<<

стр. 7
(всего 7)

СОДЕРЖАНИЕ

Они по-прежнему находились над Ватиканом!
— Камерарий! — задыхаясь от волнения, выкрикнул Лэнг-
дон. — Летите вперед! Мы уже достаточно высоко! Надо лететь вперед. Мы не можем сбросить ловушку на Ватикан!
Камерарий не ответил. Казалось, все его внимание было
сосредоточено на управлении машиной.
— Осталось меньше двух минут! — крикнул американец,
поднимая ловушку. — Я уже вижу карьеры! La Cava Romana! В
паре миль к северу! Нам нужно...
— Нет, — ответил камерарий. — Это слишком опасно. — Пока вертолет продолжал карабкаться в небо, клирик повер­нулся лицом к ученому и с печальной улыбкой произнес: — Я очень сожалею, мой друг, что вы решили присоединиться ко мне. Ведь тем самым вы принесли себя в жертву.
Лэнгдон взглянул в бесконечно усталые глаза камерария и все понял. Кровь застыла в его жилах.
— Но... но ведь должны же мы куда-нибудь лететь!
— Только вверх, — отрешенно ответил камерарий. — Толь­ко это может гарантировать безопасность.
Мозг Лэнгдона отказывался ему служить. Выходит, он аб­солютно неверно истолковал намерения священнослужителя. Так вот что означали его слова: «Обрати свой взор в небеса!»
Небеса, как теперь понимал Лэнгдон, были буквально тем
местом, куда они направлялись. Камерарий с самого начала не
собирался выбрасывать ловушку. Он просто хотел увезти ее как
можно дальше от Ватикана.
Это был полет в один конец.


ГЛАВА 123
Виттория Ветра, стоя на площади Святого Петра,
неотрывно смотрела в небо. Вертолет казался едва заметной точ­кой, поскольку лучи прожекторов прессы до него уже почти не доставали. Даже рев его мотора превратился в отдаленное гуде-



АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
ние. Казалось, что все люди, вне зависимости от их вероиспове­дания, затаив дыхание, в напряженном ожидании смотрят в небо.
Сердца всех жителей земли в этот момент бились в унисон. В душе девушки бушевал ураган эмоций. Когда вертолет
скрылся из виду, перед ее мысленным взором снова возникло лицо сидящего в кабине Лэнгдона. О чем он думал в тот мо­мент? Неужели он так все до конца и не понял?
Все телевизионные камеры на площади смотрели в темное небо. Взоры людей также были обращены в небеса. И журнали­сты, и зрители вели про себя обратный отсчет секунд. На всех огромных экранах была одна и та же благостная картинка: яс­ное римское небо с алмазной россыпью звезд. Виттория почув­ствовала, что ее глаза наполняются слезами.
Позади нее на мраморном возвышении в благоговейном
молчании стояли спасенные кардиналы. Взоры священнослу­жителей были обращены вверх. Некоторые из них соединили ладони в молчаливой молитве, но большинство кардиналов слов­но пребывали в трансе. Несколько человек рыдали. Число ос­тавшихся до взрыва секунд неумолимо сокращалось. Во всех концах земли — в жилых домах, барах, конторах, аэропортах, больницах — люди готовились стать свидетелями трагического события. Мужчины и женщины брались за руки, родители под­нимали к небу детей. Над площадью Святого Петра стояла мерт­вая тишина.
Эту святую тишину взорвали колокола базилики.
Виттория дала волю слезам.
Затем... затем мир замер. Время истекло.
Самым страшным в момент взрыва оказалась повисшая над площадью тишина.
Высоко в небе над Ватиканом возникла искра размером с
булавочную головку. Затем на какую-то долю секунды появи­лось новое небесное тело... Такого белого и чистого света лю­дям Земли видеть еще не доводилось.
Еще мгновение, и искра, словно питая саму себя, начала
разрастаться в ослепительно белое пятно. Пятно с невообрази­мой скоростью расширялось во все стороны. Одновременно уси­ливалось сияние, и создавалось впечатление, что это море бе­лого огня вот-вот затопит все небо. Стена света, набирая ско­рость, летела вниз, на людей.
Мгновенно потерявшие способность видеть люди закрича­ли и в страхе закрыли глаза руками.
Но затем произошло нечто совершенно невообразимое. Рас­текающееся во все стороны море огня, словно повинуясь воле Бога, остановилось, как бы наткнувшись на преграду. Казалось,
сверкающий огненный шар был заключен в гигантскую стек­лянную сферу. Отразившись от внутренней стенки невидимого сосуда, световые волны обратились внутрь. Сияние многократ­но усилилось. Казалось, что огненный шар, достигнув нужного
диаметра, замер. Несколько мгновений над Римом висело но­вое яркое светило правильной шарообразной формы.
Ночь превратилась в день. Затем сфера взорвалась.
Над площадью пронесся глухой гул, а затем на землю с ад­ской силой обрушилась взрывная волна. Гранит, на котором стоял Ватикан, содрогнулся. Люди потеряли возможность ды­шать, а некоторых из них просто швырнуло на землю. Окружа­ющая площадь колоннада завибрировала. За ударной волной
последовала тепловая. Горячий ветер свирепствовал на площа­ди, вздымая тучи пыли и сотрясая стены. Свидетели этого Ар­магеддона в ужасе закрыли глаза.
Затем белая сфера вдруг снова сжалась, превратившись в крошечную световую точку, почти такую же, как та, что за не­сколько секунд до этого дала ей жизнь.


ГЛАВА 124
Никогда до этого столько людей одновременно не замирали в полном молчании.
Обращенные к вновь потемневшему небу взгляды опусти­лись на землю. Каждый человек по-своему переживал чудо, ко-



торому только что явился свидетелем. Лучи прожекторов также склонились к земле, словно в знак почтения к воцарившейся над ними тьме. Казалось, что в этот миг весь мир одновремен­но склонил голову.
Кардинал Мортати преклонил колени, чтобы вознести мо­литву. Остальные кардиналы последовали его примеру. Швей­царские гвардейцы в безмолвном салюте опустили к земле свои длинные мечи и тоже склонили головы. Все молчали. Никто не двигался. Во всех сердцах возникли одни и те же чувства. Боль
утраты. Страх. Изумление. Вера. И преклонение перед новой
могущественной силой, проявление которой они только что на­блюдали.
Виттория Ветра, дрожа, стояла у подножия ведущих к бази­лике ступеней. Девушка закрыла глаза. Хотя ураган чувств по-прежнему разрывал ее сердце, в ее ушах, подобно звону далеко­го колокола, звучало одно-единственное слово. Слово чистое и жестокое. Девушка гнала его прочь, но оно возвращалось вновь и вновь. Боль, которую испытывала Виттория, казалось, нельзя было вынести. Она пыталась прогнать ее словами, которые за­полняли сознание всех других людей... потрясающая мощь ан­тивещества... спасение Ватикана... камерарий... мужество... чудо... самопожертвование... Но слово не желало уходить. Оно звучало в ее голове нескончаемым эхом, пробиваясь сквозь хаос мыс­лей и чувств.
Роберт.
Он примчался к ней в замок Святого ангела. Он спас ее.
А она убила его делом своих рук.
Кардинал Мортати возносил молитву и одновременно ду­мал, не услышит ли он слов Божиих так же, как услышал их
камерарий. «Может быть, для того, чтобы испытать чудо, в чу­деса надо просто верить?» — спрашивал он себя. Мортати был
современным человеком, и чудеса никогда не были для него важной частью древней религии, приверженцем которой он был. Церковь, конечно, твердила о разного рода чудесах... кровото­чащих ладонях... воскрешении из мертвых... отпечатках на плаща­нице... но рациональный ум Мортати всегда причислял эти яв­ления к мифам. Все они, по его мнению, были проявлением
одной из величайших слабостей человека — стремления всему
найти доказательства. Чудеса, как он полагал, были всего лишь легендами. А люди верят в них только потому, что хотят верить. И все же...
Неужели он настолько осовременился, что не способен при­нять то, что только что видел собственными глазами? Ведь это
было чудо. Разве не так? Да, именно так! Господь, прошептав несколько слов в ухо камерария, спас церковь. Но почему в это
так трудно поверить? Что сказали бы люди о Боге, если бы тот промолчал? Что Всемогущему на все плевать? Или что у него
просто нет сил, чтобы предотвратить несчастье? Явление чуда с Его стороны было- единственным возможным ответом!
Стоя на коленях, Мортати молился за душу камерария. Он
благодарил Карло Вентреску за то, что тот сумел показать ему,
старику, чудо, явившееся результатом беззаветной веры.
Как ни странно, Мортати не подозревал, какому испыта­нию еще предстоит подвергнуться его вере...
По толпе на площади Святого Петра прокатился какой-то шелест. Шелест превратился в негромкий гул голосов, кото­рый, в свою очередь, перерос в оглушительный рев. Вся толпа в
один голос закричала:
— Смотрите! Смотрите!
Мортати открыл глаза и посмотрел на людей. Все показы­вали пальцем в одну расположенную за его спиной точку, в направлении собора Святого Петра. Лица некоторых людей по­бледнели. Многие упали на колени. Кое-кто от волнения поте­рял сознание. А часть толпы содрогалась в конвульсивных ры­даниях.
— Смотрите! Смотрите!
Ничего не понимающий Мортати обернулся и посмотрел
туда, куда показывали воздетые руки. А они показывали на са­мый верхний уровень здания, на террасу под крышей, откуда на толпу взирали гигантские фигуры Христа и Его апостолов.
Там, справа от Иисуса, протянув руки к людям Земли... сто­ял камерарий Карло Вентреска.



АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
ГЛАВА 125
Роберт Лэнгдон уже не падал. Ощущение ужаса
покинуло его. Он не испытывал боли. Даже свист ветра поче­му-то прекратился. Остался лишь нежный шелест волн, кото­рый бывает слышен, когда лежишь на пляже.
Лэнгдон испытывал какую-то странную уверенность в том, что это — смерть, и радовался ее приходу. Ученый позволил этому покою полностью овладеть своим телом. Он чувствовал, как ласковый поток несет его туда, куда должен нести. Боль и страх исчезли, и он не желал их возвращения, чем бы ему это
ни грозило. Последнее, что он помнил, был разверзнувшийся
под ним ад.
«Прими меня в объятия свои, молю Тебя...»
Но плеск воды не только убаюкивал, порождая ощущение покоя, но и одновременно будил, пытаясь вернуть назад. Этот звук уводил его из царства грез. Нет! Пусть все останется так,
как есть! Лэнгдон не хотел пробуждения, он чувствовал, что
сонмы демонов собрались на границах этого мира, полного сча­стья, и ждут момента, чтобы лишить его блаженства. В этот
тихий мир ломились какие-то страшные существа. За его сте­нами слышались дикие крики и вой ветра. «Не надо! Умоляю!!!» Но чем отчаяннее он сопротивлялся, тем наглее вели себя де­моны.
А затем он вдруг вернулся к жизни...

Вертолет поднимался все выше в своем последнем смер­тельном полете. Он оказался в нем, как в ловушке. Огни Рима внизу, за открытыми дверями кабины, удалялись с каждой се­кундой. Инстинкт самосохранения требовал, чтобы он немед­ленно выбросил за борт ловушку с антивеществом. Но Лэнгдон
знал, что менее чем за двадцать секунд ловушка успеет проле­теть половину мили. И она упадет на город. На людей. Выше! Выше!
Интересно, как высоко они сумели забраться, думал Лэнг-
дон. Маленькие винтомоторные самолеты, как ему было извест­но, имеют потолок в четыре мили. Вертолет успел преодолеть значительную часть этого расстояния. Сколько осталось? Две мили? Три? У них пока еще есть шансы выжить. Если точно рассчитать время, то ловушка, не достигнув земли, взорвется на безопасном расстоянии как от людей на площади, так и от вер­толета. Он посмотрел вниз, на раскинувшийся под ними город.
— А что, если вы ошибетесь в расчетах? — спросил каме-
рарий.
Лэнгдон был поражен. Пилот произнес это, даже не взгля­нув на пассажира. Очевидно, он сумел прочитать его мысли по туманному отражению в лобовом стекле кабины. Как ни стран­но, но камерарий прекратил управление машиной. Он убрал
руку даже с рычага управления газом. Вертолет, казалось, летел на автопилоте, запрограммированном на подъем. Священник
шарил рукой позади себя под потолком кабины. Через пару
секунд он извлек из-за кожуха электрического кабеля спрятан­ный там ключ.
Лэнгдон с изумлением следил за тем, как камерарий, по­спешно открыв металлический ящик, укрепленный между си­деньями, достал оттуда черный нейлоновый ранец довольно вну­шительных размеров. Священник положил ранец на пассажир­ское кресло рядом с собой, повернулся лицом к Лэнгдону и сказал:
— Давайте сюда антивещество.
Уверенность, с которой он действовал, привела ученого в изум­ление. Священнослужитель, видимо, нашел нужное решение.
Лэнгдон не знал что думать. Передавая камерарию ловуш­ку, он сказал:
— Девяносто секунд.
То, как поступил с антивеществом клирик, повергло учено­го в еще большее изумление. Камерарий осторожно принял из его рук ловушку и так же осторожно перенес ее в грузовой ящик между сиденьями. После этого он закрыл тяжелую крышку и дважды повернул ключ в замке.
— Что вы делаете?! — чуть ли не закричал Лэнгдон.
— Избавляю нас от искушения, — ответил камерарий и
швырнул ключ в темноту за иллюминатором. Лэнгдону показа­лось, что вслед за ключом во тьму полетела его душа.
После этого Карло Вентреска поднял нейлоновый ранец и
продел руки в лямки. Застегнув на поясе пряжку, он откинул ранец за спину и повернулся лицом к онемевшему от ужаса Лэнгдону.
— Простите меня, - — сказал он. — Я не хотел этого. Все
должно было произойти по-другому.
С этими словами он открыл дверцу и вывалился в ночь. Эта картина снова возникла в мозгу Лэнгдона, и вместе с
ней вернулась боль. Вполне реальная физическая боль. Все тело
горело огнем. Он снова взмолился о том, чтобы его вернули назад, в покой, чтобы его страдания закончились. Но плеск воды стал сильнее, а перед глазами замелькали новые образы. Настоящий ад для него, видимо, только начинался. В его со­знании мелькали какие-то беспорядочные картинки, и к нему снова вернулось чувство ужаса, которое он испытал совсем не­давно. Лэнгдон находился на границе между жизнью и смер­тью, моля об избавлении, но сцены пережитого с каждым ми­гом становились все яснее и яснее...
Ловушка с антивеществом была под замком, и добраться до
нее он не мог. Дисплей в железном ящике отсчитывал послед­ние секунды, а вертолет рвался вверх. Пятьдесят секунд. Выше!
Еще выше! Лэнгдон осмотрел кабину, пытаясь осмыслить то,
что увидел. Сорок пять секунд! Он порылся под креслом в по­исках второго парашюта. Сорок секунд! Парашюта там не было!
Но должен же существовать хоть какой-нибудь выход!!! Трид­цать пять секунд! Он встал в дверях вертолета и посмотрел вниз,
на огни Рима. Ураганный ветер почти валил его с ног. Тридцать две секунды!
И в этот миг он сделал свой выбор.
Выбор совершенно немыслимый...
Роберт Лэнгдон прыгнул вниз, не имея парашюта. Ночь по­глотила его вращающееся тело, а вертолет с новой силой рва­нулся вверх. Звук двигателя машины утонул в оглушительном
реве ветра. Такого действия силы тяжести Лэнгдон не испыты­вал с того времени, когда прыгал в воду с десятиметровой выш­ки. Но на сей раз это не было падением в глубокий бассейн.
Чем быстрее он падал, тем, казалось, сильнее притягивала его земля. Ему предстояло пролететь не десять метров, а несколько тысяч футов, и под ним была не вода, а бетон и камень.
И в этот миг в реве ветра он услышал словно долетевший до него из могилы голос Колера... Эти слова были произнесены утром в ЦЕРНе рядом со стволом свободного падения. Один квадратный ярд поверхности создает такое лобовое сопротивле­ние, что падение тела замедляется на двадцать процентов. Лэнг-дон понимал, что при таком падении двадцать процентов — ни­что. Чтобы выжить, скорость должна быть значительно ниже. Тем не менее скорее машинально, чем с надеждой, он бросил взгляд на единственный предмет, который прихватил в верто­лете на пути к дверям. Это был весьма странный сувенир, но при виде его у Лэнгдона возникла тень надежды.
Парусиновый чехол лобового стекла лежал в задней части ка­бины. Он имел форму прямоугольника размером четыре на два ярда. Кроме того, чехол был подшит по краям, наподобие про­стыни, которая натягивается на матрас. Одним словом... это было грубейшее подобие парашюта. Никаких строп, ремней и лямок на парусине, естественно, не было, но зато с каждой стороны нахо­дилось по широкой петле, при помощи которых чехол закрепляли
на искривленной поверхности кабины пилота. Лэнгдон тогда ма­шинально схватил парусину и, прежде чем шагнуть в пустоту, про­дел руки в петли. Он не мог объяснить себе подобный поступок. Скорее всего это можно было считать последним актом сопротив­ления. Мальчишеским вызовом судьбе.
Сейчас, камнем падая вниз, он не питал никаких иллюзий
Положение его тела, впрочем, стабилизировалось. Теперь
он летел ногами вниз, высоко подняв руки. Напоминавшая шляпку гриба парусина трепыхалась над его головой. Ветер сви­стел в ушах.
В этот момент где-то над ним прогремел глухой взрыв. Центр взрыва оказался гораздо дальше, чем ожидал Лэнгдон. Его по­чти сразу накрыла взрывная волна. Ученый почувствовал, как страшная сила начала сдавливать его легкие. Воздух вокруг вна­чале стал теплым, а затем невыносимо горячим. Верхушка чех­ла начала тлеть... но парусина все-таки выдержала.
Лэнгдон устремился вниз на самом краю световой сферы, ощущая себя серфингистом, пытающимся удержаться на греб­не гигантской волны. Через несколько секунд жар спал, и он продолжил падение в темную прохладу.
На какой-то миг профессор почувствовал надежду на спа­сение. Но надежда исчезла так же, как и жара над головой. Руки болели, и это свидетельствовало о том, что парусина не­сколько задерживает падение. Однако, судя по свисту ветра в ушах, он по-прежнему падал с недопустимой скоростью. Уче­ный понимал, что удара о землю он не переживет.
В его мозгу нескончаемой вереницей проносились какие-то цифры, но понять их значения Лэнгдон не мог... «Один квад­ратный ярд поверхности создает такое лобовое сопротивление, что падение тела замедляется на двадцать процентов». Однако до него все же дошло, что парусина была достаточно большой для того, чтобы замедлить падение более чем на двадцать про­центов. Но в то же время Лэнгдон понимал, что того снижения скорости, которое давал чехол, для спасения было явно недо­статочно. Удара о ждущий его внизу бетон ему не избежать.
Прямо под ним расстилались огни Рима. Сверху город был похож на звездное небо, с которого падал Лэнгдон. Россыпь
огней внизу рассекала на две части темная полоса — широкая, похожая на змею вьющаяся лента.
Лэнгдон внимательно посмотрел на черную ленту, и в нем снова затеплилась надежда. С почти маниакальной силой он
правой рукой потянул край парусины вниз. Ткань издала гром­кий хлопок, и его импровизированный парашют, выбирая ли­нию наименьшего сопротивления, заскользил вправо. Поняв, что направление полета несколько изменилось, ученый, не об­ращая внимания на боль в ладони, снова рванул парусину. Те­перь Лэнгдон видел, что летит не только вниз, но и в сторону. Он еще раз взглянул на темную синусоиду под собой и увидел, что река все еще далеко справа. Но и высота оставалась тоже довольно порядочной. Почему он потерял столько времени? Он вцепился в ткань и потянул изо всех сил, понимая, что все те­перь в руках Божьих. Американец не сводил глаз с самой ' широ­кой части темной змеи и первый раз в жизни молил о чуде.
Все последующие события происходили словно в густом ту­мане.
Быстро надвигающаяся снизу темнота... к нему возвраща­ются старые навыки прыгуна в воду... он напрягает мышцы спи­ны и оттягивает носки... делает глубокий вдох, чтобы защитить внутренние органы... напрягает мышцы ног, превращая их в таран... и, наконец, благодарит Бога за то, что Он создал Тибр таким бурным. Пенящаяся, насыщенная пузырьками воздуха вода оказывает при вхождении в нее сопротивление в три раза меньшее, чем стоячая.
Затем удар... и полная темнота.

Громоподобные хлопки парусинового чехла отвлекли вни­мание зевак от огненного шара в небесах. Да, этой ночью
небо над Римом изобиловало необычайными зрелищами... Поднимающийся ввысь вертолет, чудовищной силы взрыв, и вот теперь какой-то странный объект, рухнувший с неба в
кипящие воды реки рядом с крошечным Isola Tiberina. Во всех путеводителях по Риму это место так и называется —
Остров на Тибре.
С 1656 года, когда остров стал местом карантина больных во время эпидемии чумы, Лму начали приписывать чудодей­ственные целительные свойства. Именно по этой причине на острове несколько позже была основана лечебница, получив­шая название «Оспидале ди Сан-Джованни ди Дио».
В извлеченном из воды и изрядно побитом теле, к изумле­нию спасателей, еще теплилась жизнь. Пульс едва прощупы­вался, но и это слабое биение казалось чудом. Еще одним под­тверждением мистической репутации этого места. А через не­сколько минут, когда спасенный мужчина стал кашлять и к нему начало возвращаться сознание, толпившиеся вокруг него люди окончательно поверили в то, что Остров на Тибре — место, где происходят чудесные исцеления.


ГЛАВА 126
Кардинал Мортати знал, что ни в одном из языков мира не найдется слов, чтобы описать творящееся на его глазах чудо. Тишина, воцарившаяся над площадью Святого Петра, была гораздо выразительнее, чем пение целого хора ангелов.
Глядя на камерария Карло Вентреска, Мортати всем своим существом ощущал борьбу, которую ведут между собой его серд­це и разум. Видение казалось реальным и вполне осязаемым. Но тем не менее... как он мог там появиться? Все видели, что
камерарий улетел на вертолете. Весь мир наблюдал за появле­нием в небе огненного шара. И вот теперь священник каким-то непостижимым образом оказался высоко над ними на террасе собора, рядом с самим Христом. Неужели его перенесли туда
ангелы? Или, может быть, сам Творец воссоздал его из пепла? Но подобное невозможно...
Сердце Мортати хотело верить в чудо, но его разум призы­вал к реальности. Взоры всех кардиналов были обращены в сто­рону собора, и священнослужители явно видели то же, что ви­дел он. Новое чудо, которое явил Творец, привело их в близкое к параличу состояние.
Да, это, вне всякого сомнения, был камерарий. Но выгля­дел он как-то по-иному. В нем ощущалось нечто божественное.
Казалось, что он прошел обряд очищения. Может быть, это дух? Или все-таки человек? В ослепительно белом свете про­жекторов Карло Вентреска казался невесомым.
С площади до Мортати стали доноситься рыдания, привет­ственные возгласы и даже аплодисменты. Группа монахинь рух­нула на колени и громко запела гимн. Толпа на площади стано­вилась все более шумной... Затем последовала короткая пауза, и все люди, не сговариваясь, начали выкрикивать имя камера-
is Д. Браун
рия. Все кардиналы присоединились к этим крикам, по щекам некоторых из них катились слезы. Мортати оглядывался по сто­ронам, пытаясь осмыслить происходящее. Неужели это действи­тельно случилось?
Камерарий Карло Вентреска стоял на верхней террасе со­бора и вглядывался в тысячи и тысячи обращенных к нему лиц. Он не знал до конца, происходит ли это наяву или видится ему во сне. Ему казалось, что он перевоплотился и существует уже в ином мире. Камерарий задавал себе вопрос: что спустилось с
небес на мирные сады Ватикана — его бренное тело или всего
лишь нетленная душа? Он снизошел на землю, словно одино­кий ангел, а громада собора скрывала от глаз беснующейся на
площади толпы его черный парашют. Камерарий не знал, что сумело вознестись по старинной лестнице на террасу собора — его изможденное тело или неутомимый дух...
Он стоял высоко над толпой, и ему казалось, что тело его стало невесомым. Карло Вентреска казался самому себе при­зраком.
Хотя люди внизу выкрикивали его имя, камерарий твердо знал, что приветствуют они вовсе не его. Они кричали потому, что испытывали счастье, которое он сам испытывал каждый день, общаясь с Всемогущим. Люди наконец ощутили те чув­ства, которые постоянно жаждали ощутить. Они всегда хотели узнать, что находится за гранью... Им необходимо было узреть доказательства всемогущества Создателя.
Камерарий Карло Вентреска всю жизнь молил о приходе
подобного момента, но даже в самых смелых своих мечтаниях он не мог предположить, что Господь явит себя именно таким
образом. Ему хотелось крикнуть в толпу: «Оглядитесь — и вы
увидите вокруг себя чудеса! Бог живет в вас каждую минуту!»
Некоторое время он стоял молча, испытывая чувства, кото­рых раньше никогда не ведал. Затем, следуя внутреннему поры­ву, клирик склонил голову и отступил от края террасы.
Оказавшись в одиночестве на крыше, камерарий опустился
на колени и приступил к молитве.



АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ ГЛАВА 12?
Вокруг него кружились какие-то неясные тени, то совершенно исчезая в тумане, то появляясь вновь. Ноги отча­янно болели, а по телу, как ему казалось, проехал грузовик. Он лежал на - боку на земле. В ноздри бил острый запах желчи. До слуха по-прежнему долетал шум реки, но этот звук уже не ка­зался ему умиротворяющим. Он слышал и другие звуки: кто-то говорил совсем рядом с ним. Неясные тени кружились вокруг него в бесконечном хороводе. Почему эти фигуры облачены в белые одежды? Видимо, потому, решил Лэнгдон, что он либо в раю, либо в сумасшедшем доме. Поскольку горло сильно боле­ло (ему казалось, что его обожгли огнем), он решил, что это все
же не небеса.
— Рвота прекратилась, — сказал по-итальянски мужской голос. — Переверните его на спину. — Человек говорил про­фессиональным тоном и при этом весьма властно.
Лэнгдон ощутил, как чьи-то руки начали медленно повора­чивать его. Он попытался сесть, но те же руки мягко, но реши­тельно не позволили ему этого сделать. Лэнгдон не сопротив­лялся. После этого ученый почувствовал, что кто-то принялся рыться в его карманах и извлекать их содержимое.
Затем он снова впал в небытие.

Доктор Жакобус не был религиозным человеком. Годы за­нятия медициной давно лишили его веры в любые потусторон­ние силы. Но то, что случилось этим вечером в Ватикане, подвергло его рациональное мышление весьма серьезному ис­пытанию. Не хватало только того, чтобы с неба начали падать тела, думал он.
Доктор Жакобус пощупал пульс мужчины в мокрой и гряз­ной одежде, которого только что извлекли из вод Тибра, и ре­шил, что этого типа к спасению привел сам Создатель. От удара о воду мужчина лишился сознания, и, не окажись доктор Жа-
кобус и его команда на берегу (все они любовались небесным
спектаклем), парень наверняка бы утонул.
— Ё Americano, — сказала медсестра, роясь в бумажнике только что извлеченного из воды человека.
Американец?!
Коренные обитатели Рима уже давно полушутливо утверж­дают, что в результате засилья американцев в их городе гамбур­геры скоро превратятся в национальное итальянское блюдо. Но
чтобы американцы падали с неба — это уже явный перебор!
Доктор направил тонкий луч фонарика в глаз мужчины, что­бы проверить реакцию зрачков на свет. Убедившись в том, что зрачки реагируют, он спросил:
— Вы меня слышите, сэр? Вы осознаете, где находитесь?
Человек не ответил. Он снова потерял сознание.
— Si chiama Robert Langdon [1Его зовут Роберт Лэнгдон (ит.).], — объявила медсестра, изучив водительское удостоверение мужчины.
Все собравшиеся на берегу медики, услышав имя, букваль­но окаменели.
— Невозможно! — воскликнул Жакобус.
Роберт Лэнгдон был тем человеком, которого показывали
по телевизору. Помогавшим Ватикану американским профес­сором. Доктор Жакобус своими глазами видел, как всего не­сколько минут назад Роберт Лэнгдон сел на площади Святого
Петра в вертолет и поднялся в небо. Жакобус и все остальные выбежали на берег, чтобы посмотреть на взрыв антивещества.
Это было грандиозное зрелище. Подобной сферы белого огня
никому из них видеть не доводилось. Это не может быть тот же
самый человек!
— Это точно он! — воскликнула медсестра, отводя назад прилипшие ко лбу мокрые волосы мужчины. — Кроме того, я узнаю его твидовый пиджак.
Со стороны входа в больницу послышался громкий вопль. Медики оглянулись и увидели одну из своих пациенток. Жен­щина, казалось, обезумела. Воздев к небу руку с зажатым в ней
транзисторным приемником, она воздавала громкую хвалу Гос­поду. Из ее бессвязных слов все поняли, что камерарий Карло



АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
Вентреска только что чудесным образом появился на крыше собора.
Доктор Жакобус твердо решил, что как только в восемь утра закончится его дежурство, он тут же отправится в церковь.

Свет над его головой стал ярче, приобретя какую-то сте­рильность, а сам он лежал на хирургическом столе. Воздух был насыщен запахом незнакомых лекарств. Ему только что сдела­ли какую-то инъекцию, предварительно освободив от одежды.
Определенно не цыгане, подумал он в полубреду. Может быть, пришельцы? Да, ему приходилось слышать о подобных
вещах. Но, судя по всему, эти создания не намерены причинить ему вред. Видимо, они хотят всего лишь...
— Ни за что! — выкрикнул он, открыл глаза и сел.
— Attento!* — рявкнуло одно из созданий, пытаясь уложить его на стол.
На белом одеянии существа висела картонка с надписью
«Д-р Жакобус».
Простите... — пробормотал Лэнгдон, — я подумал...
Успокойтесь, мистер Лэнгдон. Вы в больнице...
Туман начал рассеиваться, и ученый ощутил облегчение. Он,
правда, ненавидел все лечебные учреждения, но эскулапы в лю­бом случае лучше пришельцев, пытающихся завладеть его дето­родными органами.
— Меня зовут доктор Жакобус, — представился человек в белом и рассказал пациенту, что произошло. — Вы родились в рубашке, молодой человек, — закончил рассказ медик.
Лэнгдон же себя счастливчиком не чувствовал. Он с трудом вспоминал, что с ним произошло до этого... вертолет... камера-рий. На его теле не осталось ни одного живого места. Болело буквально все. Ему дали воду, и он прополоскал рот. После этого они сменили повязку на его ободранной в кровь ладони.
— Где моя одежда? — спросил Лэнгдон. На нем был хирур­гический халат из хлопка.
Осторожно! (шя.)
Одна из сестер показала на бесформенную кучу мокрого твида и хаки, лежащую на стойке неподалеку.
— Ваша одежда насквозь промокла, и нам пришлось ее с вас срезать.
Лэнгдон взглянул на то, что осталось от его твидового пид­жака, и нахмурился.
— Все ценное мы вынули, — продолжала сестра. — Лишь
бумажная салфетка, которая была в кармане, совершенно раз­мокла.
Лэнгдон еще раз посмотрел на пиджак и увидел обрывки пергамента, прилипшие кое-где к подкладке. Это было все, что осталось от листка, изъятого из «Диаграммы» Галилея. Един­ственная копия, на которой был указан путь к Храму Света, в буквальном смысле растворилась. У него не было сил как-то отреагировать на эту невосполнимую потерю. Он просто смот­рел и молчал.
— Все остальные вещи мы спасли, — повторила сестра. — Бумажник, миниатюрную видеокамеру и ручку. Камеру я, как могла, высушила.
— У меня не было камеры.
Медсестра, не скрывая своего удивления, протянула ему хи­рургическую кювету с его вещами. Увидев рядом с бумажником и ручкой крошечный аппарат фирмы «Сони», Лэнгдон все вспомнил. Миниатюрную видеокамеру вручил ему Колер с просьбой передать прессе.
— Мы нашли ее у вас в кармане, — повторила сестра. — Но
думаю, что вам понадобится новый прибор. — Она открыла
крышку двухдюймового экрана и продолжила: — Экран трес­нул, но зато звук еще есть. Правда, едва слышно. — Поднеся аппарат к уху, девушка сказала: — Постоянно повторяется одно и то же. Похоже, что спорят двое мужчин.
С этими словами она передала камеру Лэнгдону.
Заинтригованный, Лэнгдон взял аппарат и поднес его к уху. Голоса звучали несколько металлически, но вполне внятно. Один из говоривших был ближе к камере, другой находился чуть по­одаль. Лэнгдон без труда узнал обоих собеседников.

Сидя в халате на хирургическом столе, ученый со все возра­стающим изумлением вслушивался в беседу. Конец разговора оказался настолько шокирующим, что Лэнгдон возблагодарил судьбу за то, что не имел возможности его увидеть.
О Боже!
Когда запись пошла сначала, Лэнгдон отнял аппарат от уха и погрузился в раздумье. Антивещество... Вертолет... Но это же означает, что...
У него снова началась тошнота. Движимый яростью, он в пол­ной растерянности соскочил со стола и замер на дрожащих ногах.
— Мистер Лэнгдон! — попытался остановить его врач.
— Мне нужна какая-нибудь одежда, — заявил американец, почувствовав прохладное дуновение; его одеяние оставляло спи­ну неприкрытой.
Но вам необходим покой.
Я выписываюсь. Немедленно. И мне нужна одежда.
Но, сэр, вы...
Немедленно!
Медики обменялись недоуменными взглядами, а доктор
Жакобус сказал:
— У нас здесь нет одежды. Возможно, утром кто-нибудь из
ваших друзей...
Лэнгдон, чтобы успокоиться, сделал глубокий вдох и, глядя
в глаза эскулапа, медленно произнес:
— Доктор Жакобус, я должен немедленно уйти, и мне необ­ходима одежда. Я спешу в Ватикан. Согласитесь, доктор, что
вряд ли кто-нибудь появлялся в этом священном месте с голой задницей за все две тысячи лет его существования. Мне не хо­чется ломать эту традицию. Я ясно выразился?
— Дайте этому человеку какую-нибудь одежду, — нервно сглотнув слюну, распорядился доктор Жакобус.
Когда Лэнгдон, хромая на обе ноги, выходил из дверей ооль-
ницы, он казался себе бойскаутом-переростком. На нем был голубой комбинезон фельдшера «скорой помощи» с застежкой-
молнией от шеи до промежности. Комбинезон украшали мно-


гочисленные цветные нашивки, которые, видимо, говорили о высокой квалификации владельца одежды.
На сопровождавшей его весьма массивного телосложения женщине был точно такой же наряд. Доктор заверил Лэнгдона, что дама доставит его в Ватикан за рекордно короткое время.
— Molto traffico [2Много машин (ит.).], — сказал американец, вспомнив, что все улицы вокруг Ватикана забиты людьми и машинами.
Это предупреждение, видимо, нисколько не обеспокоило даму. Гордо ткнув пальцем в одну из своих нашивок, она заявила:
Sono conducente di ambulanza.
Ambulanza? [3 — Я водитель «скорой помощи». - «Скорой помощи»? (ит.)]
Он понял, что теперь ему, видимо, предстоит поездка в ка­рете «скорой помощи».
Женщина провела его за угол дома. Там, на сооруженной над рекой бетонной площадке, стояло их транспортное сред­ство. Увидев его, Лэнгдон замер. Это был видавший виды ар­мейский медицинский вертолет. На фюзеляже было выведено:
«Aero — ambulanza».
Лэнгдон опустил голову.
— Мы летим в Ватикан. Очень быстро, — улыбнулась жен­щина.


ГЛАВА 128
Кипящие энтузиазмом и энергией кардиналы уст­ремились назад в Сикстинскую капеллу. В отличие от всех ос­тальных членов коллегии Мортати ощущал все возрастающую растерянность. У него даже появилась мысль бросить все и ос­тавить конклав. Кардинал верил в древние чудеса из Священ­ного Писания, но то, чему он был свидетелем сегодня, не уме­щалось в его сознании. Казалось бы, после семидесяти девяти лет, прожитых в преданности вере, эти события должны были привести его в религиозный экстаз... а он вместо этого начинал испытывать сильное душевное беспокойство. Во всех этих чу­десах что-то было не так.
— Синьор Мортати! — выкрикнул на бегу швейцарский гвар­деец. — Мы, как вы просили, поднялись на крышу. Камера-
рий... во плоти! Он обычный человек, а не дух! Синьор Вент-реска такой, каким мы его знали!
Он говорил с вами?
Камерарий стоял на коленях в немой молитве. Мы побо­ялись его беспокоить.
Мортати не знал, как поступить.
Скажите ему... скажите, что кардиналы томятся в ожи­дании.
Синьор, поскольку он — человек... — неуверенно произ­нес гвардеец.
И что же?
Его грудь... На ней сильный ожог. Может быть, нам сле­дует вначале перевязать его раны? Думаю, он очень страдает от боли.
Мортати задумался. Долгие годы, посвященные службе цер­кви, не подготовили его к подобной ситуации.
— Поскольку он человек, то и обращайтесь с ним, как с
человеком. Омойте его. Облачите в чистые одежды. Мы будем ждать его в Сикстинской капелле.
Швейцарец умчался прочь.
Мортати направился в капеллу. Все остальные кардиналы
уже находились там. Выйдя в вестибюль, он увидел Витторию Ветра. Девушка, понурясь, сидела на каменной скамье у подно­жия Королевской лестницы. Мортати разделял ее боль и оди­ночество, но в то же время он знал, что все это может подо­ждать. Ему предстоит работа... Однако, положа руку на сердце,
Мортати не знал, в чем будет заключаться эта работа.
Когда он вошел в капеллу, там царил безудержный восторг. «Да поможет мне Бог», — подумал он и закрыл за собой дверь.



* * *
Принадлежащий больнице Сан-Джованни ди Дио вертолет кружил за дальней от площади стеной Ватикана, а Лэнгдон,
стиснув зубы и сжав кулаки, клялся всем известным ему богам,
что это будет его последний полет на винтокрылой машине.
Убедив даму-пилота в том, что правила полетов над Ватика­ном в данный момент меньше всего заботят правителей этого
города-государства, он попросил ее пролететь над стеной и при­землиться на посадочной площадке папской обители.
— Grazie, — сказал он, с трудом спустившись на землю.
Дама послала ему воздушный поцелуй, оторвала машину от
земли и мгновенно скрылась в ночи.
Лэнгдон глубоко вздохнул, стараясь привести мысли в по­рядок и до конца понять суть того, что он собирается предпри­нять. Не выпуская видеокамеры из рук, он забрался в электро­кар, на котором уже ездил днем. Об аккумуляторах с тех пор никто не позаботился, и стрелка указателя заряда стояла почти на нуле. В целях экономии энергии фары включать он не стал.
Кроме того, ученый предпочел бы, чтобы его появление оста­лось незамеченным.

Кардинал Мортати остановился у дверей и ошеломленно наблюдал за тем, что происходило в Сикстинской капелле. А происходило там нечто невообразимое.
— Это подлинное чудо! — кричал один кардинал. — Руца Божия!
— Да! — вторил ему другой. — Господь явил нам Свою волю!
Камерарий должен стать нашим папой! — вопил третий. — Пусть он и не кардинал, но Творец ниспослал нам чудесный знак!
Именно так! — с энтузиазмом поддержал его кто-то. — Законы конклава установлены людьми. И они ничто по сравне­нию с Божьей волей! Призываю всех немедленно приступить к
голосованию!
— К голосованию?! — перекрывая всеобщий шум, рявкнул Мортати. — А я-то полагал, что это моя работа!
Все повернулись в его сторону.



АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
Старик увидел, что кардиналы смотрят на него с явным по­дозрением. Более того, в некоторых взглядах можно было заме­тить даже враждебность. Священнослужителей уязвило его рав­нодушие к явленным только что всему миру чудесам. Трезвый подход ко всем явлениям должен иметь свои границы, считали они. Мортати очень хотел, чтобы его душа возликовала вместе с остальными, но этого почему-то не случилось. Вместо незем­ной радости он ощущал... душевную боль и печаль, которым не находил объяснения. Он поклялся руководить конклавом с чи­стой душой, но теперь начинал испытывать сомнения. Отри­цать это было невозможно.
— Друзья!.. — начал он, выйдя к алтарю (Мортати казалось, что голос, произнесший это, принадлежит вовсе не ему). — Я очень опасаюсь, что весь остаток своих дней проведу в бес­плодных попытках понять то, свидетелем чего я был сегодня. Вы же немедленно предлагаете избрать папой камерария... хотя нельзя исключать и того, что Бог, возможно, этого не желает.
В Сикстинской капелле повисла мертвая тишина.
— Как... как вы смеете? — возмутился наконец один из кар­диналов. — Камерарий спас церковь! С ним напрямую общался
Создатель. Человек пережил саму смерть! Какие еще доказа­тельства нам нужны?!
— Камерарий вскоре предстанет перед нами, — сказал Мор-тати. — Подождем его появления и, прежде чем приступить к
выборам, выслушаем его объяснения.
—- Объяснения?!
— Когда вы избирали меня на пост «великого выборщика», я дал клятву следовать всем правилам конклава. Вам, вне вся­кого сомнения, известно, что, согласно Святому уложению, ка-
мерарий, не являясь кардиналом, папой быть избран не может.
Карло Вентреска простой священник... всего лишь... слуга. Кроме того, он слишком молод для того, чтобы стать понтификом. — Мортати почувствовал, что число обращенных на него враж­дебных взглядов с каждым его словом возрастает. — Но даже если я и проведу голосование, то потребую, чтобы вы предва­рительно изменили правила, формально одобрив возможность

избрания человека, избранию не подлежащего. Я попрошу каж­дого из вас торжественно отречься от данной вами клятвы со­блюдать Святое уложение.
Но то, что мы видели сегодня, — сердито возразил кто-то, — стоит бесспорно выше всех наших законов.
Неужели? — прогремел Мортати, даже не понимая, отку­да исходят эти слова. — Неужели Бог желает, чтобы мы отказа­лись от законов церкви?! Неужели Создатель хочет, чтобы мы,
не слушая голоса разума, принимали решения, следуя взрыву эмоций?
Но разве вы не видели того, что видели мы? — злобно поинтересовался один из кардиналов. — Да как вы смеете со­мневаться в подобного рода проявлениях Высшей силы?!
Я вовсе не сомневаюсь! — Голос Мортати прозвучал с такой силой, которой кардинал в себе и не подозревал. — Я не
ставлю под сомнение всемогущество нашего Творца. Именно Он наградил нас разумом и чувством осторожности. Проявляя
благоразумие, мы служим Богу!


ГЛАВА 124
Виттория Ветра по-прежнему сидела в одиночестве на каменной скамье у подножия Королевской лестницы непо­далеку от Сикстинской капеллы. Когда через заднюю дверь в помещение проникла какая-то фигура, девушке показалось, что
она снова видит призрак. Призрак был в бинтах, хромал на обе ноги, и на нем был костюм работника «скорой помощи».
Не веря своим глазам, она поднялась на ноги и прошептала:
— Ро... Роберт?
Лэнгдон не ответил. Молча проковыляв к ней, он заключил ее в объятия и поцеловал в губы. В этом импульсивном дей­ствии девушка ощутила боль и благодарность.
— Благодарю тебя, Боже, — прошептала она, не сдерживая
слез. — Благодарю!..



ангелы и демоны
Он поцеловал ее еще раз, и девушка целиком растворилась в этом поцелуе. Их тела слились воедино так, словно они знали Друг друга уже много лет. Забыв боль и страх, Виттория стояла, прижавшись к нему, и на какой-то миг ей показалось, что она
стала невесомой.

— Это Божья воля! — выкрикнул кто-то, и эхо его голоса прокатилось под сводами Сикстинской капеллы. — Кто, кроме
избранника Божьего, мог пережить дьявольский взрыв?!
— Я, — послышался голос от дверей капеллы.
Все кардиналы повернулись и с изумлением уставились на плетущегося к ним человека.
— Мистер... Лэнгдон? — не веря своим глазам, спросил Мортати.
Не говоря ни слова, ученый прошел к алтарю. Следом за
ним шла Виттория Ветра. Два швейцарских гвардейца вкатили
в капеллу тележку с большим телевизором. Пока гвардейцы раз­мещали телевизор экраном к кардиналам и включали его в сеть, Лэнгдон не двигался. Как только швейцарцы ушли, ученый вста­вил кабель камеры «Сони» в гнездо входа на телевизоре и на­жал кнопку воспроизведения.
Экран ожил.
Перед глазами кардиналов возник папский кабинет. Кар­тинка была не очень четкой. Создавалось впечатление, что сни­мали скрытой камерой. В правой части изображения находился
камерарий. Он стоял рядом с камином, но его лицо оставалось в тени. Хотя клирик говорил прямо в камеру, было ясно, что он обращался к кому-то еще — очевидно, к человеку, который вел съемку. Лэнгдон пояснил, что фильм снимал директор ЦЕРНа Максимилиан Колер. Всего лишь час назад Колер записал свою беседу с камерарием при помощи крошечной видеокамеры, вмонтированной в подлокотник его инвалидного кресла.
Мортати и остальные кардиналы в недоумении взирали на экран. Хотя беседа продолжалась уже некоторое время, Лэнг-дон не стал отматывать пленку. Видимо, та часть фильма, кото­рую, по мнению ученого, должны были увидеть высокопостав­ленные священнослужители, только начиналась...

— Неужели Леонардо Ветра вел дневник? — говорил каме-
рарий. — Если так, то это, я полагаю, прекрасная новость для ЦЕРНа. В том случае, если в дневнике изложена технология получения антивещества...
Там этого нет, — сказал Колер. — Вы, видимо, почув­ствуете облегчение, узнав, что способ получения антиматерии умер вместе с Леонардо. В его дневнике говорится о другом. А именно — о вас.
Не понимаю, — ответил камерарий. Было заметно, что слова директора его встревожили.
Там имеется запись о его встрече с вами, имевшей место месяц назад.
Камерарий помолчал немного, а затем, взглянув на дверь, произнес:
Рошер не должен был пускать вас сюда, не заручившись моим согласием. Каким образом вам удалось проникнуть в ка­бинет?
Рошеру все известно. Я предварительно позвонил ему и рассказал о том, что вы сделали.
Что я сделал? Что бы вы ему ни наплели, Рошер — швей­царский гвардеец, который слишком предан этой церкви, что­бы поверить словам озлобленного ученого.
Вы правы, он действительно предан церкви. Предан на­столько, что, несмотря на то что все улики указывали на одного из его швейцарцев, отказывался поверить, что его люди способ­ны на предательство. Он весь день искал другие объяснения.
— И вы ему подобное объяснение обеспечили?
Да. Я рассказал ему всю правду. Правду, прямо говоря, шокирующую.
Если Рошер вам поверил, он должен был немедленно арестовать меня...
Нет. Я этого не допустил, обещав свое молчание в обмен на встречу с вами.



ангелы и демоны
Неужели вы намерены шантажировать церковь россказ­нями, в которые скорее всего никто не поверит? — с каким-то странным смешком сказал камерарий.
Я никого не собираюсь шантажировать. Я всего лишь хочу услышать правду из ваших уст. Леонардо Ветра был моим другом.
Камерарий, не отвечая на эти слова, повернулся лицом к камину.
— Что же, в таком случае скажу я, — продолжал Колер. —
Примерно месяц назад Леонардо Ветра вступил с вами в кон­такт и попросил срочной аудиенции у папы. Вы организовали эту встречу, поскольку понтифик всегда восхищался научными успехами Леонардо. Кроме того, Ветра сказал вам, что возник­ла чрезвычайная ситуация и дело не терпит отлагательства. Камерарий молча смотрел в огонь.
— Леонардо тайно прибыл в Ватикан. Моего друга очень
огорчало то, что он тем самым нарушал данное дочери слово, но иного выбора у него не было. Последнее открытие породило
в душе Леонардо серьезный конфликт, и он очень нуждался в
духовном руководстве. Во время конфиденциальной встречи он сообщил папе и вам, что совершил открытие, которое может иметь самые серьезные религиозные последствия. Он доказал
физическую возможность акта Творения. Опыты Ветра показа­ли, что с помощью мощного источника энергии — который мой друг именовал Богом — можно воспроизвести момент Тво­рения.
Ответом директору было молчание.
— Папа был потрясен, — продолжал Колер. — Он хотел,
чтобы Леонардо публично сообщил о своем достижении. Его
святейшество полагал, что это открытие сможет проложить мост через пропасть между наукой и религией. А об этом папа меч­тал всю свою жизнь. Но затем Леонардо рассказал вам о другой стороне эксперимента. О том, что вынудило его обратиться за духовным наставлением. Дело в том, что в результате акта Тво­рения все создавалось парами (так утверждает ваша Библия),
причем парами противоположностей. Как свет и тьма, напри­дэнбраун [-561
мер. Ветра обнаружил, что это справедливо и в отношении его эксперимента. Создав вещество, он одновременно создал и его противоположность — антивещество. Это его беспокоило. Сто­ит ли мне продолжать?
Камерарий вместо ответа наклонился к огню и пошевелил
кочергой уголья.
— Через некоторое время вы посетили ЦЕРН, чтобы лично
ознакомиться с работой Леонардо. В дневниках доктора Ветра
есть упоминание о том, что вы были в его лаборатории.
Камерарий посмотрел на Колера, который сказал:
— Поездка папы неизбежно привлекла бы внимание прес­сы, поэтому он направил в Женеву вас. Леонардо тайно провел
вас по своей лаборатории. Он показал вам аннигиляцию. Мо­дель Большого взрыва. Или, если хотите, энергию Творения.
Более того, Леонардо Ветра провел вас в хранилище опасных материалов, где вы увидели большой образец антивещества. Об­разец, который был призван доказать, что антиматерию можно производить в значительных количествах. Вы выразили Лео­нардо свое восхищение и, вернувшись в Ватикан, доложили папе обо всем, что видели.
И что же, простите, вас так гложет? — со вздохом спро­сил камерарий. — Неужели то, что, уважая волю Леонардо Вет­ра, я этим вечером делал вид, что мне ничего не известно об антивеществе?
Нет! Меня гложет то, что вы организовали его убийство, хотя он практически доказал существование вашего Бога!
Камерарий смотрел на Колера, и на его лице нельзя было
увидеть никаких эмоций.
А потрескивание горящих поленьев было единственным зву­ком, нарушавшим тишину кабинета.
Неожиданно камера задрожала, и на экране возникла рука Колера. Было видно, что директор лихорадочно пытается из­влечь из-под кресла какой-то предмет. Через несколько секунд в его руке появился пистолет. Картинка получилась очень вы­разительной: смотревшая сзади камера показывала во всю дли-

АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
ну руку с зажатым в ней оружием. Ствол пистолета был направ­лен прямо в грудь камерария.
Признавайтесь в своих грехах, святой отец. Признавай­тесь немедленно!
Вы понимаете, что живым вам отсюда не выбраться? — испуганно произнес камерарий.
— Смерть явится долгожданным избавлением от страданий,
которые я благодаря вашей религии вынужден терпеть с ранне­го детства. — Колер держал пистолет уже обеими руками. — Я даю вам возможность выбора. Признание в преступлениях или немедленная смерть!
Камерарий покосился на дверь.
— Рошер стоит снаружи, — сказал Колер. — Он тоже готов
вас убить.
— Капитан дал торжественную клятву защищать цер...
— Он впустил меня сюда. С оружием. Ваша ложь ему отвра­тительна. У вас еще есть выбор. Признайтесь в преступлениях. Я хочу услышать это признание из ваших уст.
Камерарий явно не знал, как поступить.
Пистолет в руках Колера чуть приподнялся.
Неужели вы все еще сомневаетесь в том, что я вас при­стрелю? — спросил директор ЦЕРНа.
Что бы я вам ни сказал, — ответил камерарий, — вы не тот человек, который способен понять мои слова.
— А вы все же попытайтесь.
Камерарий несколько секунд стоял неподвижно, его силуэт был четко виден на фоне огня. Когда он заговорил, его голос зазвучал с таким достоинством, словно речь шла не об убий­стве, а об акте великого альтруизма.
— С самого начала времен, — начал камерарий, — церковь вела сражение с врагами Бога. Иногда ее оружием было слово, а иногда — меч. И мы всегда побеждали в этой борьбе.
Клирик говорил без тени сомнения, с полной убежденно­стью в правоте своих слов.
— Но все демоны прошлого были демонами зла, и они вы­зывали всеобщий страх и отвращение... Бороться с ними нам было сравнительно легко. Но сатана хитер и умен. С течением времени его дьявольская личина обрела иную форму... форму чистого разума. Эта внешне прозрачная форма тем не менее ко­варна и опасна. Она, как и демоны прошлого, лишена души. — В голосе камерария неожиданно вспыхнул гнев, и он продолжил чуть ли не с маниакальным напором: — Подскажите мне, мис­тер Колер, каким образом церковь может выступить с осужде­нием того, что придает нашему уму способность логически мыслить? Как можем мы открыто осуждать то, что является фундаментом нашего общества? Стоит нам возвысить голос, чтобы выступить с предупреждением, как вы поднимаете крик, называя нас невеждами и параноиками. Вы возвещаете всему миру, что обскуранты пытаются положить конец прогрессу. И зло, которое вы сеете, постоянно разрастается. Это зло, завер­нувшееся в мантию самодовольного интеллектуализма, разра­стается, как раковая опухоль. Зло обожествляет себя, являя миру все новые и новые чудеса. Чудеса техники и технологии. И вы делаете это постоянно, внушая всем, что вы есть под­линное Добро. Наука, говорите вы, пришла к вам, дабы изба­вить вас от болезней, голода и страданий! Преклоняйтесь пе­ред наукой — новым божеством, божеством всемогущим и все­милостивейшим! Не обращайте внимания на порождаемые ею
смертоносное оружие и хаос! Забудьте о своем хрупком одино­честве и о все новых и новых угрозах! Наука всегда с вами! — Камерарий сделал несколько шагов вперед к направленному на него пистолету. — Но я увидел за всем этим оскал сатаны... узрел скрытую угрозу...
О чем вы говорите? Ведь открытие Ветра практически до­казало существование Бога! Леонардо был вашим союзником!
Союзником? Нет! Наука и религия не могут шагать рука об руку. Вы и я обращаемся к разным богам. Кто является ва­шим божеством? Протоны, масса и электрический заряд? Разве способен подобный бог внушить вдохновение? Разве может ваш бог, прикоснувшись к сердцу каждого человека, напомнить ему о его ответственности перед Высшей силой? Об ответственнос­ти перед другими людьми? Ветра заблуждался. Человек не име­ет права засунуть Божий акт Творения в пробирку и размахи-



АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
вать ею перед всем миром! Это не прославляет Бога, это прини­жает Его!
Камерарий скрюченными пальцами обеих рук вцепился в ткань сутаны на груди, и в его голосе зазвенели истерические ноты.
И поэтому вы его убили?
Ради блага церкви! Ради блага всего человечества! Его безумное открытие! Человек еще не созрел для того, чтобы об­ладать могуществом Творца. Бог в пробирке? Капля жидкости,
способная превратить в пар целый город? Его надо было оста­новить!!!
Выкрикнув последнюю фразу, камерарий вдруг умолк и
взглянул на огонь. Создавалось впечатление, что он взвешивает
в уме различные варианты своих дальнейших действий.
Вы признались в преступлении, — сказал Колер, подни­мая пистолет. — Вам не спастись.
Разве вы не знаете, что признание греха уже есть путь к
спасению? — печально рассмеялся камерарий. Он посмотрел
на дверь и продолжил: — Когда Бог на вашей стороне, перед вами открываются такие возможности, которых вам, дорогой директор, не дано понять.
Когда эти слова все еще звучали в воздухе, камерарий взял­ся обеими руками за ворот сутаны и рывком разорвал на себе одежду, обнажив грудь.
— Что вы задумали?! — изумленно спросил Колер.
Камерарий не ответил. Он отступил назад к камину и снял с
янтарных углей какой-то предмет.
— Прекратите! — закричал, не опуская пистолета, Колер. — Что вы делаете?
Когда камерарий обернулся, в его руках было раскаленное докрасна клеймо. «Ромб иллюминати»!
— Я собирался сделать это в одиночестве... — Голос его дро­жал от напряжения, а взгляд стал абсолютно диким. — Но те­перь... Я вижу, что вас сюда послал Бог. И вы — мое спасение.
Прежде чем Колер успел что-то сделать, камерарий закрыл
глаза, запрокинул голову и приложил раскаленное клеймо к самому центру груди. Плоть зашипела, а клирик закричал:
— Мать Мария! Мария Благословенная!.. Помоги своему сыну!
В кадре появился Колер. Он неуклюже стоял на ногах, раз­махивая рукой с пистолетом.
Камерарий кричал, покачиваясь от невыносимой боли. За­тем, бросив клеймо к ногам Колера, он рухнул на пол и забился в конвульсиях, не переставая вопить.
Все остальное происходило словно в тумане.
В комнату ворвались швейцарские гвардейцы. Звуковая до­рожка взорвалась выстрелами. Колер схватился за грудь, сделал шаг назад и упал в кресло.
— Нет! — закричал Рошер, пытаясь остановить стрелявших
в Колера гвардейцев.
Катающийся по полу камерарий яростно ткнул пальцем в
сторону капитана и прохрипел:
— Иллюминат!
— Ублюдок! — закричал Рошер. — Лицемерный свято... Шартран срезал офицера тремя выстрелами.
После этого гвардейцы столпились вокруг камерария. В кадре
возникло полубезумное лицо Роберта Лэнгдона. Он стоял на
коленях рядом с креслом Колера и разглядывал клеймо. Затем изображение задергалось. К Колеру вернулось сознание, и он попытался извлечь из подлокотника кресла крошечную видео­камеру. Когда ему это наконец удалось, он протянул аппарат Лэнгдону и хрипло прошептал:
— Передайте... передайте... прессе.
На этом запись заканчивалась. Через несколько секунд де­монстрация началась сначала.


ГЛАВА 130
Камерарий ощутил, что окутывающий его чудес­ный т} ман начинает постепенно рассеиваться, а количество ад­реналина в крови неуклонно снижаться. Швейцарские гвардей­цы осторожно вели его по Королевской лестнице в сторону



ангелы и демону
Сикстинской капеллы, а он прислушивался к доносящемуся с площади Святого Петра пению. Камерарий понял, что ему все же удалось сдвинуть гору. Grazie, Dio.
«Благодарю тебя, Боже».
Он молил Бога о том, чтобы Он даровал ему силы, и Творец услышал его молитву. А в те моменты, когда в его душе возникало сомнение, к нему обращался сам Творец. «На тебя возложена свя­щенная миссия, — сказал Господь. — Я дарую тебе силу». Но несмотря на поддержку самого Создателя, камерарий ощущал страх
и часто спрашивал себя, правильный ли путь он избрал.
Если не ты, говорил в ответ на эти сомнения Бог, то кто? Если не сейчас, то когда?
Если не таким образом, то как?
Иисус, напомнил ему Творец, спас всех людей... спас от их собственной апатии. Двумя своими деяниями Иисус открыл людям глаза. Эти два деяния породили у людей два чувства. Ужас и надежду. А деяния эти были: Распятие Его и Воскреше­ние. Этим Он изменил мир.
Но случилось это две тысячи лет назад. Чудо покрылось патиной времени. Люди стали о нем забывать. Они обратились к ложным идолам — технике и чудесам разума. А где же чудеса сердца?
Камерарий часто обращался к Богу с молитвой, чтобы Он
подсказал ему, как можно заставить людей снова обратиться к
вере. Но Бог хранил молчание. Однако в самый мрачный мо­мент его жизни Господь все же посетил его.
Карло Вентреска до сих пор помнил это во всех деталях. Он помнил, как катался по земле в разодранной в клочья ночной рубашке и царапал в кровь грудь, пытаясь очистить душу от той скверны, которую принесли ему только что услышанные слова. «Не может быть!» — выкрикивал он, зная, что все обстоит именно так. Ложь, о которой он узнал, терзала его, словно адское пла­мя. Епископ, который взял его к себе, человек, который стал
ему отцом, клирик, рядом с которым находился камерарий все время, пока тот шагал к папскому престолу... оказался лжецом.

Заурядным грешником. Он скрывал от людей такое чудовищ­ное деяние, которое, как считал камерарий, ему не смог бы простить даже Бог.
«Вы же давали обет! — кричал камерарий в лицо папе. — Вы нарушили слово, данное Богу! И это вы — первый человек на земле!»
Понтифик пытался что-то объяснить, но Карло его не слу­шал. Он выбежал из комнаты и, ничего не видя перед собой, помчался по коридорам. Затем у него началась неудержимая рвота. В таком состоянии он находился до тех пор, пока не оказался у могилы святого Петра. «Мать Мария, как я должен
поступить?» И в тот момент, когда, страдая от вызванной пре­дательством душевной боли и раздирая в кровь грудь и лицо, он
катался по земле Некрополя и молил Творца забрать его из
этого безбожного мира, пред ним предстал сам Господь. Его мозг разорвал похожий на раскаты грома голос:
Ты давал обет служения Богу?
Да! — выкрикнул камерарий.
Ты готов умереть за Него?
Да! Забери меня к Себе!
Ты готов умереть за свою церковь?
Да! Молю Тебя, освободи меня от юдоли земной!
Но готов ли ты пожертвовать жизнью за... человечество? После этого воцарилась тишина, и камерарию показалось,
что он падает в бездонную пропасть. Но ответ на последний
вопрос он знал. Он знал его всегда.
— Да! — крикнул он во тьму безумия. — Я готов умереть за людей! И я умру ради них так, как это сделал Твой сын!
Несколько часов спустя, все еще лежа на земле Некрополя,
камерарий увидел лицо матери. «У Бога для тебя грандиозные
планы», —- сказала тогда она. Камерарий все больше и больше погружался в безумие.
И вот с ним снова заговорил Бог. На сей раз слов не было,
но камерарий все понял. «Восстанови веру!»
Если не я... то кто?
Если не сейчас... то когда?



АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
* * *
Когда швейцарские гвардейцы начали открывать дверь Сик­стинской капеллы, камерарий Карло Вентреска ощутил, как по его жилам стала разливаться новая сила... та самая сила, кото­рую он почувствовал, будучи ребенком. Бог избрал его. Дав­ным-давно.
И он выполнит Его волю.
Камерарию казалось, будто он родился заново. Швейцар­ские гвардейцы омыли его, перевязали рану на груди и одели в чистейшую белоснежную мантию. Чтобы снять боль, они сде­лали ему инъекцию морфина. Камерарий сожалел, что они на­качали его болеутоляющим раствором. Иисус целых три дня, вплоть до своего вознесения, страдал от боли! Камерарий чув­ствовал, как лекарство начинает менять его ощущения... голова немного кружилась.
Войдя в капеллу, он совсем не удивился тому, что кардина­лы взирают на него с благоговейным восхищением. «Они бла­гоговеют перед Богом, • — напомнил он себе. — Они преклоня­ются не передо мной, а перед тем, что Творец ЧЕРЕЗ МЕНЯ явил людям».
Шествуя по центральному проходу и вглядываясь в обра­щенные к нему лица, он уловил нечто странное. В чем дело? Камерарий до этого пытался угадать, как его встретят кардина­лы. С восторгом? С почтением? Однако, заглядывая в глаза свя­щеннослужителей, Карло Вентреска видел в них какие угодно
эмоции, но только не эти.
В этот момент камерарий посмотрел на алтарь и увидел Ро­берта Лэнгдона.


ГЛАВА 131
Карло Вентреска остановился в центральном про­ходе Сикстинской капеллы, а кардиналы, столпившись у алтаря,
пожирали его глазами. Рядом с Робертом Лэнгдоном камерарий
увидел большой работающий телевизор. Он сразу понял, что было
изображено на экране, но не мог взять в толк, как была сделана запись. Это было просто невозможно. Совсем близко к клирику стояла Виттория. Ее лицо искажала гримаса отвращения.
Камерарий закрыл глаза в надежде на то, что это морфин вызвал у него галлюцинации и что, когда он снова взглянет на мир, картина будет совершенно иной. Но когда он открыл гла­за, ничто не изменилось.
Они все знают.
Как ни странно, но страха он не ощутил. Укажи мне путь, Отец. Подскажимне слова, которые смогли бы заставить ихуви-деть события Твоими глазами.
Однако ответа камерарий не услышал.
Создатель,я вместе сТобой проделал слишком большой путь, чтобы теперь отступить. Молчание.
Они не понимают, что нам с Тобойудалось свершить. Камерарий не знал, чей голос прозвучал в его мозгу, но смысл сказанного был совершенно ясен. Только полная правда освободит тебя...

Камерарий Карло Вентреска, гордо вскинув голову и вы­прямившись во весь рост, направился к алтарю Сикстинской капеллы. Когда он проходил мимо кардиналов, даже теплый свет свечей не мог смягчить сверлившие его взгляды.
«Объясни все, — говорили ему эти взгляды. — Придай смысл
этому безумию. Скажи, что наши страхи напрасны!»
Правда^ сказал себе камерарий. Только правда. Эти стены скрывают слишкоммного тайн, и одна из них... настолько мрач­на, чтолишила егоразума. Но это безумие привело к свету.
— Вы готовы пожертвовать своей душой, — начал камера-
рий, подойдя к алтарю, — чтобы спасти миллионы?
Эти слова не нашли никакого отклика у кардиналов. Они стояли неподвижно, продолжая сверлить его взглядами. Никто не проронил ни слова. С площади Святого Петра долетало ра­достное пение.



ангелы и демоны
— Какой грех более велик? — продолжил он, сделав шаг вперед. — Убийство врага? Или бездействие в тот момент, когда на ваших глазах душат того, кого вы любите?
Люди на площади поют, радостно подумал он и возвел гла­за к потолку Сикстинской капеллы. С темного свода на него взирал Бог, созданный кистью Микеланджело. Камерарию по­казалось, что Творец смотрит на него с одобрением.
— Я не мог больше оставаться в стороне, — продолжил ка­мерарий.
Хотя Карло Вентреска стоял совсем рядом с кардиналами, он не заметил ни малейшей искорки понимания в их глазах. Неуже­ли они не видят блистательной простоты его деяний?! Неужели не понимают, что эти деяния вызваны необходимостью?!
Ведь его замысел был ясен!
Иллюминаты. Наука и сатана суть одно и то же!
Необходимо было возродить древние страхи, чтобы потом
их сокрушить.
Ужас и надежда. Два этих чувства заставят всех снова уверо­вать.
Этим вечером былая мощь братства «Иллюминати» снова в полной мере проявила себя... и с великолепным результатом.
Всеобщую апатию как рукой сняло. Ужас с быстротой молнии
охватил весь земной шар, объединяя людей. А затем Бог во всем своем величии разогнал наступившую было тьму.
«Я не мог оставаться в стороне!»
Вдохновение пришло к камерарию в ночь страданий, и ода­рил его им сам Творец.
О, этот безбожный мир! Кто-то должен был принести ему избавление. Это должен быть ты! Если не ты, то кто? Ты был спасен в детстве с высокой целью. Покажи людям древних де­монов. Возроди в них старые страхи. Апатия равносильна смер­ти. Без тьмы не бывает света. Без зла не может быть добра.
Вынуди их сделать выбор. Свет или тьма. Где страх? Где герои?
Если не сейчас, то когда?
Камерарий двинулся по центральному проходу прямо на тол­пу кардиналов. Он почувствовал себя Моисеем, когда красные пояса и шапки начали расступаться перед ним, освобождая ему путь. Роберт Лэнгдон выключил телевизор, взял Витгорию за руку и отошел от алтаря. Камерарий не сомневался в том, что спасение Лэнгдона было делом рук Божьих. Правда, Карло Вентреска не совсем понимал, с какой целью Создатель так поступил.
Нарушивший тишину голос принадлежал единственной на­ходящейся в Сикстинской капелле женщине.
— Вы убили моего отца, — сказала, выступая вперед, Вит-тория.
Камерарий посмотрел на девушку, и его очень удивило вы­ражение ее лица. Ее боль и страдание он мог понять. Но откуда
такая озлобленность? Ведь она первой должна была понять, что гений ее отца таит в себе смерть. Его необходимо было остано­вить. Во имя блага человечества.
А ведь он занимался Божьим делом, — закончила Вит-тория.
Божьи дела не могут вершиться в лаборатории. Они вер­шатся в сердцах.
— Отец был чист сердцем! И его исследования доказали...
— Исследования вашего отца еще раз доказали, что челове­ческий ум развивается гораздо быстрее, чем его душа! — произ­нес камерарий несколько более резко, чем ему хотелось, поэто­му он снизил тон и продолжил: — Если столь духовная лич­ность, как ваш родитель, способна создать оружие, действие которого мы имели возможность наблюдать этой ночью, то пред­ставьте, как может использовать антивещество простой, при­земленный человек.
— Человек, подобный вам?
Камерарий глубоко вздохнул. Неужели она по-прежнему ничего не понимает? Человеческая мораль совершенствуется
медленнее, чем развивается наука. Человечество духовно не со­зрело для того могущества, которым оно уже обладает. Люди никогда не создавали оружия, которого затем не использовали! А антивещество есть не что иное, как новое оружие в и без того огромном арсенале. Человек способен уничтожить мир. Чело­век давным-давно научился убивать. И кровь его матери дож­дем лилась вниз. Однако гений Леонардо Ветра таил в себе иную, гораздо более страшную опасность.


— В течение столетий церковь держалась, несмотря на то что наука отгрызала от нее кусок за куском, — сказал камера-рий. — Наука развенчивала чудеса. Учила ум властвовать над сердцем. Осуждала религию как опиум для народа. Наука счи­тала Бога галлюцинацией .— иллюзорными костылями для тех,
кто слишком слаб, чтобы признать якобы бессмысленность сво­его существования. Я не мог остаться в стороне, когда наука взяла на себя смелость поставить под вопрос могущество само­го Творца. Доказательство, говорите вы? Да, бесспорно, — но доказательство не существования Господа, как вы утверждаете, а всего лишь невежественности самой науки! Что плохого ви­дите вы в признании того, что имеются вещи, которые находят­ся за пределами нашего понимания? День, когда ученые вос­произведут сущность Бога в лаборатории, станет днем, после которого люди перестанут нуждаться в вере!
— Вы, видимо, хотите сказать, что после этого люди пере­станут нуждаться в церкви? — спросила Виттория, приближа­ясь к камерарию. — Сомнение есть ваш последний рычаг кон­троля над людьми. Только сомнение приводит к вам души че­ловеческие. Мы все хотим познать смысл жизни. Людям свой­ственны неуверенность в будущем и тяга к свету познания, которое несет им освобождение. Но кто сказал, что церковь является единственным источником света на нашей планете?!
Каждый из нас по-своему ищет Бога. Чего вы так страшитесь?
Того, что Бог где-то явит себя не так, как являет здесь, за этими
стенами? Вы боитесь того, что люди найдут его в своих соб­ственных жизнях и отбросят прочь ваши замшелые ритуалы?
это не какая-то всемогущая сила, взирающая на нас сверху и угрожающая за неповиновение ввергнуть нас в геенну огнен­ную. Бог — это та энергия, которая струится по синапсам* на­* Синапс — область контакта нейронов друг с другом и с клетками исполнительных органов. Крупные нейроны головного мозга могут иметь несколько тысяч синапсов.
Религии эволюционируют! Умы находят ответы, в сердцах уко­реняются новые истины. Мой отец был вместе с вами! Но ша­гал он по параллельной тропе! Как вы этого не видите? Бог —



шей нервной системы и которой полнятся наши сердца. Бог во
всем!
— Во всем, кроме науки! — бросил в ответ камерарий, и во
взгляде его все увидели искреннюю жалость. — Наука по опре­делению бездушна! К чудесам разума, подобным антивеществу,
которые появляются в нашем мире, инструкции по этике их применения, увы, не прилагаются. И это само по себе вызывает опасения. Но становится по-настоящему страшно, когда без­божная наука объявляет свои потуги поиском пути к свету и обещает ответить на вопросы, красота которых состоит как раз в том, что ответа на них нет!
Камерарий печально покачал головой.
В Сикстинскую капеллу на время вернулась тишина.
Заглянув в глаза Виттории и поймав ее суровый взгляд, ка-мерарий вдруг ощутил безмерную усталость. Ведь она должна была все понять! Неужели Господь еще раз его испытывает?
На сей раз молчание нарушил Мортати.
— I preferitL. — произнес старый кардинал душераздираю­щим шепотом. — Баджиа и другие... Умоляю, скажите нам, что это не вы...
Камерарий посмотрел на него, изумившись той боли, кото­рую почувствовал в голосе старика. Кто-кто, а Мортати должен был все понять. Заголовки газет ежедневно кричали о чудесах науки. Сколько лет прошло со времени последнего религиоз­ного чуда? Сотни! Религия нуждалась в чуде. Нуждалась в чем-
то таком, что могло пробудить дремлющий мир, вернуть чело­вечество на путь добродетели. Возродить веру. I preferiti не го­дились в лидеры. Эти кардиналы были реформатами, либерала­ми, готовыми принять мир таким, каков он есть, отбросив священные традиции. Церковь нуждалась в новом вожде. Мо­лодом. Сильном. Энергичном. Порожденном Божественным чу­дом. Своей смертью кардиналы принесут церкви гораздо боль­ше пользы, чем если бы они продолжали служить ей живыми. Ужас и надежда. Жертва четырех душ во имя спасения милли­онов. Мир будет вечно помнить их как мучеников за веру. Цер­ковь прославит их имена. Сколько тысяч людей пожертвовали

своими жизнями во славу Божию? А сегодня умерли лишь че­тыре человека.
— I preferiti, — повторил Мортати.
— Я разделил их страдания, — ответил камерарий, показы­вая на грудь. — И я готов умереть за веру, но мое дело только началось. Вы слышите пение на площади?
Увидев, что лицо Мортати исказил ужас, камерарий снова ощутил некоторую растерянность. Может быть, это все же дей­ствует морфин? Мортати смотрел на него так, словно камера-рий своими руками убил четверых кардиналов. «Я бы сделал это во имя Бога, — подумал он, — но до этого дело не дошло». Убийство совершил дикарь и язычник ассасин, уверенный в том, что выполняет волю иллюминатов. «Я — Янус, — сказал ему камерарий. — И я докажу свое могущество». И он доказал это. А ненависть ассасина к церкви сделала его пешкой в руках Божьих.
— Прислушайтесь к пению, — с улыбкой произнес камера-рий, сердце которого было исполнено радости. — Ничто не объ­единяет людей сильнее, чем присутствие зла. Сожгите церковь, и вся округа поднимется на ноги, возьмется за руки и, распевая гимны, будет требовать ее немедленного восстановления. Взгля­ните, как люди этой ночью стремятся держаться вместе. Это сделал страх. Новый человек нуждается в новых демонах. Апа­тия равносильна смерти. Пусть они увидят лицо зла — сатани-стов, не только возглавляющих правительства, банки и школы, но и стремящихся с помощью своей безбожной науки стереть с
лица земли сам Дом Божий. Порок проник во все поры обще­ства, и люди должны постоянно быть начеку. Ищите добро!
Станьте сами этим добром!
Наступила тишина, и в душе камерария зажглась надежда, что они наконец все поняли. Иллюминаты покинули наш мир.
Орден «Иллюминати» давно почил, остался лишь миф о нем.
Камерарий вернул его к жизни как напоминание. Те, кто знал историю сообщества, вспомнили о когда-то творимом им зле. А те, кто ничего не слышал об иллюминатах, узнав о них, изуми­лись своей собственной слепоте. Древние демоны вернулись, чтобы разбудить впавший в летаргию мир.


— Но... но клейма?! — Голос Мортати дрожал от ярости.
Камерарий не ответил. Старому кардиналу не дано было
знать, что клейма были конфискованы Ватиканом более века назад. С тех пор они забытыми пылились в папском хранилище в палатах Борджиа. В этом реликварии находились предметы, которые, по мнению церкви, было опасно показывать кому-либо, кроме самих пап.
Почему они скрывали от людских глаз то, что внушает страх?
Ведь страх приводит людей к Богу!
Ключ от хранилища переходил от одного папы к другому,
однако камерарий Карло Вентреска похитил его и проник в
реликварии. Содержимое его завораживало. Там находились ру­кописи четырнадцати неопубликованных книг Библии — так
называемых апокрифов. Он увидел там третье пророчество Фа-тимы. Первые два пророчества сбылись, а третье было настоль­ко ужасающим, что церковь не осмеливалась его обнародовать.
Помимо этого, камерарий обнаружил в хранилище целую кол­лекцию предметов, имеющих отношение к братству «Иллюми-нати». В коллекции хранились ответы на все тайны сообщества. Эти ответы церковь получила, изгнав иллюминатов из Рима. Путь просвещения... Хитроумные уловки главного скульптора Ватикана Бернини... Запись издевательств в адрес церкви, ко­торые допускали ведущие ученые Европы, собираясь в своем Храме Света в замке Святого ангела. В этом собрании находил­ся и пятиугольный ларец с шестью железными клеймами. Од­ним из этих клейм и был мифический «Ромб иллюминати». Все это было частью древней истории Ватикана, о которой предпо­читали забыть. Однако камерарий с этим не соглашался.
Но антивещество... — сказала Виттория. — Вы поставили под угрозу само существование Ватикана.
Когда Бог на вашей стороне, никакого риска нет, — от­ветил Карло Вентреска. — А это было Божье дело.

Вы — сумасшедший! — воскликнула девушка.
Миллионы получили спасение.
Погибли люди!
Но были спасены души!



АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
— Скажите это моему отцу и Максу Колеру!
— Люди должны были увидеть высокомерное бездушие ЦЕРНа. Разве не вы создали каплю, способную превратить в пар несколько городских кварталов? И вы еще осмеливаетесь
называть меня сумасшедшим! — Камерарий почувствовал, как
в нем нарастает гнев. — Те, кто верит, проходят ради Создателя через великие испытания! Бог потребовал от Авраама принести в
жертву свое дитя! Бог повелел Иисусу пройти через распятие! И
теперь, когда мы смотрим на изображение распятого Христа — окровавленного и страдающего, — мы вспоминаем о могуще­стве сил зла. Это заставляет наши сердца быть бдительными!
Раны на теле Христовом являются напоминанием о силах тьмы! Раны на моем теле вопиют о том, что зло живо. Но одновре­менно они возвещают и о том, что дело Божие восторжествует!
Его крик замер, эхом отразившись от дальней стены Сик­стинской капеллы, после чего под ее сводами воцарилась мерт­вая тишина. Казалось, что остановилось само время. За спиной камерария видна была картина Страшного суда, какой ее пред­ставлял себе Микеланджело... Иисус сбрасывал грешников в
ад. На глаза Мортати навернулись слезы.
— Что же ты натворил, Карло? — шепотом спросил он, за­крыв глаза. По щекам старика катились слезы. — Неужели и
его святейшество...
Под сводами капеллы раздался вздох многих людей, и во вздохе этом слышалась невыразимая боль. Все находящиеся в Сикстинской капелле до этого момента старались не думать о
смерти понтифика.
Да, папа скончался от яда.
Гнусный лжец! — бросил камерарий.
О чем ты? — спросил потрясенный Мортати. — Он был
человеком кристальной честности! И он... так тебя любил.
— А я его!
О, как я его любил!Но он предал мою любовь! Он нарушил обет,данный Богу!
Камерарий знал, что сейчас они его не понимают, но, когда он им все расскажет, весь ужас содеянного покойным понти­фиком дойдет до их сознания. Они увидят, что его святейше-

ство был одним из самых мерзких лжецов за всю историю цер­кви. Камерарий помнил все подробности той ужасной ночи.
Он только что привез из ЦЕРНа новость об акте Творения,
совершенном Леонардо Ветра, и об ужасающей мощи антиве­щества. Камерарий не сомневался, что понтифик увидит всю опасность, которую несет с собой это открытие, но святой отец не узрел в этом научном прорыве ничего, кроме надежды. Он
даже сказал, что Ватикан мог бы финансировать работу Ветра. По мнению понтифика, это было бы жестом доброй воли по
отношению к научным исследованиям, обещающим благие ду­ховные последствия.
Безумие! Неужели Ватикан будет оплачивать работу, кото­рая превратит церковь в ненужный пережиток? Работу, которая
приведет к распространению оружия массового уничтожения?
Оружия, которое убило маму...
— Нет... вы не смеете этого допустить! — выкрикнул каме-
рарий.
Я в неоплатном долгу перед наукой, — ответил папа. — Есть нечто такое, что я скрывал всю свою жизнь. Когда я был молодым, наука преподнесла мне замечательный подарок. И об этом даре я никогда не забывал.
Не понимаю. Чем наука могла одарить человека, посвя­тившего свою жизнь Богу?
— Все очень сложно, — ответил папа, — и для того, чтобы
ты меня понял, потребуется время. Но есть один простой факт,
который тебе следует знать. Я скрывал его все эти годы. Думаю,
настало время поделиться с тобой моей тайной.
После этого понтифик сообщил ему ужасную правду.


ГЛАВА 132
Камерарий, сжавшись и подтянув колени к подбо­родку, лежал в пыли перед гробницей святого Петра. В Некро­поле было прохладно, но холод ускорял свертывание крови, со­чившейся из ран, которые он нанес себе сам. Его святейшество здесь его не найдет. Здесь его никто не сможет найти...

«Все очень сложно, — продолжали звучать в его мозгу слова папы, — и для того, чтобы ты меня понял, потребуется время».
Но камерарий знал, что никакое время не поможет ему по­нять.
«Лжец! А я так верил в тебя! БОГ верил в тебя!» Понтифик единым словом разрушил тот мир, в котором он жил. Все то хорошее, что видел камерарий в своем наставнике,
в один миг оказалось разбитым вдребезги. Страшная правда с
такой силой пронзила сердце клирика, что, выбежав из папско­го кабинета, он едва не потерял сознание. В коридоре его стош­нило.
— Подожди! — кричал ему вслед понтифик. — Дай мне тебе все объяснить!
Но камерарий убежал прочь. Да и как мог его святейшество
рассчитывать на то, что камерарий как ни в чем не бывало смо­жет теперь выносить его общество?! А что, если еще кто-то уз­нает об этом ужасном грехе? Страшно подумать, какой удар это нанесет церкви! Ведь это означает, что данный папой священ­ный обет ровным счетом ничего не стоит.
Им овладело безумие. Оно гремело в его ушах вплоть до того момента, когда он очнулся у подножия гробницы святого Петра. Именно в этот момент к нему впервые явился разгне­ванный Господь. Гнев Творца был страшен.
Я ТВОЙ БОГ, И Я ЖАЖДУ МЕСТИ!
После этого они вдвоем принялись строить планы. Вместе им удастся спасти церковь и восстановить веру в этом безбож­ном мире. Зло проникло повсюду. А мир отказывается его за­мечать! Действуя вдвоем, они сумеют сорвать со зла все покро­вы, и люди прозреют... Бог восторжествует! Ужас и надежда! Испытав их, мир снова уверует!
Первое испытание, предложенное ему Творцом, оказалось не столь страшным, как предполагал камерарий. Он должен бу­дет всего-навсего проскользнуть в папскую спальню... напол­нить шприц... и закрывать ладонью рот лжеца, пока тот будет биться в предсмертных конвульсиях. В лунном свете он увидит
19 Д. Браун



вылезающие из орбит глаза грешника, пытающегося ему что-то объяснить.
Но эти объяснения никому не нужны.
Папа уже сказал более чем достаточно.


ГЛАВА 133
— У папы был ребенок, — обличительным тоном произнес камерарий, стоя рядом с алтарем Сикстинской капеллы.
Эти три коротких слова произвели впечатление разорвав­шейся бомбы. Казалось, все кардиналы отреагировали на заяв­ление клирика совершенно одинаково. В обращенных на каме-рария взглядах осуждение сменилось чувством глубокого от­вращения. Но в глубине души они молили Бога представить доказательства того, что священник ошибается.
У папы был ребенок...
Лэнгдон испытал такое же потрясение, как и все осталь­ные. Он почувствовал, как в его ладони дрогнула рука Витто-рии, и мозг ученого, уже отупевший от множества не имею­щих ответов вопросов, принялся лихорадочно искать для себя точку опоры.
Казалось, что слова камерария продолжали звучать под сво­дами Сикстинской капеллы. В горящих огнем глазах клирика
Лэнгдон видел полную уверенность в истинности своего страш­ного обвинения. Ученый попытался убедить себя в том, что все
это не более чем ночной кошмар и, проснувшись" он снова окажется в реальном мире.
— Это грязная ложь! — выкрикнул один из кардиналов.
— Никогда не поверю! — поддержал его другой. — Его свя­тейшество был предан церкви, как ни один из живущих на зем­ле людей!
Затем заговорил Мортати, и в его голосе звучало страдание:
— Друзья мои... То, что сказал камерарий, — сущая правда. Все кардиналы посмотрели на него с таким видом, словно
«великий выборщик» только что произнес чудовищную непри­стойность.



АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
— У его святейшества действительно был ребенок, — сказал Мортати.
Лица кардиналов побелели от ужаса. Камерарий был потрясен.
— Вы знали? Но... каким образом вы смогли?..
— Во время избрания его святейшества... — со вздохом про­изнес Мортати, — ... я выступал в роли адвоката дьявола.
Все присутствующие онемели от изумления.
Лэнгдон понял, что имел в виду старик, и это означало, что обвинение камерария было правдой. Не слишком почетная долж­ность «адвоката дьявола» предполагала доскональное знание всякого рода скандальных сведений и слухов о кандидате на пост понтифика, распространявшихся в Ватикане. Скелеты в папском шкафу были угрозой церкви, поэтому перед выборами один из кардиналов должен был тайно проверить прошлое кан­дидата. Этого кардинала называли «адвокатом дьявола», и толь­ко он получал право копаться в грязном белье претендентов,
чтобы не допустить к Святому престолу недостойного человека. Действующий папа, чувствуя приближение конца, лично выби­рал «адвоката дьявола» из своего ближайшего окружения. Имя
этого человека должно было навсегда остаться в тайне.
— Я узнал об этом, потому что был адвокатом дьявола, —
повторил Мортати.
По Сикстинской капелле пронесся общий вздох. Это была ночь, когда все каноны отправлялись на свалку.
В сердце камерария бушевала ярость.
И вы... ничего никому не сказали?
Я встретился с его святейшеством, — ответил Мортати. —
И он во всем признался. Святой отец рассказал мне все от начала до конца и попросил об одном. Он попросил, чтобы я, принимая решение, открывать или не открывать его тайну, прислушался к голосу своего сердца.
— И сердце повелело вам навеки похоронить эти сведения?
— На предстоящих выборах он был безусловным фавори­том. Люди его любили, и скандал нанес бы церкви непоправи­мый ущерб.
дэн браун Г˜^|
— Но ведь у него был ребенок! Он нарушил священный обет безбрачия! — закричал камерарий.
Он снова услышал слова матери: «Обещание, данное Твор­цу, является самым важным из всех обещаний. Никогда не на­рушай своих обетов Богу».
— Папа нарушил клятву!
— Карло, его любовь... — с тоской произнес Мортати, — его любовь была непорочной. Его святейшество не нарушал обета. Неужели он тебе этого не объяснил?
— Не объяснил чего?!
Камерарий вспомнил, как, выбегая из папского кабинета,
он услышал: «Подожди! Дай мне тебе все объяснить!»
Мортати неторопливо и печально поведал кардиналам о том, что произошло много лет назад. Папа, который был еще про­стым священником, полюбил молодую монахиню. Оба они дали обет безбрачия и даже не помышляли о том, чтобы нарушить
свою клятву Богу. Их любовь крепла, и хотя молодым людям
хватало сил противиться зову плоти, они все время мечтали о
наивысшем чуде божественного творения — о ребенке. О своем
ребенке. Эта жажда становилась непреодолимой. Но Творец по-прежнему оставался для них на первом месте. Через год, когда их страдания достигли предела, юная монахиня пришла к мо­лодому священнику в большом возбуждении. Оказалось, что
она только что прочитала статью об очередном чуде науки, по­зволяющем двум людям иметь ребенка, не вступая в сексуаль­ные отношения. Монахиня решила, что этот знак ниспослан им Богом. Увидев ее лучащиеся счастьем глаза, священник с ней согласился. Еще через год благодаря чуду искусственного оплодотворения на свет появилось дитя...
— Это... это неправда, — пролепетал камерарий, которому снова стало казаться, что он находится под действием морфина и что у него начались слуховые галлюцинации.
— Именно поэтому, Карло, — со слезами продолжил Морта-
ти, — его святейшество преклонялся перед наукой. Он чувствовал себя в долгу перед ней. Наука позволила ему испытать счастье
отцовства, не нарушив обета безбрачия. Его святейшество сказал

АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
мне, что сожалеет лишь о том, что его восхождение по ступеням церковной иерархии не позволяет ему оставаться рядом с люби­мой и постоянно следить за тем, как растет его дитя.
Камерарий Карло Вентреска снова ощутил, как им начина­ет овладевать безумие. Ему хотелось разодрать ногтями свою плоть.
Откудая могэто знать?!
Папа не согрешил, Карло. Он сохранил невинность.
Но... — Камерарий искал в своем воспаленном мозгу хоть
какую-нибудь зацепку. — Подумайте о том, какую угрозу церк­ви мог представлять его поступок! Представьте, что могло слу­читься, если бы его шлюха проболталась? Или, не дай Бог, объ­явился бы его ребенок.
— Его ребенок уже объявился, — произнес Мортати дрожа­щим голосом.
Все замерли.
— Карло... — прошептал старый кардинал, — ребенок его
святейшества — это ты.
И в этот миг камерарий вдруг ощутил, как в его сердце начало затухать пламя веры. Дрожа, он стоял у алтаря Сикстин­ской капеллы на фоне Страшного суда, изображенного Микел-анджело. Он знал, что только что сам увидел ад. Камерарий открыл рот, чтобы что-то сказать, но губы его затряслись, и он не промолвил ни слова.
— Неужели ты так ничего и не понял? — задыхаясь, спро­сил Мортати. — Именно поэтому его святейшество пришел к
тебе в больницу в Палермо, когда ты был еще мальчиком. Имен­но поэтому он взял тебя к себе и растил тебя. А монахиню, которую он любил, звали Мария... это твоя мать. Мария оста­вила монастырь, чтобы целиком посвятить тебе свою жизнь, но она сохранила верность Создателю. Когда папа узнал, что его
возлюбленная погибла во время взрыва, а ты чудесным образом
спасся... он поклялся перед лицом Бога, что никогда более не оставит тебя одного. Твои родители, Карло, сохранили невин­ность. Они не нарушили обета, данного Богу. И все же им уда­лось принести тебя в этот мир. Ты — данное им чудом дитя.
Камерарий закрыл уши руками, чтобы не слышать этих слов. Он неподвижно, словно разбитый параличом, стоял у алтаря, а затем резко, как будто из-под его ног выдернули опору, упал на колени и горестно завыл.
Секунды. Минуты. Часы.
Понятие времени в стенах капеллы, казалось, утратило вся­кий смысл. Виттория почувствовала, что постепенно начинает освобождаться от паралича, поразившего всех присутствующих. Она отпустила руку Лэнгдона и начала проталкиваться сквозь толпу кардиналов. Ей казалось, что от дверей капеллы ее отде­ляет несколько миль и что она двигается под водой... медленно и с трудом.
Ее движение, видимо, вывело из транса всех остальных. Один из кардиналов начал молиться. Некоторые рыдали. Часть свя­щенников следили за ее движениями, и по мере того, как де­вушка приближалась к дверям, отрешенные взгляды кардина­лов начали приобретать осмысленное и отнюдь не дружелюб­ное выражение. Она почти пробилась сквозь толпу, когда кто-то схватил ее за руку. Виттория обернулась и оказалась лицом к лицу с одним из служителей церкви. Его морщинистое, похо­жее на печеное яблоко лицо было искажено страхом.
Нет, — прошептал старец. — Вы не должны уходить. Виттория замерла, не поверив своим ушам.
Прежде чем перейти к действиям, нам необходимо все
продумать, — сказал второй кардинал, преграждая ей путь.
— Это может иметь весьма болезненные последствия для... —
вступил третий.
Виттория оказалась в окружении. Недоуменно оглядывая
кардиналов, она сказала:
Но все, что сегодня произошло... Мир должен узнать правду.
Сердцем я с вами, — произнес, не отпуская ее руки, мор­щинистый старец, — однако мы вступили на путь, с которого
нет возврата. Нам необходимо подумать о разбитых надеждах.
Я понимаю, что это цинизм. Но ведь люди после всего этого никогда нам не поверят.



АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
Девушке стало казаться, что число преградивших ей путь
кардиналов постоянно растет. Вскоре перед ней образовалась
стена из черных сутан.
— Прислушайтесь к людям на площади, — сказал один из
священнослужителей. — Ведь это может разбить их сердца. Не­обходимо вести себя с максимальным благоразумием.
— Нам нужно время, чтобы все обдумать и помолиться, —
произнес другой. — Кроме того, следует думать о будущем. По­следствия этого печального...
Но он убил моего отца! — воскликнула Виттория. — Он убил своего отца!
Я уверен, что он заплатит за все свои грехи, — произнес державший ее за руку кардинал.
Виттория в этом тоже не сомневалась, но ей хотелось обес­печить неотвратимость расплаты. Девушка возобновила попыт­ки протолкнуться к дверям, но кардиналы с испуганным видом лишь теснее сомкнули ряды.
— Что вы собираетесь сделать? — спросила она. — Убить меня?
Лица кардиналов побелели, и Виттория тут же пожалела о
произнесенных сгоряча словах/Она видела, что у всех этих ста­риков доброе сердце и никакой угрозы ей они не представляют. В эту ночь кардиналы уже насмотрелись на насилие. Члены конклава просто оказались в ловушке и смертельно испугались.
Им было необходимо собраться с мыслями.
Я не хочу, — сказал морщинистый кардинал, — чтобы мы совершили ошибку...
В таком случае дайте ей уйти, — произнес чей-то глубокий голос. Слова прозвучали спокойно, но абсолютно уверенно. К
Виттории подошел Роберт Лэнгдон и взял ее руку в свою. — Мисс Ветра и я немедленно покидаем капеллу.
Кардиналы начали неохотно расступаться.
— Постойте!
Мортати шел к ним по центральному проходу, оставив камерария в одиночестве у алтаря. Кардинал, казалось, по­старел еще на несколько лет. Он выглядел значительно стар­ше своего и так уже очень преклонного возраста. Священник шел медленно, сгорбившись под тяжким бременем позора. Подойдя к ним, он положил одну руку на плечо Лэнгдона, а другую — Виттории. Девушка сразу ощутила искренность этого прикосновения. Глаза старика были наполнены слезами.
— Конечно, вы можете уйти, — сказал Мортати. — Ко­нечно... — повторил он и после короткой паузы произнес: — Я прошу лишь об одном... — Кардинал долго смотрел в пол, а затем, снова подняв глаза на Лэнгдона и Витторию, про­должил: — Позвольте мне сделать это. Я сейчас выйду на
площадь и найду способ все им сказать. Пока не знаю как... но я все им скажу. Церковь должна сама покаяться в своих прегрешениях. Мы сами должны изобличить свои пороки.
Поворачиваясь к алтарю, Мортати печально сказал:
— Карло, ты поставил нашу церковь в критическое поло­жение... — Он выдержал паузу, но продолжения не последо­вало.
В боковом проходе Сикстинской капеллы послышался шо­рох, а затем раздался звук захлопнувшейся двери.
Камерарий исчез.


ГЛАВА 134
Карло Вентреска шагал по коридору, и его белая мантия колыхалась в такт шагам. Швейцарские гвардейцы были
безмерно удивлены, когда он, выйдя из Сикстинской капеллы
без всякого сопровождения, сказал, что хочет некоторое время побыть в одиночестве. Гвардейцы повиновались и позволили ему удалиться.
Свернув за угол и оказавшись вне поля зрения швейцарцев,
камерарий дал волю чувствам. Вряд ли кому-нибудь из живу­щих на земле людей довелось испытать то, что испытал он. Он отравил человека, которого называл «святой отец», человека,
который обращался к нему со словами «сын мой». Карло всегда
считал, что обращения «отец» и «сын» были всего лишь данью



АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
религиозной традиции, но теперь он узнал чудовищную правду.
Слова эти имели буквальный смысл.
И сейчас, как и в ту роковую ночь две недели назад, камера-рию казалось, что он в безумном бреду мчится сквозь тьму.
В то утро шел дождь. Кто-то из прислуги барабанил в дверь
камерария, забывшегося прерывистым, неспокойным сном.
«Папа, — сказал слуга, — не отвечает ни на стук в дверь, ни на
телефонные звонки». Молодой служка явно был испуган. Ка-
мерарий был единственным человеком, которому дозволялось входить в покои папы без предварительного уведомления.
Камерарий вошел в спальню и нашел понтифика в том виде, в каком оставил его прошлым вечером. Святой отец лежал в
постели, и его лицо, искаженное предсмертной судорогой, на­поминало личину сатаны, а язык был черен, как сама смерть. Одним словом, в папской постели покоился сам дьявол.
Камерарий не испытывал никакого раскаяния. Он испол­нил волю Творца.
Никто не заметит измены... пока. Истину все должны уз­нать позже.
Камерарий объявил страшную новость: его святейшество скончался от кровоизлияния в мозг. После этого Карло Вент-реска стал готовиться к проведению конклава.
Мать Мария прошептала ему на ухо: «Никогда не нарушай данного Богу обета».
— Я слышу тебя, мама, — ответил он. — Наш мир погряз в
безбожии. Человечество надо вернуть на путь веры. Ужас и на­дежда — наш единственный выход.
— Да, — сказала мама. — Если не ты... то кто? Кто выведет церковь из тьмы?
Ни один из preferiti на это не способен. Все они старцы... ходячие покойники... либералы, которые пойдут по стопам по­койного папы. Они, подобно ему, обратятся лицом к науке и
будут привлекать к себе новых сторонников, отказываясь от древ­них традиций. Эти старцы безнадежно отстали от жизни, но
тем не менее делают вид, что шагают в ногу со временем. Эти их потуги вызывали только жалость. Они потерпят крах. Сила церкви не в ее трансформации, а в ее традициях. Весь мир ме­няется, но церковь ни в каких изменениях не нуждается. Ее задача — напоминать миру, что перемены не имеют никакого
значения. Зло по-прежнему существует! Бог обязательно вос­торжествует!
Церкви нужен вождь! Старцы не способны зажечь в сердцах пламень веры! Это был способен сделать Иисус — молодой, полный энергии, сильный и... способный творить ЧУДЕСА.
— Спокойно пейте чай, — сказал камерарий четырем кар­диналам, выходя из личной библиотеки папы. — Я скоро при­шлю за вами проводника.
Preferiti рассыпались в благодарностях. Они были в востор­ге от того, что им выпала редкая честь вступить в знаменитый Passetto. Прежде чем удалиться, камерарий открыл замки две­ри, и точно в назначенное время появился восточного вида свя­щеннослужитель с факелом в руках. Этот священнослужитель пригласил радостно возбужденных кардиналов войти в тоннель.
Из тоннеля они так и не вышли.
«Они будут ужасом. А я стану надеждой».
Нет.., Ужас — это я.
Камерарий, пошатываясь, брел через погруженный в тем­ноту собор Святого Петра. Каким-то непостижимым образом,
прорвавшись сквозь безумие, сквозь чувство вины и отодвинув в сторону образ мертвого отца, к нему пришло ощущение не­обыкновенного просветления. Голова, несмотря на действие мор­фина, была совершенно ясной. Это было ощущение собствен­ного высокого предназначения. «Я знаю свою судьбу», — думал он, восторгаясь открывшимся ему видением.
Этим вечером все с самого начала шло не так, как он заду­мал. На его пути возникали непредвиденные препятствия, ка-мерарий успешно их преодолевал, внося необходимые поправ­ки в первоначальные планы. Вначале он не мог и предполо­жить, что все так закончится. И лишь теперь узрел величие это­го предначертанного для него Богом конца.



АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
По-иному закончить свое земное существование он просто не мог.
Невозможно представить, какой ужас испытал он в Сик­стинской капелле, задавая себе вопрос, не покинул ли его БОГ. Для каких же деяний он его предназначил?! Камерарий упал на колени. Его одолевали сомнения. Клирик напрягал слух, чтобы услышать глас Божий, но слышал только молчание. Он молил Бога ниспослать ему знак. Молил о наставлении на путь истин­ный. Чего желает Господь? Неужели скандала и гибели церкви? Нет! Ведь не кто иной, как сам Создатель, приказал камерарию действовать. Разве не так?
И затем он увидел его. Прямо на алтаре. Знак. Божествен­ное указание. Нечто совершенно обыденное, но представшее теперь в ином свете. Распятие. Убогое, сделанное из дерева. Иисус на кресте. В этот момент для него все стало ясно... он был не одинок. Теперь он никогда не будет одиноким.
Это была Его воля... Именно этого Он от него хотел.
Создатель всегда требовал наибольших жертв от самых люби­мых своих чад. Почему камерарию потребовалось столько време­ни, чтобы это понять? Может быть, он слишком боялся? Или чувствовал себя недостойным? Впрочем, теперь это не имело зна­чения. Господь нашел выход. Камерарий теперь знал, с какой це­лью был спасен Роберт Лэнгдон. Для того, чтобы открыть правду. Чтобы неизбежно подвести дело к нужному концу.
Это был единственный путь спасения церкви! Когда каме-
рарий спускался в нишу паллиума, ему казалось, что он плывет
по воздуху. Действие морфина все более усиливалось, но каме-
рарий знал, что его ведет Бог.
Он слышал где-то вдали голоса выбежавших из Сикстин­ской капеллы и пребывающих в растерянности кардиналов. Кто-
то отдавал громкие приказы швейцарским гвардейцам.
Они его не найдут. Просто не успеют.
Камерарий чувствовал, как какая-то сила все быстрее и бы­стрее увлекает его вниз, туда, в углубление, где вечно сияют девяносто девять наполненных благовониями лампад. Господь возвращает его на Святое место. Камерарий направился к две­рям, закрывающим вход вниз, в Некрополь. Именно в Некро­поле должна закончиться для него эта ночь. В священной тьме под землей. Он взял одну из лампад и приготовился к спуску.
Но, подойдя к дверям, камерарий замер. Нет, здесь что-то не так. Каким образом его избавление поможет Богу? Одино­кий и тихий конец? Иисус страдал перед глазами всего мира. И
сейчас Творец должен был желать именно этого. Такова долж­на быть Его воля! Камерарий хотел услышать голос Бога, но в ушах был лишь шум, вызванный действием морфина.
«Карло, — вдруг раздался голос матери, — • у Бога для тебя грандиозные планы».
Камерарий был потрясен.
Затем, безо всякого предупреждения, к нему снизошел Гос­подь.
Карло Вентреска стоял и смотрел. На мраморной стене рядом с ним двигалась его собственная тень. Огромная и ус­трашающая. Туманный силуэт, казалось, плыл в золотом си­янии. Вокруг него мерцало пламя лампад, и камерарий был похож на возносящегося в небо ангела. Он постоял некото­рое время, раскинув руки, а затем повернулся и начал подни­маться по ступеням.

Суматоха в коридоре у Сикстинской капеллы длилась уже
добрых три минуты, но никто так и не смог обнаружить каме-рария. Можно было подумать, что этот человек растворился в ночи. Мортати был готов приказать начать поиски по всему
Ватикану, но в этот момент площадь Святого Петра взорвалась
восторженным ревом. Ликование толпы достигло высшей точ­ки. Кардиналы обменялись взглядами. Мортати закрыл глаза и
прошептал:
— Да поможет нам Бог.
Второй раз за ночь вся коллегия кардиналов высыпала на
площадь Святого Петра. Поток священников увлек за собой Лэнгдона и Витторию, и те тоже оказались под ночным небом. Все прожектора прессы были обращены на базилику. А там, на
священном папском балконе в самом центре фасада, стоял, воз-


1 58? I
U—S АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
дев к небесам руки, камерарий Карло Вентреска. Даже издали он казался воплощением чистоты. Статуя в белоснежном одея­нии, залитая светом.
Атмосфера на площади продолжала накаляться, и через не­сколько секунд барьеры, возведенные швейцарскими гвардей­цами, рухнули. Поток восторженных людей устремился к бази­лике* Кто-то кричал, кто-то плакал или пел. Сияли прожекто­ра, сверкали вспышки фотокамер. Одним словом, на площади перед собором творился кромешный ад. Хаос усиливался по мере того, как разрасталась толпа у подножия собора. Каза­лось, никто и ничто не сможет это остановить.
Но все же нашелся человек, которому это удалось. Стоящий на балконе камерарий распростер над беснующейся толпой руки и склонил голову в молчаливой молитве. Вначале по одному, потом десятками, а затем сотнями и тысячами люди последова­ли его примеру.
Над площадью повисла тишина... словно толпу околдовали.

В душе камерария бушевал ураган. В его помутившемся со­знании, сменяя одна другую, вихрем проносились молитвы. Мольбы надежды сменялись воплями раскаяния...
Простите меня... Отец... Мама... вы преисполнены милости... вы -- церковь... умоляю вас понять смысл жертвы, которую при­носит рожденный вами сын.
О, Иисус... избавь нас от геенны огненной... Прими все души в небесах, и прежде всего души тех, кто более всего нуждается в Твоей милости...
Камерарию не нужно было открывать глаза, чтобы увидеть
толпу внизу и телевизионные камеры, показывающие его всему миру. Он душой ощущал их присутствие. Даже испытывая му­чения, он чувствовал необыкновенное единство людей, и это
его опьяняло. Казалось, что от него по всему миру раскинулась объединяющая человечество невидимая сеть. Перед экранами телевизоров дома и у радиоприемников в автомобилях весь мир молился Богу. Словно повинуясь велению одного огромного сердца, говорящие на сотнях языков жители множества стран одновременно обратились к Творцу. Слова, которые они шеп­тали, были для них новыми. Но они знали их всегда. Эти древ­ние слова истины хранились в их душах.
Казалось, эта гармония будет продолжаться вечно.
Царившая на площади тишина вскоре снова сменилась ра­достным пением.
Камерарий понял, что настал нужный момент.
Святая Троица,я отдаю Тебе все самое дорогое—тело, кровь, душу.., как плату за насилие, беззаконие, святотатство и неве­жество.
Камерарий вновь начал ощущать физическую боль. Она рас­текалась по его телу, и ему захотелось сорвать одежду и в кровь ногтями разодрать плоть, как он разодрал ее две недели назад в ту ночь, когда Бог впервые явился к нему. Не забывай, какие страдания перенес Христос. Грудь камерария горела огнем. Даже
морфин был не в силах приглушить боль.
Моямиссия на земле завершена.
Весь ужас достался ему. Им оставалась надежда. В нише пал-лиума, следуя воле Бога, камерарий совершил миропомазание. Там он обильно смочил волосы, тело, одежду, лицо и руки и теперь весь был пропитан священными благовонными маслами из лам­пад. Масла благоухали так же сладко, как когда-то благоухала мама, и очень хорошо горели. Это будет благостное вознесение. Чудес­ное и почти мгновенное. И он оставит после себя не постыдный скандал... а новую силу и возрожденную веру в чудеса.
Сунув руку в карман мантии, он нащупал крохотную золо­тую зажигалку, которую прихватил в нише паллиума.
Затем камерарий прочел стих из Библии: «И когда огонь поднялся к небесам, ангел Божий вознесся в этом пламени».
И вот кнопка зажигалки оказалась под его большим пальцем.
На площади Святого Петра звучали гимны.
Мир никогда не забудет того, что увидел в тот миг.
Из груди стоящего на балконе камерария высоко в небо взметнулся столб пламени. Казалось, что душа священнослу­жителя освобождалась от своей земной оболочки. Пламя рва-



нулось вверх, мгновенно охватив все тело клирика. Камерарий даже не вскрикнул. Он поднял руки над головой и обратил лицо к небесам/Огонь превратил его тело в огненный столп. Чудо, как казалось затаившему дыхание миру, продолжалось вечно. Пламя полыхало все ярче и ярче, а затем постепенно стало спа­дать. Камерарий исчез. Никто не мог точно сказать, упал ли он за балюстраду или вознесся на небо. Толпа теперь видела толь­ко облако дыма, спиралью уходящее в небо над Ватиканом.


ГЛАВА 135
Рассвет пришел в Рим поздно. Утренний ливень с грозой смыл толпу с площади Святого Петра. Журналисты остались. Спрятавшись под зонтами или укрывшись в своих машинах, они продолжали комментировать
ночные события. В церквях по всему миру яблоку было негде упасть. Настало время для раздумий и дискуссий представите­лей всех религий. Вопросов было много, а ответы на них вызы­вали лишь недоумение. Ватикан же хранил молчание. Никаких официальных заявлений пока сделано не было.
Глубоко в гротах Ватикана кардинал Мортати стоял на ко­ленях перед открытым саркофагом. Поднявшись на ноги, он
опустил руку в гроб и закрыл почерневший рот умершего две недели назад папы. Его святейшеству теперь предстояло вечно покоиться в мире.
У ног Мортати стояла небольшая золотая урна, до краев наполненная пеплом. Мортати лично собрал его и принес сюда.
— Даю тебе возможность прощения, — сказал он покойно­му понтифику, помещая урну в саркофаг рядом ' с телом. — Ибо нет любви сильнее, чем любовь отца к своему сыну.
С этими словами он прикрыл урну полами папской мантии. Он знал, что эти священные гроты предназначены только для останков пап, но ему почему-то казалось, что он поступает пра­вильно.
— Синьор, — произнес кто-то, входя в гроты, — вас ждут на конклаве.
Это был лейтенант Шартран. Лейтенанта сопровождали три гвардейца.
— Еще одну минуту, —- ответил кардинал, в последний раз
взглянув в лицо покойного. — Его святейшество наконец полу­чит покой, который он заслужил.
Гвардейцы навалились на крышку саркофага. Тяжелый ка­мень вначале не хотел сдвигаться, но потом с глухим стуком, в котором прозвучала вечность, встал на свое место.
Мортати направился в Сикстинскую капеллу. По дворику
Борджиа он проследовал в полном одиночестве. Влажный ве­тер играл полами его мантии. Из Апостольского дворца появился его коллега кардинал, и дальше они пошли вместе.
Будет ли мне оказана честь сопровождать вас на конклав, синьор? — спросил кардинал.
Это вы окажете мне честь, сопроводив меня в капеллу, —
ответил Мортати.
Синьор, — смущенно продолжил кардинал, — коллегия просит у вас прощения за свои действия прошлым вечером. Мы были ослеплены...
Не надо... — сказал Мортати. — Наш разум иногда ведет себя так, как того хочет сердце. А наши сердца вчера желали,
чтобы это оказалось правдой.
Кардинал некоторое время шел молча, а затем произнес:
Вы уже знаете, что перестали быть «великим выборщиком»?
Да, — улыбнулся Мортати. — И я благодарю Создателя за эту небольшую милость.
Коллегия кардиналов решила, что вы подлежите выборам.
— Это говорит о том, что способность сострадать в нашей
церкви умерла не до конца.
— Вы мудрый человек и будете хорошо руководить нами.
— Я старый человек, и мое руководство долго не продлится. Это меня несколько утешает.
Оба рассмеялись.

Когда они почти миновали дворик Борджиа, кардинал по­вернул ея к Мортати. То, что он сказал, было произнесено до­вольно странным тоном, так, словно удивительные события
прошлой ночи не давали кардиналу покоя.
— Вы знаете, — с таинственным видом прошептал он, —
что на балконе мы не обнаружили никаких останков?
— Видимо, их смыл ливень, — улыбнулся Мортати.
— Да, возможно... — протянул кардинал, взглянув ¦ в грозо­вое небо.


ГЛАВА 136
Ближе к полудню, когда небо над Римом все еще было затянуто тяжелыми тучами, над дымовой трубой Сикстин­ской капеллы появилось белое облачко. Жемчужные клубы ус­тремились к небу, медленно рассеиваясь по пути.
А далеко внизу, на площади Святого Петра, репортер Би-
би-си Гюнтер Глик задумчиво следил за движением клубов бе­лого дыма. Последняя глава...
Сзади к нему подошла Чинита Макри и, водрузив камеру на плечо, сказала:
— Время.
Глик скорбно кивнул, повернулся к ней лицом, пригладил ладонью волосы и глубоко вздохнул. «Моя последняя переда­ча», — подумал он.
— Эфир через пятьдесят секунд, — объявила Макри. Глик посмотрел через плечо на крышу Сикстинской капел­лы и спросил:
А дым ты сможешь взять?
Я умею строить кадр, — спокойно ответила Макри.
Глик ощущал себя полным тупицей. Скорее всего он им и был. Операторская работа Макри прошлой ночью может при­нести ей Пулитцеровскую премию. Его же работа... ему даже не хотелось об этом думать. Он не сомневался, что Би-би-си от­правит его на все четыре стороны и начнет разбираться с судеб­ными исками весьма могущественных лиц и организаций... среди которых могут оказаться Джордж Буш и ЦЕРН.
Ты выглядишь отлично, — покровительственно заметила Макри, глядя на него из-за камеры. Однако в ее голосе можно было уловить и некоторую озабоченность. — Ты не рассердишь­ся, если я дам тебе... — не зная, как закончить, она замолчала.
Совет? — закончил за нее Глик.
Я просто хотела сказать, что не стоит уходить с большим шумом, — вздохнула Макри.
• — Знаю. Я хочу простой и элегантной концовки.
— Самой простой за всю историю журналистики. Простая концовка? У нее, наверное, поехала крыша. То,
что случилось прошлой ночью, заслуживало более яркого за­вершения. Нужен неожиданный ход. Еще одна бомба. Финаль­ный факт. Нечто такое, чего никто не ждет.
И по счастью, подобный факт уже был припрятан в его ру­каве.

— Ты в эфире через... пять... четыре... три...
Лишь взглянув в визир камеры, Чинита заметила хитрый блеск в глазах Глика. «Я сошла с ума, позволив ему вести ре­портаж! Каким местом я думала?»
Но времени на то, чтобы принять меры, не оставалось. Они
уже были в эфире.
— Прямая передача из Ватикана, на ваших экранах Гюнтер
Глик, — произнес журналист и посмотрел в камеру, дав зрите­лям возможность полюбоваться тем, как к небу за его спиной
поднимаются клубы белого дыма. — Дамы и господа, позвольте
начать с официального сообщения. Семидесятидевятилетний кардинал Саверио Мортати был только что избран очередным папой. Выборы оказались беспрецедентными. Самый неожи­данный кандидат на пост понтифика был избран коллегией кар­диналов единогласно!
Макри почувствовала некоторое облегчение. Глик сегодня работал на редкость профессионально. Даже с излишней сухо­стью. Первый раз в жизни Глик выглядел и говорил так, как



АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
подобало выглядеть и говорить настоящему репортеру, подавая новости.
— Как мы упоминали ранее, — сказал Глик, — Ватикану
еще предстоит выступить с сообщением о чудесных событиях,
имевших место прошлым вечером и ночью.
Отлично. Напряжение, которое испытывала Макри, еще не­много уменьшилось. Пока все хорошо.
По лицу Глика разлилась печаль, и он продолжил:
— И хотя прошлая ночь была ночью чудес, она оказалась в
то же время ночью трагедий. Во вчерашнем конфликте погибли
четыре кардинала, а также коммандер Оливетти и капитан Ро-
шер из швейцарской гвардии. Оба офицера отдали свои жизни при исполнении служебных обязанностей. Человеческие поте­ри включают Леонардо Ветра — известного физика из ЦЕРНа и пионера новых технологий по получению антивещества, а так­же его коллегу, директора ЦЕРНа Максимилиана Колера, ко­торый прибыл в Ватикан, чтобы помочь разрешить кризис. В
процессе этой деятельности доктор Колер скончался. Ватикан пока еще не сделал официального заявления о причине смерти известного ученого, однако специалисты высказывают предпо­ложение, что мистер Колер ушел из жизни в результате обо­стрения хронического заболевания органов дыхания.
Макри одобрительно кивнула. Сообщение пока шло точно по разработанной ими схеме.
— В свете взрыва, прогремевшего вчера в небе над Ватика­ном, проблема антивещества стала темой самых горячих дис­куссий в научной среде. Из заявления, зачитанного личной по­мощницей доктора Колера госпожой Сильвией Боделок, следу­ет, что совет директоров ЦЕРНа приостановил все исследова­ния, связанные с антивеществом, хотя и высказался о потенциальных возможностях последнего с энтузиазмом. Ис­следования могут быть возобновлены после того, как будут изу­чены все проблемы, связанные с безопасностью их проведения.
«Отлично! — подумала Макри. — Последний рывок, и мы
дома».
— Не может остаться незамеченным отсутствие сегодня на
наших экранах Роберта Лэнгдона, профессора из Гарварда, прибывшего вчера в Ватикан, чтобы оказать помощь в разре­шении кризиса, связанного с сообществом «Иллюминати». Вы­сказывались обоснованные предположения, что он погиб при взрыве, однако, как утверждают, его видели на площади Свято­го Петра после него. О том, как профессор мог там оказаться, высказываются различные предположения, хотя представитель
больницы Сан-Джованни ди Дио утверждает, что вскоре после
полуночи мистер Лэнгдон упал с неба в реку Тибр и был выпи­сан из лечебницы после оказания ему первой медицинской по­мощи. — Глик вскинул брови и, глядя в камеру, закончил: — Если это действительно так... то прошедшая ночь оказалась во­истину ночью чудес.
Отличное завершение! Макри почувствовала, как ее губы против воли растянулись в широкой улыбке. Безупречная кон­цовка. Пора прощаться!
Но Глик прощаться не стал. Вместо этого он выдержал па­узу и, шагнув в направлении камеры, объявил с таинственной улыбкой на устах:
— Однако прежде чем попрощаться... Нет!
— ... я хотел бы, чтобы перед вами выступил мой гость. Чинита судорожно сжала камеру. Какой еще гость? Что, дья­вол его побери, он вытворяет?! Он должен убраться из эфира!
Но она знала, что опоздала. Глик уже сделал объявление.
— Человек, которого я хочу вам представить... — продолжал
репортер, — американец... известный ученый.
Чинита не знала, как поступить. Она затаила дыхание, ког­да Глик, повернувшись к собравшейся вокруг них небольшой
толпе, пригласил своего гостя выйти вперед. Макри взмолилась
про себя: «Боже, сделай так, чтобы это оказался внезапно обна­ружившийся Роберт Лэнгдон... а не очередной псих, свихнув­шийся на почве теории заговоров!»
Когда Макри увидела гостя, ее сердце провалилось в желу­док. Это был вовсе не Роберт Лэнгдон, а какой-то лысый тип в джинсах и ковбойке. При ходьбе он опирался на палку, а его



ангелы и демоны
глаз не было видно за толстенными стеклами очков. «Псих!» — с ужасом подумала Макри.
— Позвольте вам представить, — провозгласил Глик, — из­вестного ученого из университета Де Пола в Чикаго доктора Джозефа Ванека, специалиста по истории Ватикана.
Чинита немного успокоилась. По крайней мере этот парень не был психом, зациклившимся на теории заговоров. Впрочем, нельзя и исключать, что он был психом, зациклившимся на дру­гих столь же жгучих вопросах.
Доктор Ванек, — продолжал Глик, — насколько мне из­вестно, вы располагаете потрясающей информацией и готовы поделиться ею с нашей аудиторией. Эта информация имеет пря­мое отношение к вчерашнему конклаву.
Да, конечно, — вступил в дело Ванек. — После ночи сюрпризов трудно предположить, что остались еще какие-то вызывающие изумление факты... и тем не менее... — Он замол­чал, не закончив фразы.
— И тем не менее есть нечто такое, что позволяет увидеть
эти события в несколько ином свете? — улыбнулся Глик.
— Да, — кивнул Ванек. — Хотя это звучит неправдоподоб­но, но коллегия кардиналов, сама не ведая того, избрала за этот краткий срок двух пап.
Макри едва не уронила камеру.
— Двух пап, вы говорите? — спросил Глик с тонкой улыбкой.
— Именно, — снова кивнул ученый. — Но прежде я должен сказать, что всю жизнь занимался правилами избрания пап. Юридические каноны избрания отличаются чрезвычайной слож­ностью и многие из них в наше время не принимаются во вни­мание как устаревшие или просто забыты. Даже «великому вы­борщику» скорее всего не известно то, о чем я хочу сейчас ска­зать. Тем не менее, согласно старинному и благополучно забы­тому закону, стоящему под номером 63 в редком издании «Romano Pontifici Eligendo», или, проще, «Выборы папы рим­ского», голосование с помощью бюллетеней не единственный способ избрания понтифика. Имеется еще один способ, имену­емый «одобрение, выраженное общим восторгом». — Доктор
Ванек выдержал паузу и закончил: — Именно это и произошло
прошлой ночью.
Прошу вас, продолжайте, — сказал Глик, не сводя взгля­да с собеседника.
Как вы, наверное, помните, — произнес ученый, — прош­лой ночью, когда камерарий Карло Вентреска стоял на крыше базилики, все находящиеся внизу кардиналы принялись в уни­сон выкрикивать его имя.
Да, я это прекрасно помню.
Так вот, держите в уме эту картину, а я тем временем зачитаю вам отрывок из старинного уложения о выборах. — Доктор Ванек вынул из кармана какие-то листки, откашлялся и начал читать: — Избрание методом одобрения, выраженного общим восторгом, имеет место в том случае, если все кардина­лы... как бы вдохновленные Духом Святым, спонтанно, без чье­го-либо нажима, единодушно и громко провозглашают имя од-
ной-единственной личности.
— Итак, — с улыбкой сказал Глик, — вы утверждаете, что вчера, когда кардиналы хором выкрикивали имя Карло Вент-реска, они на самом деле избрали его папой?
— Именно это они и сделали. Более того, закон гласит, что
подобные выборы имеют преимущество перед выборами с по­мощью голосования и избранным может быть не только карди­нал, но и любой рукоположенный клирик, будь он простым
священником, епископом или кардиналом. Поэтому, как вы мо­жете видеть, камерарий был избран на пост папы посредством этой древней процедуры. — Глядя прямо в объектив камеры,
доктор Ванек продолжил: — То, что Карло Вентреска был вчера
вечером избран папой, является непреложным фактом. И его понтификат длился всего семнадцать минут. Если бы он чудес­ным образом не вознесся в небо в столбе пламени, то сейчас
был бы похоронен в священных гротах Ватикана наравне со
всеми своими предшественниками.
— Благодарю вас, доктор, — сказал Глик, хитро подмигнув Макри. — Ваша информация оказалась чрезвычайно интересной...



АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
ГЛАВА 13?
Стоя на верхних ступенях римского Колизея, Вит-тория громко крикнула ему с обворожительной улыбкой:
— Пошевеливайся, Роберт! Так и знала, что мне следовало искать мужа помоложе!
Он заторопился, но его ноги будто налились свинцом.
— Подожди меня, — окликнул он ее. — Прошу, пожалуйста...
Роберт Лэнгдон резко, словно от толчка, проснулся. Темнота.
Он лежал в незнакомой мягкой постели, не в силах сообра­зить, где находится. Огромные и удивительно удобные подушки
были набиты гусиным пухом. Воздух являл собой коктейль из
приятных запахов. На противоположной стороне комнаты нахо­дилась двустворчатая стеклянная дверь. Обе створки ее были рас­пахнуты, и с роскошного балкона тянуло легким теплым ветер­ком. В небе в разрывах облаков виднелась луна. Лэнгдон попы­тался вспомнить, как попал сюда, и сообразить, где находится.
В его сознании начали возникать какие-то сюрреалистиче­ские картины...
Столб таинственного огня... возникший из толпы ангел... теплые руки обнимают его и уводят в ночь... ангел ведет его лишенное сил побитое тело через незнакомые улицы... приво­дит сюда... заталкивает его, полусонного, под обжигающе горя­чие струи душа... ведет в постель и охраняет его после того, как он заснул мертвецким сном.
Теперь он видел и вторую кровать. Постель была разобрана,
но в ней никого не было. Откуда-то из-за стены до него слабо доносился шум льющейся воды.
Разглядывая постель Виттории, он заметил вышитую на на­волочке подушки эмблему со словами «Отель Бернини». Лэнг-дон улыбнулся. Виттория сделала прекрасный выбор. Роскош­ная гостиница старушки Европы над фонтаном «Тритон» рабо­ты Бернини... Более подходящего для них отеля в Риме не было.
Нежась в постели, ученый услышал стук в дверь и понял,
что его разбудило. Стук становился все сильнее.
Лэнгдон неохотно выбрался из кровати. Он испытывал лег­кое недоумение. «Никто не знает, что мы здесь», — подумал он, и недоумение переросло в беспокойство. Он накинул роскош­ный фирменный гостиничный халат и вышел из спальни в при­хожую. Постояв несколько секунд в раздумье, он распахнул тя­желую дубовую дверь.
На пороге стоял здоровенный детина в ослепительном сине-золотом наряде.
— Лейтенант Шартран из швейцарской гвардии, — пред­ставился посетитель.
В этом не было никакой необходимости, так как Лэнгдон сразу узнал офицера.
— Как... как вы нас нашли?
— Я увидел, как вы уходили ночью с площади, и последовал за вами. Очень рад, что вы еще здесь.
Лэнгдон ощутил некоторую тревогу. Неужели кардиналы послали лейтенанта для того, чтобы он эскортировал их в Вати­кан? Ведь Виттория и он были единственными людьми вне кол­легии, которые знали всю правду. Они таили в себе потенци­альную угрозу церкви.
— Его святейшество попросил меня передать вам это, — сказал Шартран и вручил ему пакет с папской печатью.
Лэнгдон открыл пакет и прочитал написанное от руки по­слание:
«Мистер Лэнгдон и мисс Ветра!
Несмотря на то что мне очень хочется попросить вас хранить в тайне то, что произошло за последние 24 часа, я чувствую, что не имею права требовать от вас чего-либо пос­ле того, что вы уже сделали для нас. Поэтому я скромно отступаю в тень, в надежде, что ваши сердца подскажут вам правильный путь. Мне кажется, что мир сегодня стал не­много лучше... не исключено, что вопросы обладают боль­шей силой, нежели ответы на них.
Мои двери всегда для вас открыты.
Его святейшество Саверио Мортати».



АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
* * *
Лэнгдон перечитал письмо дважды. Коллегия кардиналов
определенно избрала благородного и достойного лидера.
Прежде чем Лэнгдон успел что-либо сказать, Шартран дос­тал небольшой сверток и, передаваялго ученому, сказал:
— В знак благодарности от его святейшества.
Лэнгдон взял сверток, который оказался на удивление тя­желым.
— По указу его святейшества данный артефакт, хранившийся в личном реликварии папы, передается вам в бессрочное пользо­вание. Его святейшество просит вас только о том, чтобы вы,
выражая свою последнюю волю в завещании, обеспечили воз­вращение этого предмета в место его первоначального нахож­дения.
Лэнгдон снял со свертка оберточную бумагу и... потерял дар речи. Это было шестое клеймо. «Ромб иллюмината». ,
— Желаю вам мира и благополучия, — с улыбкой произнес
Шартран и повернулся, чтобы уйти.
— Благодарю... вас, — едва сумел выдавить Лэнгдон.
Он так разволновался, что никак не мог унять дрожь в су­дорожно сжимавших бесценный дар руках.
Швейцарский гвардеец, задержавшись в коридоре, спросил:
Мистер Лэнгдон, вы позволите задать вам один вопрос?
Конечно.
—- Моих товарищей гвардейцев и меня мучает любопытство. Что произошло в последние минуты... там, в вертолете?
Лэнгдон знал, что момент истины обязательно наступит. Они с Витторией говорили об этом, когда тайком уходили с площа­ди Святого Петра. Уже тогда они приняли решение. Задолго до того, как принесли папское послание.
Отец девушки верил, что открытие антивещества приведет к духовному возрождению/ События прошлой ночи оказались совсем не тем, на что он рассчитывал, но случилось невероят­ное... в тот момент люди во всем мире стали смотреть на Бога так, как никогда не смотрели раньше. Лэнгдон и Виттория не представляли, сколько времени продлится эта магия, но они твердо решили не губить восхищенное изумление скандалом
или сомнениями. «Неисповедимы пути Господни, — говорил
себе Лэнгдон и неуверенно спрашивал сам себя: — А что, если...
а что, если все, что вчера случилось, было все же проявлением
Божьей воли?» *
Мистер Лэнгдон, — напомнил Шартран, — я спросил вас о вертолете.
Да, знаю, — улыбнулся Лэнгдон... ему казалось, что его слова не слетают с губ, а исходят из сердца. — Возможно, это вызвано шоком от падения... но что-то случилось с моей памя­тью... все события как будто в тумане...
Неужели вы так ничего и не помните? — упавшим голо­сом спросил Шартран.
— Боюсь, что это навсегда будет скрыто завесой тайны, —
со вздохом ответил ученый.
Когда Роберт Лэнгдон вновь переступил порог спальни, от­крывшаяся ему картина заставила его замереть на месте. Витто-рия стояла на балконе спиной к ограде, и взгляд девушки был обращен на него. Она показалась ему небесным видением... чет­кий силуэт на фоне лунного диска. В белоснежном махровом
халате она вполне могла сойти за древнеримскую богиню. Туго
затянутый пояс подчеркивал ее прекрасные формы. А за ней, создавая светящийся нимб, клубился туман, сотканный из мель­чайших брызг фонтана «Тритон».
Лэнгдон вдруг ощутил такое неодолимое влечение, которо­го никогда до этого не испытывал ни к одной женщине. Он тихонько положил «Ромб иллюминати» и письмо папы на при­кроватную тумбочку. У него еще будет время для объяснений.
После этого он вышел к ней на балкон. Виттория обрадовалась
его появлению.
— Ты проснулся, — застенчиво прошептала она. — Нако­нец-то!..
— Выдался трудный денек, — улыбнулся он.
Она провела ладонью по своим пышным волосам, и ее ха­лат от движения руки слегка распахнулся.
— А теперь... как я полагаю, ты ждешь своей награды?



АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ
Это замечание застигло Лэнгдона врасплох,
— Прости... я не совсем тебя понял.
— Мы взрослые люди, Роберт. Ты должен это признать. И я вижу в твоих глазах страсть. Первобытное желание. Физиче­ский голод. — Она улыбнулась и продолжила: — Я испытываю те же чувства. И наше обоюдное желание сейчас получит удов­летворение.
— Неужели? — спросил он, делая шаг по направлению к ней.
— Полное удовлетворение, — сказала она, протягивая ему меню. — Я позвонила в ресторан и попросила принести в но­мер все, что у них есть.
Это было поистине королевское пиршество. Они ужинали на балконе под луной, жадно поглощая савойскую капусту, трю­фели и ризотто, запивая все это первоклассным «Дольчетто». Ужин затянулся глубоко за полночь.
Лэнгдону не нужно было быть специалистом по символам, чтобы понять, какие сигналы посылала ему Виттория. Во время десерта, состоявшего из бойзеновых ягод [4Гибрид ежевики и малины, выведенный американским ботани­ком XX в. Р. Бойзеном.] со взбитыми сливка­ми, нескольких сортов сыра и дымящегося кофе с ромом, Вит-тория то и дело прижимала под столом свои обнаженные ноги к нижним конечностям Лэнгдона и бросала на него пылкие взгляды. Казалось, она ждала, когда он отложит вилку и возьмет ее на руки.
Но Лэнгдон ничего не предпринимал, оставаясь безукориз­ненным джентльменом. В эту игру могут играть и двое, думал он, пряча хитрую улыбку.
Когда все было съедено, Лэнгдон ушел с балкона, присел в
одиночестве на край кровати и принялся вертеть в руках «Ромб иллюминати». Он внимательно рассматривал его со всех сто­рон, не переставая восхищаться чудом симметрии. Виттория не сводила с него глаз, и ее замешательство начинало перерастать в сердитое разочарование.
— Ты находишь эту амбиграмму ужасно увлекательной, не так ли? — спросила она, когда ее терпение окончательно лопнуло.
Цмиимн!
Лэнгдон поскреб в затылке, сделав вид, что задумался, и сказал*
Вообще-то есть одна вещь, которая интересует меня даже больше, чем это клеймо.
И что же именно? — спросила Виттория, делая шаг по направлению к нему.
Меня давно занимает вопрос... каким образом тебе уда­лось опровергнуть теорию Эйнштейна с помощью тунца?
Dio mio! — всплеснула руками Виттория. — Я тебя серь­езно предупреждаю — кончай эти игры!
В следующем эксперименте для доказательства того, что Земля плоская, ты могла бы использовать камбалу. Отличная
идея, правда?
Хотя Виттория кипела от негодования, на ее губах впервые промелькнуло нечто похожее на улыбку.
К вашему сведению, дорогой профессор, мой следующий эксперимент будет иметь историческое значение. Я намерена доказать, что у нейтрино есть масса.
У нейтрино бывают мессы? — продолжал валять дурака
Лэнгдон. — А я и понятия не имел, что они католики!
Одним неуловимо быстрым движением она опрокинула его на спину и прижала к кровати.
— Надеюсь, ты веришь в жизнь после смерти, Роберт Лэнг-дон? — со смехом сказала Виттория, садясь на него верхом.
Она старалась удержать его в горизонтальном положении, а
ее глаза озорно блестели.
Вообще-то, — ответил он, давясь от смеха, — мне всегда было трудно представить нечто такое, что может существовать за пределами нашего грешного мира.
Неужели? Выходит, ты никогда не испытывал религиоз­ного экстаза? Не изведал момента восхитительного откровения?
Нет, — покачал головой Лэнгдон. — Боюсь, что я вовсе не тот человек, который может вообще испытать какой-либо
экстаз.
— Это означает, — выскальзывая из халата, сказала Витто-рия, — что тебе еще не приходилось бывать в постели со специ­алистом по йоге. Не так ли?

СЛОВА ПРИЗНАТЕЛЬНОСТИ
Выражаю искреннюю признательность Мили Бест Лер, Джейсону Кауфману, Бенуа Калану и всем сотрудникам
издательства «Покет букс», поверившим в этот проект.
Благодарю своего друга и агента Джека Элвелла за прояв­ленный им энтузиазм и постоянную поддержку.
Я безмерно признателен легендарному Джорджу Визеру, убе­дившему меня начать писать романы.
Хочу сказать спасибо моему дорогому другу Ирву Ситтлеру, обеспечившему мне аудиенцию у папы римского, показавшему мне Ватикан таким, каким его видят очень немногие, и сделав­шему мое пребывание в Риме незабываемым.
Я не могу не поблагодарить одного из наиболее одаренных художников современности — Джона Лэнгдона, который ре­шил практически невыполнимую задачу — создал амбиграммы
для этого романа.
Я благодарю Стэна Плантона, директора библиотеки Уни­верситета Огайо, служившего для меня главным источником информации по самым разным вопросам.
Я очень обязан Сильвии Каваззини за то, что она провела
меня по тайному переходу Passetto.
Я безмерно признателен Дику и Конни Браун — лучшим
родителям в мире, о которых только может мечтать ребенок. За все, все, все...
Выражаю благодарность ЦЕРНу, Генри Бекетту, Бретту Трот-теру, Папской академии наук, Брукхевенскому институту, биб­

лиотеке лаборатории Ферми, Ольге Визер, Дону Улыиу из Ин­ститута национальной безопасности, Каролине X. Томпсон из Университета Уэльса, Кэтрин Герхард, Омару аль-Кинди, Джо­ну Пайку и Федерации американских ученых, Хаймлиху Визер-холдеру, Кориен и Девису Хаммондам, Азазу Али, проекту «Га­лилей» Университета Раиса, Джулии Линн и Чарли Пайану из «Мокингберд пикчерс», Гэри Гольдштейну, Дейву Арнольду и Эндре Крауфорду из компании «Всемирная братская сеть»,
Филлипу Экстеру из Академической библиотеки, Джиму Бар-
рингтону, Джону Майеру и Марджи Уотчел — членам альтер­нативного общества масонов.
Я благодарю Алана Вуда из Библиотеки конгресса, Лайзу Калламаро и все агентство «Калламаро», Иона Стоуэлла, со­трудников музея Ватикана, Альдо Баджиа, Ноа Алиреза, Хэр-риет Уолкер, Чарльза Терри, «Майкрон электронике», Минди Ренсилер, Нэнси и Дика Кертен, Томаса Д. Надо, «НувоМе-
диа», «Рокет Е-Букс», Фрэнка и Сильвию Кеннеди, «Римское
бюро туризма», маэстро Джорджа Брауна, Вэла Брауна, Верне-ра Брандеса и Поля Крупина из «Прямого контакта», Пола Стар­ка, Тома Кинга из сети «Компутолк», Сэнди и Джерри Нолан, гуру Интернета Линду Джордж, Национальную академию ис­кусств в Риме, физика и коллегу писателя Стива Хоува, Роберта
Вестона, книжный магазин на Уотер-стрит в Экзетере, штат Нью-Гэмпшир, и Ватиканскую обсерваторию.

<<

стр. 7
(всего 7)

СОДЕРЖАНИЕ