оказалось пять. Пять есть не что иное, как пентаграмма брат­ства. А за этим следовала его главная находка и самый блестя­щий журналистский ход — Глик обратил внимание зрителей на то, что эмблема содержит в себе большую цифру «6». Ее обра­зовывали пересекающиеся линии окружностей. Если эмблему вращать, то появлялась еще одна шестерка... затем еще одна.
Три шестерки! 666! Число дьявола. Знак зверя!
Нет, Глик положительно был гением.
Макри была готова его удавить,
Глик знал, что чувство зависти пройдет, и его сейчас зани­мала совсем иная мысль. Если ЦЕРН был штаб-квартирой со­общества, то не там ли должен храниться знаменитый алмаз,
известный под названием «Ромб иллюминатов»? Глик выудил сведения об алмазе из Интернета... «безукоризненный ромб,
рожденный древними стихиями природы, — столь совершен­ный, что люди замирали перед ним в немом восхищении».
Теперь Глик мечтал о том, чтобы этим вечером разрешить еще одну старинную тайну — узнать точное местонахождение алмаза.


ГЛАВА 102
Пьяцца Навона. Фонтан «Четыри реки».
Ночи в Риме, подобно ночам в пустыне, бывают, несмотря на
теплые дни, на удивление холодными. Лэнгдон ежился от холода в тени на краю площади, запахнув поплотнее свой твидовый пид­жак. Откуда-то издалека до него доносились шум уличного дви­жения и приглушенный звук работающих в домах телевизоров.
Весь Рим припал к экранам, упиваясь самыми свежими новостя­ми. Ученый взглянул на часы. Без четверти одиннадцать. Он по­радовался этим пятнадцати минутам незапланированного отдыха.
Площадь словно вымерла. Возвъпгакйцийся перед Яэнгдоном шедевр Бернини внушал мистический страх. Над пенящейся ча­шей клубилась водяная пыль, освещенная снизу расположенные ми под водой яркими лампами. Все это казалось каким-то вол­шебством. Воздух вокруг фонтана был насыщен электричеством.
Больше всего в фонтане изумляла его высота. Только цент­ральная часть сооружения — бугристая глыба белого итальян­ского известняка — имела высоту двадцать футов. Из пронизы­вающих ее многочисленных отверстий и гротов изливалась вода.
Эту глыбу со всех сторон окружали четыре явно языческого вида фигуры. А всю композицию венчал обелиск, поднимаю­щийся к небу еще на добрых сорок футов. На вершине обелис­ка нашел себе приют на ночь одинокий белый голубь.
Крест, подумал Лэнгдон, вспомнив о расположении вех, ука­зующих Путь просвещения. Фонтан Бернини на пьяцца Навона служил последним алтарем науки на этом Пути. Лишь три часа назад Лэнгдон стоял в Пантеоне, пребывая в полной уверенно­сти, что Путь просвещения разрушен и безнадежно потерян.
Оказалось, что он тогда чудовищно глупо заблуждался. На са­мом деле весь Путь остался в неприкосновенности. Земля. Воз­дух. Огонь. Вода. И Лэнгдон прошел весь этот путь от начала до конца.
Не совсем до конца, тут же поправил он себя. На Пути было не четыре, а пять остановок. Последняя веха — фонтан — каким-то образом указывала на конечный пункт — Храм Света, священ­ное убежище иллюминатов. Интересно, сохранилось ли это убе­жище, думал Лэнгдон, и не туда ли ассасин увез Витторию?
Он поймал себя на том, что вглядывается в фигуры на фон­тане, чтобы узнать, не указывает ли хотя бы одна из них на­правление местонахождения убежища. «И ангелы чрез Рим тебе укажут путь... » Почти сразу ему все стало ясно. На фонтане не было ни одного ангела. Во всяком случае, ангелов не было вид­но с того места, где мерз Лэнгдон... Он не помнил, чтобы. в прошлом видел на фонтане изваяния, имеющие отношение к христианству. Фонтан «Четыре реки» являл собой образчик язы­ческого искусства. Человеческие фигуры и все животные, вклю­чая броненосца, не имели никакого отношения к. религии. Ан­гел в их окружении торчал бы как одинокий палец.



АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
«Неужели я ошибся в выборе места? — лихорадочно думал Лэнгдон, припоминая изображение креста на карте. — Нет! — решил он, сжимая кулаки. — Фонтан «Четыре реки» идеально вписывается в общую картину».

В десять часов сорок шесть минут из проулка в дальнем
конце площади вынырнул черный микроавтобус. Лэнгдон не
обратил бы на него внимания, если бы автобус не двигался с выключенными фарами. Подобно акуле, патрулирующей залив, автомобиль проехал по всему периметру площади.
Лэнгдон пригнулся, укрывшись за огромными ступенями, ведущими к церкви Святой Агнессы на Арене. Теперь он сле­дил за микроавтобусом, осторожно выглядывая из-за камня.
Автобус сделал по площади два полных круга, а затем на­правился к ее центру, в направлении фонтана Бернини. Когда машина остановилась, ее скользящие в пазах дверцы оказались
в нескольких дюймах от кипящей воды. Водяная пыль над ча­шей фонтана начала закручиваться спиралью.
У Лэнгдона появилось нехорошее предчувствие. Не слиш­ком ли рано явился ассасин? Он ли прибыл в микроавтобусе? Ученый думал, что убийца поведет свою жертву через всю пло­щадь, подобно тому как сделал это у собора Святого Петра, и
тем самым даст возможность выстрелить в себя без помех. Од­нако, поскольку ассасин прибыл на микроавтобусе, правила игры коренным образом менялись.
Дверь машины неожиданно скользнула в сторону.
На полу машины корчился в муках обнаженный человек. Оьгбылобмбтан ^ многими ярдами тяж*елой цепи. Пытаясь осво­бодиться, человек метался в своих оковах. Но цепь была слиш­ком тяжелой. Одно из звеньев попало в рот жертвы наподобие лошадиных удил и заглушало крики о помощи. Почти сразу Лэнгдон увидел и фигуру второго человека. Тот передвигался в темной глубине автобуса позади своей жертвы, видимо, закан­чивая приготовление к последнему акту трагедий.
Лэнгдон знал, что в его распоряжении остаются считанные секунды.
Он вынул пистолет и снял пиджак, оставив его валяться на камнях площади. Пиджак сковывал движения, кроме того, уче­ный не хотел, чтобы бесценный листок из «Диаграммы» Гали­лея оказался вблизи воды. При любом исходе схватки документ должен остаться в безопасном сухом месте.
Американец осторожно двинулся вправо. Обойдя фонтан по
периметру, он остановился прямо напротив микроавтобуса. Массивное ядро фонтана не позволяло ему видеть, что проис­ходит с другой стороны. Ученый выждал пару секунд и помчал­ся прямиком к чаше, надеясь, что шум воды заглушит его шаги.
Добежав до цели, он перебрался через край бассейна и спрыг­нул в пенящуюся жидкость. Оказавшаяся ледяной вода доходи­ла ему до пояса. Лэнгдон заскрипел зубами и, преодолевая со­противление, зашагал по скользкому дну. Особую опасность
представлял покрывавший дно слой монет, брошенных на сча-
Фе туристами. Ноги разъезжались, и американец понял, что
ему потребуется нечто большее, нежели простое везение. Во­круг него клубилась водяная пыль, а он пытался понять, поче­му так дрожит пистолет в его руке - >т страха или от холода?..
Добравшись до центральной части фонтана, Лэнгдон дви­нулся влево. Он шел пригнувшись, стараясь держаться как можно ближе к мраморным фигурам. Когда ему удалось укрыться за изваянием лошади, он позволил себе выглянуть, чтобы узнать, tiTo происходит в микроавтобусе, от которого его теперь отде­ляло не более пятнадцати футов. Ассасин присел на корточки,
положив руки на стягивающие тело кардинала цепи. Убийца, видимо, готовился скатить несчастного через открытую дверь в фонтан* :
Стоя по пояс в воде, Лэнгдон поднял пистолет и выступил из тумана. Он казался себе каким-то водяным ковбоем, всту­пившим в последнюю схватку.
— Не двигаться! — Голос его был тверже, чем рука с зажа­тым в ней пистолетом.
Ассасин • досмотрел щ Лэнгдона, Несколько мгновений. он казался растерянным, напоминая человека, увидевшего привиде­ние. Но затем губы убийцы изогнулись в злобной ухмылке, и он поднял руки.
Вот, значит, как...
Выходите из машины!
А вы, кажется, сильно промокли.
Вы явились раньше назначенного срока.
Это потому, что мне не терпится вернуться к своей добыче.
Я буду стрелять без всякого колебания, — поднимая пи­столет, произнес Лэнгдон.
Бросьте1. Вы уже колеблетесь.
Американец почувствовал, как на спусковом крючке напряг­ся его палец. Кардинал лежал неподвижно. Старик обессилел. Казалось, что он умирает.
Развяжите его!
Забудьте о старце. Ведь вы же явились за женщиной. Толь­ко не надо прикидываться, что это не так.
Лэнгдон боролся с желанием покончить со всем этим, на­жав на спусковой крючок.
— Где она?
В безопасном месте. Ожидает моего возвращения. Она жива. Перед Лэнгдоном вспыхнул лучик надежды.
В Храме Света?
Вам никогда его не найти, — усмехнулся убийца. Ученый не верил своим ушам. Так, значит, храм еще стоит,
подумал Лэнгдон и спросил:
— Где он?
— Это место много веков оставалось тайной. Даже мне его открыли совсем недавно. Я скорее умру, чем нарушу это доверие.
— Я найду его и без вас.
>- Самоуверенное заявление.
'— Я же сумел дойти до этого места, — сказал Лэнгдон, ука­зывая на фонтан.
— Вы не единственный. Последний этап — самый трудный.
Лэнгдон сделал пару шагов вперед. Ноги предательски сколь­зили на россыпи монет. Ассасин сохранял изумительное спо­койствие. Он стоял в глубине микроавтобуса, подняв руки над



головой. Лэнгдон направил ствол в грудь убийцы, размышляя,
не стоит ли покончить со всем этим одним выстрелом. «Нет. Этого делать нельзя. Он знает, где Виттория. Ему известно, в каком месте спрятано антивещество. Мне нужна информация!»

Ассасин смотрел на Лэнгдона из глубины микроавтобуса,
испытывая к американцу даже некоторое подобие жалости. Этот человек уже успел доказать свою смелость. Но он — безнадежный дилетант. И это он тоже смог доказать. Отвага
без должного опыта самоубийственна. Существуют незыбле­мые правила выживания. Очень древние правила. И амери­канец нарушил их все.
«У тебя было преимущество неожиданности. И ты им так глупо не воспользовался».
Американец продемонстрировал нерешительность... впрочем, не исключено, что он рассчитывает на прибытие помощи... или на то, что ему удастся получить важную информацию...
Никогда не приступайте к допросу, не лишив жертву воз­можности сопротивления. Загнанный в угол враг смертельно опасен.
Американец снова заговорил. Он маневрировал, пытаясь нащупать болевые точки.
Убийца с трудом сдерживал смех.
Это тебе не голливудский фильм, в котором последняя пе­рестрелка предваряется длительным диспутом перед стволом пистолета. Здесь конец наступает сразу. Немедленно.
Стараясь не потерять зрительного контакта, убийца очень медленно поднял руки к крыше автобуса и нащупал там пред­мет, который ему был нужен.
Глядя прямо в глаза Лэнгдону, ассасин вцепился в этот пред­мет обеими руками.
Теперь оставалось лишь разыграть последнюю карту.
Его движение оказалось совершенно неожиданным. Лэнг-дону на миг показалось, что законы физики прекратили свое существование. Убийца, казалось, взлетел в невесомости, а обе его ноги со страшной силой ударили в распростертого на полу кардинала. Князь церкви выкатился из дверей и, подняв тучу брызг, рухнул в воду.
Фонтан воды ударил Лэнгдону в лицо, и он слишком поздно понял, что произошло. А произошло вот что. Убийца схватился за металлический желоб, по которому скользила дверь, и, ис­пользовав его как гимнастическую перекладину, широко кач­нулся. Теперь он летел на американца ногами вперед.
Лэнгдон нажал на спусковой крючок, и пистолет плюнул огнем. Пуля пробила подошву левого ботинка убийцы в том месте, где должен был находиться большой палец. Но в тот же
миг каблуки с силой врезались в грудь Лэнгдона, и оба против­ника рухнули в окрасившуюся кровью воду.
Погрузившись в фонтан с головой, Лэнгдон прежде всего
ощутил боль. Затем в дело вступил инстинкт самосохранения. Американец понял, что в его руке нет пистолета. Ассасин сумел
выбить его одним ударом. Задержав дыхание, Лэнгдон принял­ся шарить по скользкому дну, и вскоре в его руке оказалось что-то металлическое. Но это была всего лишь пригоршня мо­нет. Он открыл глаза и обежал взглядом освещенный бассейн.
Вода вокруг него бурлила, словно в ледяном джакузи.
Несмотря на нехватку воздуха, страх удерживал его на дне. Главное — не задерживаться на месте. Он не знал, откуда мог последовать очередной удар. Надо найти пистолет! Руки про­должали отчаянно шарить по дну.
«У тебя есть преимущество, — внушал он себе, — ты нахо­дишься в своей среде». Даже в пропитанной водой одежде Лэнг-
дон оставался отличным пловцом. Вода была его стихией.
Когда пальцы Лэнгдона вторично нащупали металл, он ре­шил, что фортуна наконец повернулась к нему лицом. Предмет в его руках пригоршней монет определенно не был. Он крепко схватил находку и потянул к себе. Но вместо того чтобы при­близить ее, он сам подтянулся к ней. Неизвестный предмет ос­тался неподвижным.
Еще не проплыв над извивающимся в агонии телом, Лэнг-дон понял, что схватился за цепь, удерживающую кардинала на
15 Д. Браун


дне бассейна. Лэнгдон замер на мгновение, увидев прямо под собой искаженное ужасом старческое лицо. Кардинал смотрел прямо ему в глаза со дна бассейна.
Лэнгдон схватился обеими руками за цепь и попытался под­нять несчастного на поверхность. Тело медленно двинулось вверх... совсем так, как поднимается тяжелый якорь. Лэнгдон потянул сильнее, и, как только голова кардинала возникла над поверхностью, старик несколько раз судорожно схватил воздух широко открытым ртом. Но затем тело старика резко дерну­лось, и Лэнгдон не удержал скользкую цепь. Кардинал Баджиа камнем пошел ко дну, скрывшись в бурлящих пузырьках пены. Лэнгдон нырнул с широко раскрытыми глазами и вскоре на­шел кардинала. На сей раз, когда он схватился за цепь, метал­лические оковы на груди Баджиа слегка разошлись, явив взору ученого страшные письмена. На груди несчастного было вы­жжено слово:

Через мгновение в поле его зрения возникла пара ботинок. Из мыска одного из них текла кровь.


ГЛАВА 103
На долю Лэнгдона, как ватерполиста, выпало гораз­до больше подводных битв, чем выпадает на долю обычного чело­века. Яростные схватки под водой, скрытые от глаз судьи, по сво­ему накалу ничуть не уступали самым жестоким соревнованиям по рестлингу. Лэнгдона били ногами и кулаками, царапали ногтя­ми и удерживали под водой. А один отчаявшийся защитник, от которого ему всегда удавалось уходить, как-то даже его укусил.
Но американец понимал, что битва в ледяной воде чаши фонтана Бернини не идет ни в какое сравнение с самой гряз-



АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
ной подводной возней в бассейне Гарварда. Здесь он не играл, а боролся за жизнь. Это был второй раунд их схватки — схватки без судьи и без права на реванш. Сила, с которой чужие руки придавливали Лэнгдона ко дну, не оставляла никаких сомне­ний: противник намерен его убить.
Американец инстинктивно рванулся вперед, словно торпе­да. Главное — освободиться от захвата! Но убийца потянул его
назад, полностью используя преимущество, которым не обла­дал ни один ватерполист-защитник. Обе его ноги твердо стояли на дне. Лэнгдон сложился пополам, пытаясь нащупать ногами дно. Ассасин, как показалось американцу, ослабил хватку... но тем не менее продолжал удерживать его под водой.
В этот момент Лэнгдон понял, что на поверхность ему не выбраться, и сделал единственное, что пришло ему в голову. Он перестал рваться наверх. Если не можешь двигаться к севе­ру, сворачивай на восток! Собрав последние силы, он обеими
ногами ударил по воде и сделал гребок руками, изобразив нечто
похожее на плавание стилем баттерфляй. Тело профессора рез­ко рванулось вперед.
Смена направления, похоже, застала ассасина врасплох. Не­ожиданный рывок в другую сторону вывел его из равновесия.
Захват ослабел. Лэнгдон еще раз ударил ногами. Ему показа­лось, что лопнул буксирный трос. Он был свободен. Ученый сделал резкий выдох и поднял голову над поверхностью воды.
Но времени ему хватило лишь на единственный вдох. Убийца,
снова оказавшись над ним, схватил его за плечи обеими руками и с нечеловеческой силой стал прижимать ко дну. Лэнгдон пы­тался встать на ноги, но ассасин навалился на него всем своим весом и, дав подножку, свалил на дно.
Лэнгдон боролся изо всех сил. От страшного напряжения все его мышцы налились болью. Он вглядывался в дно бассей­на через завесу воздушных пузырьков, пытаясь увидеть писто­лет. Но аэрация в этом месте была сильнее, чем где-либо, и вода вокруг него просто кипела. Он видел все хуже и хуже по мере того, как его лицо приближалось к прикрепленному ко
дну фонтана ослепительно яркому фонарю. Лэнгдон протянул руку и схватился за фонарь. Стекло было нестерпимо горячим. Несмотря на это, ученый не отпустил руку, а, напротив, попы­тался подтянуться к фонарю, чтобы встать на ноги. Но оказа­лось, что стойка фонаря крепилась на шарнирах. Она поверну­лась, и Лэнгдон тут же потерял последнюю опору.
Ассасин все сильнее придавливал его ко дну.
И в этот момент Лэнгдон увидел его. Из слоя монет на дне высовывался тонкий черный цилиндр. Глушитель пистолета! Лэнгдон вытянул руку, но как только его пальцы коснулись цилиндра, он понял, что это не металл. Это была пластмасса. Когда он потянул за непонятный предмет, из-под слоя монет появилась похожая на змею гибкая резиновая трубка. Трубка имела в длину два фута, и из нее вырывался поток воздушных пузырьков. Под руку ему попался вовсе не пистолет Оливетти, а один из многочисленных sputanti — аэраторов. Совершенно безопасных предметов, способных лишь генерировать воздуш­ные пузырьки.

А находящийся в нескольких футах от него кардинал Бад-жиа чувствовал, как его душа покидает тело. Хотя священно­служитель готовил себя к этому моменту всю свою жизнь, он и представить не мог, что его конец будет таким. Его телесная
оболочка пребывала в страданиях... Она была обожжена, по­крыта кровоподтеками, а теперь лежала на дне, придавленная
огромной железной цепью. Кардиналу пришлось напомнить
себе, что его страдания не идут ни в какое сравнение с тем, что пришлось испытать Христу. «Он умер за мои грехи...»
До Баджиа доносились звуки развернувшейся рядом с ним
схватки. Этот звук лишь усугублял страдания старика. Его по­хититель готовился отнять еще одну жизнь... жизнь человека с добрыми глазами, человека, который пытался протянуть ему руку помощи.
Страдающий кардинал лежал на спине и смотрел сквозь слой воды на черное небо над ним. На мш ему даже показалось, что он видит звезды.
Время.



АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
Оставив все страхи, кардинал Баджиа открыл рот и выдох­нул из груди воздух. Он знал, что это было его последнее дыха­ние, и спокойно наблюдал за тем, как дух его возносится к поверхности через стайку мелких воздушных пузырьков. Затем он рефлекторно вздохнул, и вместе с водой в его легкие впи­лась тысяча ледяных кинжалов. Боль продолжалась всего не­сколько мгновений.
После этого... наступил покой.
Не обращая внимания на боль в раненой ноге, ассасин со­средоточил все свое внимание на американце, который теперь был плотно прижат ко дну под слоем бурлящей воды. Пора заканчивать. Он усилил давление, понимая, что теперь Роберту Лэнгдону не удастся ускользнуть от смерти. Как он и рассчиты­вал, сопротивление жертвы постепенно ослабевало.
Неожиданно тело американца напряглось, а затем его нача­ла бить сильнейшая дрожь.
Вот оно, подумал убийца. Озноб. Так бывает, когда вода
проникает в легкие. Ассасин знал, что озноб продолжается не более пяти секунд.
На этот раз он продолжался шесть.
Затем, как и ожидал убийца, тело обмякло, как надувной шар, из которого выпустили воздух. Все кончено. Ассасин выждал еще тридцать секунд, чтобы дать воде пропитать всю ткань дыхатель­ных органов. Теперь он чувствовал, как тело Лэнгдона удержи­вается на дне самостоятельно, без каких-либо усилий с его сто­роны. Убийца отпустил труп, ухмыльнувшись при мысли о том,
что в фонтане «Четыре реки» прессу ждет двойной сюрприз.
— Мерзавец! — выругался ассасин, выбравшись из фонтана и взглянув на кровоточащую ногу.
Носок ботинка оказался разорванным, а кончик большого пальца был, видимо, оторван пулей. Проклиная себя за невни­мательность, он оторвал обшлаг брюк и затолкал ткань в дыру в
ботинке. Боль усилилась.
— Чтоб ты сдох, — пробормотал убийца и, скрипя зубами,
протолкнул тряпку как можно глубже. Кровотечение уменьши­лось, а через несколько секунд и вообще прекратилось.
Ассасин перестал думать о боли и сосредоточил все свои мысли на предстоящем удовольствии. Его работа в Риме завер­шена, и он прекрасно знал, что теперь может вознаградить себя за все вызванные ею неприятности. Надежно связанная Витто­рия Ветра ожидает его возвращения. Его вожделение не могли охладить ни ледяная вода, ни насквозь промокшая одежда.
«Я заслужил свою награду», — думал он, влезая в микроав­тобус.

А в другом конце Рима Виттория наконец пришла в себя. Очнулась она от боли. Боль сосредоточилась в позвоночнике, а все мышцы словно окаменели. Руки болели. Когда девушка по­пыталась пошевелиться, ее плечи свела судорога. Виттория не сразу догадалась, что ее руки связаны за спиной. Вначале она ничего не могла понять. Неужели она спит? Но боль в основа­нии черепа, которую ощутила девушка, попытавшись поднять голову, говорила о том, что это вовсе не сон. Когда ей удалось оглядеться по сторонам, ее растерянность переросла в страх. Она находилась в помещении со стенами из неотесанного кам­ня. Большая, залитая светом факелов комната была обставлена
прекрасной мебелью и очень напоминала какой-то странный
конференц-зал. Такой вид помещению придавали стоявшие по­лукругом старинные скамьи.
Виттория вдруг ощутила, что ее кожу ласкает прохладный
ветерок. Двустворчатая дверь неподалеку была раскрыта настежь, а за ней находился балкон. Девушка была готова поклясться,
что через щели в балюстраде ей виден Ватикан. ГЛАВА 104
Роберт Лэнгдон лежал на монетах, толстым слоем устилающих дно фонтана «Четыре реки». В его зубах все еще
был зажат пластмассовый наконечник. Воздух, который подни­мался от аэратора к поверхности воды, был пропитан запахом



моторного масла, и горло болело. Но Лэнгдон не жаловался. Главное, что он остался жив.
Ученый не знал, насколько точно имитировал утопление, но, проведя рядом с водой всю жизнь, не раз слышал, как это происходит. Одним словом, он старался изо всех сил. Перед самым концом он даже выдохнул из себя весь воздух и перестал дышать, чтобы тело пошло ко дну под собственной тяжестью.
Ассасин, слава Богу, поддался на уловку и отпустил свою жертву.
Оставаясь на дне фонтана, Лэнгдон выжидал до последнего.
Он чувствовал, что его вот-вот начнет душить кашель. Интересно,
уехал ли убийца или все еще торчит у фонтана? Набрав полную
грудь вонючего воздуха, Лэнгдон выплюнул трубку и проплыл под водой до скользкого основания центрального ядра творения Бер-нини. Соблюдая крайнюю осторожность и оставаясь в тени вели­чественного сооружения, он поднялся на ноги и выглянул из-за
мраморной фигуры, символизирующей одну из рек.
Микроавтобус исчез. Это было все, что ему требовалось уви­деть. Набрав полную грудь свежего воздуха, он тяжело побрел к тому месту, где ушел под воду кардинал Баджиа. Лэнгдон знал, что старик к этому времени давно находится без сознания и шансов вернуть его к жизни практически нет. Но попытаться все равно стоило. Найдя тело, он встал над ним, широко рас­ставив ноги, нагнулся и обеими руками взялся за опутываю­щую кардинала цепь. Когда голова Баджиа показалась на по­верхности, Лэнгдон увидел, что глаза старика закатились квер­ху, а глазные яблоки вывалились из орбит. Это был очень пло­хой знак. Пульса и дыхания, естественно, не было.
Профессор понимал, что для того, чтобы перетащить через
край фонтана обмотанное тяжелыми цепями тело, его сил не
хватит. Поэтому он оттащил кардинала к мелкому месту у цен­трального ядра фонтана, где камень изваяния спускался к воде пологим скатом. Ученый вытянул тело из воды, подняв его по скату как можно выше, и приступил к работе. Надавливая на закованную в цепь грудь кардинала, Лэнгдон первым делом от­качал воду из легких. После этого он приступил к искусствен­ному дыханию изо рта в рот. Каждый выдох он сопровождал тщательным отсчетом секунд, борясь с искушением дуть слиш­ком сильно и слишком быстро. Прошло три минуты, но созна­ние к старику не возвращалось. Через пять минут Лэнгдон уже знал, что все кончено.
II preferito. Человек, которому предстояло стать папой, ле­жал перед ним. Он был мертв.
Даже лежа на пологом склоне и находясь наполовину в воде, покойный кардинал Баджиа являл собой воплощение спокой­ного достоинства. Вода плескалась у его груди. Казалось, что она оплакивает кардинала... молит о прощении за то, что оказа­лась его убийцей... и пытается смыть свое имя, выжженное на груди старца.
Лэнгдон тихо положил руку на его лицо и прикрыл веки над закатившимися глазами, с изумлением почувствовав, что больше не в силах сдерживать слез. Еще миг, и ученый зары­дал. Впервые за много-много лет.


ГЛАВА 105
Туман усталости начал постепенно рассеиваться,
когда Лэнгдон отошел от кардинала в более глубокое место. Он
чувствовал себя одиноким и совершенно опустошенным. По­началу ему казалось, что от утомления он вот-вот рухнет в воду. Но американец, к немалому своему изумлению, вдруг ощутил новый прилив энергии. Он почувствовал, как его мускулы не­ожиданно налились силой, а мозг, не обращая внимания на душевные страдания, вычеркнул на время из сознания все, что случилось раньше, и сосредоточился на решении единственной
и жизненно важной задачи.
Надо найти убежище. Необходимо помочь Виттории. Повернувшись к центральному ядру творения Бернини, Лэнг-
дон принялся искать глазами последний указатель иллюминатов. Он знал, что одна из фигур, окружающих эту каменную глыбу, должна указывать на убежище. Но его надежды быстро угасли.


АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
Ему казалось, что даже журчание воды вокруг него звучит издев­кой. «И ангелы чрез Рим тебе укажут путь...» Лэнгдон отчаянно вглядывался в окружающие его фигуры. Этот фонтан — целиком языческий! На нем нет никаких ангелов!
Когда ученый закончил бесполезный поиск, его взгляд вдруг скользнул вверх, на венчающую сооружение каменную колон­ну. Четвертая веха, думал он, должна быть здесь. На одной из
оконечностей гигантского креста.
Изучая покрывающие обелиск иероглифы, он размышлял о том, не стоит ли поискать ключ к разгадке в египетских симво­лах. Но тут же отверг эту идею, сообразив, что обелиск на мно­го столетий старше творения Бернини, а иероглифы расшиф­ровали лишь после того, как был найден Розеттский камень*.
Но не мог ли Бернини вырезать на обелиске дополнительный
символ? Такой, который затерялся бы среди других иерогли­фов? В нем вновь вспыхнул лучик надежды, и он еще раз обо­шел скульптуру, вглядываясь во все четыре грани каменного столба. На это ушло две минуты. А когда он вернулся на то место, с которого начал осмотр, надежда погасла окончательно. Среди иероглифов не было более поздних добавлений, а уж ангелов и подавно.
Лэнгдон взглянул на часы. Стрелки показывали ровно один­надцать. Он не мог сказать, летит время или ползет. Его неот­ступно преследовали образы Виттории и ассасина. Еще раз обой­дя вокруг обелиска, ученый впал в полное отчаяние. Он поднял
голову, чтобы излить свое бессилие в крике, но уже готовый
вырваться горестный вопль застрял в его горле.
Лэнгдон смотрел на обелиск. То, что находилось на его вер­шине, он уже видел раньше, но тогда не обратил на это особого внимания. Теперь же вид этого предмета заставил его замереть.
Это не был ангел. Вовсе нет. Ведь вначале Лэнгдон решил, что
* Розеттский камень — базальтовая плита с параллельным текстом на греческом и древнеегипетском языках. Найден в 1799 г. Дешифров­ка текста положила начало чтению египетских иероглифов.
предмет этот вообще не является частью творения Бернини. Он тогда подумал, что на вершине камня сидело живое существо — одно из тех, что питаются отбросами громадного города.
Обыкновенный голубь.
Ученый внимательно взглянул на птицу. «Неужели это го­лубь?» — спрашивал он себя, вглядываясь вверх сквозь застила­ющую взор водяную пыль. Да, голубь. На фоне звезд был виден силуэт головки и клюва. С момента появления американца у фонтана птица не изменила положения, несмотря на то что под
ней только что кипела битва. Она сидела на верхушке обелиска,
обратив взгляд на запад.
Лэнгдон несколько секунд неподвижно смотрел на голубя, а затем запустил руку в фонтан и сгреб несколько монет. После этого он швырнул всю пригоршню к небу. Птица не пошевели­лась. Ученый повторил попытку. На этот раз одна монета попа­ла в цель. Над площадью раздался негромкий звук удара метал­ла о металл.
Проклятый голубь оказался бронзовым!
«Мы ищем ангела, а не голубя», — напомнил ему внутрен­ний голос. Но было поздно, Лэнгдон уже успел уловить связь. Он понял, что скульптор изваял вовсе не голубя.
Это была голубка.
Слабо осознавая, что он делает, Лэнгдон, поднимая брызги,
заспешил к центру фонтана, а добравшись до цели, принялся карабкаться вверх, наступая на громадные руки и головы изва­яний. Преодолев половину пути до основания обелиска, он вы­брался из водяного тумана, и голова птицы стала видна намно­го лучше.
Сомнений не было. Перед ним была голубка. Обманчиво
темный силуэт птицы был результатом городских испарений, за много веков заставивших почернеть некогда блестящую бронзу. В тот момент он окончательно понял значение изваяния... Не­задолго до этого он видел в Пантеоне изображение пары голу­бок. Пара голубок не таила в себе никакого скрытого смысла. Но эта голубка была одинокой.
Одинокая голубка в языческих представлениях была анге­лом мира.
Итак, Бернини избрал для своего ангела языческий символ,
чтобы скрыть его среди других изваяний фонтана. «И ангелы



чрез Рим тебе укажут путь». Эта голубка выступает в роли анге­ла! Лэнгдон не мог представить себе более удачного места для последней вехи иллюминатов, чем вершина обелиска.
Птица смотрела на запад. Лэнгдон попытался проследить за ее взглядом, но не увидел ничего, кроме окружающих площадь домов. Он пополз выше. В его памяти совершенно неожиданно всплыла цитата из святого Григория Нисского*: «Когда душа достигает просветления... она принимает форму прекрасной голубки».
Лэнгдон продолжал свое восхождение к небу. Поближе к
птице. Добравшись до платформы, на которой стоял обелиск, он решил лезть дальше. Однако, оглядевшись, ученый понял,
что в этом нет никакой необходимости. Его взору открылся
весь Рим, и это зрелище было потрясающим.
Слева от него сияло хаотическое скопление прожекторов
осаждавших собор Святого Петра журналистов. Справа виднел­ся дымящийся купол церкви Санта-Мария делла Виттория. Не­посредственно перед ним на порядочном удалении находилась пьяцца дель Пополо. А прямо под ним была последняя точка. Гигантский крест, каждую оконечность которого венчал обе­лиск. Лэнгдона, когда он взглянул вверх на голубку, начала бить дрожь. Он посмотрел в ту сторону, куда был обращен взор брон­зовой птицы, и тотчас увидел это.
Все было очень просто. Очень ясно. И абсолютно очевидно.
Глядя вдаль, Лэнгдон не мог понять, почему местонахожде­ние убежища иллюминатов так долго оставалось тайной. Он смотрел на гигантское здание на берегу реки, и ему казалось, что город перестал существовать... полностью растворился во тьме. Это здание было одним из самых знаменитых сооружений
* Святой Григорий Нисский (ок. 335 — ок. 394) — прославился
литературной и учено-богословской деятельностью.
Рима. Оно возвышалось на берегу Тибра, одним углом почти примыкая к Ватикану. Здание имело округлую форму и было окружено крепостной стеной в форме квадрата. Вокруг нее был разбит парк, имеющий форму пятиугольника.
Древняя каменная стена перед замком была залита мягким светом, а на самом верху величественного сооружения красо­вался гигантский бронзовый ангел. Ангел указывал мечом вниз, в самый центр замка. Картину довершал ведущий к главному входу в замок знаменитый мост Ангелов, который украшали
фигуры двенадцати посланцев небес, изваянных самим Берни-ни, по шесть с каждой стороны.
Лэнгдон сделал еще одно потрясающее открытие. Верти­кальная линия креста, образованного четырьмя алтарями на­уки, проходила точно по центру замкового моста, деля его на
две равные части. Указатель совсем в духе иллюминатов!
Лэнгдон поднял с мостовой твидовый пиджак, стараясь дер­жать его подальше от мокрого тела. Затем он впрыгнул в укра­денный автомобиль и, нажав пропитанным водой ботинком на
педаль акселератора, устремился в ночь.


ГЛАВА 106
В 11:07 машина Лэнгдона мчалась вдоль Тибра по
набережной Тор ди Нона. Американец уже видел сквозь темно­ту конечный пункт этой гонки. Впереди и чуть справа возвы­шалось громадное, похожее на гору сооружение.
Castel Sant' Angelo — замок Святого ангела.
Неожиданно, без всякого указателя, перед ним возник по­ворот на мост Ангелов. Лэнгдон ударил по тормозам и резко бросил машину вправо. В поворот он вписался, но мост оказал­ся закрытым. Машина проскользила юзом с десяток футов и остановилась, столкнувшись с одной из блокирующих путь не­высоких цементных тумб. Остановка была настолько резкой,
что Лэнгдон ударился грудью о руль. Он совсем забыл, что мост Ангелов в целях сохранности был полностью отдан в распоря­жение пешеходов.
Оправившись от удара, Лэнгдон заковылял прочь от разби­той машины, сожалея о том, что не избрал другой путь. Он страшно замерз, и всю дорогу от фонтана его била дрожь. Про-
Это сделаю не я, — ответил ассасин, вынуждая против­ника продвинуться чуть дальше вдоль стены. — Эта честь при­надлежит самому Янусу.
Неужели вождь иллюминатов намерен лично заклеймить камерария? :

Власть имеет право на привилегии.
Но сейчас никто не может проникнуть в Ватикан!
— Только в том случае, если не имеет приглашения, — са­модовольно ухмыльнулся ассасин.
Лэнгдон перестал что-либо понимать. Единственным чело­веком, чьего появления в данный момент ждали в стенах Вати­кана, был неизвестный, которого пресса успела окрестить «са­маритянином последнего часа». Человек, который, по словам Рошера, обладал информацией, способной спасти...
О Боже!
Ассасин, увидев замешательство Лэнгдона, радостно фыркнул.
— Меня тоже занимал вопрос, каким образом Янус сможет попасть в Ватикан. Но затем в машине я услышал по радио сооб­щение о «самаритянине последнего часа». Ватикан примет его с распростертыми объятиями, — с улыбкой закончил ассасин.
Лэнгдон от неожиданности пошатнулся и едва не упал.
Янус — «самаритянин последнего часа»! Какой чудовищный
обман! Вожак иллюминатов с королевскими почестями будет доставлен прямиком в палаты камерария. Но каким образом Янусу удалось ввести в заблуждение капитана Рошера? Или
Рошер с самого начала был замешан в заговоре? При этой
мысли Лэнгдон похолодел. Надо сказать, что с того момента, когда он чуть не задохнулся в секретном архиве Ватикана, он перестал доверять этому швейцарцу.
Ассасин сделал резкий выпад и слегка зацепил бок Лэнгдона.
Американец отпрыгнул назад и яростно выдохнул:
— Янусу ни за что не удается вернуться оттуда живым!
— Есть идеи, ради которых стоит пожертвовать жизнью, — пожав плечами, ответил ассасин.
Лэнгдон понял, что убийца говорит серьезно. Янус прибы­вает в Ватикан с самоубийственной миссией. Неужели для него



АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
Лэнгдон снова успел отскочить назад. Ему казалось, что про­тивник гонит его вдоль стены в какое-то заранее намеченное
место. Но куда? Американец не мог позволить себе оглянуться.
Клеймо... • — выдавил он, — ...где оно?
Не здесь. Оно может находиться только у Януса.

Януса? — переспросил Лэнгдон, который не знал челове­ка с таким именем.
Вождь братства «Иллюминати». Он скоро должен при­быть в Ватикан.
— Глава иллюминатов должен появиться здесь?
— Для того, чтобы осуществить последнее клеймение. Лэнгдон бросил испуганный взгляд на Витторию. Девушка
выглядела на удивление спокойной. Закрыв глаза, она дышала
размеренно и глубоко. Создавалось впечатление, что Виттория
полностью отгородилась от окружающего ее мира. Неужели ей
предстоит стать последней жертвой? Или, может быть, это бу­дет он сам?
— Какая самоуверенность! — презрительно фыркнул асса-
син, вновь прочитав мысли ученого. — И вы, и она — ничто. Вы оба, вне сомнения, умрете. В отличие от вас последняя жерт­ва, которую я имею в виду, является по-настоящему серьезным противником.
Лэнгдон попытался сообразить, о ком может говорить асса-
син. Опасный противник? Все наиболее влиятельные кардина­лы умерщвлены. Папа мертв. Иллюминаты всех их уничтожи­ли. Лэнгдон прочитал ответ в глазах ассасина. Камерарий.
В течение всего времени, пока разыгрывалась эта трагедия,
камерарий Карло Вентреска оставался для мира единственным
лучом надежды. Камерарий за один вечер сделал для разобла­чения иллюминатов больше, чем все специалисты по теории заговоров за десятилетия. За это, видимо, ему и придется запла­тить жизнью. Братство «Иллюминати» избрало его своей послед­ней жертвой.
— Вам до него никогда не добраться, — с вызовом бросил Лэнгдон.
вал о себе знать. Противники молча тянули ржавую железку каждый в свою сторону.
Лэнгдон почувствовал, как железо скользит в его руках, и его ладони обожгла нестерпимая боль. Еще через несколько секунд Лэнгдон понял, что заостренный конец прута уже на­правлен на него. Охотник превратился в добычу.
Лэнгдону показалось, что на него обрушился тайфун. Асса-
син с улыбкой нанес серию ложных ударов, пытаясь прижать противника к стене.
— Помните вашу американскую поговорку? — ухмыляясь,
спросил убийца. — О кошке, которую сгубило любопытство?
Он двигался настолько быстро, что Лэнгдону с трудом уда­валось следить за его перемещениями. Он проклинал себя за совершенно непростительное легкомыслие. Тем не менее мыс­ли об увиденном никак его не оставляли. Шестое клеймо иллю­минатов?
— Я никогда ничего не читал о шестом клейме братства
«Иллюминати», — машинально пробормотал он себе под нос.
Оказалось, что эти слова были произнесены достаточно гром­ко, и ассасин их услышал.
— Думаю, все же читали, — ухмыльнулся убийца, вынуждая
Лэнгдона отступать вдоль овальной стены.
Ученый же пребывал в полной растерянности. Он был уве­рен, что ничего не слышал о шестом клейме. У иллюминатов их было всего пять. Он пятился назад, оглядывая комнату в поис­ках хоть какого-нибудь оружия.
— Абсолютный союз четырех древних элементов природы, — сказал ассасин, не прекращая наступления. — Последнее клеймо по своему совершенству превосходит все остальные. Однако бо­юсь, что увидеть его вам все же не удастся.
Лэнгдон в этот момент вообще мало что видел. Он продол­жал пятиться, лихорадочно пытаясь найти путь к спасению.
А вы его видели? — спросил он, пытаясь выиграть время.
Возможно, когда-нибудь я удостоюсь этой чести. Если
сумею себя проявить. — Ассасин сделал выпад в сторону Лэнг-дона, явно наслаждаясь этой игрой.



В центре стола находился простой медный ларец, покры­тый древней патиной. Ларец имел пятиугольную форму, и его крышка была открыта. Внутри ларца в пяти подбитых бархатом
отделениях покоились пять клейм. Клейма были выкованы w железа — большие рельефные наконечники с толстыми дере­вянными рукоятками. Лэнгдон не сомневался, что рельефные буквы образуют слова: ИЛЛЮМИНАТИ, ЗЕМЛЯ, ВОЗДУХ, ОГОНЬ, ВОДА.
Американец резко оглянулся, опасаясь, что ассасин, вос­пользовавшись временной потерей его внимания, совершит на­падение. Но тот и не думал этого делать. Создавалось впечатле­ние, что эта игра его не только позабавила, но даже несколько освежила. Лэнгдон с трудом заставил себя сосредоточить вни­мание на противнике. Но ларец по-прежнему не выходил у него из головы. И не только потому, что вид клейм оказал на него гипнотическое воздействие: лишь немногие ученые верили в существование этих предметов, не говоря уже о том, чтобы их увидеть. До Лэнгдона вдруг дошло, что в ларце присутствовало нечто такое, что вызвало у него неосознанную тревогу. Пока ассасин совершал очередной маневр, ученый ухитрился бро­сить еще один взгляд на медную шкатулку.
Боже!
Пять клейм помещались в ларце в пяти отделениях, распо­ложенных вдоль каждой из сторон пентаграммы. Но в центре шкатулки имелось еще одно отделение. Оно было пустым, од­нако явно предназначалось для еще одного клейма... гораздо
большего, чем остальные, и при этом с квадратной головкой. Последовавшая атака была молниеносной. Ассасин обрушился на него, как хищная птица. Лэнгдон,
чье внимание противнику все же удалось отвлечь, попытался остановить нападение, но железный прут в его руке стал тяже­лым, словно ствол дерева, и ответный удар оказался слишком медленным. Ассасин сумел увернуться, а когда Лэнгдон возвра­щал свое оружие в исходное положение, убийца мгновенно вы­бросил вперед руку и схватился за прут. Захват оказался на ред­кость сильным, ушиб руки от падения саркофага никак не да-

дон всеми силами старался этого не допустить. Убийца двинул­ся к Виттории, но Лэнгдону удалось пресечь и эту попытку.
— Еще есть время, — рискнул начать переговоры Лэнгдон. — Скажите, где скрыта ловушка с антивеществом, и Ватикан запла­тит вам во много раз больше, чем иллюминаты.
— Ваша наивность, профессор, меня поражает.
Лэнгдон сделал выпад. Ассасин уклонился от удара. Ученый
двинулся вокруг скамьи, держа оружие перед собой. Ему хоте­лось загнать противника в угол. Но он тут же опомнился, сооб­разив, что помещение Храма Света имеет овальную форму. «Я, видимо, совсем утратил разум! Здесь же нет никаких углов... » Как ни странно, но ассасин не пытался ни атаковать, ни
бежать. Он просто играл в предложенную Лэнгдоном игру, хлад­нокровно чего-то выжидая. Чего именно?
Убийца продолжал двигаться кругами, удерживая американца в постоянном напряжении. Все это начинало походить на бес­конечную шахматную партию. Железная палка в руках Лэнгдо-
на с каждой минутой становилась все тяжелее, и он вдруг по­нял, чего ждет убийца: «Он хочет, чтобы я обессилел».
И этот план работал. Лэнгдону казалось, что на его плечи навалилась огромная тяжесть. Адреналин, который до этого под­держивал его силы, был на исходе. Ученый понял, что необхо­димо переходить к решительным действиям.
Словно прочитав мысли профессора, ассасин, как показа­лось Лэнгдону, намеренно повел его по направлению к стояще­му в центре комнаты столу. Лэнгдон краем глаза увидел, что на
столе в неровном свете факела поблескивает какой-то предмет.
Оружие? Американец, не сводя глаз с противника, совершил маневр, позволивший ему оказаться рядом со столом. Когда ассасин внимательно посмотрел на столешницу, Лэнгдон сде­лал все, чтобы не последовать его примеру и не заглотить со­вершенно очевидную наживку. Но инстинкт пересилил, и он покосился на стол.
Там было вовсе не оружие. Однако находившийся на столе
предмет приковал внимание ученого, вынудив его потерять еще несколько секунд драгоценного времени.


Ul ! АЧЕЫ И ДЕМВЫ
— Я ее зарежу, — ответил ассасин, поднося нож к горлу Виттории.
Лэнгдон ни секунды не сомневался, что этот человек пой­дет на убийство. И это заставило его снизить тон:
— Я думаю, что она предпочтет именно этот исход... прини­мая во внимание другой возможный вариант.
В ответ на оскорбление ассасин улыбнулся и сказал:
— Пожалуй, вы правы. У нее есть чем меня одарить. Ее смерть явилась бы лишь бесполезной растратой ценного мате­риала.
Лэнгдон шагнул вперед и, преодолевая резкую боль в по­врежденной руке, направил острый конец железного прута в грудь ассасина.
— Освободите ее.
На мгновение Лэнгдону показалось, что убийца обдумывает
этот вариант. Плечи ассасина обвисли, он глубоко вздохнул. И то
и другое могло быть признаком капитуляции. Но в тот же миг
рука убийцы с невообразимой скоростью взметнулась вверх, и в
воздухе блеснул клинок. Бросок был направлен в грудь профессо­ра, но Лэнгдон то ли инстинктивно, то ли от чрезмерного напря­жения и усталости упал на колени, и нож, пролетев над ухом, со
стуком упал на пол за его спиной. Промах нисколько не обескура­жил убийцу. Он улыбнулся Лэнгдону, который стоял на коленях,
зажав в руках свое оружие. Ассасин двинулся на американца, чем-то напоминая льва, крадущегося к своей жертве.
Лэнгдон с трудом поднялся на ноги и снова направил прут в грудь противника. Мокрые рубашка и брюки вдруг показа­лись ему страшно тяжелыми. Они сильно затрудняли его дви­жения. Полуобнаженный ассасин значительно превосходил аме­риканца скоростью. Рана на ноге совершенно не замедляла его движений, и Лэнгдон понял, что этот человек привык превоз­могать боль. Первый раз в жизни ученый пожалел, что у него с
собой нет крупнокалиберного револьвера.
Ассасин неторопливо перемещался по дуге, словно радуясь предстоящей игре. Держась все время вне зоны досягаемости, он пытался приблизиться к валяющемуся на полу ножу. Лэнг-
Виттория открыла глаза, поняв вдруг, что сама способна на убийство.
Ассасин повернул нож, и острие клинка, проткнув изнутри ткань шортов, снова возникло перед ее взором. Затем убийца вдруг прервал свое занятие и оглянулся. В комнату кто-то вошел.
— Отойди от нее! — прорычал голос от двери. Виттория не видела говорящего, но голос узнала сразу.
Роберт! Значит, он жив!
У ассасина был такой вид, словно перед ним вдруг возник­ло привидение.
— У вас весьма могущественный ангел-хранитель, мистер
Лэнгдон, — сказал он.


ГЛАВА 108
За ту ничтожную долю секунды, которая была у него для осмотра помещения, Лэнгдон успел понять, что находится в
священном месте. Украшения этой слегка вытянутой комнаты,
несколько поблекшие от старости, воспроизводили знакомые ему символы. Декоративная плитка в форме пятиугольников. Фрес­ки с изображением планет. Голубки. Пирамиды.
Храм Света. Простой и чистый.
Он у цели.
Прямо перед ним в ведущем на балкон проеме стены стоял ассасин. Неподалеку от него на диване лежала связанная, но
вполне живая Виттория. Увидев девушку, Лэнгдон ощутил не­сказанное облегчение. На какой-то миг их взгляды встретились,
и ученый увидел в ее глазах ураган эмоций — благодарность,
отчаяние, жалость.
— Итак, нам довелось встретиться снова, — сказал ассасин,
взглянул на металлический прут в руках Лэнгдона и, громко
рассмеявшись, закончил: — И на этот раз вы пришли ко мне, вооружившись этим?
— Развяжите ее.



АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
щейся на уровне его глаз щели под дверью. Стараясь ступать абсолютно бесшумно, он продолжил подъем.
Лэнгдон не имел ни малейшего представления о том, в ка­кой части замка сейчас находится. Но он знал, что поднялся достаточно высоко, чтобы оказаться где-то у его верхней точки. Он представил венчающего крышу гигантского ангела и решил, что скульптура должна находиться прямо над его головой.
«Храни меня, ангел!» — подумал он и, сжав крепче метал­лический прут, протянул руку к двери.
Виттория лежала на диване. Руки у нее страшно болели.
Придя в себя и поняв, что запястья связаны за спиной, она
попробовала освободиться. Для этого следовало максимально
расслабить все мышцы. Но времени на это ей не хватило. Жи­вотное вернулось в свое логово. Теперь он стоял над ней с об­наженной могучей грудью. На его торсе были видны оставлен­ные многочисленными битвами шрамы. Глаза, которые он не сводил с ее тела, были похожи на две черные щели. Виттория понимала, что ассасин рисует в своем воображении то, что ему предстоит совершить. Неторопливо, словно дразня свою жерт­ву, ассасин расстегнул свой пропитанный водой пояс и бросил
его на пол.
Ощутив, что на нее накатывает волна столь презираемого ею страха, девушка закрыла глаза. Открыв их снова, она увиде­ла, как убийца достал нож с выкидным лезвием и поднес кли­нок прямо к ее глазам.
В блестевшей как зеркало стали Виттория увидела отраже­ние своего искаженного ужасом лица.
Ассасин слегка развернул нож и провел тупой стороной лез­вия по ее животу. Ощутив прикосновение металла, девушка за­дрожала, словно от холода. Убийца с презрительной ухмылкой
завел острие клинка под пояс ее шортов. Виттория глубоко вздох­нула и снова закрыла глаза. Ассасин медленно продвигал лез­вие все глубже и глубже. Затем он наклонился и, обжигая ее
дыханием, прошептал:
— Этот клинок вырезал глаз твоего отца.
ческий прут с заостренным концом. Прут оказался страшно тя­желым, но лучшего оружия под рукой не было. Американец
надеялся, что фактора неожиданности и поврежденной ноги про­тивника будет достаточно, чтобы склонить чашу весов в его пользу. А еще он очень надеялся на то, что не явится со своей помощью слишком поздно.
Ступени винтовой лестницы настолько истерлись, что ста­ли наклонными. Лэнгдон поднимался, напрягая слух и опаса­ясь поскользнуться на стесанных камнях. По мере того как он поднимался, свет тюремного факела становился все более сла­бым и вскоре исчез совсем. Теперь американец шел в полной темноте. Перед его мысленным взором предстал призрак Гали­лея, поднимающегося по этим ступеням, чтобы поделиться своим видением мира с другими учеными мужами, разделяющими его веру в науку.
Узнав о местонахождении убежища иллюминатов, Лэнгдон
испытал сильнейшее потрясение, и этот шок никак не прохо­дил. Встречи ученых проходили в принадлежащем Ватикану зда­нии. В то время как швейцарские гвардейцы обыскивали под­валы и дома известных представителей науки, иллюминаты со­бирались здесь... прямо под носом у церковников. И такое ре­шение проблемы теперь казалось Лэнгдону наилучшим. Бернини, как глава проводивших здесь реставрационные рабо­ты архитекторов, имел доступ ко всем без исключения помеще­ниям замка Ангела. Он мог вести перестройку по собственному усмотрению, ни перед кем не отчитываясь в своих действиях.
Интересно, сколько еще тайных входов соорудил Бернини? И
какое число незаметных вех на них указывает? Храм Света.
Лэнгдон знал, что находится рядом с ним.
По мере того как ступени винтовой лестницы становились все уже, сужались и окружающие ее стены. Лэнгдону чудилось, что за его спиной шепчутся тени людей, принадлежащих исто­рии, но он продолжал восхождение. Увидев перед собой гори­зонтальный луч света, ученый понял, что от верхней площадки
его отделяют всего несколько ступеней. Свет шел из находя­несколько шагов, замер. Кровавый след не вел в этот подзем­ный переход. Лишь переведя дух, ученый увидел вырубленное в
камне над дверью слово. IlPassetto.
И он снова, не поверил своим глазам. Ему много раз дово­дилось слышать и читать об этом тоннеле, но никто не знал, где находится вход в него. И Passetto, или Малый переход, был уз­ким, длиной примерно в три четверти мили тоннелем, проруб­ленным между замком Святого ангела и Ватиканом. Именно по этому потайному лазу папы убегали во время осады... тай­ком пробирались к своим любовницам или отправлялись в за­мок Ангела, чтобы там насладиться видом мучений своих не­другов. Считалось, что в наши дни оба входа в тоннель надеж­но закрыты, а ключи от замков хранятся в одном из сейфов города-государства. Лэнгдон с ужасом понял, каким образом иллюминаты попадают в Ватикан и выходят из него. Он спра­шивал себя, кто из находящихся за святыми стенами оказался предателем и смог завладеть ключами. Оливетти? Кто-то дру­гой из числа швейцарских гвардейцев? Впрочем, теперь это
уже не имело значения.
Кровавые следы на полу вели к другому концу темницы. Лэнгдон двинулся в том же направлении. С этой стороны вход в тюрьму закрывала ржавая металлическая дверь, с которой сви­сали служившие запором металлические цепи. Скреплявший цепи замок валялся на полу, и дверь стояла распахнутой. За ней виднелась уходящая круто вверх винтовая лестница. Плита пола перед дверью также имела форму пентаграммы. Лэнгдон, дро­жа, смотрел на каменный пятиугольник. Неужели эта каменная глыба помнит прикосновение резца самого Бернини? На арке
двери, в самой верхней ее точке были вырублены крошечные херувимы. Перед ним, вне всяких сомнений, был вход в Храм
Света!
Кровавые следы вели вверх по ступеням. Лэнгдон понимал,
что ему необходимо обзавестись хоть каким-нибудь оружием. Любым предметом, который мог бы помочь в неизбежной схват­ке. В одной из камер Лэнгдон нашел четырехфутовый металли­колотилось так, словно хотело вырваться из груди. Бессилие отчаяния и ненависть мешали ему мыслить четко.
Увидев на полу пятна крови, он решил, что это кровь Вит-тории. Однако, проследив взглядом за расположением пятен, он понял, что это следы от ног. Шаги были очень широкими, и кровоточила лишь левая нога. Ассасин!
Лэнгдон двинулся по кровавому следу, его тень плясала на стене, с каждым шагом становясь все бледнее. Создавалось впе­чатление, что кровавый путь ведет в глухой угол комнаты и там исчезает, и это приводило его в недоумение.
Дойдя до темного угла помещения, Лэнгдон не поверил сво­им глазам. Гранитная плита в полу здесь оказалась не квадрат­ной, как все другие, а пятиугольной. Вершина безукоризнен­ной по форме пентаграммы была обращена в самый угол ком­наты. Там, за хитроумно перекрывающими друг друга стенами, обнаружилась щель. Лэнгдон протиснулся в узкое простран­ство между стенами и оказался в подземном переходе. Прямо перед ним были остатки деревянной решетки, некогда перего­раживавшей этот проход.
За решеткой в глубине тоннеля был виден свет.
Лэнгдон перешел на бег. Перебравшись через обломки гни­лого дерева, он помчался в направлении светового пятна и очень скоро оказался в другом, гораздо большем, чем первое, поме­щении. Здесь на стене мерцал одинокий факел. Ученый нахо­дился в той части замка, куда не было проведено электриче­ство... и куда никогда не заходили туристы.
Темница.
Помещение было разбито на десяток крошечных тюремных камер. Большинство закрывающих их железных решеток давно
проржавели насквозь. Лишь на одной, самой большой камере
решетка сохранилась. На каменном полу узилища валялись пред­меты, вид которых поверг Лэнгдона в ужас. Черные сутаны и красные пояса. В этом месте он держал кардиналов!
В стене рядом с этой камерой находилась распахнутая на­стежь небольшая железная дверь. За дверью открывался какой-то проход. Лэнгдон помчался к нему, но, не добежав до двери
На его языке этот акт назывался ghayat assa'adah, что можно перевести как «момент высшего наслаждения».
После этого он выйдет на балкон, чтобы увидеть финаль­ный триумф иллюминатов... акт мщения, о котором в течение многих столетий мечтало множество людей.
В идущем вниз тоннеле было темно. А как только Лэнгдон завершил полный круг, в нем воцарилась абсолютная тьма. Когда спуск закончился и дно тоннеля стало горизонтальным, Лэнг-дон замедлил шаг. Изменившееся эхо говорило о том, что он находится в каком-то обширном помещении. Ему показалось, что перед ним в темноте что-то едва заметно поблескивает... Он сделал еще пару шагов, и его вытянутая рука наткнулась на гладкую поверхность. Хром и стекло, Это был автомобиль. Про­ведя ладонью по машине, он открыл дверцу.
Под крышей автомобиля вспыхнул плафон. Лэнгдон отсту­пил на шаг и мигом узнал черный микроавтобус. Испытывая
радостное возбуждение, он нырнул в машину и стал осматри­вать салон в надежде найти оружие, которое могло бы заменить
ему утопленный в фонтане пистолет. Оружия он не нашел. Но
зато наткнулся на мобильный телефон Виттории. Трубка аппа­рата была разбита, и от него не было никакой пользы. Вид мо­бильника смертельно напугал Лэнгдона, и американец молил
небеса о том, чтобы не опоздать.
Протянув руку, он включил фары, и его взору открылось все помещение. Резкие тени на голых каменных стенах. Уче­ный сразу понял, что в свое время здесь держали лошадей и хранили амуницию. Кроме того, комната оказалась тупиком.
«Второго выхода здесь нет. Я выбрал неправильный путь!»
Лэнгдон выпрыгнул из микроавтобуса и еще раз вниматель­но изучил помещение. Никаких дверей. Никаких решеток. В
его памяти всплыло изображение ангела над входом в тоннель. Неужели это всего лишь совпадение? Нет! Ученый вспомнил и
те слова, которые убийца произнес у фонтана: «Она в Храме
Света... ожидает моего возвращения». Лэнгдон продвинулся
слишком далеко, чтобы сейчас потерпеть фиаско. Его сердце


вполне современного вида дверях висели тяжелые замки. Во всяком случае, не здесь, решил он, продолжая бег.
Лэнгдон сделал почти полный круг, прежде чем увидел пе­ресекающую двор засыпанную гравием дорогу. Одним концом эта подъездная аллея упиралась в подъемный мост, который
Лэнгдон уже видел с внешней стороны стены, а другой ее ко­нец исчезал в чреве крепости. Дорога уходила в своего рода тоннель — зияющую темную пасть цитадели. И traforof Лэнгдо-ну приходилось читать о проходящих внутри крепостей спи­ральных пандусах. Пандусы были настолько широкими и высо­кими, что тяжеловооруженные рыцари могли быстро добраться по ним до верхних этажей сооружения. Вот путь, по которому проследовал ассасин. Закрывающая въезд железная решетка была поднята, и Лэнгдон вбежал в тоннель. Но как только он оказал­ся под сенью свода, его радость сменилась разочарованием. Спираль вела вниз.
Видимо, он избрал неверный путь, и эта часть il traforo вела не вверх, к ангелу, а вниз, в подземелье.
Лэнгдон стоял в зеве темной дыры, которая, как ему казалось, вела к центру Земли, и размышлял, что делать дальше. Выйдя во двор, ученый снова взглянул на балкон, и ему показалось, что он видит там какое-то движение. «Решай!» Поскольку иного выхода у него не было, он побежал вниз, в темноту тоннеля.

А высоко над ним ассасин стоял над своей жертвой. Внача­ле он погладил ее руку. Кожа девушки была похожа на шелк. Ассасин затрепетал, предвкушая, как через несколько минут
будет ласкать ее тело. Интересно, сколько способов он сможет найти, чтобы испытать всю полноту наслаждения?
Ассасин не сомневался, что заслужил эту женщину. Он от­лично сделал все, что хотел от него Янус, и эта девка была его боевым трофеем. Когда он с ней закончит, то стащит ее с дива­на и поставит перед собой на колени. Она снова его обслужит. И это станет символом ее полного подчинения. А затем, в мо­мент оргазма, он перережет ей горло.



АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
Житель Зеленого континента опустил антенну и рванул в
погоню за славой.
А в каменной палате высоко над городом ассасин стянул с ног мокрые ботинки и наложил повязку на раненый палец. Па­лец болел, но не настолько, чтобы помешать долгожданному удовольствию.
Он повернулся лицом к своей добыче.
Девушка лежала на спине на стоящем в углу комнаты дива­не. Ее руки были стянуты за спиной, а изо рта торчал кляп. Виттория находилась в сознании, и ассасин направился к ней. Она ему очень нравилась. В ее взгляде он увидел не ужас, а ненависть.
Что ж. Ужас придет позже.


ГЛАВА 10?
Роберт Лэнгдон бежал по внешней стене замка, благодаря власти Рима за то, что они подсвечивают сооруже­ния. Внутренний двор крепости был похож на музей старинно­го оружия — катапульты, пирамиды мраморных пушечных ядер
и целый арсенал иных устрашающего вида орудий убийства.
Днем замок был частично открыт для туристов, и реставраторы привели двор в его первоначальное состояние.
Лэнгдон посмотрел на цитадель. Массивная круглая башня
поднималась к небу на сто семь футов. В центре крыши на воз­вышении стоял бронзовый ангел. В комнате за балконом все еще мерцал свет. Лэнгдон хотел было крикнуть, но вовремя
передумал. Необходимо найти вход в замок.
Он посмотрел на часы. 11 часов 12 минут.
Сбежав вниз по проходящему внутри стены пандусу и ока­завшись во внутреннем дворе, американец помчался по часо­вой стрелке вокруг цитадели. «Как ассасин проник внутрь?» — думал он, миновав три наглухо замурованных портика. На двух
дэн браун j-^-j
Лэнгдон перевел взгляд на замок. Высота внешней стены, как
ему казалось, не превышала пятидесяти футов. Стены цитадели были значительно выше. Глубоко эшелонированная оборона, подумал он. До самого верха отсюда добраться невозможно, но если удастся преодолеть внешнюю стену...
Лэнгдон повернулся лицом к журналисту и, показывая на антенну, спросил:
— Насколько высоко выдвигается эта штука?
Спутниковая антенна? — растерянно переспросил авст­ралиец. — Метров на пятнадцать, наверное. Почему вас это ин­тересует?
Запускайте двигатель и подгоняйте машину к стене. Мне нужна ваша помощь.
— О чем это вы?
Лэнгдон разъяснил журналисту свои намерения.
— Вы что, с ума сошли? — спросил тот с округлившимися от возмущения глазами. — Телескопическая опора стоит двести тысяч долларов. И это вам не лестница!
— Вы хотите, чтобы ваш персональный рейтинг взлетел до
небес? Я располагаю информацией, которая прославит вас на весь мир.
— Информацией, которая стоит двести тысяч штук?! Профессор поведал ему, что может сообщить в обмен на
услугу.
Уже через девяносто секунд Роберт Лэнгдон, крепко вце­пившись в какой-то штырь, стоял на диске покачивающейся на ветру антенны. От земли его отделяли пятьдесят футов. Вытя­нув руку, он схватился за край стены и с некоторым трудом
переполз на более устойчивую опору.
— А теперь выкладывайте! — крикнул ;низу австралиец. —
Итак, где же он?
Лэнгдон чувствовал себя очень виноватым — но договор есть договор. Тем более что ассасин в любом случае все расска­жет прессе.
— Пьяцца Навона! — крикнул ученый. — В фонтане!

АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
— Мне нужен ваш телефон.
— Вызов не проходит, — пожал плечам австралиец. — Сам весь вечер пытаюсь пробиться. Линии переполнены.
— Вы, случайно, не видели, не входил ли кто-нибудь туда? —
спросил Лэнгдон, кивнув в сторону подъемного моста.
— Вообще-то видел. Какой-то черный микроавтобус весь вечер шнырял туда-сюда.
Лэнгдону показалось, что он получил сильнейший удар в
солнечное сплетение.
— Повезло мерзавцу, — продолжал австралиец, ткнув паль­цем в башню. Ему явно не нравилось, что с его места плохо виден Ватикан. — Держу пари, что оттуда открывается класс­ный вид. Я не смог пробиться к Святому Петру, и мне прихо­дится вести передачу с этого места.
Лэнгдон не слушал. Его мозг лихорадочно искал варианты спасения.
— Что скажете? — продолжал журналист. — Как вы относи­тесь к сообщению о «самаритянине последнего часа»?
— К чему» простите? — спросил Лэнгдон.
— Неужели вы не слышали? Капитану швейцарской гвар­дии позвонил какой-то тип и сказал, что располагает перво­классной информацией. Сейчас этот парень летит сюда. Уве­рен, что, если он разрядит обстановку... наши рейтинги взлетят
до небес.
Лэнгдон ничего не понимал. Какой-то добрый самаритя­нин... Может быть, этот человек знает, где спрятано антивеще­ство? Если так, то почему он просто не назвал это место швей­царским гвардейцам? Почему прибывает лично? Здесь явно было что-то не так, но на размышления у Лэнгдона времени не было.
— Эй, — сказал австралиец, внимательно вглядываясь в лицо американца, —- а вы не тот парень, которого я видел по ящику? Ведь это вы пытались спасти кардинала на площади Святого
Петра. Не так ли?
Лэнгдон не ответил. На глаза ему попалось хитроумное при­способление, установленное на крыше фургона. Это была ук­репленная на телескопической опоре телевизионная тарелка.
которой за свою долгую историю приходилось выдерживать осады берберов, мавров и других язычников. Он начал опасать­ся, что шансов проникнуть в цитадель у него ничуть не больше, чем у этих древних варваров.
«Виттория, — подумал Лэнгдон, — там ли ты?»
Здесь обязательно должен быть другой вход, решил он и
двинулся вдоль стены.
Свернув за угол, он оказался на набережной Ангелов. Здесь стена была обращена на запад. На набережной напротив стены
находилась небольшая парковка. Вскоре он увидел другой вход. Но и этот вход оказался недоступным, поскольку ведущий к нему подъемный мост находился в вертикальном положении. Лэнгдон снова поднял глаза на цитадель. Фасад замка освещал­ся декоративной подсветкой, а все крошечные окна сооруже­ния оставались черными. Лэнгдон посмотрел чуть выше и уви­дел балкон. Единственный во всей цитадели балкон выступал из стены центральной башни в сотне футов над землей, чуть ли не под тем самым местом, куда указывал меч ангела. Лэнгдону показалось, что мраморный парапет балкона озаряется каким-то слабым мерцающим светом, так, словно в комнате горит факел. Ученый замер, и его снова начала бить дрожь. Чья-то тень? Он напряженно ждал. Через некоторое время тень про­мелькнула снова, и его сердце забилось сильнее. В комнате кто-
то есть!
— Виттория! — крикнул он, будучи не в силах сдержаться.
Однако шум бурлящего за спиной Тибра заглушил его голос.
Он огляделся вокруг, безуспешно пытаясь отыскать взгля­дом швейцарских гвардейцев. Может быть, они все же слыша­ли его сообщение?
На парковке у реки стоял большой фургон прессы, и Лэнгдон
побежал к нему. В кабине машины какой-то пузатый мужчина в
наушниках крутил ручки настройки. Профессор постучал по дверце. Пузан вздрогнул от неожиданности, взглянул на мокрую одежду Лэнгдона и, стянув с головы наушники, спросил:
— Что случилось, приятель?
Журналист говорил с заметным австралийским акцентом.



АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
фессор накинул пиджак на мокрую рубашку, мысленно побла­годарив компанию «Харрис» за двойную фирменную подклад­ку. Лист из «Диаграммы» Галилея должен остаться сухим. Пря­мо перед ним, за мостом, закрывая полнеба, возвышалась ка­менная твердыня. Страдая от боли и ощущая неимоверную ус­талость во всем теле, Лэнгдон перешел на неровную, судорожную рысцу.
По обеим сторонам моста, словно белые часовые, стояли ангелы работы Бернини. Лэнгдону казалось, что посланцы не­бес указывают ему дорогу. «И ангелы чрез Рим тебе укажут путь...» По мере того как Лэнгдон приближался к замку, тот все
больше и больше напоминал неприступную скалу. С близкого
расстояния это сооружение казалось даже более величествен­ным, чем собор Святого Петра. Собрав последние силы и не сводя глаз с массивной цитадели, на самой вершине которой стоял гигантский ангел с мечом в руках, Лэнгдон сделал бросок
по направлению к бастиону.
В замке, казалось, никого не было. Лэнгдон знал, что Ватикан
в течение многих веков использовал это сооружение как усыпаль­ницу, крепость и убежище для пап во время осад, а также как узилище для врагов церкви. За свою длительную историю оно, видимо, знавало и других обитателей. Иллюминатов, например. И
за этим ученый видел какой-то таинственный смысл. Хотя замок был собственностью Ватикана, церковь пользовалась им лишь
время от времени, а Бернини в течение многих лет занимался его обновлением. Если верить слухам, в нем имелось множество сек­ретных ходов и потайных комнат, а его стены и подземелья были пронизаны тайными коридорами и тоннелями. Лэнгдон не со­мневался, что фигура ангела на крыше и окружающий крепость парк также были творениями Бернини.
Американец подбежал к чудовищно большим двустворча­тым дверям замка и навалился на них всем телом. Двери, что, впрочем, было неудивительно, даже не шелохнулись. На уров­не глаз Лэнгдон увидел два огромных железных дверных мо­лотка. Но стучать он не стал, понимая, что это бесполезно. Уче­ный отошел от дверей и окинул взглядом всю наружную стену,
г^т
АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
это вопрос чести? За какую-то долю секунды мозг Лэнгдона воссоздал всю цепь ужасных событий. Заговор иллюминатов приблизился к логической развязке. Клирик, которого они, убив папу, непроизвольно привели к власти, оказался весьма дос­тойным соперником, и вот теперь в последнем акте историче­ской драмы лидер сообщества «Иллюминати» решил лично его
уничтожить.
Лэнгдон вдруг ощутил, что стена за его спиной исчезла. Он сделал шаг назад, куда-то в ночь, и тотчас почувствовал дуновение ветра. Балкон! Теперь он понял, куда направлял его ассасин.
За его спиной открывался обрыв высотой в сто футов. Вни­зу, у основания цитадели, находился мощенный камнем внут­ренний двор. Лэнгдон видел его по пути к Храму Света. Не теряя ни секунды, ассасин резко бросился вперед и сделал глу­бокий выпад. Острие его импровизированного копья было на­правлено точно в грудь американца. Лэнгдон все же успел от­скочить, и металл, пробив рубашку, едва коснулся тела. Асса-син отвел металлический прут немного назад* готовясь нанести
последний решающий удар. Лэнгдон отступил еще на шаг и уперся в балюстраду балкона. Понимая, что следующий удар будет смертельным, ученый совершил абсолютно нелепое дей­ствие. Обернувшись, он исхитрился схватиться за металличе­ский прут. Ладонь обожгла острая боль, но он не отпустил ржа­вое железо.
На ассасина отчаянный поступок ученого, казалось, не про­извел никакого впечатления. Каждый из них тянул обломок ме­талла в свою сторону. Их лица сблизились настолько, что Лэнг-дон в полной мере ощущал зловонное дыхание убийцы. Прут начал постепенно выскальзывать из его руки. Ассасин суще­ственно превосходил американца силой. В последнем отчаян­ном акте самообороны, рискуя потерять равновесие, Лэнгдон вытянул ногу, чтобы ударить по поврежденному пальцу убий­цы. Но его противник был профессионалом и умело защищал
свое слабое место.
Неудачно разыграв свой последний козырь, Лэнгдон осо­знал, что проиграл всю партию.
Ассасин вдруг перестал тянуть прут на себя. Вместо этого он резко толкнул Лэнгдона назад и тем самым окончательно прижал его к перилам. Затем убийца схватил свое оружие за концы и надавил прутом на грудь противника. Ограждение бал­кона оказалось слишком низким. Оно не доходило даже до яго­диц Лэнгдона. Ассасин продолжал давить, и тело ученого про­гнулось назад над зияющей пустотой.
— Ma'assalamah, — произнес убийца. — Прощайте.
С этими словами он в последний раз надавил железным прутом на грудь профессора. Центр тяжести тела Лэнгдона сме­стился назад, и его ступни оторвались от пола. Повинуясь ин­стинкту самосохранения, ученый схватился за ограждение и вывалился в пустоту. Левая его рука соскользнула, но правой он держался крепко. Все кончилось тем, что он повис вниз го­ловой, зацепившись за ограждение одной рукой и согнутыми в коленях ногами.
Над ним нависала темная фигура ассасина, готового нанес­ти решающий удар. Когда прут пришел в движение, перед Лэнг-доном возникло удивительное видение. Возможно, это был пред­вестник неотвратимой смерти или просто результат слепого ужа­са, но позади темной фигуры убийцы он увидел какое-то не­обычное сияние. Казалось, что буквально из ничего вокруг
ассасина вдруг возникла светящаяся аура... а еще через миг Лэнг-
дон увидел быстро приближающийся огненный шар.
Убийца вдруг выронил свое оружие и издал страшный вопль. Железный прут, звякнув рядом с ученым об ограду балкона,
полетел вниз. Ассасин повернулся к Лэнгдону спиной, и в этот миг американец увидел ярко пылающий факел. Лэнгдон подтя­нулся повыше, и перед его взором предстала Виттория. Глаза девушки горели ненавистью и жаждой мести.
Она, размахивая факелом, стояла лицом к лицу с убийцей. Лэнгдон не мог понять, как ей удалось освободиться. Впрочем,
это не имело никакого значения. Ученый начал перебираться
через барьер назад на балкон.
Схватка не должна затягиваться. Ассасин по-прежнему ос­тавался смертельно опасным противником. Хрипя от ярости,



ангелы и демоны
убийца бросился на Витторию. Девушка попыталась уклонить­ся, но ассасин успел схватить факел и теперь пытался вырвать его из ее рук. Не теряя ни мгновения, Лэнгдон перебросил тело через барьер и ударил кулаком в черный пузырь ожога на обна­женной спине убийца. В этот удар он вложил все свои силы.
Вопль, вырвавшийся из горла ассасина, наверняка был слы­шен в Ватикане.
Убийца на мгновение замер, выгнувшись назад и выпустив из рук факел. Виттория ткнула клубком огня прямо ему в лицо.
Послышалось шипение горящей плоти, и убийца лишился ле­вого глаза. Ассасин снова вскрикнул и закрыл лицо руками.
— Око за око! — прошипела Виттория и, взмахнув факелом, словно бейсбольной битой, нанесла еще один удар.
Ассасин, едва удержавшись на ногах, отступил к ограде бал­кона. Лэнгдон и Виттория одновременно бросились к нему и
толкнули его в грудь. Убийца перевалился через ограждение и полетел в темноту. На этот раз он даже не вскрикнул. Они ус­лышали лишь звук глухого удара и хруст ломающегося позво­ночника. Ассасин рухнул спиной на сложенную под самым бал­коном пирамиду из мраморных ядер.
Лэнгдон обернулся и в немом изумлении посмотрел на Вит-
торию. Глаза девушки горели адским пламенем, а с ее плеч сво­бодно свисали недавно стягивающие ее путы.
— Гудини* тоже был знаком с системой йогов, — сказала она.


ГЛАВА 10"?
А тем временем на площади Святого Петра швей­царские гвардейцы выкрикивали приказы и размахивали рука­ми, пытаясь удалить зевак на безопасное расстояние. Успех в этом благородном деле гвардейцам явно не сопутствовал. Толпа
* Гарри Гудини (1874—1926) — знаменитый американский иллю­зионист и шоумен, прославившийся искусством освобождаться от лю-бык оков.
16 Д. Браун
была слишком плотной, а предстоящая гибель Ватикана, похо­же, интересовала зрителей гораздо больше, чем их собственная
безопасность. На установленных по периметру площади гиган­тских экранах в прямом эфире демонстрировалась ловушка ан­тивещества с дисплеем, ведущим отсчет оставшегося до взрыва времени. Это делалось по прямому указанию камерария. К со­жалению, даже изображение сосуда с быстро меняющимися на
дисплее цифрами оказалось неспособным отпугнуть любопыт­ствующих. Видя перед собой каплю антивещества, зеваки ре­шили, что эта кроха не столь опасна, как им пытаются вну­шить. Кроме того, для спасения у них, как им казалось, остава­лась еще уйма времени — почти сорок пять минут.

Тем не менее швейцарские гвардейцы единодушно решили,
что отважный шаг камерария, решившего поведать миру правду и привести зримые доказательства преступного заговора иллю­минатов, явился гениальным политическим маневром. Сооб­щество «Иллюминати», вне всякого сомнения, рассчитывало на
то, что Ватикан проявит свою обычную скрытность. Однако
заговорщики обманулись в своих ожиданиях. Камерарий Карло Вентреска проявил себя подлинным стратегом.

В Сикстинской капелле кардинал Мортати не находил себе
места. Стрелки часов миновали четверть двенадцатого. Многие коллеги кардинала продолжали молиться, но остальные топтались рядом с дверями, не скрывая своей тревоги в связи с приближе­нием назначенного часа. Некоторые из них, утратив контроль над собой, принялись молотить кулаками в запертые двери.
Стоящий с другой стороны лейтенант Шартран прислуши­вался к этому отчаянному стуку, не зная, как поступить. Он посмотрел на часы. Стрелки давно перевалили за одиннадцать. Но капитан Рошер дал точный приказ — не выпускать карди­налов без его особого распоряжения. Стук в дверь становился
все более настойчивым, и Шартран начал беспокоиться по-на­стоящему. Может быть, капитан просто забыл отдать приказ? После таинственного телефонного звонка все его действия ста­ли казаться лейтенанту, мягко говоря, странными.



ангелы и демоны Шартран достал портативную рацию.
Капитан! — сказал он после того, как произошло соеди­нение. — Говорит Шартран. Назначенное время прошло. Не следует ли мне открыть Сикстинскую капеллу?
Дверь должна оставаться на запоре. Мне кажется, я дал вам прямые указания на этот счет.
— Так точно, сэр, я просто...
— С минуты на минуту прибывает наш гость. Возьмите не­сколько человек и выставьте караул у дверей папского кабине­та. Камерарий ни при каких обстоятельствах не должен его по­кидать.
Простите, сэр, я не...
Чего вы не понимаете, лейтенант? Я неясно выразился?
Я все понял, сэр. Приступаю.

Несколькими этажами выше, в папском кабинете, камера-
рий, стоя на коленях рядом с камином, возносил молитву: «При­дай мне силы, Творец, сотвори чудо». Закончив молиться, ка-
мерарий машинально пошевелил уголь в очаге, размышляя о том, сможет ли он пережить эту ночь.


ГЛАВА 110
Одиннадцать часов двадцать три минуты. Тридцать
семь минут до полуночи.
Виттория, содрогаясь всем телом, стояла на балконе замка
Святого ангела. Девушка смотрела на ночной Рим полными слез
глазами. Ей страшно хотелось обнять Роберта Лэнгдона. Но сде­лать это она была не в состоянии. Ее тело словно онемело, так, как бывает при наркозе. Она медленно приходила в себя после
пережитого шока. Человек, убивший ее отца, лежал мертвый в
темном дворе замка, и она сама едва не стала его жертвой.
Когда Лэнгдон прикоснулся к ее плечу, она вдруг ощутила тепло, которое мгновенно растопило лед. Ее тело вернулось к жизни. Туман рассеялся, и она повернулась лицом к своему спасителю. Роберт выглядел просто ужасно. Казалось, что для
того, чтобы спасти ее, он прошел сквозь ад. Ну если и не через ад, то через чистилище — точно.
— Спасибо... — прошептала она.
Лэнгдон послал ей вымученную улыбку и напомнил, что это она заслуживает благодарности, ее умение выворачивать су­ставы спасло им жизнь. Виттория вытерла глаза. Ей казалось, что она может оставаться рядом с ним вечно, однако передыш­ка оказалась очень короткой.
— Нам надо выбираться отсюда, — сказал он.
Мысли Виттории были обращены в другую сторону. Она смотрела на Ватикан. Самое маленькое в мире государство на­ходилось совсем рядом. Сейчас оно было залито ослепитель­ным светом многочисленных прожекторов прессы. К своему ужасу, она увидела, что площадь Святого Петра все еще кишит людьми. Швейцарским гвардейцам удалось отогнать толпу на каких-то полтораста футов, и лишь небольшая площадка перед
самой базиликой была свободна от зевак. Меньше чем треть площади. Все прилегающие улицы были забиты машинами и
людьми. Те, кто находился на безопасном расстоянии, всеми силами пытались протиснуться поближе к центру событий, бло­кируя путь тем, кого швейцарцы стремились удалить с площа­ди. Люди находятся слишком близко! Очень близко!!!
Я иду туда! — бросил Лэнгдон.
В Ватикан? — не веря своим ушам, обернулась к нему
Виттория.
Лэнгдон сказал ей о «самаритянине» и о его уловке. Пред­водитель сообщества «Иллюминати» по имени Янус должен при­быть в Ватикан, чтобы заклеймить камерария. Этот акт был при­зван символизировать окончательную победу иллюминатов.
— Никто в Ватикане об этом не знает, — пояснил Лэнгдон, — и у меня нет возможности связаться со Святым престолом. По­скольку этот парень может прибыть в любую минуту, надо пре­дупредить гвардейцев до того, как они его пропустят.
— Но тебе ни за что не пробиться сквозь толпу.



— Путь туда существует, — без тени сомнения заявил уче­ный. — Можешь мне поверить.
Виттория догадалась, что Лэнгдон знает нечто такое, что ей неизвестно.
Я иду с тобой.
Нет. Зачем идти на риск нам обоим, если...
— Я найду способ убрать людей с площади! Им грозит страш­ная опас...
Закончить фразу ей не удалось. Балкон, на котором они
стояли, задрожал, а от оглушительного звука над головой со­дрогнулся весь замок. И в тот же миг им в глаза ударил поток ослепительно белого света, вспыхнувшего над площадью Свя­того Петра. «Боже мой, — подумала Виттория, — аннигиляция
произошла раньше времени!»
Но вместо раскатов взрыва до них донесся приветственный рев толпы. Виттория, прищурившись, пыталась установить ис­точник слепящего света. Оказалось, что это были лучи прожек­торов прессы, направленные, как показалось Виттории, прямо на них. Люди на площади, радостно вопя и показывая на что-то пальцами, тоже смотрели в их сторону. Грохот в небе нарастал,
а атмосфера на площади становилась все более радостной.
— Что за дьявол... — начал было Лэнгдон, но тут же умолк. Небо над их головой взорвалось громовым раскатом, и из-
за башни неожиданно вынырнул папский вертолет. Он летел в каких-то пятидесяти футах над их головами, держа курс на Ва­тикан. Когда сверкающая в лучах прожекторов машина находи­лась прямо над ними, замок Святого ангела задрожал. Прожек­тора неотрывно держали вертолет в своих щупальцах, а когда он пролетел, Лэнгдон и Виттория снова оказались в темноте.
Гигантская машина зависла над площадью Святого Петра,
и Виттория с тревогой подумала, что у них не осталось времени на то, чтобы предупредить камерария.
Подняв клубы пыли, вертолет опустился на очищенный от
людей участок площади у самого подножия ведущих к собору ступеней.
А мы гадали, как он прибудет, — сказала Виттория, уви­дев, как к вертолету побежал какой-то человек. Она ни за что бы его не узнала, если бы на нем не было красного берета. — Прием по первому разряду. Это капитан Рошер.
Кто-то должен их предупредить! — бросил Лэнгдон и,
стукнув кулаком по балюстраде балкона, повернулся, чтобы уйти.
— Постой! — схватила его за рукав девушка.
Виттория увидела нечто такое, во что отказывалась пове­рить. Дрожащей рукой она показала на вертолет. Нет. Ошибки
быть не могло. Даже на таком расстоянии. По наклонному тра­пу на площадь спускался еще один человек. Облик этого чело­века был настолько специфическим, что ошибиться было про­сто невозможно. Человек сидел в кресле. Оказавшись на ров­ном месте, он покатил его без видимых усилий и с удивитель­ной скоростью.
Кайзер на своем электрическом троне. Максимилиан Колер.


ГЛАВА 111
Колер в сопровождении Рошера катился по специ­альному подиуму для инвалидов в направлении Апостольского дворца. Роскошь коридоров бельведера вызвала у директора ЦЕРНа отвращение. Золота, пошедшего на отделку потолка, вполне хватило бы на финансирование всех онкологических ис­следований в течение целого года.
— Неужели здесь нет лифта?
— Лифт имеется, но нет электричества, — ответил Рошер, показывая на освещающие темное здание свечи. — Составляю­щий элемент нашей стратегии поиска.
— И эта стратегия, как я полагаю, оказалась безрезультатной? Рошер утвердительно кивнул.
У Колера начался приступ кашля. Директор подумал, что приступ, видимо, будет одним из последних, если не послед­ним. И эта мысль доставила ему удовольствие.



ангелы и демоны
Когда они, добравшись до верхнего этажа, направились к кабинету папы, им навстречу выступили четыре швейцарских гвардейца. Они были явно удивлены.
— Почему вы здесь, капитан? — спросил один из них. — Я думал, что этот человек располагает информацией, которая по­зволит...
— Он готов поделиться ею только с камерарием. Швейцарцы были явно изумлены и даже не пытались этого
скрыть.
Скажите камерарию, — с напором произнес Рошер, — что его желает видеть директор ЦЕРНа Максимилиан Колер. Причем немедленно.
Слушаюсь, синьор! — ответил один из гвардейцев и по­бежал к дверям кабинета.
Трое других остались на месте, преграждая путь посетите­лю. На Рошера они смотрели как-то странно. Можно было даже сказать, что в их взглядах сквозило подозрение.
— Придется подождать, капитан, пока мы не узнаем, жела­ет ли камерарий видеть этого человека, — сказал один из швей­царцев.
Колер, однако, не хотел ждать. Он резко развернул свое транспортное средство и попытался объехать кордон. Гвардейцы бросились наперерез.
— Fermati! Туда нельзя, синьор! Остановитесь!!!
Эти люди вызывали у Колера презрение. Оказывается, слу­жащие даже элитарных подразделений безопасности испыты­вают жалость к калекам. Директор понимал, что будь он чело­веком здоровым, то уже находился бы в наручниках. Но калеки столь беспомощны. Во всяком случае, так считает весь мир.
Директор знал, что, для того чтобы свершить задуманное, у него крайне мало времени. Он также знал, что может скоро умереть. Колера даже удивляло, насколько мало его беспокоит
перспектива собственной гибели. Смерть была той ценой, ко­торую он был готов заплатить. Он уже слишком много сделал для того, чтобы позволить какому-то ничтожному камерарию по имени Карло Вентреска уничтожить дело всей его жизни.
— Синьор! — кричали гвардейцы на бегу. — Остановитесь, синьор!
Когда один из них выхватил пистолет и направил его на Колера, тому не оставалось ничего, кроме как затормозить. В дело вмешался Рошер. Капитан выглядел очень виноватым.
— Простите, мистер Колер, — смущенно сказал он, — но
вам все же придется подождать. Всего несколько секунд. Никто не смеет вступить в кабинет папы без специального разреше­ния. Или приглашения, если хотите.
По выражению глаз капитана директор понял, что у него нет иного выбора, кроме как ждать.
«Ну что же, — подумал Колер. — Подождем».
Со стороны гвардейцев было жестоко остановить его крес­ло напротив высокого зеркала в позолоченной раме. Вид соб­ственного изуродованного тела вызвал у Колера отвращение, и с давних пор таящаяся в его сердце ярость закипела с новой силой. Как ни странно, но это его успокоило. Он находился в стане врагов — людей, которые отняли у него человеческий облик. Лишили достоинства. По их вине ему ни разу не при­шлось испытать прикосновения женщины... Из-за них он не мог гордо выпрямиться, чтобы с честью принять очередную
награду за научные достижения. Какой, черт побери, истиной
владеют эти люди? Какими, к дьяволу, доказательствами они
располагают? Книгой древних басен? Обещанием новых чудес? Наука творит чудеса ежедневно!
Колер несколько секунд вглядывался в свое отражение в зер­кале. В окаменевшие глаза. «Сегодня я могу погибнуть от руки религии, — думал он, — но это будет уже не в первый раз».
На какой-то момент он вдруг снова увидел себя одиннадца­тилетним мальчишкой в доме своих родителей во Франкфурте. Он лежит в своей постели на тончайших льняных простынях, насквозь пропитанных его потом. Юному Максу казалось, что
его бросили в огонь. Тело мальчика раздирала дикая боль. Ря­дом с кроватью на коленях стояли его отец и мать. Они истово молились вот уже двое суток.
В тени в углу комнаты стояли три лучших медика города Франкфурта


АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
— Умоляю вас пересмотреть свое решение! — воскликнул один из врачей. — Взгляните на мальчика! Лихорадка усилива­ется. Он страдает от боли. Ему грозит смертельная опасность!
Но Макс, еще не слыша ответа, знал, что скажет мама. Gott wird ihn beschuetzen.
«Да, — подумал Макс, — Бог меня защитит. — Вера в пра­воту мамы придавала ему силы. — Бог меня защитит».
Час спустя Максу стало казаться, что по его телу взад-впе­ред ездит грузовик. Мальчик был не в силах вдохнуть воздух, чтобы заплакать.
Ваш ребенок ужасно страдает, — произнес другой врач. — У меня в саквояже есть лекарство, единственная инъекция кото­рого...
Ruhe, bitte!* — не открывая глаз, оборвал врача отец Макса. Он продолжал возносить молитвы к Богу.
«Папа, ну пожалуйста! — хотелось крикнуть Максу. — Раз­реши им остановить боль!»
Но его мольба утонула в приступе кашля. Через час боль стала еще сильнее.
— Ваш сын может стать паралитиком, — не сдавался один из медиков. — Или даже умереть! В нашем распоряжении име­ется лекарство, способное ему помочь!
Фрау и герр Колер не позволили врачам начать лечение. Они не верили в медицину и медиков. Кто они такие, чтобы вмешиваться в великие замыслы самого Господа? Родители счи­тали, что надо молиться еще усерднее. Ведь если Бог благосло­вил их этим ребенком, то почему Он вдруг станет отнимать его у них? Мама шептала на ухо сыну, чтобы тот крепился. Она сказала, что Бог испытывает его... так же, как испытывал Авра­ама... проверяет крепость веры.
Макс пытался укрепиться в вере, но невыносимая боль ме­шала ему это сделать.
— Я больше не в силах на это смотреть! — крикнул один из
* Помолчите, пожалуйста! {нем.)
врачей и выбежал из комнаты.
К рассвету в Максе сознание едва теплилось. Все его мыш­цы напряглись в болевой судороге.
«Где же Ты, Спаситель? — спрашивал мальчик в полубреду. — Неужели Ты меня не любишь?!» Ему казалось, что жизнь уходит из его тела.
Мама так и уснула, стоя на коленях рядом с постелью и обнимая сына. Отец Макса стоял у окна и невидящими глазами смотрел в розовеющее небо. Казалось, он находится в трансе. Макс слышал его ровное бормотание. Отец продолжал молить Всевышнего о ниспослании исцеления его сыну.
Именно в этот миг Макс заметил парящую над ним фигуру.
Неужели ангел? Мир перед ним был словно в тумане, и он по­чти ничего не видел. Фигура что-то прошептала ему на ухо, но это не было голосом посланца небес. Макс узнал одного из врачей... того, который вот уже более двух дней сидел в углу комнаты, не переставая умолять родителей мальчика разрешить
ему использовать новейшее английское лекарство.
— Я никогда не прощу себе, если не сделаю этого, — про­шептал доктор, осторожно поднимая исхудавшую ручонку ре­бенка. — Это надо было сделать давно.
Макс почувствовал легкий укол. За раздирающей тело бо­лью он, был почти незаметен.
После этого доктор быстро собрал свои вещи. Но прежде чем уйти, он положил ладонь на лоб мальчика и сказал:
— Это должно спасти тебе жизнь. Я верю в великую силу медицины.
Через несколько минут Максу показалось, что его жилы на­полняются какой-то волшебной жидкостью. По всему его телу, гася боль, начало разливаться тепло. И наконец он уснул. В
первый раз за несколько дней.
Когда жар прекратился, родители возвестили об очередном чуде. Но когда выяснилось, что их сын навсегда останется ка­лекой, они пали духом и, усадив сына в инвалидное кресло, покатили его в церковь за советом.



АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
— Ваш сын выжил лишь Божьей милостью, — сказал им священник.
Макс молча слушал слова патера.
Но он же не может ходить! — рыдала фрау Колер.
Да, — печально кивнул священнослужитель. — Думаю, что Господь наказал его за недостаток веры.
Мистер Колер! — Это был швейцарский гвардеец, кото­рый заходил в кабинет папы. — Камерарий сказал, что согласен дать вам аудиенцию.
Колер пробурчал что-то невнятное и покатил по залу.
Ваш визит вызвал у него удивление, — продолжал швей­царец.
Не сомневаюсь, — ответил Колер, не прекращая движе­ния. — Но я хотел бы встретиться с ним тет-а-тет.
Это невозможно. Никто...
Лейтенант! — пролаял Рошер. — Встреча произойдет так, как того желает мистер Колер.
Швейцарец, казалось, не поверил своим ушам.
Однако у самых дверей кабинета Рошер разрешил своим
швейцарцам провести стандартную процедуру досмотра. Но в кресло Колера было вмонтировано такое количество разнооб­разной электроники, что их ручные детекторы оказались абсо­лютно бесполезными. Швейцарцы обыскали и директора, но,
поскольку перед ними был калека, сделали это довольно не­брежно. Револьвера, скрытого под сиденьем инвалидного крес­ла они не обнаружили. Не нашли они и еще одного предмета...
той вещи, которая должна была поставить финальную точку в
событиях этого затянувшегося вечера.
Когда Колер вкатился в кабинет, он увидел, что камерарий
стоит в одиночестве на коленях перед угасающим камином. При появлении посетителя клирик даже не открыл глаза.
— Признайтесь, мистер Колер, — произнес он, — ведь вы явились сюда для того, чтобы сделать из меня мученика. Не
так ли?
ГЛАВА 112
А в это время Лэнгдон и Виттория бежали по узко­му, ведущему в Ватикан тоннелю, именуемому II Passetto. Фа­кел в руках Лэнгдона выхватывал из тьмы лишь несколько яр­дов пространства перед ними. Расстояние между стенами под­земного хода едва позволяло пройти одному человеку, потолок был низким, а воздух — промозглым. Лэнгдон бежал в темноту, Виттория мчалась следом.
После того как они покинули замок Святого ангела, тон­нель пошел резко вверх и, врезавшись в стену бастиона, стал напоминать древнеримский акведук. Далее он тянулся горизон­тально до самого Ватикана.
Пока Лэнгдон бежал, перед его мысленным взором, как в калейдоскопе, мелькали какие-то смутные образы:' Колер, Янус,
ассасин, Рошер... шестое клеймо... «Уверен, что вы читали о
шестом клейме, — сказал убийца и добавил: — Последнее клей­мо по своему совершенству превосходит все остальные». Лэнг-дон был уверен, что не только не читал, но и не слышал о
существовании шестого клейма. Даже в рассказе крупнейших
знатоков теории заговоров не было никаких указаний, намеков или домыслов относительно существования подобного артефак­та. При этом ходили упорные слухи о многочисленных золотых
слитках и об уникальном, безукоризненном по форме алмазе,
получившем название «Ромб иллюминати». Одним словом, о
шестом клейме никаких упоминаний не имелось.
— Колер не может быть Янусом, — объявила Виттория, не
снижая темпа. — Это невозможно!
«Невозможно» было как раз тем словом, которое Лэнгдон
на этот день вообще выбросил из своего лексикона.
— Не уверен! — крикнул он через плечо. — У Колера есть серьезные причины быть недовольным церковью, и, кроме того, он пользуется колоссальным влиянием.
— В глазах людей этот кризис превращает ЦЕРН в какое-то
чудовище! Макс никогда не пойдет на то, чтобы бросить тень
на репутацию заведения.



АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
Как бы то ни было, думал Лэнгдон, но ЦЕРН этим вечером получил серьезную взбучку. И этот удар по репутации учрежде­ния стал прямым следствием той публичности, которую иллю­минаты постарались придать своим действиям. Однако он не мог решить, какой реальный ущерб понес этот всемирно изве­стный научный центр. Критика со стороны церкви была для ЦЕРНа явлением вполне привычным, и чем больше Лэнгдон
думал о происходящем, тем тверже укреплялся во мнении, что этот кризис скорее всего пойдет институту на пользу. Если це­лью заговора была реклама учреждения, то антивещество — это тот джекпот, получить который захотят многие страны и десят­ки, если не сотни самых влиятельных фирм. Вся планета гово­рила сейчас только о ЦЕРНе и о созданном им антивеществе.
Ты знаешь, что сказал однажды Пи-Ти Барнум*? — спро­сил Лэнгдон. — Он сказал: «Мне плевать, что вы обо мне гово­рите, но только произносите мое имя без ошибок!» Держу пари, что сейчас под покровом тайны выстраивается очередь из жела­ющих приобрести лицензию на производство антивещества. А после того как в полночь они увидят истинную мощь...
Ты не прав, — прервала она его. — Демонстрация де­структивной силы достижений науки не может служить рекла­мой. А что касается антивещества, то его разрушительная мощь, поверь мне, просто ужасна!
В таком случае все может быть гораздо проще, — сказал Лэнгдон, бросив тревожный взгляд на постепенно гаснущее пла­мя факела. — Колер мог сделать ставку на то, что Ватикан в своей обычной манере сохранит все в тайне и вообще не станет
упоминать об антивеществе, чтобы не повышать авторитета брат­ства «Иллюмината». Ведь до последнего времени церковь упорно твердила, что сообщество давно перестало существовать. Одна­ко камерарий кардинально изменил правила игры.
* П.Т. Барнум (1810—1891) — предприниматель в сфере развлече­ний. Произвел переворот в цирковом искусстве. Одним из первых по­нял значение пиара для шоу-бизнеса.
Некоторое время они бежали молча. И вдруг подлинная кар­тина событий предстала перед Лэнгдоном во всей своей полноте.
Точно! Колер никак не рассчитывал на подобную реак­цию камерария. Вентреска нарушил многовековую традицию Ватикана не сообщать внешнему миру о возникающих в его стенах кризисах и повел себя с предельной откровенностью. Во имя Бога он позволил показать по телевизору ловушку с анти­веществом. Это был блестящий ход, которого Колер совершен­но не ожидал. И по иронии судьбы удар, который нанесли ил­люминаты, обрушился на них самих. Сами того не желая, они сделали из камерария нового и очень авторитетного вождя цер­кви. Колер явился, чтобы его ликвидировать!
Макс, конечно, мерзавец, — сказала Виттория, — но он не убийца и никоим образом не мог быть замешан в смерти папы.
В памяти Лэнгдона прозвучали слова Колера, произнесен­ные им тысячу лет назад в ЦЕРНе: «В научных кругах у Ветра было множество врагов. Его ненавидели ревнители чистоты на­уки. Они утверждали, что использование аналитической физи­ки для утверждения религиозных принципов представляет со­бой вероломное предательство науки».
Не исключено, что Колер узнал об антивеществе несколь­ко недель назад, и ему не понравилось, что это открытие может содействовать укреплению,религии.
И из-за этого он убил моего отца? Чушь! Кроме того, Макс Колер не знал о существовании нашего проекта.
Вполне вероятно, что, пока ты отсутствовала, твой отец не выдержал и решил посоветоваться с директором о том, как поступить дальше. Ты же сама говорила, что отца беспокоили моральные последствия открытия субстанции, обладающей столь
разрушительной силой.
— Просить нравственной поддержки у Максимилиана Ко­лера? — презрительно фыркнула Виттория. — Не думаю, что п апа мог это сделать!
Тоннель поворачивал на запад. Чем быстрее они бежали, тем более тусклым становился свет факела в руках Лэнгдона.
Он опасался, что, когда тот погаснет окончательно, они ока­жутся в полной темноте.



ангелы и демоны
— Кроме того, — продолжала приводить свои аргументы Виттория, — с какой стати Колер стал звонить тебе рано утром
и просить о помощи, если сам стоял у истоков заговора?
Лэнгдон уже задумывался об этом и поэтому ответил без задержки:
— Обращением ко мне он прикрыл свои тылы. После этого никто не мог обвинить его в бездействии в условиях разразив­шегося кризиса. Скорее всего Колер не ожидал, что нам удаст­ся продвинуться так далеко.
Мысль о том, что он стал объектом манипуляций со сторо­ны директора ЦЕРНа, выводила Лэнгдона из себя. Участие из­вестного ученого в решении кризиса повышало авторитет ил­люминатов. Пресса весь вечер цитировала выдержки из его пуб­ликаций, а присутствие в Ватикане профессора Гарварда убеж­дало скептиков втом, что сообщество «Иллюмината» — не давно канувший & Лету факт истории, а современная сила, с которой следует считаться.
Репортер Би-би-си уверен, — продолжал американец, — что ЦЕРН стал новым убежищем иллюминатов.
Что?! — едва не споткнувшись от изумления, воскликну­ла Виттория. — Он это сказал?
Да. В прямом эфире. Он сравнил ЦЕРН с масонской ложей — безвредной организацией, послужившей иллюмина­там своеобразной крышей. Подавляющему большинству чле­нов организации об этом, естественно, неизвестно.
— Бог мой* Это же приведет к гибели института!
Лэнгдон не был уверен в столь плачевном для центра исхо­де, однако высказанная тем репортером гипотеза перестала ка>-заться ему притянутой за уши. ЦЕРН служил домом для сотен ученых из десятков стран мира и имел множество источников частного финансирования. А Максимилиан Колер был дирек­тором этого могущественного учреждения.
Да, Янус — это Колер.
— Если Колер не имеет к этому никакого отношения, — сказал Лэнгдон, как ему самому показалось, с вызовом, — то с
какой стати он здесь?
Видимо, для того, чтобы положить конец этому безумию. Чтобы продемонстрировать свою поддержку. В конце концов, он может оказаться настоящим самаритянином! Не исключено, что директору стало известно, кто знал об антивеществе, и он явился, чтобы поделиться этой информацией.
Убийца сказал, что Янус прибывает, чтобы заклеймить камерария.
Ты понимаешь, что говоришь? Это же самоубийство! Мак­су не выбраться оттуда живым.
«Может быть, как раз в этом еще одна цель его миссии», — подумал Лэнгдон, но ничего не сказал.

Сердце Лэнгдона едва не оборвалось, когда немного впере­ди в полутьме возникли очертания перегораживающей тоннель
металлической двери. Однако, приблизившись к преграде, они увидели, что старинный замок висит в петлях открытым. Дверь отворилась безо всякого усилия.
Лэнгдон облегченно вздохнул, убедившись в правильности
своей догадки о том, что древним тоннелем пользовались. Со­всем недавно. А если быть абсолютно точным, то сегодня. Он не сомневался, что четверо дрожащих от ужаса кардиналов были тайно доставлены в узилище именно этим путем.
Они возобновили бег. Откуда-то слева до Лэнгдона доноси­лась какофония звуков. Это шумела площадь Святого Петра. До цели было рукой подать.
Вскоре они уперлись в еще одну дверь. Она была более массивной, чем первая, но тоже оказалась незапертой. Как
только они прошли через нее, звуки на площади замерли где-го у них за спиной, и Лэнгдон понял, что они вступили в пределы Ватикана. Лэнгдона занимал вопрос, в каком месте
заканчивается этот древний проход. В садах? В базилике? В папской резиденции?
Затем тоннель вдруг кончился.
Тяжеленная дверь, в которую они уперлись, являла собой стену из клепаного железа. Даже в умирающем свете факела Лэнгдон смог увидеть, что поверхность двери была совершенно



ровной. На ней не было ни ручек, ни петель, ни замочных сква­жин. Возможность входа с их стороны исключалась.
Лэнгдон вдруг ощутил, что на него накатывает очередная волна паники. На жаргоне архитекторов эта весьма редкая раз­новидность дверей именовалась senza chiave, или односторон­ним порталом. Подобные двери создавали в целях безопаснос­ти, и открыть их можно было лишь с одной стороны. С той,
противоположной им, стороны. Надежды Лэнгдона и факел в
его руке угасли почти одновременно.
Он посмотрел на часы. Микки на циферблате, слава Богу,
продолжал светиться.
Одиннадцать двадцать девять.
Издав вопль, в котором звучало отчаяние бессилия, Лэнг-
дон отбросил факел и принялся колотить в дверь.


ГЛАВА 113
Нет, здесь явно что-то не так. Лейтенант Шартран стоял на часах у дверей папского каби­нета, ощущая то же напряжение, которое испытывали находя­щиеся рядом с ним гвардейцы. Похоже, они полностью разделя­ли беспокойство офицера. Встреча, конфиденциальность кото­рой они охраняли, была призвана спасти Ватикан от гибели. Во
всяком случае, так утверждал Рошер. В свете этих слов капитана
Шартран совершенно не понимал, почему инстинктивно он чув­ствовал опасность. Почему так странно ведет себя Рошер? Нет, определенно здесь что-то не так.
Капитан Рошер стоял справа от Шартрана, глядя прямо пе­ред собой. Взгляд начальника казался лейтенанту каким-то от­решенным, что капитану было совершенно несвойственно. Весь последний час Рошер вел себя очень подозрительно, принимая абсолютно нелепые решения.
«Кто-то из нас обязан присутствовать на встрече, — поду­мал Шартран, услышав, как Колер запирает за собой дверь. —
Почему Рошер позволяет ему это делать?!»
Но было во всем этом и нечто такое, что тревожило лей­тенанта еще сильнее. Кардиналы. Они по-прежнему оставались в Сикстинской капелле. Но это же безумие! Камерарий хотел, чтобы их эвакуировали еще пятнадцать минут назад! Рошер от­менил это распоряжение, не поставив в известность камерария. Когда Шартран выразил свое беспокойство, капитан едва не оторвал ему голову. Приказы старших по званию в швейцар­ской гвардии обсуждению не подлежали, а Рошер в данный
момент был командиром.
«Осталось всего полчаса, — подумал Рошер, взглянув на свой
хронометр швейцарского производства. — Поторопись же ты, ради Бога!»
Шартран жалел, что не слышит, о чем говорят що ту сторо­ну двери. Он понимал, что никто не сможет справиться с кри­зисом лучше, чем камерарий. На этого человека сегодня обру­шились тяжелые испытания, но он не дрогнул. Камерарий встре­тил врага с открытым забралом... Честный и искренний, он слу­жил для всех яркой путеводной звездой и образцом поведения.
Шартран гордился тем, что принадлежит к католической вере.
Бросив вызов камерарию Вентреска, иллюминаты совершили
большую ошибку.
Но размышления лейтенанта прервал какой-то странный
звук, донесшийся из коридора. Это был стук — приглушенный, но очень настойчивый. Рошер повернулся к Шартрану и молча показал в сторону коридора. Лейтенант кивнул, включил фо­нарь и отправился искать источник шума.
Стук становился все более отчаянным. Шартран пробежал
тридцать ярдов до пересечения с другим коридором. Шум доно­сился из-за угла за залом Клементина. Шартран ничего не пони­мал. Там находилась всего лишь одна комната — личная библио­тека папы. Библиотека его святейшества не открывалась со дня
кончины последнего понтифика. Там никого не могло быть! Шартран пробежал по другому коридору, снова завернул за
угол и бросился к библиотеке. Нельзя сказать, что деревянная дверь была очень внушительной, но в темноте даже она была
похожа на угрюмого и непреклонного часового. Звук ударов определенно доносился оттуда. Шартран не знал, как посту-

пить. Ему еще не приходилось бывать в личной библиотеке папы. Но, по правде говоря, там вообще мало кто бывал. В эту комна­ту можно было войти лишь в сопровождении его святейшества.
Шартран неохотно надавил на ручку двери. Как он и пред­полагал, дверь оказалась на замке. Лейтенант приложил ухо к деревянной панели. Стук стал более явственным. Затем он рас­слышал еще кое-что. Голоса! Там кто-то кричит!
Слов различить офицер не мог, но в криках явно звучали панические ноты. Неужели кто-то остался в библиотеке? Не­ужели швейцарские гвардейцы проявили несвойственную им небрежность, эвакуируя обитателей здания? Шартран не знал,
как поступить: то ли бежать назад к Рошеру за указаниями, то ли действовать самостоятельно? К дьяволу Рошера! Шартран был офицером, и его учили принимать решения самостоятель­но. Что лейтенант и сделал. Он вытащил из кобуры пистолет и выстрелил в то место, где должен был находиться язычок зам­ка. Расчет оказался точным. Древесные щепки полетели в раз­ные стороны, дверь распахнулась.
За порогом Шартрана встретила полнейшая тьма. Лейте­нант прибавил яркость фонаря и увидел прямоугольную комна­ту, восточные ковры, высокие книжные шкафы из дуба, мяг­кий кожаный диван и мраморный камин. Ему доводилось слы­шать рассказы о папской библиотеке, насчитывающей три ты­сячи старинных томов и несметное число современных журналов и газет. Его святейшеству немедленно доставлялись все изда­ния, которые он запрашивал. На кофейном столике рядом с диваном лежали научные и политические журналы. Они оста­вались нетронутыми со дня смерти папы.
Удары здесь слышались совершенно явственно. Шартран направил луч фонаря на противоположную от него стену, отку­да доносился шум. Там в стене, рядом с парой кресел, он уви­дел массивную и казавшуюся несокрушимой металлическую дверь. В самом центре ее Шартран увидел крошечную надпись, и у него перехватило дыхание...
II PASSETTO
* * *
Шартран смотрел и не верил своим глазам. Тайный Ттуть спасения! Молодой офицер, конечно, слышал об И Passetto, и до него даже доходили слухи, что вход в него находится в биб­лиотеке. Но все при этом утверждали, что тоннелем не пользо­вались вот уже несколько столетий! Кто же может ломиться в
дверь с другой стороны?!
Шартран постучал фонарем по панели. В ответ раздался взрыв приглушенных звуков. На смену стуку пришли голоса. Теперь они звучали громче, но все равно швейцарец лишь с огромным трудом разбирал обрывки фраз. Преграда между ним и людьми в тоннеле была слишком массивной.
...Колер... ложь... камерарий...
Кто вы? — во всю силу легких гаркнул Шартран.
...ерт Лэнгдон... Виттория Вет...
Шартран расслышал достаточно для того, чтобы испытать замешательство. Он же не сомневался, что они погибли!
— ...дверь... Откройте!
Шартран посмотрел на массивную дверь и решил, что без динамита ее не открыть.
Невозможно! — прокричал он в ответ. — Слишком прочная!
...встреча... остановите... мерарий... опасность... Несмотря на то что его специально готовили к подобного
рода экстремальным ситуациям, Шартран по-настоящему ис­пугался. Может быть, он что-то не так понял? Сердце было
готово выскочить из груди лейтенанта. Он повернулся, чтобы помчаться за помощью, но тут же окаменел. Взгляд его за что-то зацепился. Лейтенант присмотрелся получше и увидел нечто такое, что потрясло его даже больше, чем крики в потайном ходе. Из четырех замочных скважин двери торчали четыре ключа. Шартран снова не поверил своим глазам. Ключи? Как они здесь
оказались? Ключам от этой двери положено храниться в одном из сейфов Ватикана! Ведь потайным ходом не пользовались не­сколько столетий!
Шартран бросил фонарь на пол и обеими руками схватился за
головку ключа. Механизм заржавел и поддавался с трудом, но все же сработал. Кто-то пользовался дверью совсем недавно. Шарт-



ран открыл второй замок. Затем третий. Когда сработал механизм
последнего запора, лейтенант потянул дверь на себя. Металличе­ская глыба медленно со скрипом отворилась. Офицер поднял с пола фонарь и направил луч света в темный проход за дверью. Роберт Лэнгдон и Виттория Ветра, едва держась на ногах, ввали­лись в библиотеку. Их одежда была изодрана, и они были на­столько измождены, что смахивали на привидения. Но тем не менее и ученый, и девушка были живы на все сто процентов.
Как это прикажете понимать? — спросил Шартран. — Что происходит? Откуда вы взялись?
Где Колер?! — не отвечая на вопросы лейтенанта, крик­нул Лэнгдон.
— На встрече с камер...
Лэнгдон и Виттория собрали остаток сил и бросились мимо
него в темный коридор. Шартран развернулся и инстинктивно направил ствол пистолета им в спину. Но затем он опустил ору­жие и побежал следом за ними. Рошер, очевидно, услышал то­пот ног и, когда они появились в холле перед кабинетом, успел занять позицию у двери.
Стоять! —- взревел Рошер, направляя пистолет на Лэнгдона.
Камерарий в опасности! — выкрикнул ученый, поднимая
руки. — Откройте дверь! Макс Колер собирается убить камерария! Лицо Рошера исказила гримаса ярости.
— Откройте дверь! — крикнула Виттория. — Быстрее! Но они опоздали.
Из кабинета папы до них донесся душераздирающий вопль. Это кричал камерарий.


ГЛАВА 114
Замешательство длилось всего несколько секунд.
Камерарий Вентреска все еще заходился в крике, когда лей­тенант Шартран, оттолкнув Рошера, выстрелом разбил замок в
дверях кабинета. Гвардейцы ворвались в помещение. Лэнгдон и
Виттория вбежали следом за ними.
Их взорам открылось ужасающее зрелище.
Кабинет освещали лишь свечи и умирающее пламя очага. Ко­лер, опираясь о кресло, стоял на непослушных ногах рядом с ка­мином. Он направил пистолет на камерария, который, страдая от невыносимой боли, извивался на полу у его ног. Сутана камера-рия была разодрана, и на обнаженной груди виднелось угольно-черное пятно. Лэнгдон не мог разобрать изображение, но увидел, что на полу рядом с Колером валяется большое квадратное клей­мо. Металл все еще светился темно-вишневым светом.
Два швейцарских гвардейца открыли огонь мгновенно, без малейших колебаний. Пули ударили в грудь Колера, и тот рух­нул в свое кресло-коляску. Из ран на его груди с бульканьем хлынула кровь. Пистолет, вывалившись из руки директора, за­скользил по полу.
Потрясенный увиденным, Лэнгдон замер у дверей.
Виттория окаменела.
— Макс... — прошептала девушка.
Камерарий, все еще извиваясь на полу, подкатился к ногам Рошера и, показав пальцем на капитана, прохрипел единствен­ное слово:
— ИЛЛЮМИНАТ!
На лице камерария читались боль и ужас, и Лэнгдону пока­залось, что он является свидетелем средневековой сцены охоты на ведьм. Но жертвой пыток в данном случае был служитель церкви.
— Ублюдок! — взревел Рошер, наваливаясь на несчастного. —
Лицемерный свято...
Шартран, действуя чисто инстинктивно, всадил три пули в спину начальника. Тот рухнул лицом на пол и замер в луже
собственной крови. После этого лейтенант и гвардейцы подбе­жали к священнослужителю, продолжавшему биться в конвуль­сиях от невыносимой боли.
Оба гвардейца, увидев выжженный на груди камерария сим­вол, непроизвольно вскрикнули. И в этом крике слышался ужас.
Тот из швейцарцев, который смотрел на клеймо со стороны
головы камерария, в страхе отскочил назад.



I доз jj-

АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ

Шартрана вид клейма также поразил, однако лейтенант не
потерял присутствия духа и прикрыл страшный ожог на груди клирика краем разодранной сутаны.
Лэнгдон шел через комнату, и ему казалось, что все это
страшный сон. Стараясь не думать об открывающейся его взору
картине безумного насилия, он пытался осмыслить происходя­щее. Калека ученый прилетает в Ватикан, чтобы, заклеймив
высшего иерарха церкви, символически продемонстрировать господство науки. «Есть идеи, ради которых стоит пожертво­вать жизнью», — сказал ассасин. Лэнгдон не мог понять, каким образом калека смог справиться с камерарием. Однако не стоит забывать, что у него был пистолет. Впрочем, теперь это не име­ет никакого значения! Колер завершил свою миссию!
Поскольку камерарию уже оказывали помощь, профессор
обратил все свое внимание на дымящийся предмет, лежащий на полу рядом с креслом-коляской Колера. Шестое клеймо?
Чем ближе подходил ученый к этому предмету, тем меньше по­нимал, что находится перед ним. Клеймо имело форму доволь­но большого квадрата или, может быть, ромба. Лэнгдону пока­залось, что как по форме, так и по размеру оно точно соответ­ствовало центральному отделению ларца, увиденного им в Хра­ме Света. «Последнее клеймо — абсолютный союз четырех древних элементов природы, и по своему совершенству оно превосходит все остальные», — сказал тогда ассасин.
Ученый опустился на колени рядом с Колером и за деревян­ную рукоятку поднял с пола все еще излучавший тепло предмет,

Лэнгдон долго всматривался в рельеф и ничего не понимал.
Почему гвардейцы в ужасе закричали, увидев клеймо на груди
поднес его к глазам и увидел совсем не то, что ожидал увидеть.
камерария? Ведь это всего лишь квадрат, составленный из ка­ких-то бессмысленных значков. Самое совершенное из всех?
Симметрия, надо признать, здесь присутствует, рассуждал уче­ный, вращая клеймо. Однако во всем остальном он видел ка­кую-то абракадабру.
Почувствовав, как кто-то дотронулся до его плеча, он обер­нулся, рассчитывая увидеть Витторию. Однако лежащая на его плече рука была залита кровью. Она принадлежала Максими­лиану Колеру, тянущемуся к нему из своего кресла.
Лэнгдон выронил клеймо и вскочил на ноги. Этот человек жив!
Обмякший в своем кресле директор все еще дышал. Но он
явно умирал. Дыхание было прерывистым и неглубоким, хотя
Колер судорожно хватал воздух открытым ртом. Их глаза встре­тились, и Лэнгдон увидел в них то же ледяное выражение, с каким Колер встретил его этим утром в ЦЕРНе. Но теперь его глаза смотрели более холодно. Вся ненависть и злоба, которые скрывал в себе ученый, выплеснулись на поверхность.
Но тут тело Колера содрогнулось, и Лэнгдону показалось, что директор хочет подняться. Все остальные оказывали по­мощь камерарию, и рядом с умирающим был лишь америка­нец. Он хотел крикнуть, но волна энергии, исходящая от кале­ки в последние секунды его жизни, оказалась настолько мощ­ной, что Лэнгдон от изумления лишился дара речи. Ценой не­человеческих усилий директор поднял руку и извлек из
подлокотника кресла вмонтированный в него прибор размером со спичечную коробку. Трясущейся рукой он протянул прибор
Лэнгдону, и тот отпрянул, решив, что это какое-то оружие. Но оказалось, что это было нечто совсем иное. — Передайте... — свои последние слова Колер произносил сопровождаемым бульканьем хриплым шепотом, — передайте... прессе.
Сказав это, директор обмяк в кресле, и прибор упал ему на колени.
Лэнгдон посмотрел на коробку, которая явно имела какое-то отношение к электронике. На ее крышке были начертаны



слова «СОНИ РУВИ». Лэнгдон понял, что перед ним новей­шая, размером меньше ладони, видеокамера. «Ну и характер у этого парня!» — помимо воли восхитился Лэнгдон.
Колер, судя по всему, успел записать свое предсмертное по­слание и хотел, чтобы его получили средства массовой инфор­мации. Лэнгдон не сомневался, что это была своего рода про­поведь, восхваляющая науку и клеймящая то зло, которое несет людям религия. Лэнгдон решил, что за день уже успел доста­точно поработать на этого типа, и поспешил сунуть камеру в самый глубокий карман пиджака до того, как ее увидел Шарт-раи. «Твое предсмертное послание отправится в преисподнюю
вместе с тобой!»
Общую тишину нарушил голос камерария.
— Кардиналы... — выдохнул он, пытаясь принять сидячее положение.
Все еще в Сикстинской капелле, — ответил Шартран.
Эвакуировать... немедленно. Всех...
Лейтенант дал приказ одному из гвардейцев, и тот со всех
ног помчался в капеллу.
— Вертолет... — продолжил камерарий, кривясь от боли. — Вертолет... на площади... срочно в госпиталь...


ГЛАВА 11 5
Пилот находящегося у ступеней базилики папско­го вертолета сидел в кабине и энергично растирал виски. Како­фония звуков на площади не уступала шуму вращающегося на холостом ходу пропеллера. Поведение толпы ничем не напоми­нало торжественное бдение со свечами. Пилот не переставал удивляться тому, что протест все еще не превратился в полно­масштабный бунт.
За двадцать пять минут до полуночи площадь Святого Пет­ра по-прежнему была заполнена стоящими плечом к плечу людь­ми. Некоторые из них молились, другие рыдали, оплакивая цер­ковь, третьи выкрикивали непристойности в адрес религии.
«Попы получили то, что заслужили!» — вопили они. Но таких было явное меньшинство. Значительная часть собравшихся на площади во весь голос распевала отрывки из Апокалипсиса.
Голова пилота раскалывалась не только от шума, но и от слепящих лучей прожекторов прессы, бивших прямо в стекло кабины. Пилот прищурился и посмотрел на клокочущую массу. Над головами людей он увидел лозунги:

АНТИВЕЩЕСТВО - АНТИХРИСТУ!
ВСЕ УЧЕНЫЕ - САТАНИСТЫ НУ И ГДЕ ЖЕ СЕЙЧАС ВАШ БОГ?

Головная боль усилилась, и пилот застонал. Ему захотелось
натянуть на стекло кабины виниловый чехол, чтобы не видеть
этой вакханалии, но он знал, что этого делать нельзя, так как в любой момент могла последовать команда на взлет. Лейтенант Шартран только что передал ему по радио ужасное сообщение.
Камерарий подвергся нападению со стороны Максимилиана
Колера и получил серьезное ранение. Шартран, американец и женщина в шортах выносят камерария, чтобы доставить его на вертолете в госпиталь.
Пилот чувствовал свою личную вину за это нападение. Он клял себя за то, что не решился предпринять действия, на кото­рые толкала его интуиция. Забирая Колера в аэропорту, он уви­дел в помертвевших глазах ученого нечто странное. Что имен­но, пилот определить не мог. Но выражение глаз ему совсем не понравилось. Впрочем, это вряд ли имело какое-нибудь значе­ние. Все шоу срежиссировал сам капитан Рошер, и именно он настаивал на том, что этот парень спасет церковь. Видимо, ка­питан, ошибся.
Над толпой прокатилась очередная волна шума, и пилот уви­дел цепочку кардиналов, торжественно выходящих из Ватикана
на площадь Святого Петра. Чувство облегчения, которое испы­тали высокопоставленные священнослужители, оказавшись на
свободе, быстро сменилось изумлением. Кардиналов потрясло
то, что они увидели на площади.
Толпа шумела не переставая. Голова пилота раскалывалась от боли. Ему срочно требовалась таблетка аспирина. Может быть, даже три таблетки. Ему очень не хотелось отправляться в полет, напичкавшись лекарствами, но это было все-таки лучше, чем ле­теть с разламытающейся от боли головой. Пилот достал аптечку первой помощи, хранившуюся среди карт и справочников в ко­робке между двумя сиденьями. Он попытался открыть коробку, но та оказалась закрыта на замок. Пилот огляделся по сторонам в поисках ключа и, не увидев его, отказался от своей идеи. «Это явно не мой вечер», — подумал он и возобновил массаж головы.

А в это время в темной базилике Лэнгдон, Виттория и двое швейцарских гвардейцев, напрягая все силы, пробирались к глав­ному выходу. Не найдя ничего более подходящего, они вчетве­ром несли камерария на узком столе. Чтобы удерживать непо­движное тело в равновесии, им постоянно приходилось балан­сировать этими импровизированными носилками. Из-за две­рей до них доносился глухой ропот толпы. Камерарий пребывал
в полубессознательном состоянии.
Отпущенное им время стремительно истекало.


ГЛАВА 11 6
В одиннадцать часов тридцать девять минут они вышли из базилики. От ослепительного света направленных на них прожекторов на глазах Лэнгдона выступили слезы. Бе­лый мрамор собора сверкал так, как сверкает под ярким солн­цем девственно-чистый снег тундры. Лэнгдон прищурился и
попытался укрыться за гигантскими колоннами портика. Но свет лился со всех сторон, и спасения от него не было. Над толпой перед ним высился коллаж из огромных телевизион­ных экранов.
Лэнгдон стоял на верхней ступени величественной лестни­цы, чувствуя себя актером на самой большой в мире сцене. Ак­тером не добровольным, а ставшим таковым в силу стечения обстоятельств. Из-за стены слепящего света до него долетал шум двигателя вертолета и рев сотни тысяч голосов. Слева по на­правлению к площади двигалась группа кардиналов. Служите­ли церкви замерли в отчаянии, увидев разворачивающуюся на ступенях драму.
— Осторожнее, осторожнее, — приговаривал Шартран, когда группа начала спускаться в направлении вертолета. Все внима­ние лейтенанта было сосредоточено на столе с лежащим на нем камерарием.
Лэнгдону казалось, что они двигаются под водой. Его руки болели под тяжестью камерария и стола. Профессор думал, что
более унизительной картины, чем эта, быть просто не может.
Но уже через несколько секунд он убедился в обратном. Два репортера Би-би-си пересекали открытое пространство, чтобы
присоединиться к своим собратьям. Но, услышав усилившийся рев толпы, они обернулись и помчались назад. Камера Макри уже работала. Стервятники, подумал Лэнгдон.
— Стоять! —. крикнул Шартран. — Назад!
Но репортеры не остановились. Через шесть секунд все ос­тальные каналы начнут транслировать прямую передачу Би-би-
си, подумал Лэнгдон. Но он ошибся. Трансляция началась уже
через две секунды. Словно по команде со всех экранов на пло­щади исчезли бегущие цифры обратного отсчета и бодро лопо­чущие эксперты. Вместо них начался прямой показ того, что
происходило на ступенях собора Святого Петра. В какую бы
сторону ни смотрел Лэнгдон, его взору открывалось цветное изображение неподвижного тела камерария. Картинка давалась крупным планом.
Так нельзя, подумал Лэнгдон. Ему хотелось сбежать по лест­нице, чтобы прекратить издевательство, но сделать это он не мог. Кроме того, его вмешательство все равно оказалось бы бес­полезным. Лэнгдон не знал, что послужило причиной последу­ющих событий — рев толпы или прохлада ночи, но произошло нечто совершенно невероятное.
Подобно человеку, пробуждающемуся от кошмарного сна,
камерарий открыл глаза и резко поднялся. Центр тяжести стола



переместился, чего никак не могли ожидать носильщики. Стол наклонился вперед, и камерарий начал скользить по наклон­ной плоскости. Лэнгдон и другие попытались восстановить рав­новесие, опустив стол вниз. Но они опоздали. Камерарий со­скользнул со стола. В это невозможно было поверить, но он не упал. Ноги священника коснулись мрамора ступени, и он вы­прямился во весь рост. Некоторое время он, потеряв ориента­цию, стоял неподвижно, а затем заплетающиеся ноги понесли его вниз по ступеням прямо на Макри.
— Не надо! — закричал Лэнгдон.
Шартран бросился следом за камерарием, чтобы помочь тому
удержаться на ногах. Но клирик вдруг повернулся к лейтенанту — Лэнгдона поразил безумный взгляд округлившихся глаз священ­ника — и крикнул:
— Оставьте меня!
Шартран мгновенно отпрянул от него.
Дальнейшие события развивались с ужасающей быстротой. Разодранная сутана камерария, которая была лишь наброшена
на его тело, начала сползать. На какой-то миг Лэнгдону пока­залось, что одежда все же удержится, но он ошибся. Сутана соскользнула с плеч клирика, обнажив тело до пояса.
Вздох толпы на площади, казалось, облетел весь земной шар и мгновенно вернулся назад. Заработали десятки видеокамер, и сверк­нули сотни фотовспышек. На всех экранах возникло изображение
груди камерария с черным клеймом в центре. Некоторые каналы
даже повернули изображение на сто восемьдесят градусов, чтобы продемонстрировать страшный ожог во всех деталях.
Окончательная победа иллюминатов.
Лэнгдон вгляделся в клеймо на экране, и символы, которые он до этого видел отлитыми в металле, наконец обрели для него смысл.
Ориентация. Лэнгдон забыл первое правило науки о симво­лах. Когда квадрат не является квадратом? Он также совсем упустил из виду, что клеймо, отлитое из железа, не похоже на его отпечаток. Точно так же, как и обычная резиновая печать. Изображение на них является зеркальным. Когда он смотрел
на клеймо, перед ним был негатив!

Старинные слова, когда-то написанные кем-то из первых
иллюминатов, приобрели для Лэнгдона новый смысл: «Безуко­ризненный ромб, рожденный древними стихиями природы, —
столь совершенный, что люди замирали перед ним в немом вос­хищении».
Теперь Лэнгдон знал, что миф оказался правдой.
Земля, воздух, огонь, вода.
Знаменитый «Ромб иллюмината».

ГЛАВА 11?
Лэнгдон не сомневался, что такой истерии и хаоса,
которые воцарились на площади Святого Петра, Ватикан не
видывал за все две тысячи лет своей истории. Ни сражения, ни казни, ни толпы пилигримов, ни мистические видения... ничто не могло сравниться с той драмой, которая в этот момент раз­ворачивалась у подножия собора Святого Петра.
По мере того как разыгрывалась эта трагедия, Лэнгдону все больше казалось, что он смотрит на нее как бы со стороны. Ему чудилось, что он парит рядом с Витторией над ступенями, а время словно остановило свой бег...
Заклейменный камерарий...неистовствует,и его видит весьмир.,. Созданный дьявольским гением... «Ромбиллюминати»... Ведущий обратный отсчет времени секундомер отмеряет по­следние двадцать минут двухтысячелетней истории Ватикана... Но это было лишь началом.
Казалось, что в находящемся в своего рода посттравмати­ческом трансе клирике проснулись новые силы или что им ов­ладели демоны.



ангелы и демоны
Вначале камерарий принялся что-то шептать, обращаясь к невидимым духам. Затем, подняв глаза вверх, он вскинул руки к небу и выкрикнул:
— Ну говори же! Я Тебя слышу!
Это восклицание явно было обращено к самому Творцу. Лэнгдон все понял, и сердце его упало, словно камень. Виттория, видимо, тоже поняла.
— Он в шоке, — прошептала она с побелевшим лицом. Камерарий галлюцинирует. Ему кажется, что он беседует с Богом.
«Этому надо положить конец, — подумал Лэнгдон. — Его нужно доставить в госпиталь».
Подобный конец блестящего ума поверг ученого в смуще­ние и уныние.
Чуть ниже на ступенях Чинита Макри, видимо, найдя иде­альный ракурс для съемки, припала глазом к видоискателю ка­меры... Снятая ею картинка мгновенно возникала на больших экранах на площади. Площадь Святого Петра чем-то напомни­ла Лэнгдону не так давно модные кинотеатры под открытым небом, где фильмы смотрели, не выходя из машин. Отличие состояло лишь в том, что экранов было множество и на всех показывали один и тот же бесконечный фильм ужасов.
Сцена начала обретать поистине эпический размах. Каме-рарий, в разодранной сутане, с выжженным на груди черным клеймом, походил на только что прошедшего через адское пла­мя древнего рыцаря, получившего право напрямую общаться с
Богом. Он кричал, обращаясь к небесам:
— Ti sento, Dio! Я слышу Тебя, Боже!
Шартран, с выражением благоговейного ужаса на лице, еще на несколько шагов отступил от камерария.
Над толпой вдруг повисла абсолютная тишина. Казалось,
что она объяла не только Рим, но и вею планету. В этот момент все сидящие перед телевизионными экранами люди затаили ды­хание. За стоящим с воздетыми к небу руками священнослужи­телем молча следил весь земной шар. Страдающий от ран полу­обнаженный камерарий чем-то походил на Христа.
— Grazie, Dio! — воскликнул камерарий, и по его лицу раз­лилась радость. Казалось, что сквозь мрачные грозовые тучи проглянуло солнце. — Grazie, Dio! — повторил священник.
«Благодарю Тебя, Боже!» — машинально перевел Лэнгдон. Камерарий совершенно преобразился. Теперь он светился счастьем. Он смотрел в небо, отчаянно кивая.
— И на сем камне я создам церковь мою! — выкрикнул он в небеса.
Лэнгдону эта фраза показалась знакомой, но он не мог по­нять, в какой связи употребил ее камерарий.
Священник повернулся спиной к толпе и снова воскликнул:
— И на сем камне я создам церковь мою! — Затем он под­нял руки к небу и со счастливым смехом крикнул: — Grazie, Dio! Grazie!
Этот человек, вне всякого сомнения, утратил разум.
Весь мир следил за ним словно завороженный.
Но той развязки, которая наступила, не ждал никто.
Издав радостный вопль, камерарий заспешил назад в собор
Святого Петра.


ГЛАВА 118
Одиннадцать часов сорок две минуты. Лэнгдон даже в самом кошмарном сне не мог себе предста­вить, что окажется во главе группы людей, помчавшихся в ба­зилику, чтобы вернуть камерария. Но он стоял к дверям ближе
всех и действовал чисто рефлекторно.
«Здесь он умрет», — думал Лэнгдон, вбегая через порог в
черную пустоту.
— Камерарий! Остановитесь!
Тьма, в которую погрузился Лэнгдон, оказалась абсолютной.
От яркого света прожекторов на площади зрачки сузились, и поле зрения ученого ограничивалось лишь несколькими футами перед самым носом. Лэнгдон остановился, и до него донесся топот ног слепо мчавшегося в черный провал камерария.
Следом за американцем в собор вбежали швейцарцы и Вит­тория. Загорелись фонари, но батарейки к этому времени сели,
и вялые лучи были не в силах пробиться в глубь базилики, вы­хватывая из темноты лишь колонны да пол под ногами.
— Камерарий! — крикнул Шартран. — Синьор, подождите! Шум у дверей собора заставил всех обернуться. На свет­лом фоне возникла массивная фигура Макри с камерой на
плече. Красный огонек говорил о том, что передача все еще идет. Следом за ней появился Глик. В руке он держал микро­фон. Репортер орал благим матом, требуя, чтобы партнерша его подождала.
«Эти снова здесь! — возмущенно подумал Лэнгдон. — Не­ужели они не понимают, что сейчас не время?»
Вон отсюда! — выкрикнул Шартран, хватаясь за кобуру. — Все это не для ваших глаз!
Чинита! — взмолился Глик. — Это самоубийство! Бежим отсюда.
Макри, игнорируя призывы репортера, нажала на какую-то кнопку на камере, и всех присутствующих ослепил яркий луч света.
Лэнгдон прикрыл глаза и, крепко выругавшись, отвернул­ся. Когда он отнял ладони от лица, то увидел, что фонарь на камере журналистки бросает луч по меньшей мере на тридцать ярдов.
В этот момент до них издали долетел голос камерария:
— И на сем камне я создам церковь мою!
Макри направила камеру в сторону источника звука. В серо­ватой мгле в самом конце луча виднелось черное пятно. Это каме-
рарий с диким криком мчался по центральному нефу собора.
На какой-то миг все растерялись, не зная, как поступить, — такое впечатление произвела на них эта странная и страшная картина. Но потом словно прорвало плотину.
Шартран, оттолкнув Лэнгдона, помчался к камерарию. Аме­риканец бросился следом за ним. Виттория и швейцарские гвар­дейцы последовали их примеру.
Макри замыкала группу, освещая всем путь и одновремен­но передавая картину этой мрачной погони всему миру. Глик,
17 Д. Браун


ДЭН БРАУН r"-fЈ

проклиная все последними словами, неохотно трусил сзади и комментировал события, время от времени включая микрофон.
Главный неф собора Святого Петра (как где-то вычитал Шартран) по длине немного превосходил футбольное поле олим­пийского стадиона. Однако сейчас лейтенанту казалось, что неф длиннее поля по меньшей мере раза в два. Не снижая темпа, он
на бегу пытался сообразить, куда мог направиться камерарйй.
Священник был в шоке, он явно бредил, получив во время кро­вавого побоища в папском кабинете сильнейшую физическую
и моральную травму.
Откуда-то издали, из-за пределов зоны, освещаемой фона­рем камеры Би-би-си, доносился счастливый вопль камерария:
— И на камне сем я создам церковь мою!
Шартран знал, какие слова выкрикивает священник. Это была цитата из Евангелия от Матфея, а именно — глава 16, стих 18. Сейчас, когда до гибели церкви оставалось всего несколько ко­ротких минут, эти слова казались лейтенанту абсолютно неуме­стными. Камерарйй, несомненно, лишился рассудка.
А может быть, это все же не так?
Шартран всегда был убежден, что Бог никогда не вступает в
прямые контакты со своими чадами, а все чудесные события, пережитые когда-либо людьми, есть не что иное, как плод во­ображения фанатично настроенного человека, видящего и слы­шащего то, что он желает увидеть и услышать.
Но в этот миг у Шартрана возникло видение, ему показа­лось, что сам Господь явился перед ним, чтобы продемонстри­ровать свое беспредельное могущество.
Впереди, в пятидесяти ярдах от него, вдруг появился при­зрак, привидение... прозрачный, светящийся силуэт полуобна­женного камерария. Изумленный Шартран остановился, серд­це его замерло. Камерарйй воссиял! Лейтенанту казалось, что
тело клирика с каждым мгновением светится все ярче. Затем
оно стало погружаться в пол собора — все глубже и глубже.
Еще несколько секунд, и камерарйй, словно под влиянием ка­кой-то магической силы, полностью скрылся под землей.

ангелы и демоны
* * .
Лэнгдон тоже увидел этот фантом. И ему на миг показа­лось, что он стал свидетелем чуда. Но останавливаться в отли­чие от Шартрана ученый не стал. Пробежав мимо потрясенного лейтенанта, он устремился к месту, где исчез в полу камерарий.
Ему стало ясно, что произошло. Камерарий добежал до ниши
паллиума — освещаемого девяноста девятью лампадами углуб­ления в полу собора. Лампады бросали свет снизу, что и прида­ло камерарию вид призрака. Когда священнослужитель начал спускаться по ступеням, создалась полная иллюзия того, что он погружается в пол.
Лэнгдон, задыхаясь, подбежал к углублению и, перегнув­шись через ограду, заглянул вниз, в залитое светом лампад про­странство. Он успел увидеть камерария, бегущего по мрамор­ному полу к стеклянным дверям, за которыми хранился знаме­нитый золотой ларец.
Что он делает? Не думает же он, что ' золотой ларец...
Камерарий распахнул дверь и вбежал в комнату с ларцом. Промчавшись мимо постамента, на котором стоял ларец, он упал на колени и принялся тянуть на себя вделанную в пол железную решетку.
Лэнгдон в ужасе наблюдал за действиями священника. Он
понял наконец, куда намерен проникнуть обезумевший кли­рик. О Боже!
— Не надо, святой отец! Не надо! • — закричал Лэнгдон, бро­сившись к ведущим вниз ступеням.
Открыв стеклянные двери, ученый увидел, что камерарий су­мел поднять металлическую решетку. Крепящаяся на петлях крыш­ка люка упала на пол с оглушительным грохотом, явив взору уз­кий колодец и крутую, ведущую в темноту лестницу. Когда каме-рарий начал спускаться, Лэнгдон схватил его за голые плечи и попытался поднять наверх. Покрытая потом кожа священника оказалась скользкой, однако Лэнгдон держал крепко.
Камерарий резко поднял голову и спросил с искренним изумлением:
— Что вы делаете?
Их глаза встретились, и Лэнгдон вдруг понял, что обла­датель такого взгляда не может находиться в трансе. Это был полный решимости взгляд человека, до конца контролирую­щего свои действия — контролирующего, несмотря на то что выжженное на груди клеймо причиняло ему немыслимые стра­дания.
— Святой отец, — сказал Лэнгдон спокойно, но в то же
время настойчиво, — вам не следует туда спускаться. Нам всем
необходимо покинуть собор.
— Сын мой, — ответил камерарий до странности нормаль­ным тоном, — я только что получил послание свыше. Мне из­вестно...
— Камерарий!!!
Это кричал Шартран, скатываясь по лестнице в залитое све­том фонаря видеокамеры подземелье.
Когда лейтенант увидел открытую железную решетку, его глаза наполнились ужасом. Он подбежал к люку, осенил себя крестным знамением и бросил на Лэнгдона благодарный взгляд за то, что тот остановил камерария. Лэнгдон понял лейтенанта, поскольку много читал об архитектуре Ватикана и ему было известно, что скрывается за этой решеткой. Там находилась ве­личайшая святыня христианского мира. Terra Santa. Святая зем­ля. Некоторые называли это место Некрополем, а иные — Ка­такомбами. По отчетам немногих избранных церковников, спус­кавшихся по этим ступеням, Некрополь являл собой бесконеч­ный лабиринт темных переходов и склепов, способный навеки
поглотить того, кто потеряет в нем ориентацию. Это было со­всем не то место, в котором можно было успешно вести пого­ню за камерарием.
— Синьор, — умоляющим тоном произнес Шартран, — вы в шоке. Вам не следует туда спускаться. Это равносильно само­убийству.
Камерарий проявил удивительную выдержку. Он поднял го­лову и спокойно положил руку на плечо Шартрана.
— Благодарю вас за заботу обо мне. Мне было откровение.
Я не могу сказать вам какое. И я не могу сказать вам, как я его
понял. Но откровение действительно было. Мне стало извест­но, где находится антиматерия.
Все изумленно смотрели на священнослужителя.
— И на камне сем я создам церковь мою! — еще раз произ­нес он, обращаясь ко всей группе. — Так звучало послание, и его смысл мне предельно ясен.
Лэнгдон был по-прежнему не способен серьезно отнестись к словам камерария о том, что он не только общался с самим Богом, но и смог расшифровать послание небес. И на сем кам­не я создам церковь мою? Эти слова Христос обратил к Петру, своему первому апостолу, и полностью они звучали так: «И Я говорю тебе: ты — Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют его».
Макри подошла ближе, чтобы взять камерария крупным планом. Глик же от изумления практически утратил дар речи.
— Иллюминаты подложили свой инструмент разрушения, —
теперь камерарий говорил быстро, — под краеугольный камень
нашей церкви. В ее фундамент. — Он показал вниз на ступени. — Ловушка антиматерии находится на камне, на котором выстроен этот собор. И мне известно, где этот камень расположен.
Лэнгдон наконец окончательно решил, что надо преодолеть сопротивление камерария и вытащить его на поверхность. Хотя речь священника лилась гладко, он нес полнейшую чепуху. Ка­мень? Краеугольный камень? Фундамент? Эти ступени не ведут
ни к какому фундаменту. Они ведут в Некрополь.
Этот стих всего лишь метафора, святой отец! Там не*» никакого камня!
Там есть камень, сын мой, — печально произнес камера-рий. Он повернулся лицом к колодцу и сказал: — Pietro ё 1а pietra.
Лэнгдон мгновенно окаменел. Ему все стало ясно.
Простота решения бросила его в холод. Стоя вместе с ос­тальными на краю спуска и глядя вниз, он понял, что там во тьме под церковью действительно находится камень.
Pietro ё la pietra. Этот камень — Петр.
Вера Петра была настолько твердой, что Христос называл его Камнем. Это был преданный ученик, на плечах которого
Спаситель намеревался воздвигнуть свою церковь. Лэнгдон вдруг вспомнил, что именно здесь, на Ватиканском холме был распят и похоронен апостол Петр. Ранние христиане воздвигли над его могилой крошечное святилище. По мере распространения христианства святилище становилось все больше и больше, пре­вратившись в конце концов в гигантскую базилику. Католиче­ская вера была в буквальном смысле построена на святом Пет­ре. На камне.
— Антивещество спрятано в могиле святого Петра, — ска­зал камерарий, и его голос звучал кристально чисто.
Несмотря на сверхъестественное происхождение информа­ции, Лэнгдон почувствовал в ней определенную логику. Он вдруг с болезненной ясностью понял, что могила святого Петра явля­ется, с точки зрения иллюминатов, лучшим местом для разме­щения заряда. Они поместили инструмент уничтожения церкви в самое ее сердце — как в прямом, так и в переносном смысле.
Это был весьма символичный акт, призванный продемонстри­ровать, что могуществу братства «Иллюмината» нет пределов. Полное проникновение.
— А если вам нужны более веские доказательства, • — в речи камерария теперь звучало нетерпение, — то я увидел, что ре­шетка не заперта. — Он показал на металлическую крышку. — Она всегда была на запоре. Кто-то недавно спускался вниз...
Все молча посмотрели в колодец.
Спустя секунду камерарий вытянул руку, схватил одну из
лампад и с вводящей в заблуждение легкостью начал спуск.


ГЛАВА 117
Крутые каменные ступени вели в глубь земли. «Там я и умру», — думала Виттория.
Хватаясь за крепкие веревочные перила, она осторожно спус­калась вниз позади остальных. Когда Лэнгдон предпринял оче­редную попытку остановить камерария, Шартран не позволил


ему это сделать, схватив за плечи. Молодой офицер уже, види­мо, не сомневался в разумности действий священнослужителя.
После короткой борьбы Лэнгдон сумел освободиться и пу­стился вдогонку за камерарием. Лейтенант держался с ним ря­дом. Виттория торопливо следовала за ними. Спуск был таким
крутым, что любой неверный шаг мог обернуться смертельным
падением. Далеко внизу девушка видела сияние лампады каме­рария. У нее за спиной слышались торопливые шаги журнали­стов Би-би-си. На камере по-прежнему ярко горел фонарь, бро­сая свет на идущих впереди Лэнгдона и Шартрана. По стенам колодца плясали огромные тени. Девушке не хотелось верить в то, что весь мир является свидетелем этого безумия. «Да вы­ключи ты этот проклятый фонарь!» — думала она, хотя понима­ла, что только благодаря его свету она могла видеть, куда ста­вить ногу.
Эта странная и нелепая погоня продолжалась, а мысли Вит-тории тем временем кружились в каком-то безумном вихре. Что
сможет сделать камерарий? Ведь даже если он найдет антиве­щество, времени у них нет!
Интуиция подсказывала ей, что камерарий скорее всего прав, и это ее безмерно удивляло. Размещение антивещества под зем­лей, на глубине трех- этажей, представлялось ей чуть ли не бла­городным и человеколюбивым актом. Примерно на такой же
глубине находилось и хранилище «Оп-Мат». Теперь она знала, что последствия взрыва будут менее разрушительными, чем она думала. Не будет ни теплового удара, ни летающих обломков,
способных поразить людей. Все ограничится тем, что разверз­нется земля и в образовавшийся кратер провалится собор Свя­того Петра. Что само по себе будет вполне апокалиптическим зрелищем.
Неужели Колер все же проявил человеколюбие? Виттория
до сих пор не могла до конца поверить в его участие в этом страшном заговоре. Да, она могла понять его ненависть к рели­гии... но столь ужасный поступок был совсем не в его духе. Неужели его озлобленность была столь чудовищной? Неужели он мог нанять убийцу? Неужели он действительно хотел унич­тожить Ватикан? Неужели директор ЦЕРНа организовал убий­ство ее отца, четверых кардиналов и самого папы? Все это каза­лось ей абсолютно неправдоподобным. И каким образом Колер
ухитрился внедрить своего агента в самое сердце города-госу­дарства? Рошер был человеком Колера, сказала себе Виттория.
Он был иллюминатом. Капитан, вне всякого сомнения, имел
ключи от всех помещений Ватикана — кабинета папы, дверей,
ведущих в II Passetto, Некрополя, гробницы святого Петра: Он вполне мог поместить ловушку с антивеществом в гробницу апостола (вход туда был практически для всех запрещен) и дать
команду гвардейцам обыскивать только доступную для публи­ки территорию. Рошер был уверен, что никто не сможет найти антиматерию.
Но Рошер никак не мог рассчитывать на то, что камерарий получит откровение свыше.
Откровение. Вера Виттории была не настолько глубокой,
чтобы девушка могла вот так сразу поверить в подобное чудо.
Неужели Бог напрямую беседовал с камерарием? Все ее суще­ство протестовало против подобной возможности, но в то же время она знала, что существует отрасль науки, занимающаяся
проблемами различных неявных связей. Ей самой чуть ли не каждый день приходилось встречаться с примерами подобного
общения. Морские черепашки одновременно вылуплялись из пары яиц одной и той же кладки, хотя яйца были развезены на тысячи миль друг от друга... скопления медуз площадью в не­сколько акров пульсировали в такт, словно ими руководил один высший разум. Весь мир пронизан невидимыми линиями свя­зи, думала она.
Но связь между Богом и человеком?.. Виттория жалела, что рядом нет ее любимого отца, который мог бы поделиться с дочерью своей верой. Однажды он уже
объяснял ей в научных терминах возможность божественных контактов, но убедить дочь в их существовании Леонардо Ветра тогда не сумел. Она все еще помнила тот день, когда, увидев отца молящимся, спросила:
— Папа, зачем ты зря тратишь время? Ведь Бог тебя все
равно не слышит.
Леонардо Ветра поднял на нее глаза и ответил с отеческой улыбкой:
— Я знаю, что . моя дочь — известный скептик. Значит, ты не веришь, что Бог говорит с человеком? Если так, то позволь мне рассказать об этом на твоем языке. — Он снял с полки муляж человеческого мозга и поставил его перед ней на стол. — Как тебе, видимо, известно, Виттория, человеческие существа, как правило, используют крайне незначительную часть клеток мозга. Однако если поместить человека в экстремальную ситу­ацию, вызванную физической травмой, чрезмерной радостью,
страхом или глубоким погружением в молитву, то все нейроны
мозга начинают работать словно безумные, порождая необык­новенную ясность мысли.
— Ну и что из того? — не согласилась Виттория. — Ясность
мысли вовсе не означает возможности бесед с Богом.
— А вот и нет! — воскликнул отец. — Ты же знаешь, что в подобные моменты просветления люди находят решение казав­шихся ранее неразрешимыми проблем. Гуру называют подоб­ное состояние высшим сознанием, биологи — измененным со­стоянием, психологи — сверхчувствительностью. — Отец вы­держал паузу и продолжил: — А мы, христиане, называем это ответом на наши молитвы. Иногда божественное откровение означает лишь, что твой ум распахивается так, что слышит в твоем же сердце то, что ему уже давно известно, — закончил
Леонардо Ветра с широкой улыбкой.
Сейчас, торопливо спускаясь по ступеням в темную глуби­ну, Виттория думала, что отец, возможно, был прав. Вполне можно поверить в то, что полученная камерарием травма по­влияла на мозг таким образом, что священнослужитель просто
«понял», где может быть спрятано антивещество.
«Каждый из нас есть Бог, — сказал когда-то Будда. — Каж­дому из нас известно все. И нам следует всего лишь распахнуть свой ум, чтобы прислушаться к своей же мудрости».
И в те минуты, когда Виттория спускалась все глубже и глубже под землю, она вдруг почувствовала, что ее ум полно­стью распахнулся... выпустив на волю всю ее мудрость. Перед девушкой с предельной ясностью открылось то, что вознаме­рился совершить камерарий. И эта ясность породила в ней та­кой страх, которого никогда раньше ей испытывать не прихо­дилось.
— Не надо, камерарий! Не надо! — закричала она в глубь
колодца. — Вы не понимаете! — Она представила толпу людей на площади, и ее сердце похолодело. — Если вы вынесете анти­вещество наверх... все умрут!

Лэнгдон с риском для жизни прыгал через две ступеньки, сокращая расстояние между собой и камерарием. Проход был
очень узким, но никакой клаустрофобии ученый не ощущал.
Новый ужас вытеснил из его сознания все старые страхи.
— Камерарий! — кричал Лэнгдон, постепенно приближаясь
к световому пятну лампады. — Антивещество следует оставить на месте! Иного выбора у нас нет!
Еще выкрикивая эти слова, Лэнгдон понял, что здесь что-
то не так. Получалось, что он, поверив в божественное откро­вение камерария, выступает за то, чтобы собор Святого Петра, одно из величайших архитектурных достижений человечества,
был разрушен.
Но люди на площади... Иного выбора нет.
Жестокая ирония ситуации заключалась в том, что ради спа­сения людей требовалось уничтожить церковь. Лэнгдон поду­мал, что подобная символическая альтернатива могла изрядно
позабавить иллюминатов.
Воздух в тоннеле быьл влажным и прохладным. Где-то там, в глубине, находился священный necropolis... место последнего
упокоения святого Петра и бесчисленного множества ранних
христиан. Лэнгдон дрожал словно от холода. Оставалось наде­яться, что их миссия не окажется самоубийственной.
Лампада камерария вдруг перестала двигаться, и расстояние между ученым и клириком начало стремительно сокращаться.
Из тени неожиданно возникла последняя ступенька лест­ницы. Дальнейший путь преграждала металлическая решетка с тремя укрепленными на ней черепами. Камерарий из послед­них сил тянул на себя решетчатую дверь. Лэнгдон прыжком преградил ему путь. Через несколько секунд на ступенях по­явились и остальные преследователи. В белом свете фонаря они походили на призраки. Больше всех на привидение смахивал Глик. С каждым шагом он бледнел все сильнее.
Пропустите камерария! — крикнул Шартран, хватая Лэнг-дона за плечи.
Ни в коем случае! — прозвучал откуда-то сверху голос
Виттории. — Нам нужно немедленно уходить! Антивещество
отсюда выносить нельзя! Если поднять его на площадь, все на­ходящиеся там погибнут!
Вы все должны мне доверять, — неожиданно спокойно произнес камерарий. — У нас мало времени.
Вы не понимаете! — не унималась Виттория. — Взрыв на
поверхности земли будет гораздо опаснее, чем здесь, внизу!
—' Кто сказал, что взрыв произойдет на поверхности? — спро­сил он, глядя на девушку удивительно ясными глазами.
Выходит, вы решили оставить ловушку здесь? — изуми­лась Виттория.
Смертей больше не будет, — сказал священник, и уве­ренность, с которой были произнесены эти слова, оказала на всех чуть ли не гипнотическое воздействие.
Но, святой отец...
Умоляю, проявите хотя бы немного... веры. Я никого не
прошу идти со мной, —- торопливо говорил камерарий. — Вы
все можете удалиться. Я прошу лишь о том, чтобы вы не пре­пятствовали Его воле. Позвольте мне завершить то, что я при­зван сделать. — Взгляд камерария приобрел несвойственную
ему жесткость, и он закончил: — Я должен спасти церковь. И я
могу это сделать. Клянусь жизнью!
Тишину, которая последовала за этими словами, вполне
можно было назвать громовой.
ГЛАВА 120
Одиннадцать часов пятьдесят одна минута. Слово «некрополь» в буквальном переводе означает «город мертвых».
Несмотря на то что Роберт Лэнгдон много читал об этом мес­те, к открывшейся перед ним картине он оказался совершенно неготовым. Колоссальных размеров подземная пустота была за­полнена рассыпающимися надгробиями. Крошечные мавзолеи
напоминали сооруженные на дне пещеры дома. Даже воздух ка­зался Лэнгдону каким-то безжизненным. Узкие металлические подмостки для посетителей зигзагами шли между памятниками. Большая часть древних мемориалов была сложена из кирпича, покрытого мраморными пластинами. Кирпич от старости давно начал рассыпаться. Бесчисленные кучи невывезенной земли, словно тяжелые колонны, подпирали низкое каменное небо, распростер­шееся над этим мрачным поселением мертвых.
Город мертвых, думал Лэнгдон. Американец ощущал стран­ное, двойственное чувство. С одной стороны, он испытывал
любопытство ученого, а с другой — ему было просто страшно. «Может быть, я принял неверное решение?» — думал он, шагая
вместе с остальными по извилистым мосткам.
Шартран первым попал под гипнотическое влияние каме-рария, и именно он заставил Лэнгдона открыть металлические
ворота в Город мертвых. Глик и Макри совершили благород­ный поступок, откликнувшись на просьбу клирика освещать путь. Впрочем, учитывая ту славу, которая ждала журналистов (если они выберутся отсюда живыми), благородная чистота их помыслов вызывала некоторые сомнения. Виттория меньше всех остальных хотела спускаться в подземелье, и в ее взгляде уче­ный видел какую-то безысходность, что, несомненно, было ре­зультатом развитой женской интуиции.
«Однако теперь мои сомнения не имеют значения, — думал Лэнгдон, шагая чуть впереди девушки. — Слишком поздно. Об­ратного пути у нас нет».



АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
Виттория молчала, но Лэнгдон знал, что оба они думают об
одном и том же. Девяти минут явно не хватит для того, чтобы
убраться из Ватикана, если окажется, что камерарий заблуждался. Проходя мимо рассыпающихся в прах мавзолеев, Лэнгдон
вдруг почувствовал, что идти стало труднее, и с удивлением об­наружил, что они уже не спускаются вниз, а поднимаются в гору. Когда ученый понял, в чем дело, он похолодел. Рельеф места, в котором они находились, сохранился в том же виде, каким он был во времена Христа. Он идет по . первозданному
Ватиканскому холму! Вблизи его вершины, как утверждают ис­торики, находится могила святого Петра. Лэнгдон всегда удив­лялся: откуда им это известно? Теперь он получил ответ: про­клятый холм по-прежнему оставался на своем месте!
Лэнгдону казалось, что он бежит по страницам самой исто­рии. Где-то чуть впереди находилась могила апостола Петра — самая священная реликвия христианства. Трудно поверить, что могила апостола когда-то была обозначена одним скромным алтарем-святилищем. То время давно кануло в Лету. По мере возвышения Петра в глазах христианского мира над первым алтарем возводились все более внушительные храмы. Это про­должалось до тех пор, пока Микеланджело не воздвиг величе­ственный собор Святого Петра, центр купола которого нахо­дится точно над захоронением апостола. Как говорят знатоки, отклонение составляет лишь какую-то долю дюйма.
Они продолжали восхождение, лавируя между могил. Лэнг-
дон в очередной раз бросил взгляд на часы. Восемь минут. Уче­ный стал всерьез опасаться, что по прошествии этих минут Вит-тория, он сам и все остальные безвременно присоединятся к нашедшим здесь последний покой ранним христианам.
— Осторожно! — послышался вопль Глика. — Змеиные норы!
Лэнгдон уже увидел то, что испугало репортера. В тропе, по которой они теперь шли, виднелось множество небольших от­верстий. Лэнгдон старался шагать так, чтобы не наступать на
эти дыры в земле.
Виттория, едва не споткнувшись об одну из нор* последова­ла его примеру.
Змеиные норы? — испуганно косясь на тропу, переспро­сила девушка.
Скорее закусочные, — улыбнулся Лэнгдон. — Объяснять я вам ничего не буду. Поверьте на слово.
Он вспомнил, что эти отверстия назывались «трубками воз­лияния» и ранние христиане, верившие в воскресение тела, ис­пользовали их для того, чтобы в буквальном смысле подкарм­ливать мертвецов, регулярно наливая молоко и мед в находя­щиеся внизу могилы.

Камерарий чувствовал, как слабеет с каждым шагом.
Однако он упрямо шел вперед: долг перед Богом и людьми заставлял его ноги двигаться. «Мы почти на месте», — думал он, страдая от невыносимой боли. Мысли иногда причиняют больше страданий, чем тело, сказал себе клирик, ускоряя шаг. Он знал, что времени у него почти не осталось.
— Я спасу Твою церковь, Создатель, — шептал Карло Вен­треска. — Клянусь жизнью!
Несмотря на фонарь телевизионщиков — камерарий был им искренне благодарен, — он по-прежнему держал лампаду в высоко поднятой руке. «Я — луч света во тьме. Я — свет». Лам­пада на ходу колебалась, и временами у него возникало опасе­ние, что масло из нее выплеснется и обожжет его. Камерарию этого не хотелось. За сегодняшний вечер ему и без того при­шлось увидеть слишком много опаленной плоти. Включая свою собственную.
По телу камерария струился пот, священник задыхался, на­прягая последние силы. Однако, оказавшись на вершине, он почувствовал себя возрожденным. Клирик стоял на ровном уча­стке холма, в том месте, где ему столько раз приходилось бы­вать. Здесь тропа кончалась, упираясь в высокую земляную сте­ну. На стене виднелась крошечная надпись: «Mausoleum S».
Могила святого Петра.
В стене, где-то на уровне груди камерария, имелось отвер­стие. Рядом с отверстием не было золоченой таблички или ка­кого-либо иного знака почтения. Была всего лишь дыра в сте-

не, ведущая в небольшой грот с нищенским, рассыпающимся от древности саркофагом. Камерарий заглянул в грот и устало улыбнулся. Он слышал топот ног шагавших следом за ним лю­дей. Поставив лампаду на землю, священник преклонил колени и вознес краткую молитву: «Благодарю Тебя, Боже. Я почти исполнил свой долг».

Потрясенный кардинал Мортати, стоя на площади Святого Петра в окружении священнослужителей, следил за драмой, раз­ворачивающейся перед ним на огромных телевизионных экра­нах. Он уже не знал, чему верить. Неужели весь мир был свиде­телем того, что видел он сам? Неужели Господь действительно
говорил с камерарием? Неужели антивещество на самом деле спрятано в могиле святого Пе...
— Посмотрите! — выдохнула окружающая его толпа.
— Там, там! — Все люди, как один человек, показывали на экран. — Чудо! Чудо!
Мортати поднял глаза. Качающаяся камера плохо удержи­вала угол изображения, но в остальном картинка была совер­шенно четкой. Образ, который узрел весь мир, был поистине
незабываем.
Камерарий стоял на коленях спиной к зрителям, а перед ним находилось неровное отверстие в стене, через которое можно было увидеть коричневый глиняный гроб. Хотя Мортати видел
этот стоящий среди обломков камней гроб лишь раз в жизни,
он сразу его узнал. Ему было известно, кто в нем покоится. San Pietro.
Мортати был не настолько наивен, чтобы думать, что при­чиной вопля, вырвавшегося из груди сотен тысяч людей, был восторг от лицезрения самой священной реликвии христиан­ского мира — могилы святого Петра. Люди упали на колени вовсе не из почтения к апостолу. Их привел в экстаз предмет, стоящий на крышке гроба, и именно этот предмет заставил их
вознести благодарственную молитву Господу.
Ловушка с антивеществом. Она была спрятана в темноте
Некрополя. Именно там она простояла весь день. Современ-


нейший прибор. Смертельно опасный. Неумолимо отсчитыва­ющий время.
Откровение камерария оказалось Истиной.
Мортати с изумлением смотрел на прозрачный цилиндр с парящим в его центре мерцающим шариком. В гроте ритмично мерцал свет — электронный дисплей отсчитывал последние пять минут своего существования.
На крышке саркофага, всего в нескольких дюймах от ло­вушки, находилась беспроводная камера наблюдения швейцар­ской гвардии.
Мортати перекрестился. Более пугающего изображения ему
не доводилось видеть за всю свою долгую жизнь. До него не сразу дошло, что вскоре положение станет еще страшнее.
Камерарий поднялся с колен, схватил прибор и повер­нулся лицом ко всем остальным. Было видно, что священник предельно сосредоточен. Не обращая ни на кого внимания, он начал спускаться с холма тем же путем, которым на него поднялся.
Камера выхватила из темноты искаженное ужасом лицо Вит-
тории Ветра.
— Куда вы?! Камерарий! Я думала, что вы...
— Имей веру, дочь моя! — воскликнул священник, не за­медляя шага.
Роберт Лэнгдон попытался остановить камерария, но ему помешал Шартран, который, видимо, полностью разделял веру клирика.
После этого на экранах появилось такое изображение, ка­кое бывает, когда съемка ведется из кабинки американских го­рок. На картинке возникали вращающиеся силуэты. Вместо лиц крупным планом неожиданно появились бегущие ноги, несколь­ко раз изображение вообще исчезало. Вся группа, спотыкаясь в
полутьме, мчалась к выходу из Некрополя.
— Неужели он несет прибор сюда? — не веря своим глазам,
в ужасе прошептал Мортати.
Весь мир, сидя перед телевизорами, с замирающим сердцем
следил за тем, как камерарий мчится к выходу из Некрополя,
неся перед собой ловушку с антивеществом.



АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
«Смертей этой ночью больше не будет!» — твердил про себя
священник.
Но он ошибался.


ГЛАВА 121
Карло Вентреска вырвался из дверей собора Свя­того Петра в одиннадцать часов пятьдесят шесть минут. Ловуш­ка антивещества, которую он держал перед собой в вытянутых руках, напоминала таинственный сосуд для сбора церковных подаяний. Его глаза слезились от яркого света, но он все же смог увидеть на экранах свое изображение. Обнаженный по пояс
и страдающий от боли, он возвышался над площадью подобно
древнему гиганту. Такого звука, который прокатился над тол­пой, камерарий не слышал ни разу в жизни. В этом многоголо­сом крике было все: рыдания, визг, пение, молитвы... — Избавь нас от зла, — прошептал он.
Гонка от Некрополя до выхода из собора окончательно ли­шила его сил. И это едва не кончилось катастрофой. В послед­ний момент Роберт Лэнгдон и Виттория Ветра попытались его
остановить. Они хотели отнять ловушку и швырнуть ее назад, в подземелье Некрополя, чтобы все остальные могли спастись,
выбежав из собора. Слепые глупцы!
Карло Вентреска вдруг с ужасающей ясностью понял, что
ни за что не выиграл бы этой гонки, не окажись на его стороне
сам Бог. Когда Роберт Лэнгдон уже почти остановил камера-рия, на его пути встал лейтенант Шартран, откликнувшийся на
призыв священника. Что касается репортеров, то те не могли ему помешать, поскольку жаждали славы да к тому же тащили
на себе слишком много оборудования. Воистину, неисповедимы пути Господни!
Камерарий вначале услышал позади себя топот ног... а за­тем и увидел своих преследователей на огромных экранах. Со­брав последние силы, он воздел руки с ловушкой к небу, а по­том, словно бросая вызов иллюминатам, расправил плечи, что­бы весь мир мог увидеть его обожженную клеймом грудь. Через миг он уже бежал вниз по ступеням лестницы.
Наступал последний акт драмы.
«С Богом! — подумал он. —- С Богом... »

Четыре минуты...
Лэнгдон практически ослеп, выбежав из базилики. Белые
лучи прожекторов обожгли сетчатку. Впрочем, он все же смог различить перед собой, словно в тумане, спину сбегающего по ступеням камерария. Окруженный белым сиянием, как ним­бом, священнослужитель походил на какое-то современное бо­жество. Обрывки сутаны развевались за его спиной, и на обна­женном теле были видны раны и ожоги, нанесенные руками
врагов. Камерарий бежал, гордо расправив плечи и призывая
мир к вере в Бога. Клирик мчался к толпе, держа в руках ору­дие смерти.
«Что он делает? — думал Лэнгдон, возобновляя погоню. —
Он же всех убьет!»
— Делу рук сатаны нет места в доме Бога! — кричал камера-
рий, приближаясь к окаменевшей от ужаса толпе.
— Святой отец! — пытался остановить его Лэнгдон. — Для
вас туда нет пути!
— Обрати свой взор в небеса! Мы часто забываем смотреть
в небо!
И в этот момент Лэнгдон понял, куда бежит камерарий.
Ученому наконец открылась вся прекрасная правда. Хотя аме­риканец по-прежнему мало что видел, он знал, что спасение рядом. Или, вернее, прямо над головой. Это было полное звезд небо Италии.
Вертолет, который камерарий вызвал для доставки его в гос­питаль, стоял прямо перед ними. Лопасти винта машины лени­во вращались, а пилот уже сидел в кабине. При виде бегущего к
вертолету камерария Лэнгдон ощутил необыкновенный подъем
духа. И перед его мысленным взором с калейдоскопической быстротой начали меняться разнообразные картины...
Вначале он увидел широкие просторы Средиземного моря.
Какое расстояние до его побережья? Пять миль? Десять? Он



знал, что поезд до побережья идет примерно семь минут. Ско­рость вертолета — 200 миль в час. Кроме того, у него нет оста­новок... Если они сумеют вывезти ловушку в море и там сбро­сить... Впрочем, имелся и иной вариант. La Cava Romana! От мраморных карьеров, расположенных к северу от города, их отделяло менее трех миль. Интересно, насколько они велики? Две квадратные мили? В этот поздний час там наверняка нет
людей! Если сбросить ловушку туда...

— Все назад! — кричал камерарий. — Назад!!! Немедленно! Стоящие рядом с вертолетом швейцарские гвардейцы в не­мом изумлении взирали на бегущего священника.
— Назад! — рявкнул камерарий.
Швейцарцы отступили.
Весь мир наблюдал за тем, как камерарий обежал вертолет,
рванул на себя дверцу кабины и крикнул:
— Вылезай, сын мой!
Пилот, ни слова не говоря, спрыгнул на землю. Камерарий бросил взгляд на высоко расположенное сиде­нье пилота и понял, что в его состоянии, чтобы добраться туда,
ему потребуются обе руки. Повернувшись лицом к трясущему­ся рядом с ним пилоту, он сунул ему в руки ловушку и сказал:
— Подержи, пока я влезу. Потом отдашь эту штуку мне.
Втягивая свое непослушное тело в кабину, камерарий услы­шал вопль подбегающего к машине Роберта Лэнгдона. «Теперь ты все понимаешь, — подумал камерарий. — И ты наконец уве­ровал».
Камерарий уселся в кресло пилота, притронулся к знако­мым рычагам управления и высунулся в окно, чтобы взять ло­вушку с антивеществом.
Но руки швейцарца были пусты.
Он забрал ее! — крикнул солдат.
Кто он?! — с упавшим сердцем спросил камерарий.
Вот он, — ответил швейцарец, показывая пальцем.

Роберт Лэнгдон был чрезвычайно удивлен тяжестью ло­вушки. Обежав вертолет, ученый взобрался в пассажирский отсек, где ему уже довелось побывать с Витторией всего не­сколько часов назад. Оставив дверцу открытой, он застегнул ремень безопасности и крикнул занявшему переднее сиденье камерарию:
— Летите, святой отец!
Священнослужитель повернул искаженное ужасом лицо к непрошеному пассажиру и спросил:
Что вы делаете?!
Вы поведете вертолет, а я сброшу ловушку! — крикнул
Лэнгдон. — Времени на споры у нас нет! Поднимайте в воздух эту благословенную машину!
Казалось, что камерария на секунду парализовало. В белом свете прожекторов стали видны морщины на его лице.
— Я могу сделать это и один, — прошептал он. — Я должен закончить это дело самостоятельно.
Лэнгдон его не слушал.
— Да лети же ты! — услышал он свой собственный крик. — Быстрее! Я здесь для того, чтобы тебе помочь!
Американец взглянул на стоящую у него на коленях ловуш­ку и, задыхаясь, выдавил:
— Три минуты, святой отец! Всего три!
Эти слова вернули камерария к действительности, и он, не испытывая более колебаний, повернулся лицом к панели уп­равления. Двигатель взревел на полную мощность, и вертолет оторвался от земли.
Сквозь поднятый винтом вихрь пыли Лэнгдон увидел бегу­щую к вертолету Витторию. Их глаза встретились, и через долю секунды девушка осталась далеко внизу.


ГЛАВА 122
Рев двигателя и ураганный ветер, врывающийся в открытую дверь, привели все чувства Лэнгдона в состояние пол­ного хаоса. Кроме того, ему приходилось бороться с резко воз­росшей силой тяжести, поскольку камерарий поднимал маши­ну- с максимальной скоростью. Залитая огнями площадь Свято-


го Петра очень быстро превратилась в небольшой светлый эл­липс, окруженный россыпью уличных фонарей.
Ловушка с антивеществом, словно тяжелая гиря, давила на руки Лэнгдона. Он старался держать ее как можно крепче, по­скольку его покрытые потом и кровью ладони стали очень скользкими. Внутри ловушки спокойно парила капля антиве­щества, а монитор пульсировал красным светом, отсчитывая последние минуты.
— Две минуты! — крикнул Лэнгдон, еще не зная, в каком
месте камерарий намерен сбросить ловушку.
Огни улиц под ними разбегались во всех направлениях. Да­леко на западе можно было увидеть побережье Средиземного
моря — сверкающую линию огней, за которой расстилалась не имеющая конца темнота. Море оказалось гораздо дальше, чем думал Лэнгдон. Более того, море огней на побережье еще раз напомнило о том, что произведенный даже далеко в море взрыв может иметь разрушительные последствия. Об уроне, который может нанести жителям побережья поднятое взрывом цунами, Лэнгдону просто не хотелось думать.
Вытянув шею и взглянув прямо по курсу через окно каби­ны, он почувствовал некоторое облегчение. Перед ними едва виднелись в ночи пологие склоны римских холмов. Склоны были усеяны огнями — это были виллы очень богатых людей, — но примерно в миле к северу холмы погружались во мрак. Ника­ких огней. Ничего. Сплошная тьма.
«Карьеры! — ' подумал Лэнгдон. — La Cava Romana!»
Вглядываясь в черное пятно на земле, Лэнгдон решил, что площадь карьера достаточно велика. Кроме того, он был до­вольно близко. Во всяком случае, гораздо ближе, чем море.
Ученый ощутил радостное возбуждение. Именно там камера-рий решил избавиться от антивещества! Ведь нос вертолета об­ращен в ту сторону! В сторону карьеров! Лэнгдона, правда, сму­щало то, что, несмотря на рев двигателя и ощутимое движение вертолета, карьеры не становились ближе. Чтобы лучше сори­ентироваться, он. выглянул в открытую дверь, и то, что он там увидел, повергло его в панику. От только что пробудившейся радостной надежды не осталось и следа. В нескольких тысячах футов прямо под ними он увидел залитую огнями прожекторов
площадь Святого Петра.

<<

стр. 6
(всего 7)

СОДЕРЖАНИЕ

>>