<<

стр. 2
(всего 4)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

(Звучит банально? Ну, если вам нравятся более циничные выражения, то получите: испытанное после сброса бомб ощущение было сродни мощнейшему оргазму. И нечего ухмыляться. Равно как и морщиться.)
Теперь дело за малым: унести ноги и целыми вернуться домой.
- Уходим!..
Что именно произошло через минуту, Котляревский сообразил не сразу. Просто почудилось, что в глазах потемнело - то ли от ора, то ли от бурного выброса адреналина в кровь... Но - нет. Оказалось, это весь город практически разом погрузился в темноту, будто повернули гигантский рубильник. Выключились все фонари, лампы и прочее освещение витрин и штрассе - и на фоне охватившего Берлин мрака костры, вспыхнувшие на месте бомбовых разрывов, стали видны вовсе уж отчетливо...
А потом ночное небо тут и там прорезали прожекторы, десятки прожекторов, заметались, зашарили жадно в поисках добычи.
Надо отдать немцам должное: мигом сообразили, педанты фиговы, что к чему, и немедля приняли противовоздушные меры... И небо стало адом. Представить себе это невозможно, это надо видеть и прочувствовать на собственной шкуре - что такое зенитный отстрел. Когда сотни снарядов, оставляя за собой трассирующий след, взмывают в ночную тьму и взрываются хаотично, обращаясь в клубы белесого дыма, а за ними уже летят следующие, и взрывы везде, повсеместно, со всех сторон - слева, справа, над машиной, под, сзади и прямо по курсу. Будто находишься в самом центре первомайского салюта... красиво, да, вот только каждый - каждый! - из снарядов может разнести тебя в клочья.
От прожекторов и разрывов уходили ломаной линией, то и дело меняя направление и высоту.
Справа, на встречно-пересекающемся курсе, мелькнуло бортовыми фарами звено истребителей. От перехватчиков уходили, заглушая моторы, - выхлопные трубы на "ДБ" не были оборудованы пламегасителями...
И, пожалуй, ушли бы.
Трудно сказать, случайно или все ж таки из-за того, что Котляревский не был профессиональным пилотом бомбардировщика... в общем, в какой-то жуткий момент ощупывающий небо луч легонько коснулся крыла "ДБ", двинулся в сторону, тут же вернулся - и уже не отставал. Кабину залил ослепительно-белый свет. Спартак громко матернулся. Попытался уйти маневром влево-вниз и резким увеличением скорости. Не удалось, конечно. Да тут и сам товарищ Нестеров не ушел бы - прожектор следовал за бомбардировщиком как приклеенный, а чуть погодя к нему присоединился второй, взяв самолет в перекрестье лучей. И спустя минуту огонь зенитных батарей сосредоточился на высвеченном крохотном силуэте в безоблачном небе...
И если до сих пор они продирались сквозь ад, то теперь это был ад, возведенный в энную степень.
Разрывы следовали один за другим, не прекращаясь ни на секунду, семитонную машину бросало из стороны в сторону, как бумажный самолетик в порывах ветра. И вообще создавалось полное впечатление, что они угодили в исполинский барабан для измельчения щебня - грохот стоял такой, что аж зубы сводило... Счастье еще, что зенитчики пока не пристрелялись, да и Котляревский, выгнав все посторонние мысли из башки, слившись с машиной воедино, превратившись в элемент ее управления, всячески старался сбить им прицел - резко и беспорядочно менял курс, скорость, высоту, однако осколки снарядов то и дело ширкали по обшивке - пока не пробивая, но ведь это вопрос времени... Долго так, конечно, продолжаться не могло. А когда на них выйдут истребители - амба настанет полная и бесповоротная...
Им помогла опять же случайность. Ну и еще реакция Спартака, наверное. Несколько снарядов рванули под ними практически одновременно и потому как-то особенно гадко, и на мгновение бомбардировщик оказался скрыт дымовой завесой. Лучи прожекторов потеряли цель - и Спартак, вряд ли соображая, что делает, движимый не разумом, а инстинктом, неожиданно для самого себя бросил самолет вправо и вниз, выжимая все что только возможно из неповоротливой машины.
Он уходил прочь из зоны обстрела, забирая в сторону от курса на север и постепенно увеличивая высоту - ничего, потом разберемся, сейчас главное - выбраться.
И они, как это ни удивительно, выбрались.
Прожектора суматошно кромсали небо, тщась отыскать потерянную мишень, но шарили они совсем не там, где, упорно карабкаясь ввысь, шел на пределе скорости "ДБ-3". И через несколько минут раскатистый гул канонады остался позади.
Спартак непослушными пальцами рванул ворот комбинезона, шумно перевел дух и только сейчас понял, что вспотел буквально до костей, хотя вряд ли взрывы согрели морозный воздух в кабине. Осмотрел приборы. Как будто все нормально, моторы работают исправно, топливо и масло в ночь за бортом не вытекают, машина рулей слушается, вот только ледяным ветерком откуда-то тянет - не иначе, пробоину все-таки самолет получил...
Неужели проскочили?
- Ну что, аттракцион закончен. Экипаж?
- Стрелок-радист в ажуре, - последовал ответ. - Даже пострелять не пришлось.
А дальше - тишина в наушниках.
Спартак остолбенел.
- Штурман...
Молчание.
- Беркович, отвечай!!!
Молчание.
Одним движением Котляревский расстегнул ремни, привстал, насколько позволял шнур шлемофона, заглянул в штурманский отсек...
Так...
Беркович лежал на спине на полу перед креслом, и искрящаяся от инея лужица крови растекалась вокруг его головы. Лицо его было бело-голубым, глаза бессмысленно таращились в потолок, и ветер из разбитого окна трепал выбившиеся из-под шлема волосы.
Так-так-так...
Несколько секунд Спартак тупо смотрел на тело и никак не мог сообразить, почему штурман, пусть и мертвый, не пристегнут в кресле ремнями. Потом тряхнул головой, собираясь с мыслями, сел на место. И сообщил по внутренней связи:
- Беркович убит.
Черкесов присвистнул.
- И это еще не все новости, - продолжал Спартак. - Тебе как: сначала плохую или очень плохую?
- Давай просто плохую.
- Топлива до Эзеля не хватит.
- Ага... А какая очень плохая?
- Я понятия не имею, где мы находимся.
- Это в каком, пардон, смысле?
Спартак почувствовал глухое и, признаться, неоправданное раздражение.
- Мы уходили от зениток, помнишь? - терпеливо объяснил он. - На компас я, как ты понимаешь, не смотрел. Забрались далеко к востоку. И чешем теперь неизвестно где и пес знает куда.
- А! Тогда все ясно. А то я уж думал, - безмятежно сообщил стрелок-радист, - что ты имеешь в виду - мы находимся глубоко в заднице.
Губы Котляревского против воли расползлись в улыбке. Нет, что ни говори, но каким бы раздолбаем ни был Черкесов, а нравился он Спартаку все больше и больше.
- Ну, ежели откровенно, то примерно это я и имел в виду, - сказал Котляревский.
- А я вот знаю, где мы, - сказал стрелок-радист. - Мы не на твоей Венере с буржуями в обнимку, а все еще на Земле. Более того: в Европе, а не в Америке. И в целом самолете. Что тебе еще надо?
- Ты радиограмму передал, болтун, что отбомбились успешно? - сурово спросил Спартак.
- А то. Как только бомбы ушли.
- А приказ какой был?
- Радировать, когда выйдем к морю.
- И что? Приказы нарушаешь?
- Ну и где твое море? То-то. И потом: если б нас зенитки сбили, откуда бы наши узнали, что задание выполнено?
Нет, раздолбай - он раздолбай и есть.
На самом деле все действительно было пока не так уж плохо. Сейчас два пятнадцать. В августе ночи на этих широтах еще короткие, дотянуть до рассвета топлива хватит, а там привяжемся к местности, благо в планшете имеется карта, выработаем план... Если, конечно, не нарвемся на неприятности.
И на неприятности они, конечно, нарвались.

* * *

Спустя часа полтора безмятежного полета в совершенно неизвестном направлении в шлемофоне раздался абсолютно спокойный голос Черкесова:
- Эге, а у нас гости.
- Интересно, и почему это я не удивлен, - проворчал в ответ Котляревский. - Наконец-то пожаловали... Сколько, где?
- Пока наблюдаю две машины, кто конкретно - хрен поймет, не разобрать... Да истребители, кто же еще? Слева, примерно на восемь часов, - стрелок-радист помолчал и добавил: - А здесь будут минут через пятнадцать...
Это он вроде как пошутил, скотина. Там "восемь часов" - здесь пятнадцать минут.
Спартак мельком глянул в левый иллюминатор, но ни черта, разумеется, не увидел. Темнота и темнота кругом. Хотя...
Там, внизу, на земле, еще была ночь, мирно дрыхли простые обыватели, несли ночную службу люди военные - свои и вражеские, тускло блестели какие-то огоньки. Но небо на востоке уже серело, сигнализируя о заступлении на вахту нового дня, еще полчасика, и удалось бы, наверное, худо-бедно определиться, в какие дебри их занесло, и принять грамотное решение...
Однако не было у них и четверти часа. Небо, серое на востоке, во всех прочих направлениях было фиолетово-черным и, главное, предательски чистым. Лишь по правому борту, километрах в пятидесяти от машины и значительно ниже, неподвижно зависла в воздухе причудливо изогнутая, исполинская гряда кучевых облаков, в нескольких местах просвечиваемая навылет восходящим солнцем. Нуте-с, товарищ Чкалов, и что будем делать? Единственное решение - уходить туда, спрятаться в этих поднебесных кустах, пока не накрыли, там не достанут. Однако - Спартак скоренько представил себе карту и мысленно прочертил маршрут, прикинув, на сколько они отклонились от курса после зенитного обстрела и сколько с того момента прошло времени, - однако по всему получалось, что сейчас они где-то в районе германо-польской границы, и маневр с уходом вправо занесет их глыбенько на территорию Польши. Которая вряд ли встретит своего заблудшего отпрыска с распростертыми объятиями. Скорее уж дружными прицельными залпами бойцов из Армии Крайовой она Спартака встретит...
- О, теперь вижу! Два "Bf 109", гадом буду, - излишне громко доложил Черкесов. - Хорошие машинки, юркие... Алло, командир, чего молчишь? Жив?
"Бээфки" - это скверно. Спартак посмотрел, сколько топлива осталось. Бензина пока хватало, но шкандыбать по прямой в чистейшем светлеющем небе, где ты как мишень в тире в ЦПКиО, было бы глупостью прямо-таки феноменальной.
- Жив, куда я денусь... - сказал Спартак. - И вот какое историческое решение принимаю: уходим в облачность.
И он, более не думая, заложил правый вираж с креном градусов в тридцать. Желудок подпрыгнул к гландам, машина провалилась, точно в воздушную яму, и устремилась в сторону спасительных облаков. Лучше уж к шляхтичам, чем в ласковые лапки ребяток, чью столицу они только что раздолбали...
Похожая на сказочную крепостную стену из детских книжек гряда теперь оказалось точно по курсу, но - создавалось полное впечатление - не приближалась ни на метр. А противник наверняка разгадал его нехитрый маневр, наверняка уже перестраивается и идет наперерез...
Эх, почему он не на родном "МиГе"! Черта с два стал бы прятаться, принял бой - и еще посмотрели бы, кто кого... Спартак сжал зубы, косясь на приборы. Скорость росла, но медленно-медленно. К рычанию моторов примешался новый звук, сначала тихий, но постепенно нарастающий - низкий, чуть дребезжащий гул: то набегающий поток воздуха пел в элементах фюзеляжа. Давай же, давай, дура тихоходная!..
И словно отвечая безмолвной просьбе, крепостная стена стала потихоньку увеличиваться, потом, по мере приближения, все быстрее, заслоняя собой небо и разгорающийся восход, наползая, как Батыева рать, и...
"ДБ-3" врезался в густой белесый кисель и тут же в нем зарылся, когда вертлявые истребители находились уже на расстоянии прицельного огня. Каковой они и открыли - Спартак различил едва заметные ниточки пулеметных очередей, протянувшиеся откуда-то из-за хвостового оперения бомбардировщика и исчезающие в глубине быстро голубеющего неба, однако характерных щелчков по обшивке не услышал. Хотя - пес его знает, услышишь ли их в такой-то бандуре... Ну, будем считать, с первого раза не попали, и на том спасибо. А в следующий миг бомбардировщик уже исчез в облаках.
Уф... Успели. Успели, а?! Теперь нехай поищут. Проще уж ту самую иголку в стоге сена...
Спартак быстро выровнял машину, снизил скорость, рыскнул влево, чтобы не угодить под шальную очередь, и огляделся. Вроде все в порядке, ветер в дырках, проделанных свинцовыми струями, не свистит, ничего не дымится, нигде не горит, стрелка бензиномера по-прежнему на отметке шестьсот килограммов - значит, и баки не пробиты. Он отер пот со лба (вот странно: холод свинячий, а потеет, как кусок сала) и спросил с тревогой:
- Лешка, живой?
- А фиг ли, - был ответ. - Даже фюзеляж не зацепили, фрицы косоглазые... Что делать-то будем, командир?
- Что-что... - бодро сказал Котляревский. - К своим прорываться. Чуток в облаках попетляем - и на выход, на солнышко.
- Я-асно, - протянул Черкесов. - Да, на солнышко неплохо бы, прохладно тут...
И Котляревский понял, что радист-стрелок тоже понял: до своих долететь - это проблема. Одна надежда - с чужими не поручкаться... Спартак ворочал в голове варианты и так и сяк: ничего не оставалось, кроме как тянуть самолет максимально близко к границе, в идеале - границу перелететь и искать первый попавшийся аэродром. Но сначала требуется спуститься ниже уровня облаков и определить, где это - максимально близкая точка к нашим...
Продираться через облачную завесу на едва плетущемся бомбардировщике - это, знаете ли, занятие не для слабонервных. Спустя буквально две минуты Спартак уже не мог утверждать с полной определенностью - продолжают они лететь, или остановились, увязнув лопастями в беспроглядной пелене, или, может даже, по-рачьи пятятся назад. Моторы работали уверенно и ровно, однако стекла кабины были точно папиросной бумагой оклеены: ни просвета снаружи, ни оттенков, ни клубов и завихрений пара - ничего, только ровная белая муть, неподвижная и вообще никакая. Чувство ориентации в пространстве объявило перекур и отключилось, и единственными его союзниками в этом слепом движении сквозь белое ничто оставались компас да высотомер (ну и вестибулярный аппарат, разумеется), поэтому Спартак старался держать прежний курс, разве что снизился до отметки тысяча восемьсот.
Облачная сырость проникала в кабину, а оттуда - под шлемофон, штатовский комбинезон и в сапоги, и холод, к которому он то ли привык, то ли который уменьшился с потерей высоты, принялся за работу с новой силой. Спартак беззвучно чертыхнулся. На фиг, пора решаться. Чем дольше они будут блуждать в этой манной каше, тем дальше от своих придется сажать машину. Ну!
Он отдал штурвал, и самолет послушно опустил нос. Некоторое время ничего не происходило, потом белая муть снаружи на мгновение поредела - далеко внизу мелькнули серо-желто-коричневые полосы возделанных полей, - потом облака вновь сомкнулись ватным коконом, и неожиданно "ДБ-3", без всякого перехода, оказался в "чистом" воздухе. Вот буквально только что машина висела в сплошном молоке, а теперь вокруг - все как на ладони. В наушниках удивленно присвистнул Черкесов.
Солнце уже поднялось над горизонтом, в полном соответствии с выражением двух молодых прозаиков, расталдыкнув свои лучики по белу светушку. И создавалось стойкое впечатление, что нет вообще никакой войны и никто несколько часов назад не сбрасывал бомбы на столицу Германии. Под днищем бомбардировщика, залитые утренним светом, тянулись бесконечные поля на склонах пологих холмов, прореженные извилистыми ленточками дорог (по одной даже бодро полз крохотный автомобильчик), зеленели в кольцах утреннего тумана островки перелесков, синели озерца... Во - и речка какая-то слева по курсу блестит на солнце, небольшое село вытянулось вдоль берега, и не ручеек это какой-нибудь задрипанный, значит, на картах река стопроцентно должна быть отмечена, где-то тут у нас...
Спартак пошарил вокруг себя, нащупал кожаный планшет.
- А, мать твою!..
Это выкрикнул Черкесов, но Спартак уже и сам увидел. И похолодел.
С севера, поблескивая на солнце плоскостями, им наперерез целеустремленно неслась "двойка" истребителей. Были это те же самые или другие - совершенно неважно, гораздо больше Спартака интересовало, как эти твари вычислили бомбардировщик в облаке, так сказать, водоизмещением несколько сотен тысяч тонн. Не иначе, когда "ДБ" исчез из поля зрения, та парочка вызвала подмогу, и теперь вокруг порхают десятки маленьких шершней с острыми жалами, выискивая жертву...
Да какая разница, откуда они взялись?!
Уходить обратно в облако было поздно. На подлете "двойка" слаженно разошлась, беря одинокую неторопливую цель в клеши.
- Опять гости! - крикнул стрелок-радист.
- Вижу!
По обшивке часто застучало, будто машина угодила в грозовой фронт с градом.
- Да что ж вы не уйметесь никак, козлы?! - заорал Спартак и бросил самолет вниз, резко, едва не сорвавшись в пике.
Во все ускоряющейся кадрили завертелись поля, туманные холмы и по-прежнему неопознанная речка, за спиной раздалось лихорадочное "тах-тах-тах-тах-тах!.." пулемета Черкесова, и тут же ответная очередь навылет прошила фюзеляж. Потянуло горелым. Тело мертвого штурмана вывалилось из-за кресла, ткнулось лбом в продырявленный "фонарь". Над самой кабиной, обгоняя бомбардировщик, с ревом промелькнул темный силуэт с разлапистыми крестами на плоскостях и, заложив резкий вираж, ушел на разворот. Ну точно, "Bf 109"... "ДБ-3" ощутимо качнуло турбулентностью. Второй истребитель пристроился где-то за хвостом и поливал преследуемого свинцом, как из шланга, быстро сокращая дистанцию.
- Жив?! - заорал Спартак.
- Живее некоторых! Стряхнуть не получится?
- А сам как думаешь?..
И снова: "тах-тах-тах-тах-тах!.." На отметке пятьсот метров Спартак изо всех сил потянул на себя штурвал. С превеликой неохотой машина выровнялась, но он продолжал тянуть и тянуть, а когда тангаж увеличился градусов до двадцати, тут же бросил ее на левое крыло... Точнее, попытался бросить - но "ДБ" все ж таки не родной истребок, бомбардировщик был столь же тихоходен, сколь и неповоротлив. Моторы протестующе взвыли, Спартак практически кожей ощутил, как изогнулись лонжероны, не приспособленные к таким нагрузкам, но самолет послушался, встал чуть ли не вертикально. За спиной оторвалось что-то плохо закрепленное и с ведерным грохотом покатилось в сторону хвоста. Безвольное тело штурмана отвалилось от окна и снова пропало из виду, оставив на стекле кровавый бесформенный мазок.
Преследователь проскочил под хвостовым оперением, зато первый истребитель наконец завершил разворот и теперь несся на бомбардировщик, лупя со всей дури по неприкрытому брюху. Пули барабанили по фюзеляжу, превращая железную птицу в форменный дуршлаг. Стрелка на датчике бензиномера принялась медленно вращаться в обратную сторону. И это был не перерасход горючки, это был пробит бак.
Спартак ушел еще левее, опять выровнялся, заложил правый вираж... И увидел, как от немецкого перехватчика, плюющегося огнем из-под крыльев, вдруг полетели какие-то ошметки, "Bf" клюнул носом, завалился на правый борт и резко ушел в сторону, оставляя за собой дымный след...
Мама моя, да ведь мы его подбили!!!
- Один: ноль, - приглушенно раздалось в наушниках.
- Лешка! - завопил Спартак в восторге. - Ты его уделал!
- Ну дык... Но ты не боись. Это ничего, это все ерунда. Главное ведь, что отбомбились нормально, теперь уже не страшно...
- Лешка! Ты что... ты ранен?!
- Да есть малёхо...
- Б...дь!
Он в ярости ударил кулаком по стеклу "фонаря".
Оставшийся истребитель зашел справа, со стороны солнца, сделал "свечку", могильным крестом на миг заслонив светило, исчез позади и вновь открыл пальбу. Быстрый и верткий, да? Но любишь бить со спины, да? Ну так получай, с-сука...
- Держись, братишка!
Кабина быстро наполнялась дымом. Откуда дым валил, было непонятно. Ну и плевать.
Спартак сорвал с мокрой, как после душа, головы шлемофон, швырнул за спину и всей тяжестью навалился на штурвал. Земля встала дыбом, понеслись навстречу поля и перелески. На высоте в полсотни метров он перешел в горизонтальный полет - продырявленная машина по инерции просела еще метров на десять, брюхом едва не цепляясь за верхушки сосен, - обогнул холм, второй... Над ухом вдруг оглушительно щелкнуло, и в кабину со свистящим шумом ворвалась струя холодного воздуха: в стекле появилась дырка размером с кулак, от нее в разные стороны разбегались извилистые трещинки. Ого, а ведь могло и зацепить...
Это произошло на третьем холме. В скорости немец, разумеется, превосходил "ДБ" многократно; не прекращая стрельбу, он догнал бомбардировщик, начал маневр обхода... Скорость плюс азарт погони его и погубили - да еще и подвернувшийся аккурат на пути поросший лесом склон. Зазевался фриц. Не вписался в поворот. Не среагировал вовремя.
И влепился в холм, как кулак в ком теста.
С громовым треском полыхнуло в полнеба, ударная волна на излете догнала бомбардировщик, легонько подтолкнула... И коптящие польское небо обломки остались позади.
Два: ноль.
- Леха!
- М-м... Я за него...
- Жив?
Тишина.
- Немного потерпи, а?!
Молчание.
Спартак до боли сжимал штурвал, выискивая место для посадки... Тьфу, черт! Левый мотор судорожно зачихал и умолк, хотя топлива еще оставалось минут на пятнадцать. Ну еще чуть-чуть, а, миленький?! Щас: из мотора повалил копотный дым, показались языки пламени... С бешеной скоростью проносились под самолетом ели, фольгой блеснула давешняя речка, промелькнул и пропал какой-то не то особняк, не то замок с колоннами, пристройками и красной черепичной крышей... И ни одной пригодной под посадочную полосу лужайки.
Ладно, будем садиться как получится. Дым ел глаза, Спартак, щурясь, сбросил скорость до минимальной и плавно отдал штурвал...
На посадку это походило мало, вернее будет сказать - они пропахали лесок, как исполинской бороной. Ломая ветви и чуть ли не выкорчевывая деревья, машина вгрызлась в заросли, вылетела на невесть откуда взявшуюся поляну, с клацаньем обрушилась наземь, ее занесло, развернуло, накренило... А потом все неожиданно закончилось.

* * *

...Люк, конечно, заклинило. Разумеется, как же иначе. Кашляя от дыма, Спартак пробрался к месту стрелка-радиста, подхватил Черкесова под мышки и поволок в сторону кабины. Черкесов застонал - жив, Соколиный Глаз! Ну давай, держись, осталось-то совсем немного... Самолет горел, и языки пламени уже лениво лизали внутреннюю обшивку.
В кабине Спартак вышиб стекло "фонаря" - ворвался упоительно свежий ветер, - высунулся наружу, зацепившись кобурой с "ТТ" за край, инстинктивно, как перед парашютированием, определил ноги, потащил за собой безвольного Лешку...
Топливные баки взорвались поочередно, когда они были уже под сенью дерев, метрах в ста от самолета. Заложило уши, накатила жаркая волна...
- А вот салют в честь того, что мы выжили, - хрипло сказал Спартак.
Язык не слушался. В летном обмундировании было жарко, нестерпимо жарко.
Стрелок-радист молчал.
- Правильно, - одобрил Спартак, - вот и помолчи, а то подохнешь раньше срока.
Лешка молчал. Лицо его, поначалу бледное, становилось каким-то синюшным. Надо его перевязать. Пакет с НЗ! - там бинт, лекарства, сухие концентраты... Но не пошевелиться. Как будто пробежал марафонскую дистанцию, а не сидел почти восемь часов в кресле пилота. И Спартак отчего-то никак не мог вспомнить, где должен находиться этот пакет - в кармане комбинезона, что ли? А планшет-то где? В кабине остался?.. И что это гудит - пчелиный рой? Значит, рядом пасека...
- Сейчас, - пробормотал он, - погоди, Леха... Что-то мне...
- Конечно-конечно, - сказал стрелок-радист, не открывая рта. - Я подожду. А ты полежи пока.
- Нет, лежать нельзя, никак нельзя...
Спартак еще успел удивиться тому, что трава отчего-то растет совсем рядом с его лицом (хотя секунду назад он сидел, привалившись спиной к мшистому стволу), еще успел разглядеть букашку, лениво ползущую по стеблю давно облетевшего одуванчика...
А потом пчелиное гудение накрыло его с головой, и Спартак кубарем покатился в черную яму беспамятства.


Вираж второй, авантюрный
Путь к дому

Глава первая
Хваленое польское гостеприимство

Прежде чем сознание вернулось полностью, Спартака охватило яростное ощущение бушующего вокруг пожара, и он дернулся и от этого движения окончательно пришел в себя, как-то разом вернулась ясность мыслей.
Не было пожара - это прямо в лицо светило едва поднявшееся над горизонтом солнце. Тело не чувствовало жара, наоборот, было довольно прохладно, он лежал на земле, вытянувшись во всю длину, чуть приподняв голову из рыхлой сухой земли, увидел свои собственные затрапезные галифе, распоясанную гимнастерку, босые ступни. Вообще-то Спартак именно это под комбинезон и надевал - что похуже, форсить-то не перед кем. Но комбинезон уже куда-то подевался. Сам собой, от удара он никак не мог слететь так аккуратно - значит, стянула чья-то добрая рука...
Стрелок-радист лежал рядом, неподвижный, застывший, посиневший...
Ленивое, медленное течение примитивных мыслей моментально сменилось острым, цепким испугом загнанного зверя. Не страхом, отнюдь - закономерным испугом оказавшегося в непонятной ситуации воздушного хищника.
Он остался один.
- Леха... - позвал Спартак, уже без всякой надежды.
Тишина в ответ.
Вязкая тишина, нарушавшаяся лишь изредка какими-то хаотичными, неопасными звуками вроде легонького погромыхивания, постукивания где-то в отдалении. Какое-то время он откровенно боялся повернуть голову, чтобы не узреть веселых, уверенных в себе фрицев с закатанными рукавами.
Потом ему пришло в голову, что фрицы ни за что не стали бы держаться так тихо - гомонили бы, топотали, перекликались, как любой солдат на их месте. И уж кто-нибудь наверняка бы торчал рядом, целя навернуть сапогом в бок знакомства ради. Не похоже что-то, будто рядом солдаты...
Но ведь кто-то стянул с него американский комбинезон с русским пистолетом в кармане?
Он решился. Приподнялся - ощутив с превеликой радостью, что тело исправно повинуется, ничего вроде бы не сломано и внутри ничего не отшиблено, - сел, упираясь в рассыпчатую землю ладонями.
Неподалеку коптил уже отгоревший бомбардировщик, казавшийся нелепым и жалким. Левое крыло отлетело по самый центроплан, и его обломки разметало по полю, меж валунов. Спартак увидел россыпь пробоин, которые никак не могли оказаться следствием жесткой посадки на фюзеляж - и только теперь понял, в какое решето превратили его "бээфки": и сюда-то дотянул чудом...
Он резко повернулся к источнику загадочного шумного звука - и понял, что это фыркает запряженная в зеленую бричку лошадь. От скуки, надо полагать, фыркает, поматывая головой.
А над зеленым бортом - или как так он именуется в этом экзотическом для горожанина средстве транспорта - торчал предмет, в котором и менее опытный человек моментально опознал бы верхнюю половину винтовки...
- Бачь, Панас, притомный сделался!
- Точно, ворохается...
С противоположной стороны к нему неспешно направились двое - и Спартак с превеликим облегчением обнаружил, что военной формой и не пахнет. Вид у обоих мужиков был самый что ни на есть штафирочный: заправленные в высокие сапоги брюки, рубахи, пиджаки. Только головные уборы были какие-то странные, нечто среднее меж форменной фуражкой и старорежимным картузом - но опять-таки без кокард, эмблем, ремешков. Совершенно штатские аборигены.
Вот только один из них небрежно держал за середину, как палку, короткую винтовочку, а у второго слева на пузе висела кобура - на немецкий манер висела, как две капли воды походила на штатную кобуру "парабеллума", в точности как его трофей...
Спокойные были мужики, несуетливые, средних лет, нисколечко не походили на работников умственного труда, этакие стопроцентные колхозники... Нет, откуда тут колхозники?! Тут у них сплошные единоличники, в силу темноты своей не понимающие всех выгод коллективного труда...
Партизаны? Их тут столько, разномастных... Полицаи, сдается, должны какие-то отличительные знаки носить...
Или - не партизаны все же? О партизанах Спартак, как многие, слышал немало, но никогда их не видывал. По его представлениям, партизаны должны были выглядеть и двигаться как-то не так - сторожко, чутко, озираясь постоянно на каждый шорох, как-никак места эти давно и прочно оккупированы врагом. А эти выглядели абсолютно спокойными, им словно бы даже было чуточку скучно, будто заплутавшую корову отправились искать - или какие там еще мелкие бытовые нужды могут оказаться у крестьян...
Он посильнее уперся в землю ладонями и поднялся на ноги, отметив с радостью, что никаких повреждений не получил, даже в затылке ныло не особенно и сильно.
Незнакомцы были уже совсем близко. Далеко за их спинами, в разбитом самолете, кто-то завозился вовсе уж шумно, гремя неизвестно чем.
Пора было налаживать отношения и вносить в жизнь какую-то определенность. Судя по обрывкам долетевшего разговора, они разговаривали почти что на русском, чуть ли не все слова понятны - но он-то по давешним львовским впечатлениям помнил, что польский на русский не похож нисколько, язык довольно-таки зубодробительный...
Стараясь не частить, избежать заискивания в голосе, Спартак выпрямился и сказал громко:
- Здорово, мужики. Неприятность, сами видите, произошла, с небес на землю, так сказать...
Его скрючило пополам, дыхание перехватило, и лишь секунду спустя он, отчаянно пытаясь протолкнуть в горло глоток-другой воздуха, сообразил, что это один из "мужиков" умело и основательно заехал ему под дых.
Потянуло к земле, и Спартак присел на корточки, это было унизительно, но ничего не удавалось с собой поделать - задыхался, ноги не держали. Ожидал, что сейчас добавят еще, положение у них самое выгодное - но новых ударов не последовало. Чуть-чуть распрямившись и захватив наконец немного воздуха, он увидел, что оба селянина стоят все с тем же спокойным, даже отсутствующим видом. Это-то и было сквернее всего - полное равнодушие во взглядах, словно примеривались, сразу зарезать кабанчика или пусть до холодов поживет, сальца нагуляет поболее...
- Ты, хлопче, не считай за зло, - сказал тот, что был с кобурой на поясе (он и ударил). - Я вже ж не по неприязни, а тильки щоб ты уразумел: мужики у вас в Совдепии девятую конскую залупу без соли доедают, славя пана Юзефа Сталина... Розумеж?
Спартак морщился, восстанавливая дыхание. Он до сих пор не понимал, что это за народ. То, что ему врезали, ничего еще не означало, и не факт, что перед ним - немецкие пособники: знаем мы этих польских панов, кипящих ненавистью к отечеству всех рабочих и крестьян...
- И кто ж вы будете? - огрызнулся он, отдышавшись.
- Мы, хлопче, не будем, а есть панове. Вот так и будь ласков обращаться.
Послышался топот ног - это от самолета примчался третий, совсем зеленый пацан, одетый примерно так же, но, в отличие от старших, свои эмоции выражавший гораздо более бурно: он откровенно таращился на Спартака с восторженным ужасом, даже рот разинул. Правда, и у этого сопляка болталась на плече винтовочка...
- Вуйко Панас, вуйко Панас! - затараторил вьюнош, перетаптываясь на месте от любопытства. - Щось, то и буде американ?
- Американ, - проворчал Панас. - Хоть сейчас в комиссары пиши. Побачь на одяг, Кость, добре побачь. Яка одзнака у него на пуговицах?
Хлопчик присмотрелся:
- Совдеповьска, вуйко Панас, гвяздка с серпом и молотом...
- О то...
- Вы ж сами, вуйко, казали, шо на аэроплане одзнака американьска...
- Казав. Бо так и есть. Живали в той Америке, ихние одзнаки ни с чем не спутаем... Вот только этот сукин кот на американа похож, як я на фильмову актрису. Звыклый совдеповский морд, аж тошно...
- Може, он жид? - спросил доселе молчавший третий, с нешуточной надеждой спросил.
- А добже бы жид, - оживился и сопляк с нехорошими нотками в голосе. - Эй ты, драный. Не жид будешь?
- А в самом деле, хлопче, - сказал невозмутимый Панас, словно гвозди вбивал неторопливо. - Спускай штаны, быстренько, як справна шлюха перед клиентом. Пользуясь ученым оборотом, сделаем экспертизу, бо, сам разумеешь, жида сразу видно...
- Слушайте... панове! - воскликнул Спартак негодующе.
Панас неторопливо расстегнул кобуру, достал увесистый черный "парабеллум" и привычно передернул затвор, так что он на миг сложился домиком. Поднял дуло на уровень Спартакова лба и сказал с прежним спокойствием:
- Тебе ж сказано человеческой мовой: спускай штаны и кажи хозяйство. По разговору и по личности вроде не похож, но кто ж знает наверняка...
Глаза у него нехорошо сузились. Ясно было, что пристрелит и усом не поведет. Задыхаясь от злости и унижения, Спартак справился с пуговицами и, продемонстрировав требуемое, бросил с вызовом:
- Уж не посетуйте, панове - чем богаты. Кому как, а я доволен, да и дамы не жаловались что-то...
- Застегнись, - пробурчал Панас, пряча "парабеллум" и с некоторым разочарованием покачивая головой. - Сам бачу, що не жид...
- А може, вуйко Панас, он этот... современный? - заторопился шкет, поддергивая на плече винтовочку. - Необрезанный, а все равно - жид...
- Остынь, - веско ответил Панас, даже не оборачиваясь к нему. - Тебе, сдается, еще долго уяснять насчет порядка. Каковой у немчуков зовется красиво и четко - орднунг... Словцо-то каково, будто на камне... Порядок должен быть. Если не обрезан, значит, не жид. Жалко, конечно...
- А то, - вздохнул третий. - И жидочку було в грустно, и людям веселее некуда...
Ох, не нравились они Спартаку, решительно не нравились, и не в ударе дело: они были из какого-то другого мира, в котором он никогда прежде не бывал, со своими законами, неизвестными, но заранее отвратными...
- Панове, - сказал он, словно в холодную воду бросался, стремясь побыстрее избавиться от давящей неизвестности. - Кто вы такие, в конце-то концов, позвольте осведомиться?
- Отрекомендуемся - легче станет? - хмыкнул безымянный третий.
- Ясность появится, - сказал Спартак.
- От то-то, - проворчал тот. - За що ни зацепись, вам, комунякам, подавай полную ясность, як на блюдечке, без того...
- Постой, - сказал Панас. - Не будем, як дурные псы, перегавкиваться. Хлопец тебе не кто-нибудь, хоть совдеповский, да офицер...
- Яки у них офицеры? Без погон? Я ж паментаю, у них на воротнике одна геометрия - уголки, полосочки... Разве ж то офицер - без погон и с геометрией на воротнике?
- С вострономией, - подмигнул юный Кость.
Панас терпеливо сказал:
- С астрономией - это було у австрияков, чего ты по молодости лет помнить не можешь. Но именно так и було: не на погонах гвяздки, как у Российской империи, а именно что на воротнике. А самое, я вам скажу, смешное - то, что гвяздки были шестиконцовые, в доподлинности как у жидов. Панове австрияки жидов терпеть не могли, совсем как я, а вот гвяздки отчего-то были шестиконцовые, даже у генералов... Вот. А у совдепов - именно что геометрия. Ты, хлопче, навязем говоря, кто будешь по воинскому чину?
- Да так, - сказал Спартак осторожно. - Как-то около того, и вообще...
- А может, он - нижний чин? - громко предположил юный Кость.
- Сомневаюсь, - сказал Панас серьезно. - Бомбовец - офицерская функция, это ж не винтовочка, какую могут навесить любому молокососу, вот тебя хотя бы взять... Аэроплан, - он значительно поднял палец, - принадлежность офицерская, как всякая сложная военная машинерия... Ну, хватит языки чесать. О чем мы серьезно начали? Ага. Хлопец, я так подозреваю, офицер, хоть и совдеповский. А коли он не жид, то и потехи не буде. А надлежит его, согласно порядку и дисциплине, предъявить.
- Кому? - не удержался Спартак.
- Ну не чащобному ж лешему, - пожал плечами Панас. - Наличной власти. Каковой является германское командование.
- А вы тогда кто? - тихо, серьезно спросил Спартак.
Панас так же серьезно разъяснил:
- А мы, хлопче, - панове украинская варта. Или, щоб тебе було понятнее, господа жандармерия из щирых украинцев. Имеем тут дислоцироваться для пригляда за ляхами, которые есть элемент подозрительный и безусловно относящийся к недочеловекам. Ты не смотри, что мы в цивильном - это мы запросто по утреннему времени гуляем. А для официальных надобностей и форма имеется - все честью по чести, как полагается.
Он достал тяжелый серебряный портсигар, раскрыл, приготовился было запустить туда пальцы, но в последний момент передумал, протянул раскрытый портсигар Спартаку. Третий недовольно пробурчал:
- Еще табачком голубить совдепа...
- Учись, друже, быть мыслью выше обычного холопа, - сказал Панас спокойно. - Осознавай державность картины. Хлопец - офицер, хоть и вражеский, мы тоже не быдляке хвосты крутим. Здесь потребна шановность. Да ты бери, бери, у тебя ж вон пальчики желтые, значит, смолишь...
Спартак взял сигарету и наклонился к протянутой зажигалке - красивой, блестящей, вроде бы немецкой. Затянулся от души, понимая, что неизвестно когда такая удача выпадет во второй раз. Сигарета была хорошая, и весьма. Он мимоходом присмотрелся к портсигару: на крышке сверкал разноцветными эмалями какой-то замысловатый герб - который этому деревенскому батьке Махно ну никак не мог принадлежать. Сразу видно, что человек непростой, не серая скотинка, но на обладателя столь заковыристого герба никак не похож...
- Это именуется - военный трофей. Был пан, да весь вышел. Чтобы ты не думал чего-то для меня унизительного, спешу внести ясность: я его не из кишени у мертвого вытаскивал. То есть из кишени, конечно, только светлейший пан граф совсем незадолго до того, как лечь падлиной, палил в меня что есть мочи из серьезного пистолета. А я в него, соответственно. И положил справнего шляхтича за все, что его прадеды над нашими вытворяли. А после такого не грех не то что сигаретницу забрать, но и сапоги снять... Как смотришь?
- Да пожалуй что, - сказал Спартак искренне.
- Рад, что понимаешь, - кивнул Панас. - Ну что, подымили, пора и в дорогу? Кость, волоки сюда одяг пана офицера.
Он мотнул головой в сторону, где Спартак увидел свой летный комбинезон и сапоги - американское обмундирование, что греха таить, и скроенное лучше советского, и выглядевшее красивее.
- Може, ему еще кофею с профитролями? - буркнул третий. - И босиком бы до постерунка дотопал, не бог весть яка птица...
- Вот теперь я точно бачу, что рано тебя повышать в чине, - сказал Панас с легкой брезгливой усмешечкой. - Державности не чуешь, я тебе это повторять замучился... Пан вартовый комендант предъявляет пану оберштурмфюреру пана радецкого офицера с бомбовца. Державное дело. И мы повинны быть в полной форме, и летчик, и пан оберштурмфюрер уж наверняка не будет в расхристанном кителе щеголять... - На его лице, вот чудо, отразилась даже некоторая мечтательность, свойственная скорее поэту, и он повторил нараспев, значительно подняв руку: - Державность... Не песье лайно! Кость...
Юнец кинулся за комбинезоном. Окурок сигареты обжег губы, Спартак с превеликим сожалением выплюнул его подальше в пыль. От тоскливой безнадежности сводило скулы - он оставался самим собой, невредимым, неслабым и неповторимым, но от него теперь ничегошеньки не зависело, им, как вещью, распоряжались другие. "Значит, плен, - подумал он потерянно. - Плен. Вот так это и выглядит..."
- На медаль рассчитываете, пане Панас? - спросил он язвительно.
- А чего ж? - без тени обиды кивнул комендант. - Если есть медали и если они полагаются, чего ж не хотеть? Дело житейское, а як же ж. Вот тебя хотя бы взять, хлопче. Ты, когда людям на головы смертушку рассыпаешь с бомбовца, тоже, есть у меня подозрения, мечтаешь заиметь на френч блестящую цацку на ленточке. Вы, хоть и совдепы, а свои ордена имеете... Не прав я?
Спартак пожал плечами.
- Прав, сам признаешь... И, я так полагаю, кое-что на груди уже имеешь? Ты помалкивай, коли хочется, твоя воля. Я ж с тебя не допрос снимаю, я с тобой шановно беседую, как лицо державное с лицом державным... Допрос тебе устроят панове немчуки. Есть у меня соображение, что птичка ты непростая, ох непростая. Радецкий офицер в американской одеже - тут явно какая-то хитрая военная комбинация, не из звыклых. Так что будет немчукам о чем тебя порасспрашивать, чует моя душа... Кость, тебя за смертью посылать?
Сопляк подошел, раскланялся, протягивая Спартаку комбинезон:
- Всегда к услугам ясновельможного пана, проше одягаться...
- От так, - одобрительно приговаривал Панас, зорко наблюдая за Спартаком. - И в сапоги влезай, чтоб по всем правилам. Тебе ж самому приятно будет перед оберштумфюрером встать не жебраком с большой дороги, а важным паном офицером...
- А товарищ мой? - Спартак сумрачно кивнул на тело Алексея.
- Не боись. Похороним по-людски, чай не звери...
Спартак покачал головой. Но делать-то нечего.
Затягивая ремешки американских сапог, Спартак бросил по сторонам быстрые настороженные взгляды, пытаясь определить, можно ли хоть на что-то рассчитывать при столь поганом раскладе. Вообще-то был шанс звездануть как следует в челюсть сопляку, сорвать у него с плеча винтовочку и попытать счастья...
Отпадает, решил он. Винтовка немецкая, где у нее предохранитель, неизвестно, да она к тому же свободно может оказаться и незаряженной. А кобура у Панаса расстегнута, и уж он-то охулки на руку не положит, срежет моментально - дистанцию держит откровенно, вроде бы беспечен, но напряжен, как волк перед броском, сразу чувствуется. При мысли, что эта каменистая равнина, сухая земля, чужой лесочек и эти морды окажутся последним, что он увидит в жизни, Спартак почувствовал натуральнейшую тошноту. И даже, откровенно признаться самому себе, страх.
Он мимоходом коснулся кармана - но пистолета там, разумеется, уже не было. Ну да, этот таких промахов не допустит...
- Ну, поедем? - спросил его Панас таким тоном, словно звал на вечеринку с самогоном и сговорчивыми девками. - Только я тебя душевно прошу, хлопче, давай без фокусов. Побежишь - стрелять начнем без всяких церемоний. Интересно, конечно, тебя живьем привести, чтобы попытали, что за редкая птица - но вот бегать за тобой по лесу я решительно не намерен. Года уже не те, да и пост у меня не тот, чтобы за тобой гасать меж деревьями, как варшавский полициянт за карманником... Уяснил себе? Вот этот дядько, - он небрежно кивнул на третьего, - невеликого ума экземпляр, но что до стрельбы - со своим "маузером" управляется, как жид со скрипочкой. Усек, я спрашиваю?
- Усек, - буркнул Спартак.
- Вот и ладно. Доедем без хлопот - я тебя еще и покормлю со своего стола, и стаканчик налью. Мы ж не косматые мазуры, державность и обхождение понимаем...
Третий быстрыми шагами направился к бричке, выдернул оттуда винтовку и щелкнул затвором - судя по звуку, ухоженным и смазанным. Да и держал он оружие так, что стало ясно: Панас вовсе не врет.
- Пошли? - Панас вытянул из кобуры "парабеллум" и небрежно указал стволом на бричку. - Лошадка добрая, вмиг будем на месте...
Спартак, вздохнув про себя, запустив про себя злым матом и последний раз глянув на Лешку - прости, брат, - пошел в указанном направлении, тяжело ставя ноги. Настроение еще больше упало.

Глава вторая
Гостеприимство не слабеет

Кость шустро запрыгнул на козлы, бросив винтовку себе под ноги. Третий, так и оставшийся для Спартака безымянным, примостился рядом с ним, развернувшись вполоборота к заднему сиденью, на котором устроились Спартак с комендантом. Бричка покатила.
Спартак окончательно убедился, что не пройдет номер с лихим прыжком через невысокий борт брички - и зайчиком из-за тяжелой одежды и грузных сапог по редколесью не промчишься, и стрелков по его душу будет двое опытных, если даже не считать сопляка. Безымянный глаз не спускает, да и Панас, якобы небрежно держа пистолет на колене, не расслабляется: указательный палец возле спускового крючка, большой возле предохранителя. В два счета срежут, и хорошо еще, если наповал - а то и придется ползать в пыли раненым, враз превратившись в беспомощное создание, а эти будут гоготать...
- Жалованье большое? - спросил вдруг Панас.
- Что? - не понял Спартак.
- Я спрашиваю: платят хорошо? Воздушным офицерам? - В голосе коменданта звучало неподдельное любопытство. - Видел я летных немчуков, и американцев в штате Охайо - як сыр в масле катались, чистой воды шляхетство... Жалованье приличное?
- Мне хватает, - сказал Спартак.
- А сколько, если не военная тайна?
- Устрицами каждый день завтракал, - сказал Спартак хмуро. - А шампанским сапоги протирал для блеска.
- Я серьезно, не жартобливо...
- Вам-то зачем? В протокол допроса все равно не подошьешь.
- Ради общего познания жизни, - серьезно сказал Панас.
- Врете, дядьку, - сказал Спартак. - От жадности все. У вас вон нос побелел от жадности...
- Не от жадности, а...
Протарахтела короткая автоматная очередь - и Кость, нелепо взмахнув руками, кулем повалился с облучка. Безымянный успел взмыть на ровные ноги и даже вскинуть винтовку, разворачиваясь в ту сторону, откуда прозвучали выстрелы, - но вторая очередь сбросила его с брички, и он так же безжизненно грянулся оземь.
Спартак не рассуждал - некогда было. Он попросту ухватил левой рукой дуло пистолета, пригибая его вниз, а правой от всей души с превеликим энтузиазмом и готовностью вмазал коменданту по скуле - аж чавкнуло под кулаком. Быстренько выкрутил пистолет из сильных пальцев, пользуясь моментом.
Встрепенувшаяся было лошадка попятилась, храпя, на узде - или как там она именуется - повис человек в немецком маскировочном комбинезоне, с бело-красной повязкой на рукаве и болтающимся на плече незнакомым автоматом - короткий, с толстым дулом и горизонтальным магазином, а вместо приклада - выгнутая железная труба.
Еще двое, одетые точно так же, возникли у заднего колеса брички, один проворно выдернул за ворот все еще не очухавшегося Панаса, бросая наземь, а второй в полете добавил пану коменданту кулаком по роже. На Спартака это зрелище подействовало крайне умилительно: кто еще мог так вот обращаться с полицаями, как не...
Лошадь похрапывала, но стояла спокойно, человек в комбинезоне - рыжеватого оттенка, просторном - держал ее умело и цепко. Наклонившись, Спартак подобрал "парабеллум". Один из автоматчиков ухмыльнулся ему во весь рот и, демонстративно постучав себя кулаком по груди, выкрикнул:
- Америка - то бардзо добже! Америка - дир франд!
Второй тоже улыбался в шестьдесят четыре зуба, махал сжатым кулаком и выкрикивал что-то совершенно неразборчивое. Сразу видно было, что оба переигрывают, как плохие актеры, - из самых лучших побуждений вообще-то. Третий, не обращая на них внимания, нагнулся над лежащими, проверяя, как там с ними обстоит дело. Все трое были совсем молодыми парнями простоватого вида.
Теперь Спартак рассмотрел кокарду у них на фуражках - орел с поднятыми крыльями, упершийся лапами в нечто вроде полумесяца с большими буквами "WP". Тот же орел и те же буквы - на бело-красных нарукавных повязках. Причем орел, это сразу бросилось в глаза, был украшен короной. Довоенного фасона орелик, а значит, партизаны сии...
Появился четвертый, точно такого же облика, разве что автомат у него на шее висел немецкий, а в руке он держал большой незнакомый пистолет, чью марку Спартак с ходу не смог определить. Судя по тому, как подобрались пареньки, новоприбывший был определенно командиром.
Мимоходом улыбнувшись Спартаку - вполне дружелюбно, но коротко, - он прошел мимо, остановился над очухавшимся Панасом и, нехорошо сузив глаза, произнес:
- О, пане комендант постерунковы... Як ми бардзо пшиемне споткач пана...
Дальнейшее Спартак попросту не разобрал: сплошные "пши" и "пжи". Но вряд ли это была приятная светская беседа: лицо у лежавшего навзничь Панаса закаменело в смертной тоске - Спартак видывал такое выражение, когда человек оказывается нос к носу с костлявой бабусей, которая всюду шляется с косой...
Командир добавил что-то еще - короткое, презрительное. Наблюдая за ним, Спартак отметил для себя: "Порода..." У командира было классическое лицо белогвардейца из советских фильмов: узкое, сухощавое, аристократическое.
Панас, лежа на спине, неловко полез в карман, вытащил портсигар и протянул его стоявшему над ним партизану. Тот, чуть наклонившись, выдернул из пальцев коменданта тяжелую сигаретницу, так, чтобы не соприкоснуться руками, выпрямился.
И с холодным, непроницаемым выражением породистого лица поднял пистолет. Выстрел, другой, третий... Был человек, хоть и поганый, - и не стало человека. Впрочем, Спартака это печальное для кого-то событие нисколечко не огорчило.
Командир отдал какой-то приказ и запрыгнул в бричку рядом со Спартаком, все еще неуклюже сжимавшим в руке "парабеллум". Один из автоматчиков прыгнул на облучок и подхлестнул лошадь, а остальные моментально растворились в лесу. Бричка понеслась в прежнем направлении. Где-то неподалеку, Спартак слышал отчетливо, разгоралась пальба - одиночные винтовочные выстрелы, азартные автоматные очереди, солидное тарахтение пулемета.
Как раз в том направлении они и мчались. "Весело у них тут", - подумал Спартак, по-хозяйски пряча пистолет в карман. Поймав на себе взгляд командира, вполне доброжелательно ему улыбнулся.
Тот лихо отдал честь, бросив два пальца к козырьку украшенной коронованным орлом фуражки, четко выговорил:
- Ротмистр Доленга-Скубиньски, швадрон...
А дальше Спартак опять ничего не понял. Чтобы соответствовать моменту, он тоже отдал честь по всем правилам, но решил пока что излишне не откровенничать и пробормотал:
- Лейтенант Котляр... - и зашелся в натуральном кашле, притворяясь, что глотку у него напрочь забило пылью.
"Ротмистр, - подумал он, - надо же. Как в книжках. Надо полагать, довоенный ротмистр, а значит, возможны осложнения. Не питает ихнее довоенное офицерье особой приязни к Советскому Союзу, чего там...
И все ж таки спасибо тебе, бомбардир Павлов, за американский комбез - не то, право слово, болтаться бы мне на первой же попавшейся крепкой веточке: патроны наверняка пожалели бы, сучары...
Ну хорошо. А как дальше-то выдавать себя за американца? По-ихнему-то я ни бум-бум..."
Наступило неловкое молчание - ротмистр, несомненно, принимавший Спартака отнюдь не за советского летчика (те двое ведь не с бухты-барахты лепетали насчет Америки, видимо, комбинезончик распознали), английским явно не владел. Он только со слегка сконфуженным видом показал на Спартака пальцем, раздельно выговорил:
- Америка... - ткнул себя пальцем в грудь, сказал: - Польска... - и сцепил обе руки в братском пожатии.
Спартак с умным видом покивал, улыбаясь спасителю почти что искренне. Бричка вылетела на открытое пространство, справа показалась деревня. Там что-то нешуточно горело, над крышами вставал столб черного дыма, видно было, как мечутся люди. От деревни неслись еще две брички, набитые вооруженными людьми, а замыкала строй самая натуральная тачанка, запряженная парой, правда, не похожая на легендарные буденновские: облучок и открытая платформа, на которой установлен на треноге "Максим" без щитка. Пулеметчик в военной форме и каске незнакомого образца все еще палил по деревне - сразу видно, без особой стратегической надобности, просто не хотел упускать случая. И возница на облучке был в такой же форме, в начищенных сапогах - и у обоих бело-красные нарукавные повязки. "Серьезно у них тут все оборудовано, - отметил Спартак. - Форма, кокарды, все такое прочее..."
Брички припустили во весь опор - даже Спартаку, в здешних делах не смыслившему ни уха, ни рыла, моментально стало ясно на основе того, что он уже знал: он только что наблюдал лихой партизанский налет на сотрудничавший с оккупантами населенный пункт, а значит, надо побыстрее уносить ноги, пока немцы не очухались. Как можно было догадаться из слов Панаса, их гарнизон не так уж и далеко...
Его швыряло и мотало, бричку подбрасывало на колдобинах - гнали по бездорожью, напрямик, - но он был даже рад: при такой скорости и тряске ротмистру не до попыток наладить хоть какое-то общение, а значит, выяснение отношений откладывается... Спартак совершенно не представлял, какие уловки в его положении можно измыслить: разве что если объявится кто-то знающий немецкий, попытаться через него вкрутить командиру, что он, вообще-то, выполняющий особо засекреченную миссию американец... Вряд ли у них тут сыщутся знатоки английского, способные с ходу разоблачить самозванца.
Ну а потом-то что? Ладно, не найдется у них знающих английский... А дальше? А что там "дальше" - просить, чтобы переправили на восток, к линии фронта - мол, у него есть приказ в случае, если собьют, пробираться к передовым советским частям, как-никак СССР и США - союзники. В конце-то концов, ничего подозрительного, это самый короткий путь, не пробираться же "сбитому американцу" в Англию через всю оккупированную гитлеровцами Европу? Вот то-то и оно...
Ротмистр временами все так же доброжелательно ему улыбался, хотя от тряски улыбка превращалась в гримасу - и Спартак отвечал столь же дружескими гримасами. Настроение у него если и улучшилось, то ненамного: слышал краем уха об этих "коронованных", вражье натуральное, не лучше немцев...
Повозки вдруг без команды рассыпались в разные стороны, и вскоре Спартак уже не увидел ни одной. Судя по тому, как четко и слаженно это было проделано, явно была предварительная договоренность порскнуть в разные стороны в условленном месте.
Кучер натянул вожжи, и все попрыгали на землю - Спартак последним. Они остановились посреди дикого леса, произраставшего на пересеченной местности.
Ротмистр улыбнулся ему, развел руками: мол, ничего не поделаешь, переходим в пехоту. Спартак понятливо кивнул.
Они шли по чащобе чуть ли не полчаса: Спартак мог определить время, потому что комендант и его бандиты не позарились на изделие первого часового завода имени Кирова с поцарапанным стеклом. Часишки, действительно, выглядели хуже некуда, но Спартак к ним привык как к талисману, еще с Финской, и потому не собирался менять ни на какие роскошные трофейные.
Дикие были места, но совершенно безопасные, судя по тому, что его спутники двигались без особых предосторожностей, почти как на прогулке. Щебетали птицы, насквозь незнакомо - хотя что он, горожанин, понимал в лесных птахах? - чащоба была пронизана солнечными лучами, пахло хвоей и смолой, и казалось, что никакой войны нет вовсе...
Потом идиллия кончилась. Послышался резкий короткий окрик, и шагавший впереди автоматчик выкрикнул столь же короткое слово - вероятно, пароль, поскольку с той стороны больше не последовало реплик. Сопровождавшие Спартака еще более ускорили шаг с видом людей, наконец-то вернувшихся домой, или, учитывая партизанские реалии, в надежное убежище.
Впереди, на обширной поляне, показался двухэтажный кирпичный домик с высокой острой крышей, похожий на маленький замок из сказки. У него был определенно вальяжный вид, и Спартак недоумевающе покрутил головой: совершенно ясно, что места эти изначально были дикой и необитаемой чащобой, вон какие-то лиственные деревья вокруг. Значит, не могло тут быть ни города, ни деревни, ни даже дворянского имения: домик вовсе не выглядит остатком чего-то более крупного, сразу видно, что он так и стоял с самого начала сам по себе, в одиночку. Что за чудеса буржуазного мира?
Несколько человек встретили их у крыльца - разномастно одетые, но все с одинаковыми повязками на рукавах и орлами на головных уборах. Судя по их поведению, определил Спартак опытным глазом кадрового военного, старше ротмистра по званию или положению тут никого не было - такие веши сразу просекаются. Видно было, что они помирают от желания кинуться с расспросами, но ведут себя согласно субординации.
Зато на него таращились с простодушным удивлением детей, оказавшихся перед клеткой экзотического павиана в зоопарке. Ротмистра опять-таки не осмелились расспрашивать, но за спиной Спартака кто-то тихонько задал вопрос одному из приехавших с ними автоматчиков, и тот ответил так же тихо. Среди потока шипящих Спартак расслышал уже знакомое - что-то насчет "американьскего бомбовца".
Внутри обстановка не напоминала ни сельский домик, ни даже хорошо обставленную квартиру - они оказались в декорациях какой-то пьесы о старинной жизни: обшитые темным деревом стены, тяжелая древняя мебель, оленьи, кабаньи и медвежьи головы на стенах, лестница с вычурными балясинами, сабли и чертовски старомодные ружья развешаны во множестве...
Ротмистр жестом любезного хозяина показал направо, и Спартак направился туда. Следом за ними никто не пошел - ротмистр на ходу, не останавливаясь и не поворачивая головы, отдал какие-то приказы, и прочие улетучились. "Ага, - сказал себе Спартак. - Ну, эти дела мы знаем: загнивающее буржуазное общество, пропасть, отделяющая офицерский корпус от рядовых... Аристократ хренов. Попался в ты году в тридцать девятом соответствующим органам, не форсил бы этак вот..."
Они вошли в небольшое помещение с камином - Спартак впервые в жизни видел настоящий камин не в музее, - с той же старинной мебелью и обшитыми резными панелями стенами.
Следуя кивку хозяина - ротмистр вел себя именно как хозяин, - он уселся за неподъемный стол, воровато оглянулся, на миг представив себя героем пьесы из жизни сметенных историей эксплуататорских классов, - если приглядеться, увидишь в темноте зала зрителей.
Никаких зрителей не оказалось, конечно. Это был не театр. Ротмистр, прекрасно ориентировавшийся среди всей этой пошлой роскоши, достал из высокого шкафа темную бутылку, два металлических бокальчика (судя по тяжелому стуку, с каким они опустились на стол, именно металлических), наполнил их. Приглашающим жестом указал Спартаку на один.
Ну, тут уж упрашивать не приходилось. Коснувшись губами содержимого, Спартак определил по запаху и вкусу, что это не вино, а скорее нечто вроде коньяка, - и моментально осушил свой бокальчик. Ротмистр выпил примерно так же. Взглянул на Спартака и улыбнулся чуть беспомощно, так, что понять его было легче легкого: ну и как же нам, друг ситный, прикажешь общаться, если ты по-нашему ни бельмеса, а я по-американски ни слова не знаю?
- Может быть, вы по-немецки говорите? - с надеждой спросил Спартак, разглядывая свой стопарь.
На нем, никаких сомнений, красовался тот же герб, что и на портсигаре. Ага, кое-что начинает проясняться и складываться в картинку...
- А вы - говорите? - изумленно воскликнул ротмистр на неплохом немецком, пожалуй, даже лучшем, чем немецкий Спартака.
- Особая группа, - сказал Спартак веско. - Нас специально учили.
- Прекрасно, - обрадовался ротмистр. - А я уж было приуныл, решив, что нам придется пока что объясняться жестами... Как вы себя чувствуете, лейтенант?
- Не особенно хорошо, - искренне сказал Спартак. - Ну, вы понимаете...
- Да, конечно. Прекрасно понимаю, что вам пришлось пережить. Остальные, надеюсь, успели выпрыгнуть?
- Не все... - сказал Спартак. - Что это за место?
- Наш охотничий домик. Нашего семейства, я имею в виду.
"Ах, вот оно что, - подумал Спартак. - Графья недорезанные, будем знакомы..."
- Сейчас принесут что-нибудь поесть, - сказал ротмистр. - Не откажетесь?
- Не откажусь, - кивнул Спартак.
У него создалось впечатление, что ротмистр чего-то напряженно ждет, и уж никак не такого пустяка, как жратва, которую должны доставить, надо полагать, на столь же роскошном подносе. Стопари то ли позолоченные, то ли - очень может быть, судя по весу - целиком из золота. С приятностью разлагаются графья, этакие бури над Европой крутятся, а охотничий домик по-прежнему цел...
Ну, так что же делать? Может, приложить этому экспонату со свалки истории по башке и, не мудрствуя, выскочить в ближайшее окно? За ним будет погоня, конечно - но убегать от партизан совсем не то, что от немцев, никакого сравнения... Рискнуть? Тут должны быть и какие-то другие партизаны, которые как раз Москве подчиняются...
- Вам не жарко в этой одежде? - любезно спросил ротмистр. - Снимайте и располагайтесь без церемоний, вы у друзей. Мы - Армия Крайова. Доводилось слышать, надеюсь?
Спартак молча кивнул. Он и в самом деле слышал краем уха от особистов, что именно эту армию следует избегать, как черт ладана, поскольку тут все сплошь реакционеры и антикоммунисты.
- Ничего, - сказал он. - Мне что-то зябко...
Глупо было думать, что кадровый вояка - а у ротмистра все повадки кадрового - не опознает с ходу советское обмундирование...
Открылась резная дверь, вошли еще несколько человек. Спартак повернулся и уставился на них во все глаза без всяких церемоний, как и полагалось любопытному американцу. Один - ничего особенно сложного, верзила с не отягощенной интеллектом физиономией. Второй, хотя и с коричневой кобурой на поясе, явно интеллигент - щупленький и лысенький, с замашками закоренелого штатского. Третий...
Вот третий Спартаку сразу не понравился, с полувзгляда. Вроде бы обыкновенный мужичок средних лет и ничем не примечательного облика, этакий скучный бухгалтер - но и в колючем взгляде, и в кислой роже есть нечто специфическое, заставлявшее вспомнить, если применительно к родным реалиям...
Интеллигент, уставясь на Спартака, протрещал какую-то длиннющую фразу на совершенно непонятном языке. Не разобрав ни словечка, Спартак промолчал - а что еще оставалось делать. Лысик произнес еще что-то, не менее длинное, замолчал, растерянно пожал плечами, оглядывая окружающих с недоуменным видом.
- Что, ни слова не понял? - послышалось сзади.
Спартак машинально кивнул - и только в следующую секунду сообразил, что вопрос был задан по-русски. Его прямо-таки в жар бросило. Чуя, что дела оборачиваются нехорошо, он резко опустил руку в карман.
Могучий удар сзади по шее сбил его из кресла на пол - так и грянулся левым боком, что твой царевич-королевич из сказки, только, понятное дело, ни в какого ясного сокола не превратился, а тихонько взвыл от неожиданной боли.
Сознания он не терял, и разлеживаться долго не пришлось - верзила навалился, прижимая руки к потемневшему паркету, а тот, с колючими глазами, вмиг выхватил из кармана "парабеллум", быстро охлопал Спартака по всему телу и, отступив на шаг, распорядился без малейшей теплоты в голосе:
- Вставай, большевичок, не притворяйся, что тебе томно...
Спартак поднялся, покряхтывая - и вновь уселся без приглашения. Тут же за его креслом встал верзила.
- Боюсь, наши отношения принимают неожиданный оборот... - сказал ротмистр уже откровенно неприязненно.
- Что же это за американец, который ни словечка не понимает по-английски? - хмыкнул Колючий, усаживаясь рядом со Спартаком. Двумя пальцами взял его за запястье, приподнял и опустил. - И какой же американец будет расхаживать с погаными советскими часиками на руке? И, наконец, носить под комбинезоном советскую форму?
"Вот оно что, - подумал Спартак. - Кто-то из ихних наблюдал за сценой у самолета, видел, как те скоты с меня комбинезон стащили, и что под ним оказалось, тоже видел... Те, что шлепнули коменданта, этого не знали, но потом-то выяснилось..."
- Ну, что скажете? - усмехнулся ротмистр. - Забавно, но я и сам не подозревал сначала. Но потом, когда увидел ваши убогие часы с четкой советской надписью, когда у вас из-под комбинезона выглянула классическая совдеповская гимнастерка... Ну а пан капитан, - он кивнул на Колючего, - довершил картину... Что скажете?
- А что тут сказать? - пожал плечами Спартак и демонстративно потер ушибленную шею. - Лейтенант военно-воздушных сил Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Чего тут стыдиться? Вы что, за немцев?
- Против, - спокойно сказал ротмистр. - Из чего вовсе не вытекает, что вы оказались среди друзей. Боюсь, все обстоит как раз наоборот.
- А чего ж коньячком поили? - ехидно поинтересовался Спартак.
- Из уважения к вашему статусу военного летчика, несомненного офицера, - сухо сообщил ротмистр. - Я и перед расстрелом вам непременно налью, могу заверить. - Он встал, повелительно бросил что-то по-польски остальным и, не оборачиваясь, вышел.
Капитан тут же по-хозяйски разместился на его месте и, чуть воровато оглянувшись на дверь, налил себе до краев, выплеснул в рот. Блаженно зажмурился - и тут же уставился на Спартака прежним колючим взглядом:
- Его сиятельство, господин граф, холера ясна, не желает пачкать об тебя свои благородные ручки. Аристократия, что поделаешь... Зато я, сразу тебе скажу, большевистская морда, подобных дурацких предрассудков лишен. Если понадобится, я тебе самолично кишки вытяну через жопу прямо здесь. Соображаешь?
- А по какому, собственно, праву? - спросил Спартак, прекрасно соображавший, что терять в его положении нечего, а потому и не собиравшийся ползать на коленях перед этой мразью.
- Я - начальник контрразведки округа, - сказал капитан без всякого выпендрежа. - Имею право поступать со сволочью вроде тебя, как требует ситуация. Почему летал в американском обмундировании?
- А вот это, дядя, совершенно не твое дело, - сказал Спартак. - Американцы - наши союзники, если у них будут претензии, перед ними, в случае чего, и отвечу. Или они тебя уполномочили представлять тут их интересы? Если так, бумагу покажи...
- Ты бы язычок прикусил, сволочь. Я же из тебя и в самом деле могу ремней нарезать столько, что на роту хватит...
- А на каком основании? - повторил Спартак. - Вас я не задевал. И с вами не ссорился. Я бомбил немцев. Слышали что-нибудь про такую штуку - антигитлеровская коалиция? Вот ее я, так уж вышло, и имею честь в данный момент представлять. Так сложилось. А вы кого представляете, нелюбезный пан капитан?
Он откровенно хамил еще и оттого, что хотел проверить собеседника - как будет себя вести. И тут же убедился, что собеседник ему попался, пожалуй, из особенно опасных: капитан не вскочил с кресла, не стал махать кулаками и оскорблять. Он сохранял полнейшее хладнокровие. Разглядывал Спартака холодно и брезгливо.
- Я имею честь представлять Польшу, - заявил он, на сей раз не без патетики. - Ее народ, правительство, вооруженные силы.
Спартак сказал почти без иронии:
- Вам, конечно, виднее, но мне вот казалось, что нет тут ни правительства, ни армии...
Вот теперь капитана проняло. Он выпрямился, будто шомпол проглотил, отчеканил:
- Запомни, красная сволочь: у нас есть все. И правительство, и армия, и система образования, и много чего еще. Все есть, ты уяснил? Подпольное, правда, но это не меняет сути дела.
- Поздравляю, если так, - сказал Спартак. - Значит, вы - против немцев...
- И против вас - тоже. Для нас, знаешь ли, все едино - что Гитлер, что Сталин. И чем быстрее ты это уяснишь, тем легче тебе будет. Шанс у тебя, скажу честно, имеется. Дохленький шанс, но все же лучше, чем ничего...
- И в чем он заключается?
- В том, что будешь считаться не бандитом, неведомо откуда взявшимся, а военнопленным. На военнопленных, как известно, распространяются некоторые привилегии. Жить, одним словом, будешь. А может получиться и наоборот, если начнешь фордыбачить. - Он неприятно улыбнулся. - Если тебя что-то не устраивает, имеешь полное право жаловаться хоть антигитлеровской коалиции, хоть Сталину в Кремль... если доберешься.
- А интересно, где русский так хорошо выучил?
- Профессия такая, - усмехнулся капитан уголком рта. - Нужная и необходимая человечеству, никто без нее обойтись не может... Ну, что надумал?
- А что тебе надо, вообще-то?
- Дурака не разыгрывай. От военнопленных всегда, во все времена требовалось одно - информация. Я тебя буду подробно и обстоятельно допрашивать, а ты будешь отвечать со всем усердием. И не воображай, что мы до этого не сталкивались с птичками вроде тебя и не сумеем распознать вранье... Тебе все понятно?
"Чего ж тут непонятного, - подумал Спартак. - То, к чему ты меня сейчас склоняешь, именуется предательством Родины и нарушением воинской присяги. Так это и называется вполне официально, чего ж тут непонятного..."
Он прикинул шансы - и пришел к выводу, что шансы имелись. Не особенно большие, но все же...
Кое-какие наметки плана начинали складываться в голове. Для уточнения некоторых деталей он повернулся к верзиле, нелепым монументом возвышавшемуся за его креслом, поинтересовался:
- Ты бы не мог на пару шагов отодвинуться? А то луком прямо в затылок дышишь...
Верзила смотрел на него в некотором недоумении. Капитан тут же вмешался:
- По-русски он не понимает совершенно, так что разговаривать с ним нет смысла. Пусть стоит, где стоит, так надежнее. Ну?
- Что - ну?
- Говорить будем?
- О чем?
- Обо всем, - терпеливо сказал капитан. - Дисклокация части, вооружение и все прочее, характер выполнявшегося задания... Это - для начала. Ну, а потом неизбежно всплывет еще масса вопросов о деталях, частностях и тонкостях. Я не намерен играть с тобой в психологические поединки, ни смысла нет, ни времени. Или ты запоешь, как тенор на сцене "Ла Скала", или я тебя отведу в менее комфортабельное помещение и побеседуем там вовсе уж не ласково. Могу тебя заверить со всей определенностью: здесь никто твою болтовню о пролетарской солидарности и прочих глупостях слушать не станет. Здесь совершенно другой мир, мальчик. И если уж ты сюда попал, играть будешь по нашим правилам. Знаешь пословицу насчет устава и чужого монастыря?
- Слыхивал.
- Ну так как?
- А если все же пристукнете потом?
- Тебе, сволочь, дает честное слово польский офицер, - надменно сказал капитан, вздернув подбородок. - Будешь говорить, гарантирую жизнь, - он усмехнулся. - Тебе и самому никак не захочется назад, если выложишь все, что от тебя требуется. Советы тебя за такое по головке не погладят, сам прекрасно понимаешь... - он вытянул указательный палец, целя в Спартака. - Хоп - как врага народа... Правильно?
- Правильно, - угрюмо согласился Спартак.
Он слегка сгорбился в тяжелом кресле, еще раз прикинув вес этого самого кресла, прислушался к сопению верзилы за спиной, чтобы не случилось промаха. Затея была рискованная, но лучше рискнуть, чем окунуться в дерьмо повыше макушки...
- Ну что, мы договорились?
- Придется, - сказал Спартак. - Коньячку налей ради оживления беседы.
- Не заслужил ты пока что сорокалетнего коньячку из графских подвалов, ну да знай мою доброту...
Когда капитан потянулся за бутылкой, уведя взгляд в ее сторону, Спартак резко ударил локтем, почти без замаха - целя промеж ног своему конвоиру. Отчаянный вопль за спиной тут же показал, что он не промахнулся. Не теряя времени, Спартак шумно отпихнул тяжелое кресло, рыбкой метнулся через стол в отчаянном прыжке. Полетели со стола бутылка и стопарики - а следом за ними и сбитый Спартаком на пол капитан.
Навалившись, Спартак обстоятельно сграбастал местного энкаведешника за глотку и приготовился давануть как следует. Капитан, ошеломленный внезапной переменой ролей, слабо ворочался под ним, в точности как стеснительная девочка, пробовал орать, но не выходило...
Удар обрушился на затылок, и в глазах замелькали искры, созвездиями и галактиками. Спартак повалился лицом вниз, ощущая, как капитан проворно из-под него выворачивается.
Сознания он не потерял, но на какое-то время выпал из суровой реальности, колыхаясь в некоем полуобмороке. Чувствовал, как разъяренный капитан пинает его от души, ругаясь, судя по интонациям, во всю ивановскую, но ничего не мог сделать.
Удары прекратились. Он полежал еще, потом оперся руками на паркет и сел. Капитан стоял поодаль, остывая от столь внезапных переживаний.
- Дурак, - сказал он почти спокойно. - Думал, я с типчиком вроде тебя буду говорить, не приняв мер предосторожности?
Спартак, помотав головой, огляделся. Верзила все еще пребывал в полусогнутом положении, зажав обеими руками ушибленное место и шипя сквозь зубы от боли, а рядом с ним стоял еще один, незнакомый, выглядевший гораздо более хватким и проворным. За его спиной часть обшитой резными панелями стены была открыта, как дверь - да это и была дверь потайного хода. "Замок с привидениями, - зло подумал Спартак. - Потайные ходы, скелеты фамильные..."
- Знаешь, надоел ты мне, - сказал капитан, зло щурясь. - Я все-таки профессионал. А жизненный опыт учит: гонористый тип вроде тебя обязательно будет врать и изворачиваться... Есть, конечно, надежные способы, но в данной ситуации они не подходят. Очень трудно будет проверить твою брехню. Да и не генерал ты, в конце концов, - мелочь летучая... Вставай. Пошли во двор. Если я тебя тут пристукну, его сиятельство будет потом ворчать, что ему изгадили паркет, по которому как-то ступал сам император Франц-Иосиф... Беда с сиятельными... Ну, пошли к стеночке. Или тебя волочь придется? - он гнусно ухмыльнулся. - Вообще-то не имею ничего против. Приятно будет посмотреть, как ползешь и за сапоги цепляешься... Сволочь краснопузая...
- Не дождешься, жандарм... - прохрипел Спартак и, собрав все силы, рывком поднялся на ноги.
Его тут же повело в сторону от пронзительной боли в затылке - третий, столь неожиданно появившийся на сцене, вмазал ему рукояткой пистолета, каковой и сейчас покачивал в руке, наблюдая за Спартаком с холодным любопытством. Тоже ждал унизительной для советского офицера сцены. Нет уж, такого удовольствия он им не собирался доставлять...
Хлопнула дверь. Спартаку показалось сначала, что у него перед лицом неизбежной смерти начались видения - говорят, бывает, - но походило это скорее на доподлинную реальность. Перед ним стояла Беата, та самая чаровница из Львова, живая и реальная, по-прежнему обворожительная до того, что сердце перестало биться - разве что на ней вместо нарядного платья была кожаная куртка с повязкой на рукаве и отутюженные армейские бриджи, заправленные в высокие сапоги. И кобура с "парабеллумом" красовалась на поясе.
Вот теперь ему стало по-настоящему горько и уныло. Со смертью он уже как-то незаметно смирился, от судьбы не уйдешь, но совершенно невыносимой была мысль, что его поведут к стенке на глазах львовской прелестной незнакомки. И, что еще сквернее, она, быть может, и позлорадствует вместе со всеми...
- Какая встреча, панна Беата, - сказал он, галантно раскланявшись, отчего в затылке вновь рванула колючая боль. - На войне, как на войне... То есть - не гора с горой... В общем, вы неизменно очаровательны...
Она широко раскрыла бездонные синие глазищи:
- Пан Котляревский?!
- Собственной скромной персоной, - сказал он хмуро.
- Что вы тут делаете?!
- Да как вам сказать... - пожал плечами Спартак. - Я тут пролетал по делам, бомбил немцев. Сначала немцы сбили, а теперь вот эти расстреливают. И, самое обидное, совершенно непонятно за что.
Она повернулась к капитану. К немалому изумлению Спартака, тот оставил прежнюю фанаберию и держался не то что предупредительно, а, полное впечатление, приниженно. На непонятный вопрос девушки он ответил обстоятельно, многословно, судя по интонациям, не ставил в известность, а докладывал. Завязался разговор, из которого Спартак, естественно, не понял ни словечка - один раз, правда, мелькнуло уже знакомое "бомбовец", но больше ничего не удалось разобрать.
Беата сказала что-то резко, повелительно. Капитан вроде заспорил. Она, похоже, цыкнула...
И капитан сдался. Морда у него была недовольная, но сразу ясно, что вынужден подчиняться: сердито фыркнул, вздохнул, косясь на Спартака с видом обиженного ребенка, которому злые взрослые не дали разломать великолепную игрушку, махнул рукой, и троица покинула комнату.
Задумчиво покачав головой, Беата прошлась по комнате - поскрипывали начищенные сапоги, - притворила дверь потайного хода, присела на краешек тяжелого кресла и, досадливо морщась каким-то своим мыслям, бросила:
- Садись, что ты стоишь, как засватанный... Они тебя били?
- Не без того, - сказал Спартак. - Но я тоже успел...
Она сказала что-то на родном языке.
- Что?
- Дети малые, чтоб тебе было понятно, - перешла она на русский. - Мальчишки с улицы... Значит, это ваш самолет сбили под Бедронками?
- Я в здешней географии не силен, - признался Спартак. - Бедронками - это что?
- Бедронки - это деревня. Немцы там поселили украинцев. Сволочь. Полицейские.
- Согласен, - сказал Спартак. - Мне они тоже сразу показались законченной сволочью... Послушай, до чего же ты красивая даже в наряде... Какая же ты красивая...
- Что? - удивленно спросила девушка.
- А впрочем, красивая - не то слово. Обворожительная. Ослепительная. Если бы ты меня полюбила, я бы горы свернул...
- У тебя все в порядке с головой?
- Абсолютно, - сказал Спартак. - Понимаешь, мне просто нечего терять. Если уж вы меня все равно сейчас шлепнете, то какой смысл держать мысли при себе? Ваш капитан - гнида дешевая, зато ты - невероятно обворожительное создание... Можешь не верить, но это единственное обстоятельство, которое меня с вашей бандой примиряет...
- Мы - не банда! - ее глаза от гнева стали почти черными. - Мы - армия сопротивления.
- Извини, - сказал Спартак. - Охотно верю. Вот только отдельные экземпляры портят всю картину - я, понятно, не о тебе...
- Ну, их можно понять, - сказала Беата. - Есть к вам кое-какие старые счеты и претензии...
- А я-то тут при чем?
- Да при том хотя бы, что ты - офицер советской армии.
- Знаешь, я с вами в тридцать девятом не воевал, - сказал Спартак. - Исключительно с немцами... да. Еще и с финнами. И, положа руку на сердце, в гости к вам не набивался. Даже если бы я знал, что это ты тут, внизу, все равно пролетел бы мимо... Так мне что, все-таки к стеночке проследовать?
- Не говори глупостей, - поморщилась она. - Справедливости ради, я тебе кое-чем обязана... И весьма существенным. В общем, расстреливать тебя я, конечно, не дам...
- А они тебя послушают? - с искренним любопытством спросил Спартак. - Капитан мне показался страшно несговорчивым человеком, к тому же он тут шишка какая-то...
- Ничего. Да будет тебе известно, этот капитан как раз мне и подчиняется.
- Ого, - сказал Спартак. - А ты, часом, не генерал?
- Майор. Но я стою по служебной лестнице повыше капитана...
- Контрразведка?
- Именно. - Она уперлась локтями в стол, положила подбородок на сцепленные пальцы и уставилась на Спартака с непонятным выражением. - Не хватало мне лишних хлопот... Ну что прикажешь с тобой делать?
- Расстрелять.
- Я серьезно. Никто не возьмет на себя такой труд - вести тебя к линии фронта. Мы с вашим Сталиным в серьезных разногласиях, уж извини. А сам ты далеко не уйдешь... Без знания языка и реалий... Пристукнут где-нибудь. Есть, конечно, эти... - она сделала гримаску, - московские. Но и с ними никто не будет связываться... Вот что мне с тобой делать? Ладно, перед командованием я тебя отстою. А потом? Ну что ты на меня так уставился? - она чуточку покраснела. - Как будто мы на балу...
- Ничего не могу с собой поделать, честно, - сказал Спартак. - Хотя ты, как только что выяснилось, по званию старше...
- Я серьезно. Идет война. Каждому приходится занимать какое-то место...
- Вот тебе и выход, - сказал Спартак. - Есть у вас местечко для человека, который хочет бить немцев? Желательно, конечно, поблизости от тебя, ну тут уж как повезет... И я - серьезно. Чихать мне, с кем вы там в ссоре, а с кем - в дружбе. Сейчас у меня жизненное призвание такое - бить немцев. А вы, ребята и девчата, как-никак в первую очередь бьете немцев... Хорошее занятие, правильное. Готов примкнуть. Есть опыт.
- А тебе можно верить? - спросила она очень серьезно.
Он медленно кивнул, не отводя от девушки взгляда.

Глава третья
Дан приказ ему - на запад...

В тридцать девятом в этих местах не было больших боев, город почти не бомбили, и потому старинные улицы сохранились в полной неприкосновенности: плотно прижавшиеся друг к другу узкие высокие дома с острыми крышами, затейливое плетение кирпичных кружев, маленькие окошки, бог ведает с какого времени сохранившиеся вывески, торчавшие перпендикулярно улице на витых кронштейнах. Костелы устремлялись в небо, как ракеты из фантастических романов Беляева.
В другое время Спартак охотно бы здесь прогулялся не спеша, все внимание уделяя красивой и затейливой старине, но он, если можно так выразиться, был на службе, и следовало смотреть во все глаза за более прозаическими вещами, от которых зависело четкое выполнение приговора...
Он покосился на себя в зеркальную витрину парикмахерской и невольно приосанился. Зрелище было вполне даже представительное: элегантный молодой человек в безукоризненном костюме и надлежаще повязанном галстуке, при легкой тросточке с гнутым серебряным набалдашником и массивном сыгнете - золотом перстне на безымянном пальце правой руки, которой он, как и полагалось гжечному пану, поддерживал под локоток очаровательную девушку по имени Беата. Данная особа тоже никак не выглядела принарядившейся по случаю воскресного дня горничной: платье и прическа по самой что ни на есть великосветской варшавской моде (довоенной, ясное дело), натуральные золотые украшения, а главное - порода. Бесчисленные поколения предков-шляхтичей постарались. Не было ни одного встречного немца, который бы не приоткрыл рот - да и местное население реагировало соответственно.
А молодая парочка не замечала, казалось, никого вокруг, занятая друг другом. Они не разговаривали (все же не с корявым польским Спартака было громко беседовать на улице, возбуждая излишний интерес) - переглядывались улыбчиво. Что для влюбленных, в общем, было вполне уместно - оживленный разговор взглядами и улыбками вместо слов. Этакие беззаботные, несмотря на оккупацию и все прочее, представители "золотой молодежи", которые и при нынешних нелегких временах как-то устроились, гораздо лучше тысяч других, не ухвативших за хвост свою жар-птицу.
А впрочем, они были далеко не единственными подобными в центре города, так что белыми воронами не смотрелись. С одной стороны - оккупация со всеми ее ужасами, с другой - этакий призрак нормальной жизни с немалым количеством щеголей и щеголих, ресторанами, извозчиками и прочими предметами сытой жизни. В первые дни Спартака эти гримасы капитализма удивляли не на шутку и даже вызывали благородное возмущение, но за год он привык. И не в том даже дело, что с грехом пополам научился тарахтеть по-польски. За эти два года он, пожалуй, стал частичкой окружающей жизни. Лейтенанта ВВС РККА Котляревского, признаться честно, уже не было. Был боевик Армии Крайовой, носивший кличку Янкес - то бишь Американец, происходившую, как легко догадаться, от тех обстоятельств, что сопутствовали его появлению с небес...
- Внимание, - тихо произнесла Беата, склонившись к его уху с самым беззаботным видом и безмятежной улыбкой.
- Вижу, - сказал Спартак еще тише.
Парнишка по кличке Зух, торчавший на углу улицы, в отличие от них, светским лоском похвастать не мог - и физиономия была простоватая, и одежда не та. Высокие начищенные сапоги, рубашка без галстука, сшитый не самым лучшим портным пиджак, сбитый на затылок картуз с лаковым козырьком, сигаретка в углу рта: типичный мелкий спекулянт при каком-то интересе, каких тут хватает, то ли сигареты из-под полы продает, то ли фальшивые справки немецкой комендатуры, то ли еще что. С точки зрения оккупационных властей, фигура не особенно благонадежная, но служит предметом внимания исключительно криминальной полиции, а не гестапо и прочих политичных органов...
Зух, выплюнув окурок, снял свой фасонный картузик, зажал его под правым локтем и старательно вытер лоб носовым платком. Сегодня и в самом деле было жарковато, так что жест вполне уместный.
Мишень приближалась к перекрестку. Спартак подобрался и коснулся локтем пистолета, заткнутого слева за ремень под элегантным пиджаком. И продолжал двигаться не спеша, помахивая дурацкой тросточкой, смешливо переглядываясь со своей девушкой.
Однако первым на перекрестке показался не приговоренный, а Томек - вихрастый, щупленький, в очках, чуточку суетливый, как две капли воды походивший на рассеянного, заучившегося студента. Каким он, впрочем, до войны и был. Он вприпрыжечку промчался мимо, и газеты в руке у него не наблюдалось.
Беата взглянула на Спартака, и он ответил понимающим взглядом. Ситуация осложнялась. Судя по виду Томека, за мишенью топал хвост. То есть не хвост, конечно, а нечто иное, но какая разница? Немцы предателя вели.
Осложнилось-то осложнилось, но ведь не настолько, чтобы отказаться от задуманного... Переглянувшись, они с самым непринужденным видом свернули к парадному. Спартак ухватился за огромную начищенную ручку и галантно распахнул перед девушкой высоченную тугую дверь. Пружины механизма издали жалобный скрип - не было за ними того ухода, что до войны...
Огромное парадное, напомнившее Спартаку иные ленинградские дома - разве что здесь было гораздо чище, несмотря на войну. Даже довоенный ковер на лестнице имелся, прижатый медными прутьями к широким ступенькам.
Они взбежали на площадку меж третьим и вторым этажами как раз в тот момент, когда внизу вновь заскрипели пружины, дверь открылась, тяжело захлопнулась. Бросились друг другу в объятия и принялись самозабвенно целоваться - стоя, правда, так, чтобы краешком глаза наблюдать за лестницей.
Показался тип, неспешно поднимавшийся к себе на четвертый. Очень представительный, даже вальяжный, пожилой пан в легком летнем пальто, с тяжелой, солидной тростью, изукрашенной серебряными монограммами. И лицо у него, если не знать всего, выглядело представительно, внушало доверие и уважение: осанистый, с тщательно подстриженными усами, похожий то ли на известного композитора-классика, то ли, бери выше, на депутата парламента с безукоризненной репутацией. Если не знать точно, сколько народу эта гнида заложила гестапо...
Спартак видел сторонним прищуром, что пожилой, в первый миг поневоле встрепенувшийся от присутствия незнакомых людей, моментально оценил ситуацию и расслабился, даже расплылся в легкой снисходительной улыбочке: эх, молодость, молодость, мне бы ваши заботы...
И прошел мимо. Вмиг высвободившись из объятий Спартака и быстро раскрыв сумочку, Беата позвала:
- Пан Браньский!
Он начал поворачиваться - еще ничего не подозревая, спокойно, солидно - и вдруг оцепенел. Вряд ли он видел извлекаемый Беатой из сумочки маленький "маузер", просто в мгновение ока о хитросплетениях суровой реальности что-то сопоставил и начал понимать. Спартак видел, как его щека и шея покрылись крепкими каплями пота.
Беата звонко, громко, раздельно произнесла:
- Именем свободной Польши, за предательство и сотрудничество с врагом...
Она выстрелила трижды, подняв пистолет на уровень глаз. Стоявший вполоборота Спартак отметил, что шпик начинает молча заваливаться, но любоваться этой картиной в его обязанности не входило - ему как раз следовало уделить внимание противоположному направлению...
Он сунул руку под пиджак, снимая "парабеллум" с предохранителя. И вовремя: дверь оглушительно бухнула, в парадное влетел невидный человек в штатском, с азартно-ожесточенной физиономией (крохотные усики под фюрера, потная челка прилипла ко лбу), по инерции пробежал три шага. Шарахнулся к стене, запустив руку под мышку.
Спартак выстрелил дважды, в грудь и в лоб, метнулся вниз, добежал, когда типчик еще не успел толком растянуться на потемневшем полу из мраморных плиток. С первого взгляда оценил, что сработал неплохо. Быстрехонько обшарил наружные карманы, вытянул знакомую штучку - овальный гестаповский жетон на длинной темной цепочке. По-хозяйски сунул его во внутренний карман пиджака.
Наверху треснул негромкий выстрел, четвертый. Беата, стуча каблучками, сбежала по лестнице, потянула его за рукав:
- Быстренько!
Они вышли наружу как ни в чем не бывало, готовые ко всему. Выстрелы на лестнице наделали внутри немало шуму - но из-за толстых кирпичных стен шум на улицу не пробился. Там все было безмятежно, никто особенно на них не оглядывался, никто не кидался ловить и хватать, спокойно шагали прохожие, на той стороне улицы, напротив парадного, стояли Зух и Томек, готовые при нужде прикрыть огнем - а в двух шагах, у кромки тротуара, как и было оговорено, остановился пан Рышард со своей пролеткой.
Медленно - казалось, ужасно медленно - Спартак помог девушке подняться в экипаж, едва они уселись, пан Рышард хлестнул лошадь вожжами, и экипаж резво взял с места. Моментально завернул за угол, и лошадь пустилась крупной рысью.
Спартак оглянулся - лениво, непринужденно. Прохожие так и шли мимо парадного, откуда никто пока что не появился. Еще одна особенность военного времени, в данный момент как нельзя более сыгравшая им на руку: привычка людей не лезть поперед батьки в пекло. Все, кто слышал выстрелы, будут сидеть у себя в квартирах тихонечко, как мышь под метлой, чтобы, боже упаси, не оказаться хоть каким-то боком причастным к чему бы то ни было. И притворяются, что ничего не слышали вообще. Выстрел - самая опасная сложность жизни, кто стрелял - все равно...
Главное теперь - убраться отсюда как можно быстрее, но не показывать, что бежишь. И пан Рышард мастерски выдерживал нужный аллюр: всем ясно, что извозчик куда-то поспешает, но никак не бежит...
- Гестапо? - тихонько спросила Беата.
- Ага, - ответил Спартак. - Номер одиннадцать тысяч сто восемьдесят шесть. Несчастливый ему попался номерочек, однако...
- Сохрани, пригодится.
- А я для чего его прибрал? Не играться же...
- Значит, они приставили к нему охранника, - задумчиво сказала Беата. - Может быть, и пронюхали что-то... Ничего, обошлось.
- Не кажи "гоп"... - прервал ее Спартак.
- А коммунисту положено быть суеверным?
- Вообще-то нет, - сказал Спартак тихонько. - Но ты на меня вряд ли нажалуешься соответствующему товарищу...
Девушка весело фыркнула, и они обменялись легкомысленными взглядами. Спартак не сомневался: не только не выдаст, но, попадись ей "соответствующий товарищ" - пусть в добрую минуту, пусть в злую, - пристрелит к чертовой матери. В силу происхождения, политических взглядов и всего такого прочего. Так что можно быть совершенно спокойным и не бояться ляпнуть что-нибудь идеологически невыдержанное. Видел бы кто, позавидовал бы...
Вокруг по-прежнему не наблюдалось никаких признаков нехорошего оживления немцев - но все равно следовало убраться побыстрее и подальше от места, пока они по всегдашней привычке не развернули облаву. Любят немцы это дело, хлебом не корми...
Спартак все еще чувствовал приятный, щекочущий холодок, неописуемый вкус смертельной опасности, вновь мелькнувшей где-то в отдалении и оставшейся позади. Смесь азарта, удовлетворения и неведомо чего еще. Бросив взгляд на точеный профиль Беаты, он подумал, что девушка, несомненно, испытывает те же чувства - не первый раз возникало такое подозрение, опиравшееся на реальность. Смертный бой с оккупантом и все такое прочее - это, конечно, святое, это во главе угла. Но и откровенный азарт присутствовал, чертовски увлекательно было играть в жмурки со смертью и каждый раз дурить старую костлявую тетку...
Беата, не поворачиваясь к нему, нашла его руку и стиснула ладонь. Спартак осторожно перебирал тонкие пальчики, мастерски управлявшиеся и со всевозможными мирными предметами, и с разнообразнейшими орудиями смертоубийства. Пани майор, одним словом - и попробуй кто-нибудь не принять ее всерьез, когда ситуация требует именно что серьезности. Убитых, слава богу, нет, но чувствительных ударов по самолюбию навидался...
Размеренно цокали копыта, колыхалась пролетка, если не смотреть по сторонам, упереться взглядом в спину извозчика, держа в ладони теплые девичьи пальцы, то можно подумать, будто и нет войны. И всех остальных сложностей нет.
Но куда от них денешься...
Где-то в глубине души привычной занозой засели и стыд, и недоумение, и уныние. Год. Целый год, почти день в день. Задержался в гостях, что называется...
Он и сам то ли не мог объяснить себе связно и внятно, то ли попросту боялся таких копаний в душе: как же так вышло, что лихой пилот лейтенант Котляревский оказался, по букве устава, дезертиром. Все внутри протестовало против такого определения. Он видел дезертира однажды, под Ржевом, когда его, поддавая мимоходом по затылку, тащили пехотинцы. У дезертира была рябая широкая рожа, заросшая противной щетиной, он охал тихонько и ухитрялся вертеться так, чтобы искательно, жалко, подобострастно улыбаться сразу всем. И пытался временами ныть что-то жалобное, всякий раз получая нового пенделя или подзатыльник. Омерзительное было существо.
"Но ведь здесь, сейчас, со мной - совсем другое! - мысленно втолковывал Спартак кому-то суровому, кого и не существовало вообще. - Тот поганец ржевский был именно что дезертир. Трус. Беглец. Сволочь такая. В июне сорок первого, испугавшись лавины немецкой брони, бросил винтовку, спорол петлицы, выкинул красноармейскую книжку и дернул заячьим скоком к себе в деревню. Где и сидел в запечье пуганой вороной все это время, пока не пришли, не отыскали, не вынули за шкирку. Вел растительное существование без всякой пользы для событий. Жрал, спал да с бабой своей терся".
"Ну, предположим, гражданин Котляревский, вы тоже некоторый процент ночей не один проводите", - сухо отвечал несуществующий собеседник.
Почему-то казалось, что он худ, узколиц, с залысинами и в пенсне, лицо не злое, скорее чуточку страдальческое - мается какой-то хворью средней тяжести, не смертельной, но хронически не отпускающей, вроде геморроя или язвы.
"Но мы любим друг друга, я и Беата!" - вскричал тогда Спартак в совершеннейшем отчаянии.
"Вот я и говорю. В полном соответствии с классикой. Одну ночь с ней провозжался... А впрочем, более уместен будет пример из прозы. Панночка и Андрий".
"Но позвольте! - не на шутку разозлился Спартак и даже оскорбился чуточку, хотя ему вроде бы оскорбляться по печальному своему положению и не следовало. - Андрий к врагам бежал! Своих выезжал рубить! А я - ни к каким не врагам".
"Да ну? - желчно усмехнулся собеседник. - Интересные вы вещи говорите... Не враги?"
"Они же не воюют с Красной Армией..."
"А общее направление мыслей? Это ж антисоветчик на антисоветчике... Не станете отрицать? Вы с ними год хороводитесь..."
"Я бью немцев, - ответил Спартак. - Я же не отсиживаюсь, как тот паршивец. Я стреляю, закладываю взрывчатку, вожу донесения, от которых как раз и зависит, убьем мы еще больше немцев или нет. У меня уже неплохой охотничий счет: немцы, полицаи украинские и прибалтийские, предатели... Вот только что хотя бы - один предатель и один гестаповец... Это что, игра в куколки? Я воюю, черт вас побери! С немцами воюю!"
"Отрицать этот факт трудно, - усмехнулся следователь-язвенник. - Как говорится, имеет место быть такой фактик. Вот только, если мне память не изменяет... Кто вы нынче по званию?"
"Подпоручик, - сказал Спартак с некоторой затаенной гордостью. - Подпоручик Янкес. Так тут принято, звание и псевдо, у всех так, поголовно, то есть у тех, кому сочли нужным присвоить чин. Вы думаете, легко мне было выбиться в подпоручики подполья? Учитывая, как они к советским относятся? Тут уж, знаете, нужно было себя особенно зарекомендовать. Таких лихих дел нарубать, чтобы эти гонористые паны, сквозь зубы пшекая, все ж меня признали достойным места в рядах и звание присвоили".
"Еще немного, и я вас начну героем именовать..."
"Не язвите, прошу вас, - сказал Спартак. - Я вам просто хочу объяснить, как нелегко было добиться, чтобы тебя сочли полноправным соратником, чтобы тебе отвели место в рядах не из милости, а ради признания твоих заслуг..."
"Лирика, высокопробная... - поморщился собеседник, точнее, узкое бледное лицо на фоне мрака. - Вещь на войне совершенно неуместная. Позвольте уж вам напомнить этак мягко и ненавязчиво, что у вас и так было место в рядах. В рядах сталинских соколов Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Вы и присягу приносили, чье содержание вам должно помниться. - И он глянул остро, цепко, пронзительно. - Как насчет присяги-то, а?"
Спартак не мог продолжать этот разговор, даже воображаемый. Потому что собеседник, если подумать, был кругом прав, а вот он сам... Ну вышло так, вышло! Сначала примитивно радовался, что не шлепнули и остался жив, да еще Беату вновь увидел, потом, когда егеря перехватили группу на тесной тропке, в суматохе ухватил автомат убитого и показал себя очень даже неплохо. Во всяком случае на него, слова не сказав, стали поглядывать определенно иначе. А там и покатилось. Нельзя же было приподнять шляпу - откуда шляпа? - и сказать: прощевайте, панове, спасибо за хлеб-соль и ласку, за то, что не шлепнули, а теперь я, пожалуй, пойду в сторону аэродрома, заждались меня там...
Ну не получилось как-то с ними распрощаться и в одиночку пробираться к линии фронта по чужой стране! Укрытие, явка, еще одна явка, прорыв из оцепленного лесничества, снова бой, и снова он в кустиках не отсиживался, а потом как-то так получилось, что не было хорошо знающих немецкий, и именно его, наряженного обер-лейтенантом, послали с группой, которая должна была перехватить украинских полицаев (для них и его немецкий был весьма убедительным, поверили, что их немецкий офицер посреди дороги останавливает, натянули вожжи, тут их и взяли с трех сторон в три пулемета...)
И снова уходили, скрывались. В городе на сей раз. И там-то однажды ночью Беата... Сама пришла, он и не ожидал, ухаживал, конечно, насколько можно было в той обстановке, но что получится однажды так легко и просто, не ожидал...
Ну и покатилось, как в колее. Где-то он бесповоротно миновал некую точку, после которой все как бы само собой подразумевалось: что он с ними, что он воюет, что он - никакой не лейтенант Котляревский, а именно что Янкес... Осознание того, что точка пройдена, его и успокоило. И все пошло, как шло.
И что прикажете делать? Если ощущаешь себя не вольным соколом, а паровозом, не способным сойти с рельсов? Беата...
Она убрала руку, и Спартак встрепенулся: показалось, что он все это время говорил вслух. Нет, ерунда, конечно, - они просто-напросто приехали: пролетка остановилась перед высоченным, этажей в шесть, ничем не примечательным домом, где, надо полагать, им и определили отсидеться до утра для пущей надежности: немцы уже наверняка развернули обычную в таких случаях кипучую деятельность.
Домина, кроме высоты, был более ничем не примечателен - с первого взгляда видно, что не был он никогда ни памятником архитектуры, ни резиденцией магната. Скучная, банальная каменная коробка, явно доходный дом, или, если по-польски, чиншова каменица. Но обитали тут все же не пролетарии - райончик не бедняцкий. Так, средней руки чиновнички, развращенная подачками буржуазии верхушка квалифицированных рабочих, лавочники разные и прочий немудреный люд, по судьбам которого стальным катком прогрохотала война. Место, надо полагать, надежное - иначе его бы для укрытия не выбрали те, кому этим ведать надлежит.
Опомнившись, Спартак соскочил первым и, как полагалось гжечному пану, подал руку спутнице со всей галантностью. Отметил мимоходом, что рука при этом как бы сама собой повесила трость на левый локоть. "Внешность у вас, пан лейтенант, не хлопская, - с усмешкой сказал как-то ротмистр Борута. - За сельского парня вас выдавать не стоит. Гораздо рациональнее выступать в качестве элегантного горожанина... или, как показал недавний опыт, в немецком мундире. Только нужно подучиться... - и не преминул, шляхтич чертов, ввернуть шпильку: - Тому, чему вы в Совдепии научиться никак не могли..."
Он и научился: непринужденно манипулировать тростью, не чувствовать себя ряженым в костюмах пусть и довоенного, но все же варшавского пошива, ложечками-вилочками орудовать... И ведь помогало, взять хотя бы случай с оберстом и его бумагами, и не только...
Одним словом, сыграно было по всем правилам. И Беата не подкачала - выпорхнула из неказистой пролетки, словно ясновельможная княгиня из лакированного ландолета с хрустальными фонарями.
Впрочем, она действительно была из самой что ни на есть настоящей и доподлинной княжеской фамилии, правда, к началу войны сохранившей лишь скудные остатки былого великолепия, роскоши, зажиточности. Но все равно, самая настоящая княгинюшка, вроде Наташи Ростовой (о которой, разумеется, Беата и слыхом не слыхивала, поскольку в ее роду "москалей" не читывали)...
Спартак, однако, убедился, что здесь титул играл огромное значение. Тут такие вещи принимали крайне серьезно, у них вся эта дурь осталась в полной неприкосновенности: пан ротмистр, панна княгиня, и все они при необходимости запросто разбирались в генеалогических сюжетах века этак семнадцатого...
Очень ему повезло, кстати, что он - Котляревский. У них тут тоже числились в шляхте какие-то Котляревские. Никто Спартака не подозревал с ними в родстве, но порой все же высказывались, что исторические корни у него наверняка здесь, как же иначе, москаль так лихо не смог бы грохать врагов, от москаля, мол, такого не дождешься, что далеко ходить, вспомнить хотя бы двадцатый год...
Спартак в таких случаях думал, что с превеликим удовольствием посоветовал бы им и сентябрь тридцать девятого вспомнить - но к чему лезть на рожон? Приходилось помалкивать...
Парадная лестница оказалась довольно чистой, они поднялись на третий этаж (это по-русски, а у них тут он вторым считается, поскольку первый в расчет не берется и начинают счет со второго...) Беата, достав ключ, присмотрелась к замку - она раньше тут не бывала, однако справилась.
Тщательно заперев за собой дверь, оглядевшись, походив по прихожей, заглянув во все три комнаты, наморщила прямой носик:
- Сразу видно, что обитал тут какой-нибудь оберкондуктор. Лачуга.
Спартак благоразумно промолчал. По его меркам, этакая "лачуга" и наркому бы подошла. Но у княгинюшек свои мерки...
Правда, задрав носик в сословной спеси, она сразу же принялась деловито и внимательно осматривать нечаянное пристанище: выглянула во все окна, обошла комнаты по второму кругу, уже сосредоточенно щурясь. Потом сказала:
- Черного хода нет. Это минус.
Спартак столь же серьезно кивнул: это и в самом деле был нешуточный минус, но ничего тут не поделаешь...
- На что ты так загляделся?
Она подошла, выглянула из-за его плеча. Фыркнула уже с некоторым легкомыслием.
Роскошная была кровать, что и говорить: с причудливыми железными спинками, идеально застеленная, словно некая горничная именно ради них постаралась, с горкой подушек и вычурными столиками с обеих сторон изголовья.
Спартак повернулся к девушке и напористо обнял за плечи. Она, не отстранившись, сказала нейтральным тоном:
- Нужно быть начеку...
Но звучало это как-то не особенно убедительно. Никакого напряжения в ее гибком сильном теле не чувствовалось, Беата прикрыла глаза, отходя после сумасшедшего напряжения охоты. Медленно притянув ее к себе, Спартак поцеловал девушку и уже больше не отпускал.
За окном ничего тревожащего не происходило - обычные звуки улицы, когда вечереет. Ну разумеется, подумал он трезвой, службистской частичкой сознания. Кишка у них тонка перевернуть вверх дном весь город, в конце концов не бог весть какие были персоны. Из-за оберста они все перерыли, но тот городишко был маленький, не то что эта древняя столица польских королей, которую совсем недавно, по историческим меркам, сменила выскочка Варшава...
Поцелуи понемногу переходили в нечто напоминавшее лихорадочную борьбу, словно времени у них совсем не осталось, и костлявая старуха стояла у двери, готовясь деликатно, но непреклонно постучаться черенком косы: а вот и я, впускайте, люди добрые, час пробил... Одежды становилось все меньше, пока не осталось совсем, с постели кувыркнулась аккуратная кучка подушек, бесшумно растелившись по полу, отлетело покрывало, и они обратились в сплетение не-рассуждающих обнаженных тел, возбужденных и друг другом, и бабулей с косой, так и бродившей в невеликом отдалении. Так уж у них почему-то всегда получалось: сначала чуть ли не грубо, под непроизвольные стоны девушки, потом, после схлынувшего угара, медленно, чуть ли не сонно - до полного опустошения и невозможности пошевелиться.
А когда пошевелиться смогли, за окном уже стояла ночь, время от времени окружающее давало о себе знать сухим треском выстрелов на пределе слышимости. Картина была знакомая: немцы до утра будут шарашиться по паре-тройке городских районов, врываясь в подозрительные, с их точки зрения, дома, паля по любой случайной тени, в том числе и померещившейся, пытаясь изловить хоть что-то способное сойти за добычу. К утру устанут и угомонятся...
Беата приподнялась на локте, чиркнула скверной, шипящей спичкой; колышущийся огонек вырвал из темноты невероятно прекрасное лицо, обрамленное прядями спутавшихся волос. Медленно, с удовольствием выпустив дым, она откинулась на маленькую подушку и ленивым тоном спросила:
- Как ты думаешь, из-за чего это все?
- Что?
- Почему так хорошо? Просто пронзительно хорошо. Даже кусаться хочется от всей души... Любовь это, или все оттого, что мы гуляем совсем рядом со смертью?
- Может, и то и другое, - сказал Спартак.
Она тихонько засмеялась:
- По моему глубокому убеждению, сейчас там и сям под землей слышен шорох - славные предки ворочаются в гробах, как каплуны на вертеле. Княгиня герба Брохвич со всем пылом отдается москалю из-за Буга...
- Тебе не нравится? - спросил Спартак.
Предприняв свободной рукой кое-какие действия, быть может, и не подобающие благородной девице из хорошего дома, она заверила:
- Чертовски нравится. Но я представляю реакцию предков: не жертвой неизбежного на войне насилия стала княгиня, не злодейски совращена опытным ловеласом, а сама заявилась в комнатушку к заезжему москалю...
- Скорее уж - залетному.
- Ага, вот именно, залетному. В самом прямом смысле слова. И сама улеглась на хлопскую железную койку, на которую мой дедушка и любимую собаку бы не положил...
- А на какую?
- На достойную князя.
- Интересно, - сказал Спартак с деланной активностью. - А зачем это твой дедушка клал собак на постель? У него что, женщин недоставало?
- Как ты смеешь, москальская рожа, делать такие намеки касательно князя...
- Ну, вы же сами говорили, что моя рожа не такая уж и москальская, если подойти вдумчиво. Может, я и вправду в отдаленном родстве с этими самыми Котляревскими из Пухар, потомками воеводы Груйского...
Беата фыркнула:
- Очень хочется, чтобы именно так и обстояло. В конце концов, отдаваться шляхтичу для княгини не так уж и позорно. Предосудительно, конечно, валяться с ним на чужих постелях в неведомо чьих убогих квартирках, а то и в лесном бункере - но все же не позорно. Потом надо будет всерьез заняться генеалогическими изысканиями.
- Когда это - потом?
- Когда кончится война. Должна же она когда-нибудь кончиться? Союзники наконец высадятся в Европе, возьмут Берлин. Снова поднимется независимая Польша... и мы с тобой, да простит меня Езус сладчайший за такие эгоистические мысли, будем в ней не последними людьми. Заслужили кое-какой почет и уважение, сдается мне. Великая Польша... - произнесла она так мечтательно и пафосно, что Спартак поневоле ухмыльнулся во мраке. - Все нужно будет устроить как можно лучше, не повторяя прежних ошибок... Когда придут союзники...
Спартак все же не сдержался:
- А тех, что идут с востока, ты в расчет не принимаешь?
- Москалей? - спросила она понятливо. - Не особенно. Это не повод для раздумий и забот. Послевоенная Польша заставит себя уважать. Наша пролитая кровь...
Спартак помалкивал: когда на нее этак вот находило, не следовало и единым скептическим словечком опошлять возвышенный настрой. Превращалась в дикую кошку с напрочь отшибленным чувством юмора, разве что хвостом не молотила рассерженно по причине отсутствия хвоста...
Закинув руки за голову, она лежала рядом - смутно белевшее в ночной темноте пленительное видение и одновременно принадлежащая ему красавица, изученная до мелочей.
- Быть может, будет даже король, - еще более мечтательно сказала Беата. - Как в старые добрые времена. Об этом некоторые всерьез говорят - естественно, среди людей достойных, не вынося на всеобщее обсуждение. Идеально было бы пригласить, скажем, кого-то из английского королевского дома - наши доморощенные магнаты, есть впечатление, не вполне подходят. Попробуй нас представить на приеме в королевском дворце: я в белоснежном бальном платье и бальном фермуаре, ты - в парадном мундире, при сабле, а вокруг...
- А фермуар - это что, белые кружевные трусики? - спросил Спартак тоном деревенского пентюха.
- Деревня! Моментально сбил с высокого полета фантазии... Фермуар - это украшение. Между прочим, на прабабушкином - одиннадцать одних только крупных бриллиантов, не считая мелких... Хлоп хлопом, таких вещей не знаешь, а еще офицер...
- Ищите благородного, паненка.
- Не хочу. Хотя, как ты мог сам убедиться, выбор в случае чего был бы богатейший.
Спартак, рывком приподнявшись, навалился на нее без особых церемоний, сграбастал в охапку и поинтересовался на ухо:
- А твои благородные тебя могут вот этак?
Беата встрепенулась в его объятиях, вскричала шепотом:
- Помогите! Меня сейчас изнасилует клятый москаль, он уже...
И, закинув ему руку на шею, притянула к себе, откинулась на подушку, нетерпеливо направляя куда следует то, что надлежит.
...Узколицый язвенник, усмехаясь особенно желчно, глядя неприязненно, поинтересовался:
" - Значит, говорите, в парадном мундире? Золотое шитье сияет, сабля сверкает, шпоры, надо полагать, мелодично позвякивают, и во лбу звезда горит, совершенно по Пушкину? Ну-ну..."
На сей раз представший не пятном лица в темноте, а во весь рост, он выбросил вперед руку, она удлинилась не по-человечески, указательный палец уперся Спартаку в лоб, аккурат над переносицей, он был холодным, твердым, чертовски реальным, на лоб ощутимо давило...
Электрический свет ударил по глазам, показалось на миг, что он сорвался откуда-то с высот и летит вниз - как случается при пробуждении.
Поганое выдалось пробуждение. Спартак уже понял, что язвенник ему привиделся - а вот давившее на лоб дуло пистолета оказалось всамделишным.
- Ну-ну, - спокойно сказал державший оружие. - Лежать, лежать.
Люстра под потолком горела. Не шевелясь, Спартак бросал по сторонам отчаянные взгляды. И очень быстро убедился, что ситуация даже хуже, чем просто хреновая. Положение самое безвыходное, в котором ничего не предпримешь: из такого положения не кинешься обезоруживать, драться - тому, с пистолетом, достаточно нажать на спусковой крючок...
И над недвижной Беатой стоял такой же - в штатском плаще, в надвинутой на лоб шляпе, тоже застывший, как идиотский монумент неведомо кому. Еще четверо или пятеро - сытые штатские морды с пистолетами наготове - разместились по обе стороны кровати. Спартак покосился на двоих со своей стороны. Один смотрел с усталым равнодушием человека, немало повидавшего на своем веку такой вот рутины. Другой, гораздо моложе, улыбался Спартаку азартно, едва ли не дружелюбно, с физиономией выигравшего в казаки-разбойники дворового шпанца: попался, ага, наша взяла, чур-чура!
Из-за их спин, бесцеремонно раздвинув обоих в стороны, показался очередной штатский: мужчина лет сорока пяти, с добродушной щекастой физиономией завсегдатая пивной и колючими глазами, совершенно этой физиономии противоречившими.
- Мне безумно жаль, что приходится нарушать такую идиллию, - без улыбки сказал он по-польски. - Вы так очаровательно спали, словно два голубочка. Мы, немцы, народ сентиментальный, но не настолько же, господа мои, чтобы позабыть о суровой службе... Как вас зовут, я уже знаю. Моя фамилия Крашке, чин не особенно и выдающийся, совершенно заурядный: гауптштурмфюрер. А вот организацию имею честь представлять незаурядную. Ее сокращенное название всему свету известно как гестапо. У меня стойкое впечатление, что вы, молодые люди, об этом учреждении слыхивали хотя бы краем уха... Я прав?
Наступило долгое молчание. Крашке пожал плечами:
- Молчание, согласно пословице, означает согласие...
- По какому праву... - начала Беата и тут же безнадежно умолкла.
- Фройляйн... - поморщился Крашке, демонстрируя оба их пистолета, которые он держал согнутыми указательными пальцами за скобы. - Вы же умная девочка, закончили университет... Доказать, кого из этих пистолетов убили вчера вечером - пара пустяков. Снять с них ваши пальчики - еще проще. Так что умейте проигрывать без тупой физиономии деревенской дурочки... Ну что, вы согласны, что это конец? Полный и законченный провал? - он впервые скупо улыбнулся, развел руками. - Вы знаете, господа, в отличие от некоторых моих коллег, я - человек широких взглядов и большой терпимости. Быть может, вам хочется выкрикнуть что-нибудь гордое и несгибаемое? Лозунги, призывы, проклятия и ругательства в адрес гнусных палачей? Милости прошу. Вполне естественное и закономерное желание, на которое вы, безусловно, имеете право. Было бы жестоко с моей стороны не позволить вам эту маленькую вольность - в вашем положении так мало приятного. Итак? Вас никто не тронет и рот затыкать не будет. Можете гордо кричать что хотите, вашего положения это не облегчит и не утяжелит... Ну? Можно маленькую личную просьбу? Вам ведь, в принципе, все равно... Можно что-нибудь сложное, оригинальное, по-настоящему романтичное, красочное и выразительное? Вы не представляете, до чего надоела вульгарная ругань без особой фантазии, равно как и примитивные лозунги... Прошу!
Он молча ждал, едва заметно улыбаясь с видом полного хозяина положения - на что имел все основания, мать его. Спартак промолчал. Беата тоже.
- Вы мне начинаете нравиться, - сказал гестаповец. - Ведете себя вполне светски, я бы так выразился.
От бессилия и злобы Спартак еще крепче стиснул зубы. Гестаповец что-то рявкнул - и двое, торчавшие возле постели, моментально сдернули с нее Спартака, выкрутили руки за спиной, согнув в три погибели, так что он лбом едва не в пол уперся, потащили в соседнюю комнату.
Там, наверное, в мирные времена была гостиная - застекленный шкаф с посудой и фарфоровыми безделушками, овальный стол с полудюжиной кресел, вазочки, салфеточки, картинки на стенах и прочая мещанская дребедень.
Спартака, по-прежнему голого, толкнули на кресло, бдительно замерев по обе стороны. Гестаповец, спрятав пистолет в карман, заложив руки за спину, прошелся вдоль стен, присматриваясь с брезгливой ухмылочкой.
- Черт знает что, - сказал он Спартаку тоном старого приятеля. - Сразу видно, что обитала здесь чета каких-нибудь одноклеточных. Куколки - аляповатая дешевка, картинки - раскрашенные иллюстрации из журналов. Кошечки-песики, ага... И ни единой книги.
Вам не тоскливо в этаком вот обиталище, друг мой? Впрочем, вопрос дурацкий. Как вам могло быть скучно с такой девушкой и в столь удобной постели... Но все равно, квартирка удручающе пошлая, согласитесь?
Спартак угрюмо помалкивал. Потом спросил:
- Может, одеться дадите?
- А зачем? - поднял брови Крашке в наигранном удивлении. - Могу вас заверить, ни я, ни мои люди не питаем тяги к столь позорному и уголовно наказуемому в Третьем Рейхе пристрастию, как гомосексуализм, так что на вашу адамову наготу не возбудимся. Зато с точки зрения психологии именно такое ваше состояние идеально подходит для допроса, предоставляя преимущества мне и делая проигрышной вашу позицию. Аккуратный, с безукоризненно завязанным галстуком сотрудник гестапо, - он бросил на себя мимолетный взгляд, чтобы убедиться в безукоризненности галстучного узла. - И голый бандит, терзаемый ночной прохладой и неизвестностью... Хотя... Ну какая там неизвестность! Что за экивоки меж своими... Вы оба успели наворотить столько, что пуля в лоб обеспечена. Ну и прочие неаппетитные процедуры, в том случае, если вы не расскажете старому скучному чиновничку то, что его интересует... Какая там неизвестность... Вам страшно? Ну не стесняйтесь. Любому на вашем месте будет страшно. Мне бы тоже, наверное, на вашем месте было страшно... - он понизил голос и уперся в Спартака колючим взглядом. - Вот только вы и не представляете, насколько у нас бывает страшно, Котляревский...
Спартак непроизвольно вздернул голову. Гестаповец рассмеялся:
- Милейший, мы же профессионалы... Для вас не будет откровением, если я напомню, что на свете существует агентура? Стукачи, агенты, внедренка, осведомители - да приплюсуйте еще и тех, кто на допросах сломался... Никакая это не загадка. Спартак Котляревский, советский летчик, сбит над генерал-губернаторством, прибился к бандитам, послужной список... Бога ради, извольте. Если не считать лесных стычек, ваша террористическая деятельность началась с того, что вы, переодевшись обер-лейтенантом вермахта, отправились...
Он говорил скучным, бухгалтерским тоном, бесстрастно перечисляя акции, явки, диверсии и стычки, обязательно всякий раз называя тех, кто со Спартаком был - всех или почти всех. "Сволочи, - в бессильной злобе подумал Спартак. - Закладывал кто-то из доверенных, со знанием дела и величайшей скрупулезностью".
- Быть может, я что-то упустил? - усмехнулся Крашке. - Можете дополнить, если вам кажется, что я обошел пару особенно ярких эпизодов ваших подвигов...
Он, между прочим, ничего не упустил, но не говорить же ему об этом? Гад, тварь, паскуда, до чего обидно-то...
Расхаживавший по комнате Крашке вдруг резко остановился, сел за стол напротив Спартака, сунул в рот сигарету и толкнул Спартаку через стол серебряный портсигар:
- Ладно, хватит. Курите без церемоний. Побеседуем серьезно. Делу время, потехе - час.
Как только они оказались в гостиной, Крашке без малейшего усилия перешел на русский - и говорил вполне чисто. Спартаку пришло в голову: из прибалтийских, должно быть, недобитый в свое время, сумевший улизнуть остзейский барончик...
- Позабавились - и хватит, - сказал Крашке, без церемоний стряхивая пепел прямо на темную лакированную столешницу. - Пора работать. Надо мной тоже есть начальство, а начальству всегда нужны отличные результаты в кратчайшие сроки... Давайте сразу к делу, товарищ лейтенант... или все же пан поручик? Да какая разница... Несущественно. В общем, я, как вы уже убедились, знаю немало. Но далеко не все, что меня интересует. А у нашей конторы есть дурацкая привычка знать если не все, то, по крайней мере, к этому неустанно стремиться... Откроем карты: я пока не знаю, где можно взять Боруту. А Борута моим шефам крайне необходим. Зато вы, Котляревский, мне точно известно, как раз знаете как минимум две явки Боруты, подходы к нему по линии групп "Вилк" и "Блыскавица". И не спорьте. Прекрасно знаете. Я бы мог вам многое рассказать о своих источниках информации, но ограничусь одним-единственным примером: на Броварную вас провожал Густав, а Густава мы взяли, и он рассказал все. В том числе и то, что знать могли только вы двое: по дороге вы с ним оживленно дискутировали о Смутном времени в России - с противоположных точек зрения, понятно, ни в чем друг друга не убедили, два образованных студента... Ну, я вас убедил, что Густав у нас и поет, как канарейка? Убедил, вижу по вашему лицу. А что до группы "Вилк"... Вас на эту линию вывела Кася, она же - обладательница почерпнутого из классики псевдонима Ягенка. И эту амазонку мы тоже взяли, иначе откуда мне известно, что она вам подарила синий с красной полосочкой шарф - погода стояла паршивая, а на явку вам предстояло тащиться через весь город... Снова, как видно по вашей физиономии, я попал в десятку... И хватит, по-моему, примеров. Итак, мне нужен Борута. И "Вилк" с "Блыскавицей", разумеется. Вы не особенно посвящены в дела "Перуна", но и об этой группе кое-что знаете - хотя бы явку в лесничестве, которая мне до сих пор неизвестна. Вот так. Я поставил перед вами ясные, четкие и конкретные вопросы. Ваше дело - дать ясные, четкие, конкретные, а главное, подробные - ответы. И вот тогда, даю вам честное слово, мы всерьез задумаемся, как облегчить вашу участь - и участь симпатичной девочки. Которую сейчас допрашивают в соседней комнате. Я вам не вру. Вы сами прекрасно ориентируетесь в ситуации. Искреннее сотрудничество несет немалые выгоды...
- Ничего я не знаю, - сказал Спартак. - Мне не доверяют.
- Глупости. Мы оба знаем, что это глупости.
- Какая разница?
- Значит, хотите быть несгибаемым? - Крашке поморщился. - Мой дорогой, несгибаемость - это чисто техническая проблема. Я плохо разбираюсь в кораблестроении, но знаю: у всякого корабля есть какой-то допустимый предел крена. Стоит его перейти, корабль потонет. Это физика. Или математика, черт ее знает. В общем, чисто техническая проблема. Так и с человеческой выносливостью. Есть порог боли, который человек попросту не выдерживает, как корабль - крена. Всякого можно сломать.
- И вас? - бросил Спартак.
- Ну разумеется, - серьезно ответил Крашке, не задумываясь. - Я такой же человек, как все... но есть существенная разница: не я у вас в руках, а вы у меня. В конце концов из вас и так все выжмут - но вам-то это уже не принесет никакой пользы. Останется из жалости добить то, во что вы превратитесь. И не только вы, - он с пакостной ухмылкой кивнул на дверь в спальню. - Я не буду выдумывать садистские штучки с иголками и паяльниками, к чему? Мы просто отвезем вашу красотку на Стахурскую, туда, где в бывших кавалерийских казармах стоят сейчас ребятки из Ваффен СС. Затолкнем в комнату ко взводу солдат и позволим парням позабавиться. Вы себе и не представляете, какие там затейники и фантазеры, осатаневшие от воздержания... А вас где-нибудь в уголке привяжем, откуда открывается отличный обзор. Представьте себе это зрелище в деталях... Ничего хорошего. А главное, вы, именно вы можете оказаться нам и ненужным. Я имею в виду, девчонка сломается первой. Нам с вами, конечно, этого не понять, но знатоки говорят, что у женщин своя, особая психология. Свои страхи и слабые места. Иголки под ногти, скажем, вытерпит, а вот при виде взвода эсесовцев со спущенными штанами сломается еще до того, как первый на нее посягнет. Есть примеры. И в этой ситуации вы становитесь ненужным и неинтересным - она-то знает гораздо больше вас. Такой вот нюанс...
Спартак молчал, упершись взглядом в темную столешницу, покрытую там и сям рассыпанным серым пеплом, таким же хрупким, какой оказалась его удача. Все пропало, все рухнуло. Но ничего нельзя было выдавать этой прекрасно говорящей по-русски сволочи. Нельзя, и все тут, и если жизнь требует сдохнуть, придется сдыхать, как ни протестует все внутри...
- Мне вот что интересно, товарищ Котляревский... - сказал вдруг Крашке. - Я бы еще понял вашу гордую несгибаемость, будь на месте ваших местных дружков советские партизаны. В этом случае все было бы понятно, логично и объяснимо. Но к чему вам эти? Ваши здешние друзья - упорные и последовательные идейные враги вашего Сталина, вашей партии, вашего советского государства и всего такого прочего... Что они вам? К чему за них держаться? Если дело исключительно в девчонке, это можно обговорить, поторговаться...
- Вы не поймете, - глядя в стол, буркнул Спартак.
- А вы попробуйте растолковать. Я, в конце концов, не самый глупый человек на этом свете, смею думать. Не самый умный, конечно, но и не дурак. Не та работа, не держат у нас дураков, знаете ли... Итак?
Спартак поднял голову и взглянул ему в глаза:
- Тьфу ты, да все это просто... Советский Союз воюет с вами. И Армия Крайова пока что воюет не с нами, а как раз с вами. Вот и ответ. Что там еще объяснять...
- Глупо все же и нелогично.
- Может быть. Но все дело в этом.
- Иными словами, вы категорически отказываетесь со мной сотрудничать? Несмотря на все последствия, которые я вам красочно обрисовал?
Не отрывая от него ненавидящих глаз, Спартак протянул с сожалением в голосе:
- Попался бы ты мне, когда у меня еще была пушка в кармане, сука гитлеровская...
Он сжался, ожидая зуботычины, - но Крашке не шевельнулся, пытливо разглядывал его с непонятным выражением лица. Потом сказал, кривя губы:
- Ну что же, по крайней мере никакой неясности... И все же я вам дам еще одну попытку, Котляревский. Последнюю. - Он рывком выдернул из кармана "вальтер" с укороченным стволом, любимую гестаповскую модель, выщелкнул обойму, высыпал патроны, показал их Спартаку: - Боевые, все без обмана?
Спартак молча кивнул. Звонко зарядив обойму вновь и загнав ее в пистолетную рукоятку, гестаповец дослал патрон в ствол, резко встал, обошел стол и остановился над Спартаком. Двое подручных моментально выкрутили Спартаку руки назад, не давая пошевелиться.
Поигрывая пистолетом, Крашке сказал, с расстановочкой цедя слова:
- Голый расчет, только и всего... Она знает гораздо больше, чем вы - но пока что ломается, не соглашается на сотрудничество, иначе давно бы заглянул сюда кто-нибудь из моих подчиненных и дал знать, что дело в шляпе. Вы знаете гораздо меньше - но если бы согласились быстрее, стали бы ценнее для нас, да и для нее послужили бы убедительным примером. Но если уж вы оба на первом допросе показали норов - практичнее будет пристукнуть к чертовой матери именно вас и сосредоточить все усилия на девке. Кстати, и в этом случае ваш труп с дырой во лбу будет для нее крайне убедительным примером... Я считаю до трех. Потом жму на спуск. Это всерьез. Постарайтесь понять - это всерьез...
Он приставил дуло ко лбу Спартака. Он не шутил - по глазам видно. Размеренно начал считать:
- Раз, два... Три!
В этот последний оставшийся миг Спартак, лихорадочно пытавшийся заполнить мысли чем-то важным, серьезным, значимым и высоким, вдруг с ужасом сообразил, что в голову не приходит ничего. Совершенно ничего. Непередаваемое ощущение пустоты, в которую сейчас все оборвется...
Сухо клацнуло - ударник стукнул по капсюлю.
И ничего не произошло. Ничего не было, кроме этого сухого металлического щелчка. Зажмурившийся, вжавший голову в плечи Спартак вдруг сообразил, что он жив. Медленно текли секунды, а нового выстрела не было. Ни выстрела, ни звука, ничего...
Он открыл глаза. Крашке, уже без пистолета в руке, стоял в двух шагах от него, ухмыляясь.
- Неплохо, поручик, - сказал он, скалясь. - Честное слово, неплохо. Никакой неясности не осталось, мне думается...
Спартака уже не держали за руки. Что-то неуловимо изменилось в комнате, он еще не понимал, что, но нечто переменилось.
А потом дверь распахнулась, и через порог шагнул ротмистр Борута - подтянутый даже в штатском, невозмутимый, чопорный, словно аршин проглотил. Он нисколько не походил ни на пленного, ни на замученного узника. Все смотрели на него, и в совершеннейшем молчании он прошел к столу, уселся, извлек достопамятный портсигар с разлапистым старинным гербом, повертел его, обвел всех взглядом и заключил:
- Должен с радостью констатировать, панове, что поручик Янкес спецпроверку выдержал. Мои поздравления, поручик.
"Крашке" сохранял спокойствие - но двое его подручных откровенно прыснули. Один похлопал Спартака по плечу:
- Не переживай, с каждым может случиться. Молодец. Некоторые, знаешь ли, ломаются...
Только теперь до Спартака в полной мере дошло. Как до верблюда. Во всей полноте и красочности. Задохнувшись от бешенства, он стиснул кулаки и рванулся из-за стола.
Удержало его одно: он не сразу сообразил, кому первому врезать от всей души - ротмистру или мнимому гестаповцу. Не в силах выбрать меж двумя равно заманчивыми целями, стоял какое-то время с занесенной рукой.
Хлопнула дверь. Ворвалась Беата, кое-как замотанная в простыню. На лбу у нее явственно краснел кружочек, след от пистолетного дула. Она была прекрасна в гневе, как античная фурия, ее глаза, казалось, готовы были спалить все вокруг, словно два гиперболоида инженера Гарина. Увидев ее, Спартак окончательно сбился с боевого настроя, опустил занесенную руку, так и не выбрав, кому бы врезать.
- Меня проверять такими вот спектаклями? - не рассерженной девушкой вскрикнула, а медведицей из мазурских чащоб взревела Беата. - Меня?! Меня склонять к измене, тыкать пушку в лоб, курком щелкать?!
Дальнейший ее монолог Спартак понял лишь приблизительно, ясно было одно: никакая бумага этого не выдержит, задымится. На фоне матерщины, хлынувшей из коралловых уст красавицы княгини, банальные "курва маць" и "пся крев" (самые освоенные Спартаком ругательства) казались детской считалочкой. Остальное он разбирал ровно настолько, чтобы сделать вывод: если переводить на российские мерки, такой цветистой речи позавидовал бы любой одесский биндюжник. Поразительно было, что благородная девица из старинной фамилии знала этакие слова в таком количестве...
Борута слушал девушку с олимпийским спокойствием, ни один мускул на лице не дрогнул. Меж пальцев дымилась сигарета, поза была непринужденной и вместе с тем элегантной. Спартаку пришло в голову, что ротмистр чертовски удачно выбрал себе псевдоним. Борута (он же Рокита) - это такой польский лесной черт. Но не вульгарный какой-нибудь, не мохнатый гоголевский недоумок, который украл луну с неба ночной порою. Борута, согласно старинным преданиям, имеет облик вполне человеческий - красавец в шляхетском наряде, бродящий по лесам, где стережет заколдованные клады. Хвоста и рогов у него не замечено, равно как и шерсти...
А что, похож.
С ощущением, что ему - им обоим, пся крев, - наплевали в душу, Спартак сел за стол и бесцеремонно вытянул сигарету из раскрытого портсигара "Крашке", все еще лежавшего на столе. Коробок спичек легонько подрагивал у него в пальцах - точнее, это пальцы чуточку тряслись. Он все еще был голым, но решил - наплевать, Беату этим не удивишь, а на остальных плевать...
В конце концов красноречие Беаты иссякло, она заметно сбавила темп. Словно уловив это, Борута вдруг рявкнул негромко, но крайне внушительно:
- Молчать. Смирно!
Это было произнесено так веско, внушительно, что Беата, уже разинувшая было рот для очередного залпа проклятий, моментально притихла, выпрямилась, придерживая простыню с явным смущением. Спартак тоже едва не вскочил с тяжеленного кресла, выпрямился. В глубине души Боруту он недолюбливал - чванный тип, надменный, шляхтич с кости и крови, как это здесь именуется - но, надо отдать ему должное, командир божьей милостью, а это не каждому дано...
- Панна Русалка, - произнес ротмистр бесстрастно, с непроницаемым лицом, - насколько я могу припомнить - а я не жалуюсь на скверную память, - вам в свое время приходилось участвовать в подобных проверках. Причем как раз в качестве проверяющей стороны. И не один раз. Я прав?
- Но...
- Да или нет?
- Три раза, - сказала Беата с унылой строптивостью.
Ротмистр усмехнулся:
- Мне отчего-то представляется, что подвергшиеся проверке люди испытывали примерно те же чувства, что и вы сейчас... Я прав?
- Но - я-то...
- Прав я или ошибаюсь?
- Правы, - уставясь в пол, сказала Беата.
- Вот видите. Не мне вам объяснять, что есть такое понятие, как суровая неизбежность... Была проверка, и вы ее выдержали. Позвольте на этом считать инцидент исчерпанным и более к нему не возвращаться, не говоря уж о бурных проявлениях эмоций, - он мельком глянул на Спартака, все еще не разжавшего кулаки. - Друзья, быть может, вы перейдете в спальню и приведете себя в надлежащий вид? Ваши внеслужебные отношения меня не интересуют, все мы люди взрослые и самостоятельные, но нам еще многое предстоит обсудить, а вид у вас для серьезного совещания абсолютно неподходящий...
Они вернулись в спальню - там уже не было мнимых гестаповцев, "парабеллум" Спартака и "маузер" Беаты предупредительно выложены на ночной столик, - принялись одеваться, не глядя друг на друга, а когда все же встречались взглядом, фыркали сочувственно, с полным пониманием.
Когда они вернулись, "Крашке" сидел за столом рядом с ротмистром, и перед ним была развернута какая-то карта - ее значительную часть, как Спартак подметил с порога, занимал лес, и не менее обширную - болота.
- Познакомьтесь, - сказал Борута, поклонившись в сторону напарника. - Поручик Щупак. Из контрразведки.
Спартак дернул головой, буркнув что-то невразумительное, а Беата и на подобный скупой знак вежливости не расщедрилась, склонив голову на пару миллиметров, не более. В голову Спартаку тут же пришло, что псевдо как нельзя более соответствует личности данного субъекта: "Щупак" по-польски означает "щука". В яблочко кто-то угодил: никто сам себе не выдумывает кличек, их окружающие присваивают...
- Что за фокус с патронами? - мрачно поинтересовался Спартак.
- Вареные, - кратко пояснил Щука.
- А-а...
- Господа, - сказал Борута, - прошу внимания. Соизвольте ознакомиться с картой. Вам, Янкес, эти места незнакомы, вы там ни разу не бывали, а вот панна Русалка должна хорошо ориентироваться...
Беата присмотрелась, нахмурила брови, потом уверенно сказала:
- Кшивоньские леса. Дорога на Стахуры, вот здесь - лесничество. Собственно говоря, от него осталась только сторожка, все остальное сгорело еще в сорок втором... Болота... Доводилось бывать.
- Прекрасно, - сказал Борута. - Так вот... Если поразмыслить, вам следует не обижаться за только что случившееся, а гордиться. Потому что столь строгая проверка понадобилась по важной причине: работать вам предстоит на новом, доселе тщательно засекреченном направлении. О котором понятия не имел не то что Янкес, но и ты, Беата... Немецкие боевые ракеты.
Беата удивленно распахнула глаза:
- Погоди, погоди... Секреты секретами, но... Смутные слухи, что мы за ними охотимся, знаешь ли, доходили. Особенно после того, как немцы испытывали ракеты на наших деревнях. По Сарнакам выпустили не менее сотни. А мы, значит, охотимся... Логично. Меня иногда так и подмывало спросить, почему мы этого не делаем? Серьезное оружие все-таки...
- Как видишь, именно это мы и делаем.
- Ракеты... - протянул Спартак. - Я их видел. При мне запускали...
Он спохватился и прикусил язык - как-никак это были советские военные тайны, которыми с гостеприимными хозяевами никак не следовало делиться, даже после всего, что они для него сделали.
- Вы имеете в виду эти малютки, которые запускаете с грузовиков? - небрежно сказал Борута. - Нет, эти гораздо серьезнее и ваших, как их там... Манюш, Катюш... и аналогичных немецких шестиствольных установок. Гораздо серьезнее. Раньше немцы их собирали на острове Пеенемюнде. Но мы нашли возможность заслать туда людей и переправили все материалы в Лондон. Союзники разнесли Пеенемюнде в пух и прах. Тогда немцы применили другую тактику: несколько маленьких засекреченных полигонов в разных местах, в том числе и в Польше, - он повернулся к Спартаку: - Между прочим, одну из таких площадок вы и бомбили, когда ваш самолет сбили... Вы что, не знали? - прищурился он насмешливо.
Спартак сердито промолчал. Ничего приятного: он сам и представления не имел, что поливал тогда огнем с неба, а этот осколок осужденного историей эксплуататорского класса, сидя в оккупации, все знает...
- За двумя полигонами мы установили тщательное наблюдение, - продолжал Борута. - Задача стояла - собрать как можно больше остатков взорвавшихся ракет до того, как примчатся немецкие поисковые команды. Кое-что удалось утащить из-под носа, но Лондон настойчиво просит прислать ракету целиком. Или, по крайней мере, важнейшие неповрежденные агрегаты и узлы.
- Из Германии возят, разумеется. Ракетный завод - вещь серьезная, его за пару месяцев, подобно полигону, в глуши на ровном месте не возведешь.
- Значит, нужно напасть на поезд... - сказала Беата.
- Русалка... - усмехнулся Борута с явным превосходством, - я безмерно уважаю твою отвагу и ценю твои заслуги, но в данном случае похвалить не могу... По-твоему, раньше до этого никто не додумался? До того, как эта гениальная идея пришла в твою очаровательную головку? Ракетные составы идут не останавливаясь под мощной охраной, все меры безопасности приняты. Поезда на всем пути даже эскадрильи истребителей сопровождают... Словом, нападение на поезд нереально.
- Но нам, как я понимаю, дают задание все же их достать?
- Вам дают задание сберечь, - сказал Борута. - Три дня назад немцы провели очередной испытательный пуск. Погода оказалась исключительно паскудной: дождь, туманы над болотами... Ракета ухнула как раз в болото и осталась практически неповрежденной. И немцы ее не нашли, из-за этой собачьей погоды не определили место падения. Они ее и сейчас ищут - но километрах в сорока к северо-востоку от настоящей точки. А наша группа успела как раз вовремя. Целиком ракету, конечно, не вывезешь, неподъемная задача - но ребята сняли двигатель, сняли аппаратуру и слили образцы горючего. Все это богатство спрятано как раз в Стахурах. Ваша задача - вывезти добычу в город. Невыполнение приказа заранее исключается. Мы обязаны все доставить в целости и сохранности. Англичане пришлют самолет. Я не спрашиваю, есть ли у вас вопросы, потому что вопросов, простите, быть не должно...

Глава четвертая
Суета вокруг сокровища

Огромный немецкий "Бюссинг", свеженький трофей, стоял с выключенным мотором на деревенской улице, а Спартак все еще торчал в кузове, разглядывая полуприкрытую брезентом полутонную махину - двигатель ракеты. Ему было чертовски жаль, что он не видел ракету целиком - детскую мечту из романов Беляева. Двигатель, пусть и имевший для партизан и союзников огромное значение, его откровенно не впечатлял: всего-навсего здоровенный цилиндр наподобие бидона, только размеров исполинских. От него прозаически воняло чем-то горелым - но не бензином, а скорее чем-то острохимическим. Сам по себе он был начисто лишен романтики звездных пространств - да и не для них, впрочем, предназначался, немцы и тут ухитрились опошлить благородную идею обогнавшего свое время советского самородка Циолковского...
Постучав по выпуклой бочине носком начищенного сапога, Спартак взялся рукой за борт и перемахнул на землю. Сунул в рот сигарету, щелкнул зажигалкой, принялся лениво расхаживать возле грузовика с видом заправского немецкого гауптмана, раздраженного нежданной остановкой в какой-то польской дыре, чье зубодробительное название ни один истинный германец ни за что не выговорит, не сломав язык.
Шоферы и в грузовике, и в похожем на корыто размалеванном камуфляжными пятнами немецком легковом вездеходике сидели на своих местах как пришитые - чтобы при малейшей опасности моментально завести моторы. А шестеро его ребят в той же форме Ваффен СС, что и на нем, прохаживались неподалеку, столь же старательно изображая скуку.
Спартак мимоходом прикоснулся к расстегнутой кобуре. Немцев в Стахурах на данный момент не имелось, но, если заранее готовиться к самому худшему варианту, в любую минуту могли свалиться как снег на голову - они все еще ищут свою ракету, могли в конце концов прослышать и про настоящее место падения...
Если подумать трезво, вся эта затея напоминала прогулку по первому тонюсенькому льду над глубокой водой. Номера на трофейных машинах, вообще-то, поменяли на другие, но это-то и было главной причиной беспокойства: что-то могло и не совпасть, скажем, номера с непонятными обозначениями на бортах - до сих пор никто толком не занимался изучением этих немецких хитрушек, поскольку не было особой нужды. А ведь немцы, как известно, аккуратисты превеликие, и въедливому полевому жандарму на большой дороге несоответствие чего-то с чем-то может броситься в глаза издали - как Спартаку субъект в летном парадном кителе и галифе с артиллерийским кантом... Борута сам опасался чего-то в этом роде.
Подумав, Спартак переложил в нагрудный карман кителя трофейную гестаповскую бляху на цепочке: могла и помочь, пожалуй. Но с другой стороны... Не с его немецким изображать в разговоре всамделишного немца, расколют в два счета. И его ребята тоже вряд ли сойдут за уроженцев Рейха...
И, наконец, следует учитывать и то печальное обстоятельство, что среди подпольщиков немецкой агентуры и в самом деле хватает, с этим нужно считаться, проверки вроде тех, что устроили им с Беатой, в общем, неизбежны...
Одним словом, причин для беспокойства хватало - и по спине у Спартака ползли ручейки пота - вокруг было по-настоящему жарко, и в мундире из плотного немецкого сукна он себя чувствовал не лучшим образом, пистолет и кинжал в ножнах оттягивали пояс, запасной "вальтер" в кармане галифе цвета фельдграу нагрелся и неприятно постукивал по бедру при ходьбе.
Спартак огляделся. Деревня была непохожая - гораздо богаче, кулаки, как на подбор, - та самая непривычная чистота, что продолжала его удивлять, действующий костел, в котором никто так и не устроил дом культуры с демонстрацией антирелигиозных кинофильмов... Чужая деревня, по его представлениям, не особенно на деревню и похожая.
- Янкес... - негромко произнес один из боевиков.
Спартак развернулся в том направлении, куда он указывал. От сердца моментально отлегло: показалась Беата в светлом летнем платье, а рядом с ней шагал какой-то старый хрен в высоких сапогах при жилетке под пиджаком и галстуке, в фасонном пенсне, какого Спартак у себя дома вообще не видывал у обычных людей. Опять-таки, с его точки зрения, на деревенского жителя этот субъект походил не более, чем сам Спартак на актрису Ладынину, но эти досадные мелочи не имели значения - главное, судя по поведению Беаты, это был долгожданный связник, владелец одного из тех сокровищ, что сняли с упавшей ракеты.
Людей на улице не было - но Спартак шкурой чувствовал настороженные взгляды из-за задернутых занавесок, - народонаселение попряталось от сложностей военного бытия, моля Бога, чтобы лично их эти сложности не коснулись. Он подумал с опаской: еще шарахнет гранатой из-за угла какой-нибудь патриот-инициативник, горячая молодая головушка, бывали такие вещи, он слыхивал не раз - и смертушка выйдет самая нелепая, Богу душу отдашь в чужой ненавистной шкуре...
Беата послала ему выразительный взгляд, и он пошел к ним, стараясь не особенно спешить, не терять тевтонского достоинства. Бок о бок с ними пошел не зная куда.
Небольшой аккуратный домик. Старый хрен, обогнув крыльцо, направился к какому-то строению наподобие амбара, забежал вперед, распахнул дверь. Обширное пустое помещение с кучей соломы в углу. Спартак недоуменно поднял бровь.
Старикашка торопливо разбросал сено с одной стороны - показался сверток размером с патефон, обернутый мешковиной и тщательно перевязанный крест-накрест немецким шпагатом. Сгоряча попробовал его вытащить, но не смог, обернулся и виновато развел руками.
Подойдя, Спартак взялся обеими руками, приподнял, прикинул: не меньше двадцати килограммов. Это и был загадочный агрегат, управлявший ракетой в полете. "А ведь и нам такая штука пригодилась бы, - подумал он мимолетно. - Да нет, наши конструкторы наверняка и в этом деле лучшие в мире, только кто ж о них знает, наверняка засекречены по самое не могу..."
Рядом стояла прозаическая бутылка из-под водки, примерно на две трети наполненная светло-желтой жидкостью - образец горючего. Спартак потрогал. Показалось, что бутылка горячая, чуть ли не раскаленная, и он торопливо отдернул пальцы, хотя это, конечно же, было чистейшее самовнушение.
Спартак быстренько прикидывал, что делать дальше. Он бы и сам допер сверток до вездехода, мы люди не гордые, но поступать так ни за что не следовало. Ни один немецкий офицер не попрет на горбу по улице какую бы то ни было тяжесть - у него на то подчиненные имеются, герр гауптман сам таскать не будет, разве что в экстраординарных случаях...
Спартак обернулся к старикашке:
- Скажите, чтобы вездеход подъехал сюда. Живенько!
Тот закивал и выкатился из амбара. Судя по его суетливости, подполью он помогал без особой ретивости, постольку-поскольку, и хотел побыстрее избавиться и от опасных гостей, и от их непонятных, но безусловно предосудительных, с точки зрения оккупационных властей, вещичек...
Беата повернулась к Спартаку с сияющим видом:
- Ну вот, все в целости!
- Не кажи "гоп", - сказал он хмуро. - Нам еще до лесничества добираться - средь бела дня, заметь, сквозь немцев. Сколько их шныряло, когда мы сюда ехали... А из лесничества нужно еще...
Он не договорил - обернулся к двери, заслышав шум мотора. Другого мотора, ничуть не похожего на вездеходовский... Мать твою, это ж мотоцикл трещит, и не один...
Беата, сжав губы, опустила руку в объемистую дорожную сумочку, перекинутую через плечо. Она тоже моментально пришла к тем же выводам.
- Тихо! - шепотом фыкнул Спартак. - Если дед не продал, все обойдется. А почему, собственно, не должно обойтись?
В щелочку приоткрытой двери он видел медленно проехавший по улице мотоцикл с коляской. На нем восседали три немца - классического облика, в знакомых накидках, касках, пылезащитных очках. Они старательно оглядывались, вертели головами, следом катил второй "Цюндап" с такой же публикой. И у всех на груди красовались полумесяцем запыленные бляхи на цепочках - ага, полевая жандармерия, бабку их впереверт через колодец...
Беата растерянно оглянулась на торчавший из соломы сверток. Спартак моментально забросал его соломой, вновь приник к щели. Еще один мотоциклист остановился у невысоконькой, по пояс человеку, ограды, выбравшийся из коляски-галоши пулеметчик целеустремленно двинулся в дом напротив, а тот, что сидел за спиной водителя, пнул калитку и вошел в их двор...
Черт их знает, серьезная это облава или примитивное "курка, млеко, яйко"? Как бы там ни было, держались они так, словно собирались обшарить тут все сверху донизу. Водитель, выключив мотор, двинулся следом за камрадом...
Спартак принял решение моментально. Толкнув Беату на кучу соломы, он навалился сверху и задрал ей подол платья чуть ли не до талии.
- С ума сошел? - возмущенно вскрикнула она.
- Тихо! - страшным шепотом рявкнул Спартак ей на ухо. - Ну-ка, мигом изобрази что-нибудь блудливое! Герр гауптман девку в сарай затащил, дело житейское... Авось уйдут...
Надо отдать ей должное - девушка, испытанная в нешуточных переделках, поняла мгновенно, быстренько расстегнула платье, спустила с плеча - правого, обращенного к двери, - и они старательно завозились, изображая незатейливую походно-полевую любовь в хлеву.
Дверь громко скрипнула. Краем глаза Спартак видел, как фельджандарм опасливо остановился на пороге, держа "шмайс" наготове. И, притворяясь, что ничего не замечает, продолжал тискать Беату грубо и примитивно, как и надлежит солдафону, которому романтически ухаживать некогда.
Мучительно медленно ползли секунды. "Где дед? - подумал Спартак отстраненно. - Если не продал, если добрался до машин - обойдется..."
Солдат опустил наконец автомат, хорошо разглядев происходящее в амбаре, расплылся в идиотской улыбке. Он должен был разглядеть и гауптманские ромбические звездочки на погонах Спартака, внутри достаточно светло...
Услышав ржанье жандарма, Спартак притворился, будто только сейчас обнаружил присутствие непрошеного свидетеля, повернул голову в сторону, оскалился, сделал страшную рожу и, выразительно погрозив кулаком, махнул рукой: исчезни, дескать, мать твою, не порти музыку герру офицеру!
Немец и в самом деле попятился, все так же глупо ухмыляясь. Снаружи послышался неразборчивый разговор - и дружное ржанье в несколько глоток. Затрещал мотоцикл. "Неужели сваливают? - с облегчением подумал Спартак. - Вроде бы прокатило..."
- Ушли? - тихонько спросила Беата.
- Вроде бы. Погоди, не вставай, еще кого-то несет...
Он вновь занялся расхристанной девушкой - лившийся в распахнутую дверь дневной свет вновь перекрыл человеческий силуэт. На сей раз Спартак краешком глаза рассмотрел, что это офицер, в мундире и без плащ-накидки. И повторил те же жесты, какими совсем недавно убедил солдата убраться к черту.
Однако получилась осечка. Вошедший и не думал вести себя как подобает деликатному человеку. Он сделал два шага внутрь и произнес сварливым, неприятным тоном:
- В самом деле, придурок Юрген на сей раз удивительно точен в объяснениях - гауптман и девка...
Герр гауптман, вас не затруднит оторваться от вашего увлекательного занятия? Я понимаю, это нелегко, но вынужден потребовать...
Спартак встал, одергивая китель и бормоча что-то под нос с самым недоброжелательным видом. Он сразу увидел, что имеет дело всего-то с обер-лейтенантом. И подобрался в ожидании возможных неприятностей. С какой такой стати, вопреки субординации, в соблюдении которой немцы особенно славны, обер-лейтенант что-то "требует" от старшего по чину? Все получает объяснение, если сделать единственно возможное допущение: обер-лейтенант отнюдь не простая пехотная рожа, что-то у него есть за спиной такое, что позволяет и со старшим по званию вольничать... Поисковая группа? Какая-то спецчасть? Фельджандармы, конечно, наглецы известные, работа такая, и старших в грош не ставят, но все равно ситуация не та, это ж не въедливая проверка на дороге...
Спартак остановился лицом к лицу с немцем, в демонстративно неуставной позе, заложив большие пальцы за ремень, всем видом давая понять, что кипит от переполняющего его негодования.
- Это ваши машины и ваши люди у костела? - отрывисто спросил немец.
Спартак лениво кивнул.
- Что у вас за команда? Мне о вашем присутствии в этом районе ничего неизвестно. Извольте отрекомендоваться по всем правилам и предъявить все имеющиеся документы.
Ах, как этот фриц шпрехал - завидки брали! Чем дальше, тем яснее было, что за камрада-тевтона Спартаку не сойти... Он оглянулся, послал выразительный взгляд Беате, с видом сконфуженной скромницы приводившей платье в порядок. Она, все еще сидя на куче соломы, потянула к себе за ремешок сумку.
Не удостоив ее и взглядом, немец напирал на Спартака:
- По-моему, я просил вас предъявить документы...
Судя по тону и роже, ни за что не отлипнет. Потянуть время, пока обозначится какая-то ясность и точный расклад сил? Пожав плечами - благо играть неприязнь особенно не пришлось - Спартак пробурчал:
- Даже так?
Говорить кратко, как можно короче - так дольше продержишься, а там, глядишь, и чудо какое произойдет...
- Даже так, представьте себе, - процедил немец.
- А вы кто? - все так же гнусаво, словно у него была каша во рту, буркнул Спартак.
Немец приосанился:
- Обер-лейтенант Роблиц, особая ягдкоманда "Зеро". Перестаньте валять дурака и изображать пьяного в стельку! От вас совершенно не пахнет спиртом, вы трезвехоньки. - Постукивая себя пальцами правой руки по ремню, он говорил спокойно и уверенно, как человек, имеющий право на многое. - Давайте внесем ясность, гауптман: я не собираюсь удаляться с извинениями, чтобы вы и дальше барахтались с этой шлюхой. У меня строго определенный круг обязанностей... о которых, судя по вашему мундиру и чину, вы просто не можете не знать. Мы - ягдкоманда "Зеро", повторяю. Так что извольте настроиться на серьезный лад. На ваших машинах номера "заведения Зеппа", так что не изображайте идиота, все вы понимаете лучше меня...
"Точно, - подумал Спартак. - Местный особист и, судя по тому, как держится, с немалыми полномочиями. О которых я по исполняемой в данный момент роли должен знать все точнехонько. Но я ж не знаю ничего! И говорить с ним сколько-нибудь долго не могу - уж особист-то быстренько расколет..."
Он запустил два пальца в нагрудный карман, вытянул гестаповский жетон и продемонстрировал немцу ту сторону, что была украшена разлапистым гитлеровским орлом.
- Ах, вот оно что... - голос немца чуточку подобрел. - То-то мне показалось, что маркировка машин у вас совершенно не соответствует номерам... Ну, теперь понятно: готовились в спешке, а? Вы от старины Норлица?
Спартак, пряча гестаповский жетон, кивнул с многозначительным видом.
- Сожалею, - сказал обер-лейтенант. - Право же, сожалею, что пришлось так вот беззастенчиво вторгнуться... Но - тем более! Уж гончая из своры Норлица должна понимать все гораздо лучше строевого офицера... Вы должны срочно присоединиться к моей группе. У меня ситуация... - он посмотрел через плечо Спартака на Беату, державшую на коленях сумку, понизил голос, - у меня ситуация, в кодовой таблице определяемая как два-восемь. Два-восемь, - повторил он значительно. - Вам понятно?
Спартак угрюмо кивнул.
- Ну так какого же черта вы стоите? - деловито спросил немец. - Быстренько прикажите вашим людям собираться - и едем на место. Право же, ситуация требует отказаться от любых развлечений... - в его голосе послышалось раздражение. - Что вы стоите, гауптман? Можете вы, наконец, членораздельно мне объяснить, почему Норлиц загнал своих ребят именно сюда?
Показалось даже, что он готов ухватить Спартака за шкирку и вытащить на улицу - так ему было невтерпеж. Ситуация усугубилась до крайности - ясно было, что немец не отвяжется, а если начать с ним препираться, расколет в два счета...
- Смотри, - сказал Спартак, показав пальцем в дальний угол амбара.
И немец попался на эту примитивную уловку - повернулся в ту сторону. Через его плечо Спартак видел, что мотоцикла за заборчиком уже нет...
И нанес мастерский удар, которому его давно научили здешние специалисты этого дела, насобачившиеся на двуногих в форме цвета фельдграу, - левой, в горло, чтоб немец ни дышать не смог, ни позвать на помощь. А правой выхватил эсэсовский кинжал, повторявший форму швейцарского средневекового (по заверению такого знатока старинного холодного оружия, как Борута) и аккуратненько вогнал его немцу в надлежащую точку, чуть повыше солнечного сплетения.
Придержал свободной рукой за шиворот, чтобы падающее тело не наделало лишнего шума. Обер-лейтенант осел с выпученными глазами и выражением безграничного удивления на лице, и Спартаку нисколечко не было его жаль - с какой стати?
Уложив покойника - в том, что именно так и обстояло, сомневаться не приходилось, - на присыпанные соломой доски пола, вышел наружу с самым беззаботным видом, одергивая китель. Беата следовала за ним с независимым и равнодушным видом легкомысленной девицы, которую и амбаром с кучей соломы не удивишь.
Вездеход как раз подкатил, остановился рядом. Не до церемоний было - и Спартак, подтолкнув девушку к машине, бегом бросился обратно, с маху взвалил на плечо тяжелый сверток, предварительно сунув в карман драгоценную бутылку, пошатываясь, бегом преодолел небольшое расстояние от амбара до машины, свалил ношу на заднее сиденье.
И, распрямившись, обнаружил, что на той стороне улицы вновь объявилась парочка жандармов, уже без плащ-накидок, с поднятыми на каски мотоциклетными очками. Они глазели с некоторым изумлением: ну да, что это за гауптман, который не шофера послал, а сам попер тяжесть?
Тот, что повыше, спросил неуверенно:
- Герр гауптман, вы не видели господина обер-лейтенанта?
Беата уже сидела в машине, глядя перед собой, и Спартак видел со своего места, что она держит пистолет на коленях, прикрывая его сумочкой. Немцы стояли с видом людей, намеренных все же, кровь из носу, доискаться своего обер-лейтенанта.
- Не знаю, - сказал Спартак. - Кажется, он вот туда пошел... - и неопределенно махнул рукой куда-то вправо.
Светлые глаза немца вдруг раскрылись широко, изумленно, немец даже рот разинул - и второй, сразу видно, удивился не на шутку. Такую реакцию, молнией пронеслось в голове, могло вызвать только одно: в немецкой фразе, вроде бы построенной по всем правилам, Спартак допустил какой-то ляп, который исконный немец обнаружит в секунду, как, скажем, изумится русский, заслышав из уст человека, выдающего себя за земляка, что-нибудь вроде: "... твою бать!"
Сообразив, что инкогнито окончательно раскрыто, Спартак одной рукой схватил с заднего сиденья автомат и рубанул очередью по жандармам - но его на миг опередила Беата, открывшая огонь со своего места.
Лихо разделались с жандармами. Их мотоцикл стоял через три дома, у чьей-то калитки - оттуда опрометью выскочил всполошенный третий. Пару секунд он растерянно озирался, пытаясь оценить ситуацию. Этого времени как раз и хватило Спартаку, чтобы достать его.
Мимо них пронесся громадина "Бюссинг", мотор ревел на полных оборотах. В кузове стоял на коленях Янек и лупил из автомата. Он был один - значит, пятерка, как и было предусмотрено заранее, осталась прикрывать. Там, где совсем недавно стоял грузовик, грохотала такая пальба, что небу жарко стало. Судя по канонаде, немцев объявилось не менее взвода...
Вездеход, оставляя шлейф пыли, следом за грузом выскочил из деревни - безмолвной, словно вымершей, - и обе машины понеслись по широкой немощеной дороге. Спартак неотрывно смотрел назад, цепляясь за железный борт машины. Сверток елозил по сиденью, то и дело поддавая под бок, но некогда было обращать внимание на эти неудобства.
Все еще слышалась ожесточенная перестрелка, постепенно отдалявшаяся, слабевшая. Кранты ребятам, с сожалением подумал Спартак. Немцев там, похоже, полно. Ну, что поделать, такая у них была боевая задача...
Сзади появился мотоцикл - один-единственный, к счастью. Он приближался с нехорошей быстротой, справа от водителя в клубах пыли вспыхнуло желтое пятно - это пулеметчик геройствовал, но ничего путного у него, конечно же, не вышло, пули ушли в молоко...
Спартак стукнул шофера кулаком по спине, тот мельком оглянулся и, оценив ситуацию, прибавил газу. Вскоре задний борт грузовика навис над ними. Оттуда смотрел Янек, и Спартак, указав ему рукой на преследователей, сделал выразительный жест.
Кивнув, Янек, цепляясь за борта, перекинул ногу, примерился - и спрыгнул. Спартак видел, что он покатился кубарем, но вскоре ухитрился вскочить, тут же присел на корточки - застрочил длинными по преследователям. Остального Спартак уже не мог разглядеть - машины влетели в лес, дорога сразу, казалось, стала уже, запахло хвоей и смолой, звуки выстрелов почти не долетали, и они поняли, что оторвались. Лес был огромный, дорог, переплетавшихся самым причудливым образом, множество. С ищейками не сыщешь. А чтобы прочесать эти чащобы, понадобится не менее дивизии, которую немцам взять неоткуда - а если даже и раздобудут каким-то чудом, то, пока будут ее сюда перебрасывать, любой след затеряется... Примерно через час машины подъехали к лесничеству. Название чисто условное - от домов, конюшни и сараев остались только фундаменты, над которыми в трех местах вздымались уцелевшие в полной неприкосновенности печи - их высоченные трубы, как это обычно случается, казались теперь нелепыми.
Уцелела только небольшая избушка, когда-то, судя по остаткам изгороди и кирпичным столбам ворот, игравшая роль привратницкой - домик-крошечка в три окошечка. Машины въехали на бывший двор, и Спартак выпрыгнул из вездехода возле неплохо сохранившегося каменного крыльца, ведущего теперь в никуда.
Стояла мертвая тишина. Ничего удивительного. Оглядевшись, Спартак тихонько свистнул. Еще какое-то время было тихо, потом с совершенно неожиданной стороны, совсем не той, куда он смотрел, появился Щука, в высоких сапогах и охотничьей куртке, с перекинутым через плечо английским автоматом.
Хрустнул сучок, появились еще двое, незнакомые, одетые примерно так же, тоже со "стэнами" через плечо. Беата посмотрела на Спартака с неприкрытым удивлением, и он слегка пожал плечами: о таком раскладе его никто не предупреждал, наоборот, подчеркивали, что Щука в целях сугубой конспирации будет их ожидать в бывшем лесничестве один-одинешенек... Ну что ж, помыслы начальства неисповедимы, и у него семь пятниц на неделе...
Поставив ногу на колесо. Щука ухватился за борт и, подпрыгнув, заглянул в кузов.
- Я так понимаю, это двигатель? - ровным голосом спросил он.
- Да вроде бы, - сказал Спартак. - Пилотирующее устройство в вездеходе, бутылка там же. Все в наличии, сдал-принял...
- Вы что, все здесь?
Спартак его понял моментально. Сказал не без горечи:
- Ребята остались прикрывать... Немцев, по-моему, было много...
- Война, - буркнул Щука. - Ну что же... Становись!
Они неторопливо выстроились шеренгой - оба шофера и Спартак с Беатой. Пришедшие со Щукой автоматчики торчали в стороне, а сам он, заложив руки за спину и остановившись перед невеликой воинской единицей, сказал спокойно:
- Объявляю всем благодарность за успешное выполнение задания. Ваша миссия окончена. Перегружайте устройство в грузовик, берите вездеход и отправляйтесь в точку "Це". Дальнейшее - согласно плану, без изменений.
Беата, сломав строй, выступила вперед:
- Так не пойдет... У меня четкий и ясный приказ: сопровождать груз до того момента, когда его погрузят в самолет. И покинуть борт не раньше, чем это случится.
- Между прочим, у меня точно такой же приказ, - сказал Спартак. - А приказы я привык выполнять...
- Борута отдал новый.
- Мне он его не отдавал, - решительно заявила Беата.
- Мне тоже, - сказал Спартак. - Я человек военный. Предыдущий приказ может быть отменен лишь последующим приказом, переданным командиром лично или письменно... У вас есть письменный приказ?
Он вовсе не пытался сделать Щуке мелкую пакость - приказы и в самом деле надлежало выполнять скрупулезно, особенно в подполье.
- Можете считать, что приказ Боруты вам передал я, - сказал Щука, все так же стоя с заложенными за спину руками. - Что за глупости - письменный приказ...
- Ну, в таком случае я буду в точности выполнять предыдущий приказ, - сказал Спартак, выходя из строя.
Судя по лицу Беаты, она придерживалась того же мнения. Спартаку показалось, что Щука сейчас вспылит, но он стоял на прежнем месте с непроницаемым лицом. Только вынул из-за спины правую руку и сделал короткий жест.
И тут же землю перед четверкой вспороли выпущенные крест-накрест автоматные очереди. Оба спутника Щуки стояли, расставив ноги, и у них был вид людей, способных выполнить любой приказ. Спартаку показалось, что дула автоматов направлены точнехонько ему в переносицу. Скорее всего то же ощущали и остальные.
- Что это... - выдохнула Беата.
- Сумку с плеча, - приказал ей Щука. - Бросьте ее вперед, насколько удастся... Кому говорю?
Он кивнул головой в их сторону - и стукнула короткая очередь "стэна". Один из шоферов, скрючившись, ничком опустился в траву, и Спартак увидел кровь на стебельках - на сей раз это был уже не розыгрыш ...
Рука сама дернулась к кобуре.
- Стоять! Руки вверх!
Трое оставшихся медленно подняли руки, поскольку ничего другого не оставалось. Щука запустил руку за отворот фасонной охотничьей куртки довоенного пошива, выбросил руку - и хлопнул пистолетный выстрел, второй шофер, качнувшись взад-вперед, навзничь рухнул на землю.
Щука хладнокровно прокомментировал, не убирая пистолета:
- Эти пешки меня совершенно не интересуют. От них не было никакого толку, а лишняя поклажа ни к чему - вокруг полно немцев, мало ли что... Не стоит обременять себя лишним багажом. А вас, молодые люди, могу обнадежить: вы-то мне как раз понадобитесь. Вы много знаете, а значит, люди полезные. Но, я вас умоляю, не вздумайте дергаться. Вообще-то, на крайний случай я и без вас обойдусь, коли у меня есть все это... - он дернул подбородком в сторону машин.
Спартак оторопело молчал. Происходящее было настолько неправильным, непредусмотренным, неожиданным, что не укладывалось в голове. Но все было всерьез...
Щука стоял в пяти шагах от них - далеко для неожиданного броска, да и автоматчики не оплошают.
- Расстегните ремень, - сказал ему Щука. - Вот так. И бросьте подальше. То же и вас касается, панна, - я о сумочке...
Беата подчинилась. Спартак отбросил ремень с кобурой и ножнами и хорошенько запомнил, куда он упал, вдруг пригодится.
- Кто вы такой? - спросила Беата.
- Охотник за кладами, - с усмешечкой ответил Щука. - Вам доводилось читать в юности приключенческие романы? Если да, то вы должны знать, что найти клад - еще не самое главное. Главное - удержать его при себе, потому что охотников бывает немало. Такова жизнь... Но вы не огорчайтесь, для вас все складывается не так уж плохо: девушка, которая столько знает, для меня всегда будет желанным гостем.
- А вы - это кто? - сердито глядя на него, спросила Беата.
- Долго объяснять, - сказал Щука. - Скажем так - любопытный человек, обожающий задавать вопросы, особенно тем, кто знает массу интересных вещей. Между прочим, вы, Котляревский, меня интересуете значительно меньше, так что советую это учитывать и не лезть на рожон. Собственно говоря, я бы вас сразу пристрелил, но в этом случае девушка обидится и замкнется, а я хочу подольше сохранить с ней теплые, душевные отношения. Но все равно не особенно дергайтесь, вы тут персонаж второстепенный...
- Сволочь... - прошипела Беата.
- Извините, профессионал...
- Сволочь, - убежденно повторила Беата. - Красная сволочь... Москальский прислужник...
- С чего вы взяли? - усмехнулся Щука.
- Да потому что это лежит на поверхности, - воскликнула девушка. - Немец держался бы совершенно иначе, будь ты, паскуда, из гестапо, тут бы уже было не протолкнуться от эсэсманов и егерей... Значит, красный. Вы ж тоже охотитесь за ракетами, я прекрасно знаю...
Щука склонил голову:
- Дорогая, позвольте, я ничего не стану подтверждать... и ничего не буду опровергать. Я просто-напросто позволю себе выразить восхищение остротой вашего ума... Красотой пусть восторгаются романтические юноши вроде вашего любовничка, - он пренебрежительно покосился в сторону Спартака, - а вот мои интересы лежат в качественно иной плоскости, и меня восхищает в первую очередь ум... Будьте так добры, вы оба, лечь на землю и сложить руки за спиной. Не бойтесь, никто вас не собирается убивать. Если бы я хотел кого-то из вас пристукнуть, давно бы это сделал... Но вот руки вам связать непременно следует. Во избежание глупых осложнений... Я кому говорю? - он приподнял пистолет. - Повторяю, в самом крайнем случае я и без вас обойдусь, у меня есть главное...
Спартак с отчаянием убедился - не в первый раз, - что сделать тут ничего нельзя. Капкан захлопнулся, и даже лапу не отгрызешь... Видя, как Беата с окаменевшим лицом опускается на колени, а потом ложится лицом вниз в зеленую сочную траву, сплошь покрывавшую бывший двор, он последовал ее примеру. Лежа щекой в приятно пахнущей траве, заложил руки за спину. На щеку ему прыгнул толстый зеленый кузнечик, солнце стояло высоко в небе...
Неужели этот тип и в самом деле...
Додумать он не успел. Совсем неподалеку застучала длинная автоматная очередь, и еще одна, а потом автомат лупил беспрерывно, рядом кто-то вскрикнул, упало что-то тяжелое...
И наступила вязкая тишина. Спартак так и лежал, вжимаясь щекой в траву, чувствуя кузнечика пониже уха. Он подозревал очередную изощренную ловушку, на которые Щука, как уже выяснилось, был большой мастер, а потому не двигался с места - будь что будет, авось...
- Эй! - закричал поблизости знакомый голос. - Долго вы так прохлаждаться собираетесь, мне интересно? Можно вставать, все в полном порядке... Пся крев, их и в самом деле только трое было!
Спартак вскочил, кинул по сторонам быстрые взгляды. И Щука, и его молчаливые подчиненные лежали на тех местах, где их настигли выстрелы, - уже совершенно неподвижные. А над ними стоял Зух со "стэном" наперевес и ухмылялся во весь рот.
- Мы люди простые, без претензий, - сказал парень жизнерадостно. - В герои не рвемся. Но если понадобится кого спасать, благородную там панну княгиню или еще кого, - он покосился на Спартака, - с полным нашим удовольствием, за нами не заржавеет...
- Бог ты мой, - сказала Беата, поднимаясь из травы с неописуемым выражением лица. - Ты откуда здесь взялся?
- С чердака, - Зух показал стволом автомата на крышу сторожки. - Чердачок крохотный, в три погибели едва уместишься, но наблюдательный пункт отличный, и окошки имеются для стрельбы практически на все стороны света, словно специально кто-то задумывал в старые времена...
- Я не о том. Как ты здесь вообще оказался? Тебя же в состав группы не включали...
- Это вам так думается, панна Беата, - не без важности сказал Зух. - А Борута раскладывал иначе. Он мне и велел с самого начала засесть на чердачке и при малейшей надобности вступать в работу. Вот мне и показалось, что надобность настала самая насущная... Эх, кто в знал, как тяжело было там чуть ли не сутки напролет париться... Но ведь не зря, а? Прав Борута: иногда никому доверять нельзя... Это что, гестапо?
Беата отвернулась и долго смотрела на лежащего лицом вверх Щуку, казавшегося совершенно спокойным - скорее всего, он и в самом деле ничего не сумел понять, так быстро все произошло.
- Наверняка нет, - сказала она медленно. - Это определенно красные, хотели перехватить добычу для своей Москвы...
Спартак почувствовал себя чуточку неловко, хотя был ни при чем. Чтобы заполнить тягостную паузу, он громко сказал:
- Нужно отсюда убираться.
- Точно, - поддержал его Зух. - Может, в лесу другие рыщут...
- С грузовиком я как-нибудь справлюсь, - решительно сказал Спартак. - Проще в него перегрузить что полегче, чем наоборот. Эту громадину мы все равно втроем не поднимем... Пошли. Зух, слей бензин из вездехода. Лучше его на всякий случай подпалить, чтобы уже все концы в воду...
Через пять минут на поляне возле пылающей машины остались только три человека, смотревшие в небо неподвижными мертвыми глазами...

Глава пятая
Старинный город Лондон

Наблюдать за погрузкой не было особенной нужды - этим как раз распоряжался незнакомый Спартаку ни по имени, ни по кличке суетливый человек, до войны, говорили, крупный инженер. Именно он и занимался ракетами с самого начала.
Судя по тому, что Спартак видел, инженер и в самом деле был толковый - его ребята в два счета собрали из бревен импровизированный подъемный кран наподобие треноги, как-то скрепили эту штуку прочно и надежно, и теперь повисший на тросах сигарообразный ракетный двигатель осторожненько направляли торцом в люк английского самолета. За чем с тревогой, вполне понятной в их положении, наблюдал экипаж.
Слова-то каковы: экипаж, командир, бортинженер... Впервые за целый год Спартак так близко видел самолет, пусть и не бравый бомбардировщик, а всего лишь транспортник. Плевать. Главное, это был самый настоящий самолет, всего час назад спустившийся с неба, - двухмоторная "Дакота" королевских военно-воздушных сил, прилетевшая прямиком из Англии.
Все было таким знакомым, родным - гудение мотора, могучие лопасти пропеллеров, букет самолетных запахов, волны, бегущие по траве, когда машина приземлилась и покатила по огромному лугу...
Стоя под крылом, касаясь его ладонью, Спартак ощущал приступы нечеловеческой тоски и зависти к этим парням, которые сейчас усядутся за штурвалы, не видя в этом ничего необыкновенного, поднимут машину в воздух и лягут на курс, привычно перебрасываясь знакомыми до боли словечками - у них наверняка все то же самое, вряд ли есть принципиальные отличия. Курс, скорость, направление ветра, обороты, давление масла, баки...
На миг все окружающее показалось ему абсолютно чужим и даже противоестественным - настолько хотелось взмыть в небо за штурвалом самолета. Он даже тихонько застонал.
Услышав чей-то возглас, поднял голову. К нему внимательно приглядывался один из британцев - счастливец в кожаной куртке с незнакомыми крылышками слева. Он спросил что-то, но Спартак, не поняв, смущенно пожал плечами.
Потом сообразил. Постучал себя в грудь, сделал вид, будто крутит штурвал, похлопал по крылу. Жестикулировал выразительно, размашисто, разнообразно.
Англичанин, вот чудо, понял... Ткнул ему в грудь пальцем:
- Пайлот?
Спартак обрадованно закивал. Изобразил с помощью растопыренных ладоней полет, бомбардировочный вылет, - и англичанин догадался еще быстрее:
- Бомбер?
- Бомбы, бомбы! - обрадованно подтвердил Спартак, изображая выход на цель с потерей высоты и отрыв бомб.
Они еще долго "разговаривали" - что-то совершенно непонятное тараторил веснушчатый англичанин, выразительными жестами отвечал Спартак. Получилось нормальное общение двух пилотов, и не имело значения, что они не понимали ни словечка на языке другого. Жестов хватало.
Потом Спартак встрепенулся, заслышав конский топот. Вспомнил о своих прямых обязанностях, улыбнулся англичанину, развел руками и отошел от самолета.
Незнакомый парень с автоматом за спиной осадил высокого красивого коня под военным седлом:
- Пан поручик, немцы!
- Где? Сколько? - спросил Спартак озабоченно.
- Вон там, - всадник показал рукой. - Примерно два взвода, и не простая пехота - в камуфляже, в ботинках, то ли егеря, то ли какая-то зондеркоманда... Самое скверное, пан поручик, - к ним только что пошло подкрепление, я сам видел бронетранспортер... Рыжий с ребятами занял позицию, но многовато их на группу Рыжего...
Отойдя от самолета метров на пятьдесят - теперь шум погрузки стал гораздо тише, - Спартак прислушался. Далеко-далеко, на пределе слышимости, словно заработало одновременно немалое количество швейных машинок. И пулеметы, судя по перестуку. А теперь кто-то гранату рванул... Группа Рыжего засела не более чем километрах в полутора отсюда...
Подошла Беата, и Спартак молча показал ей рукой: мол, помалкивай и слушай... Она с озабоченным лицом уставилась в ту сторону:
- Бой?
- Точно так! - подтвердил гонец, крутясь на коне совсем рядом. - Немцев до холеры...
"Это еще не до холеры, - подумал Спартак угрюмо. - Ты всего не знаешь..."
Он-то как раз знал: район вокруг буквально кишит немцами, в трех-четырех километрах отсюда расквартированы эсэсовские части и отведенные с фронта для переформирования подразделения вермахта. Неудачное местечко для импровизированного аэродрома, но выбирать было не из чего. До утра, конечно, еще далеко, но лунная выдалась ночка, все видно как на ладони, и подкрепление к немцам прибудет моментально, в таких количествах, что Рыжего с его парнями вмиг по стволам размажут...
- Пан поручик! - отчаянно выкрикнул всадник. - Какие будут приказы? Что передать?
- Держаться! - рявкнул Спартак. - Какой еще может быть приказ?
Всадник неловко отдал честь, развернул коня и галопом унесся в темноту. Спартак пригляделся: в той стороне появились крохотные, с булавочную головку, яркие вспышки, их становилось все больше и больше, и наконец взметнулось пламя далекого пожара. Там разворачивалось на полную...
Он подбежал к треноге из бревен и заорал что есть мочи:
- Немцы рядом! Немцы, мать вашу! Шевелись!
И выпустил весь запас здешних предосудительных выражений, какие только знал. Ага, двигатель уже исчез в самолете, люди инженера (тоже неумело выкрикивавшего черную матерщину) принялись оттаскивать за тросы "подъемный кран".
- Посмотри, как там, - сказал Спартак Беате.
Она кивнула, побежала к алюминиевой лесенке, приставленной к другому люку, моментально взобралась наверх и пропала с глаз. А парой секунд позже к той же лесенке опрометью кинулись английские летчики, получившие от своего старшего какую-то громкую команду. Мощно чихнули, заработали двигатели, винты дрогнули, провернулись...
Все, отметил Спартак. Бревна оттащили далеко, хвост их при взлете уже не заденет...
В той стороне сверкали вспышки выстрелов, уже различимых вполне явственно, пожары полыхали в трех местах. "Только бы они не догадались, что здесь - самолет, - подумал Спартак, карабкаясь по шатавшейся лесенке. - Иначе поднимут чертову тучу ночников и раздолбают, как бог черепаху, вместе с бесценным грузом. Вся работа пойдет псу под хвост..."
В свете тусклых лампочек он прекрасно разглядел происходящее в грузовом отсеке: несколько человек в незнакомой военной форме, с польскими орлами на защитного цвета беретах лихорадочно крепили двигатель деревянными клиньями и растяжками. Спартак кинулся помогать... Временами он видел за иллюминатором ночную тьму, раздираемую яркими вспышками. За усиливавшимся гулом моторов не слышно было выстрелов.
Рядом возилась Беата, загоняя клин меж двумя другими, - фуражка слетела, волосы рассыпались.
Ух ты! Трасса прошла не так уж далеко от самолета, словно бы нащупывая его. Спартак отшатнулся, ему показалось, что он вновь за штурвалом, и справа объявился "ночник". Но тут же сообразил: это земля... и немцы вышли на дистанцию прямой стрельбы... мать твою, да это уж угловатые открытые бронетранспортеры показались на опушке леса!
Его вдруг бросило к стене, он ударился плечом - а потом прямо на него рухнул еще кто-то, судя по внушительному весу, уж никак не Беата. Спартак проехал на пузе по ребристому металлическому полу, едва увернулся от черного зева двигателя, который все же успели закрепить... Схватился обеими руками за края сопла, пронзительно воняющие той самой паскудной химией.
Похоже, ему удалось зацепиться - а вот остальных все еще мотало от стены к стене, катались, как куклы, тщетно пытаясь подняться на ноги или надежно ухватиться за что-нибудь подходящее. Выбросив руку, Спартак ухватил Беату, летевшую прямо на него спиной, своим телом создал преграду меж ней и тяжеленной железной дурой, творением мрачного тевтонского гения.
И только теперь сообразил, что происходит, - самолет уже начал разбег по лугу, все ускоряя бег; знакомый шум двигателей Спартак читал, как книгу: "Дакота" вот-вот оторвется от земли, проситься наружу поздно, да и не стоит, откровенно-то говоря, - там чертовски неуютно для партизан...
Вытянув шею, он ухитрился разглядеть в иллюминаторе новые трассы, летевшие сзади, пытавшиеся нащупать самолет - но "Дакота", как безошибочно определил Спартак, только что оторвалась от твердой земли и, натужно воя моторами, взмывала все выше в ночное небо.

* * *

...Беата, легонько подтолкнув его в бок кулачком, ехидно сказала:
- У тебя сейчас берет свалится... Как деревенщина, честное слово.
- Красиво... - сказал Спартак.
Как ни грустно это признавать советскому человеку, но лондонский собор святого Павла был гораздо выше, больше и величественнее Исаакия. А впрочем, Спартак тут же подыскал неплохое уточнение: Исаакий возведен в царские времена, а вот пусть они попробуют превзойти советские строительные достижения, империалисты хреновы, колонизаторы, угнетатели индусов...
Собор тем не менее впечатлял. Бомбежки его счастливым образом не накрыли. Домам, стоявшим меж ним и какой-то плюгавой церковью, повезло гораздо меньше: там простирался огромный пустырь, где в высокой траве тянулись утоптанные тропинки, там и сям виднелись таблички на воткнутых в землю кольях. Сам он ни за что бы не догадался, но бывавшая до войны в Лондоне Беата моментально объяснила: тут немецкие бомбы сравняли с землей сразу несколько улиц, остался пустырь, а таблички как раз и есть названия бывших улиц...
Вообще, уже в первую прогулку он понял, что досталось городу Лондону на всю катушку. Разрушений масса, а за уцелевшими домами нет прежнего присмотра: общественные здания с облупившимися фасадами, металлические решетки срезаны на переработку. На одном из пустырей у разрушенной церкви Спартак собственными глазами видел натуральный свинарник, устроенный на скорую руку, - зато на других пустырях цвели ландыши, белая сирень.
- Город не узнать, - сокрушенно сказала Беата, когда они двинулись по одной из бывших улиц, - утоптанной тропинке с непонятными Спартаку надписями на указателях. - Раньше здесь было так красиво...
Спартак молчал, поддерживая ее под локоть. Очередной виток судьбы оказался чересчур уж сильной эмоциональной встряской. Внезапно очутиться в Лондоне - это, знаете ли, переживание не из рядовых...
Хорошо еще, что к нему особенно не цеплялись - ни здешние поляки, ни тем более англичане. Спасибо Беате, это она сразу сумела наладить все должным образом и наспех проинструктировала Спартака в машине, везшей их с аэродрома. Во избежание возможных сложностей, просто-напросто не следует говорить всей правды: ну да, еще один поручик из подполья, и не более того. Польский знает плохо, потому что перед самой войной приехал из Бразилии, где, собственно, и провел с родителями всю сознательную жизнь. "Мало кто бывал в Бразилии, - сказала Беата позже, в казарме, разместившейся в чьем-то конфискованном для военных нужд поместьице близ Лондона. - Шанс попасть на "земляка" очень уж невелик, а врать насчет попугаев, обезьян и индейцев-людоедов ты сможешь, сдается мне, язык у тебя подвешен. Если рассказать всю правду, в тебя обязательно вцепится контрразведка, они тут, в тылу сидя, от безделья озверели... Черт с ним. Я тебя делом проверила, при чем тут эти тыловые крысы?"
А в общем, никто их на допросы и не таскал - у Беаты тут были какие-то достаточно высокопоставленные знакомые, прекрасно ее знавшие, а за компанию и Спартак проскочил мимо здешних особистов, которые, есть подозрения, во всем мире одинаковы и милыми, душевными людьми поименованы быть не могут... Всем было не до них - тут шла своя деловая суета, кипели свои заморочки. Оставалось сидеть смирнехонько и ждать, когда их перебросят назад в Польшу.
Вот Спартак и разгуливал третий день по древнему городу Лондону - в мундире британского фасона, украшенном соответствующими нашивками польских вооруженных сил за границей, в берете цвета хаки с коронованным орлом и прикрепленными под ним звездочками поручика. И, между прочим, Беата говорила: ходили слухи, что их собираются наградить, чуть ли даже не английскими медалями. Так оно на войне и бывает: наградить, по совести, следовало бы очень многих, но все они далеко, за линией фронта, и только они с Беатой наличествуют вживую.
Спартак в раздумье покачал головой. С одной стороны, английская боевая медаль - это несомненный почет, с другой же - дома придется объяснять еще и это... Вообще, собирается он домой или нет? Этот вопрос как-то сам по себе уползал в глубины сознания, думать над ним не хотелось, и все тут...
- Сэр!
Он остановился. Беата, метрах в десяти от него, разглядывала груду кирпичей, откуда торчали металлические балки: судя по печальному виду, с этим местечком у девушки связаны давние воспоминания. А совсем рядом оказалась машина, откуда выглядывал, дружелюбно улыбаясь, человек в штатском, показывал какую-то карту и трещал нечто неразборчивое.
Карта города, ага. Не знает, как проехать. Только чем же ему помочь, если мы сами не тутошние? Спартак развел руками, сожалея, что не знает на английском ни словечка.
Человек настаивал, тыча пальцем в карту, он выглядел настолько озабоченным и несчастным, что Спартак невольно согнулся в три погибели, заглядывая в карту, как будто прекрасно в ней разбирался...
Улыбчивый человек в штатском вдруг выбросил руку, и Спартак согнулся пополам от жесточайшего удара в горло, который и сам прекрасно умел проводить. Дыхание перехватило, словно навсегда запечатало, он отчаянно пытался протолкнуть в глотку воздух - а его уже головой вперед закидывали на заднее сиденье. Он расслышал еще крик Беаты - но машина рванула с места, и кто-то на чистейшем русском языке прикрикнул:
- Лежи смирно, падла! Отбегался...
Он поневоле лежал смирнехонько - сразу два человека припечатали его к сиденью, скрутивши так, что пошевелиться не было никакой возможности. Понемногу удалось протолкнуть в горло немножко живительного воздуха - полное впечатление, куском - а там и дыхание наладилось, но особой радости это не принесло. В том, что он серьезно влип, сомнений никаких не оставалось.
Вокруг раздавался обычный уличный шум - гудки машин, разговоры. Никто ничего не замечал - с какой стати? - и в голову Спартаку поначалу полезли самые дурные оптимистические мысли: сейчас Беата куда-нибудь сообщит, кто-нибудь примет меры...
"Интересно, какие такие меры? - издевательски вопросил неведомо откуда возникший в сознании язвенник. - Какие такие меры могут быть? Вы что, гражданин Великобритании, а?"
И крыть тут было нечем. Машина остановилась ненадолго, послышался скрип распахивающихся ворот - петли приржавели, давно не смазывали, - и вскоре Спартака потянули за ворот френча:
- Эй, вылезай... фельдмаршал!
Он вылез. Машина стояла в крохотном дворике, со всех сторон окруженном квадратом дома, вроде бы не похожего на жилой. Во дворике зеленели газоны, неправдоподобно ровные, идеально прямоугольные, каких дома не бывает.
Двое в штатском стояли у Спартака по бокам и ждали, когда из машины выберется третий, тот, что подловил на карту. Потом один, словно спохватившись, залез в машину, неуклюже выбрался, протянул Спартаку берет:
- Головку прикройте, господин хороший. Форму одежды надобно соблюдать согласно уставу, вы ж как-никак офицер, хоть и бывший, сами понимать должны...
Судя по физиономиям и речи, не было никаких сомнений, что он имеет дело с соотечественниками. Костюмы на обоих сидели скверно, на что Спартак моментально обратил внимание: как-никак его в этом вопросе изрядно образовали. Третий, правда, выглядел вполне европейцем.
Они сомкнулись вокруг Спартака, один многозначительно мотнул головой в сторону крыльца, и Спартак направился туда. За руки его никто не держал - но вся компания сгрудилась вокруг него, то и дело задевая боками.
Чистые коридоры - нет, на жилой дом положительно не похоже, совершенно конторский вид и расположение дверей, без табличек, исключительно с номерами. Пару раз навстречу попадались люди в штатском, но внимания на процессию не обращали, словно так и нужно было.
У двери под номером семь вся компания остановилась. Третий - судя по осанке, мелкий, но начальничек - осторожно ее приотворил, просунул внутрь голову и мгновение спустя вновь показался, вздыхая словно бы с облегчением. Кивнул Спартаку:
- Шагом марш!
Вся троица осталась в коридоре. Спартак вошел и, видя, что никто не собирается за ним последовать, прикрыл дверь. Остановился на пороге.
- Проходи, проходи, соколик...
Это с ухмылочкой произнес мужчина цыганского вида, чернявый, горбоносый, стоявший у окна. Размашисто шагая, он пересек комнату, проворно охлопал Спартака по всему телу с нешуточной сноровкой и, обернувшись к сидящему за столом, весело сообщил:
- Нету у него ни единой пушки в пальто! Расслабился, гнида.
- Проходите, - сухо сказал человек за столом. - Садитесь.
Спартак сел. Уставился на хозяина кабинета. Они оба были в цивильном, и цыганистый, и второй, но выправку-то никуда не спрячешь...
- Внесем ясность, гражданин Котляревский, - сказал человек за столом. - Я - майор Плещеев. Это - капитан Шумов, - повел он подбородком в сторону цыганистого. - Вы находитесь в одном из зданий, принадлежащих советскому посольству в Великобритании, следовательно - на территории Советского Союза. Мы оба, я и капитан, имеем самое непосредственное отношение к органам государственной безопасности. Хотите сделать какое-нибудь заявление?
Спартак с искренним недоумением пожал плечами: он и в самом деле представления не имел, с каким заявлением можно в данной ситуации выступить.
- Ему только заявления делать, паскуде, - глядя с ненавистью, бросил капитан. - Я ему такое заявление по печенкам заделаю...
- Прекратите, - сухо сказал майор.
- Ага, - произнес Спартак довольно-таки независимо. - В злого и доброго, стало быть, играете? Наслышаны краем уха...
- Ничего подобного, - отрезал майор. - Просто капитан совсем недавно переведен на кабинетную работу с... более оживленной и не вполне еще усвоил правила. Мы оба - следователи по вашему делу.
- Прекрасно, - сказал Спартак с горькой иронией. - Значит, уже и дело сшили?
- Дела не шьются. Дела заводятся. При наличии достаточно веских оснований, каковых в вашем случае предостаточно...
"Да это же и есть язвенник! - стукнуло Спартаку в голову. - Ну, предположим, не совсем такой, каким мысленному взору рисовался, не похож на обладателя застарелой хронической хворобы, и лицо не брюзгливое, но это именно он и есть..."
- И какие же основания?
- Этот человек вам известен? - резко спросил майор, выбросив вперед руку с фотокарточкой.
Щуку Спартак опознал с полувзгляда - вот только на снимке Щука был запечатлен не в штатском, а в форме с тремя шпалами подполковника на петлицах, и на груди у него красовалась Красная Звезда, два Красных Знамени, медаль в честь двадцатилетия РККА, разлапистый монгольский орден и какие-то значки...
- Известен, - сказал Спартак. - Как зовут, не знаю. Там... там, где мы встречались, он кличкой именовался.
- И вы участвовали в его убийстве?
- Да ничего подобного! - сказал Спартак. - Я его пальцем не трогал, все без меня произошло... Значит, дело было так...
- Подождите, - бесстрастно прервал майор. - Дойдем и до этого. Всему свое время. Сначала - неизбежные формальности. Итак, вы - Спартак Романович Котляревский, бывший лейтенант Красной Армии, пилот особой эскадрильи дальнебомбардировочной авиации...
- Извините, почему это я - бывший? - спросил Спартак не самым дружелюбным тоном. - Меня вроде бы звания не лишали...
- А где ты три с полтиной года отсиживался? - запальчиво встрял капитан. - Лешим по болотам?
Не глядя на него, обращаясь исключительно к майору, Спартак сказал громко, стараясь не сбиться на базарную истерику:
- Товарищ майор...
- Гражданин майор, - жестко поправил Плещеев.
- А, гражданин так гражданин... Хрен редьки не слаще.
- Я понимаю, что за без малого четыре года ваших... приключений вы несколько отвыкли от общепринятых правил, - с металлом в голосе сказал майор. - Но советую побыстрее привыкнуть вновь... Ко мне вам следует обращаться исключительно "гражданин майор". Разумеется, вы вольны рвать рубаху на груди и обзывать меня как-нибудь цветисто: легаш, мусор... как там еще? Одно подчеркиваю: вы не имеете права на обращение "товарищ". И вам следует обращаться к нам исключительно "граждане".
- Прощеньица прошу, граждане... - поклонился Спартак. - Так вот, гражданин майор, к сведению вас и гражданина капитана: нигде я не отсиживался. Ни лешим на болоте, ни примаком в деревне. Я воевал три с половиной года, ясно вам? С немцами воевал. Я немцев резал вот этими руками. Последнего - не далее как три дня назад. И делайте со мной что хотите, но не говорите, будто я отсиживался... Немцев я резал у них же в тылу, понятно вам?
- Понятно, - заверил майор. - Об этом мы тоже поговорим. Хочу уточнить сразу: то, что вы резали немцев, расценивается как смягчающее обстоятельство, но ни в коей мере как разновидность героизма. Восхищаться вашими ратными подвигами мне как-то не с руки, уж не посетуйте.
Его холодный, уверенный тон, так напоминавший речь вымышленного язвенника, отчего-то подействовал на Спартака, словно холодный душ. Начни они лупить кулаками по столу, а то и по зубам, материться и угрожать, было бы, честное слово, легче. А сейчас Спартака гнул в три погибели именно этот бесстрастный голос, таивший в себе определенную брезгливость. Согнувшись на жестком стуле, Спартак произнес, расслышав в собственном голосе явно просительные нотки:
- Я воевал почти четыре года... Честно воевал.
- Я вовсе не говорю, что вам не верю, - ответит Плещеев. - Кое-какая информация, имеющаяся в моем распоряжении, ваши слова подтверждает. Только есть тут немаловажные нюансы, гражданин Котляревский... Вопрос заключается еще и в том, где вы воевали. А воевать вы начали в рядах безусловно антикоммунистической организации, именующей себя Армия Крайова. Если меня не подводят глаза, вы и сейчас щеголяете в мундире данной организации с соответствующей надписью на рукаве и знаками различия...
- Но я же с немцами воевал!
- Я это уже слышал, - сказал майор. - Не в том дело. Позвольте вам напомнить, что, перед тем как стать поручиком Армии Крайовой, вы числились в рядах РККА. Имели офицерское звание, принесли соответствующую присягу. С воинскими уставами, смею думать, знакомы - в том числе и с тем их разделом, который дает правовое определение таким понятиям, как дезертирство.
- Но...
- Если вы вновь собираетесь уточнять, что воевали с немцами, это бессмысленно. Поберегите свое и наше время. Еще раз вам говорю: никто не сомневается, что вы воевали с немцами. Но вот нюансы, Котляревский... Устав, быть может, написан казенным языком, оскорбляющим тонкий музыкальный слух, но хорош он в первую очередь тем, что все там подробнейшим образом разложено по полочкам и каждый поступок классифицирован с точки зрения законов и порядков советского государства. Лицо, самовольно оставившее свою часть, считается дезертиром.
- Я не самовольно...
- Вас сбили, - кивнул майор. - Еще один общеизвестный факт. Но ведь это не оправдание, Котляревский... Вас что, первого в истории авиации сбили? Да ну, даже не сотого-тысячного... В подобных случаях человек - особенно здоровехонький, целехонький - все силы положит на то, чтобы добраться до линии фронта и перейти к своим. Мало было примеров? Раненые ползли... Союзники, кстати, пробивались к своим через всю оккупированную немцами Европу... А вы... Вас от линии фронта отделяла пара сотен километров - причем, чем больше проходило времени, тем больше это расстояние уменьшалось. Долг ваш был - пробираться к своим. И что же вы сделали, чтобы попасть домой? Хоть разъединственную попытку предприняли? Молчите? Да вы и шагу не сделали в должном направлении... Я правду говорю? Ну?
- Правду, - сказал Спартак, глядя в пол.
- У вас-то самого есть хоть какое-нибудь объяснение? Такое, которое вам самому уместно произнести вслух как взрослому человеку, офицеру? Любопытно было бы вас послушать.
- Ромео, тоже мне... - сказал сидевший на подоконнике цыганистый капитан.
- Еще одно эмоциональное замечание, и я вас удалю, Шумов, - не поворачивая головы, сказал майор. - А, ну да, девушка... Возвышенная и романтическая любовь... Я ничего не имею против возвышенной и романтической любви, Котляревский. Можете не верить, но мне самому приходилось переживать это чувство. Любовь - это прекрасно... пока она не входит в противоречие с реалиями военного времени и строгими уставами. Я полюбил и решил остаться у поляков... Это - объяснение, Котляревский? Серьезно? Вы бы на моем месте это приняли как объяснение, умилившись?
Спартак молчал. Пол был покрыт не прозаическими крашеными половицами, а настоящим паркетом, несколько потемневшим от времени, - и Спартак зачем-то принялся считать про себя дощечки, косые, аккуратные.
- Ну, так будет у вас что-нибудь, что могло бы сойти за объяснение? - настырно повторил майор.
Спартак поднял на него глаза, шумно проглотил слюну и севшим голосом произнес:
- Виноват...
- Что и требовалось доказать, - сухо сказал майор.


Вираж третий, трагический
Дорога к воле

Глава первая
Возвращение блудного бомбера

...Собственно, здесь на заграничных приключениях Котляревского можно смело поставить жирную точку - и перевернуть страницу.
От своих Спартак получил по морде только один раз. Причем, что характерно, еще там, в чопорном и насквозь джентльменском Лондоне. На территории же родимого Советского Союза его и пальцем не тронули - ни во время допросов, ни в "свободное", так сказать, время. Ни в московской энкавэдэшной тюрьме, ни до того - в двух-трех тесных, засранных промежуточных камерах на пути между границей и Москвой, где он периодически застревал в ожидании следующего поезда до столицы и где насовать по рылу транзитному арестанту было чуть ли не единственным развлечением провинциальных смершевцев... Впрочем, говорить "в ожидании поезда" именно "до столицы" не совсем правильно - поскольку Спартак в тот момент ни малейшего понятия не имел, куда его транспортируют... Короче, не били - и на том спасибо.
Еще там, в ставшем уже призрачным, как предутренний сон, городе Конан Дойля и Уэллса, Спартак подробно, обстоятельно и, главное, честно рассказал всю свою одиссею, начиная с неожиданного участия в бомбежке Берлина в сорок первом и заканчивая совсем недавней сценой пленения, рассказал почти все, лишь огибая острые углы и обходя стороной некоторые подробности, которые могли бы навредить Беате. И плешивый, обильно потеющий агентишка в штатском (имени которого Спартак, разумеется, не запомнил; да и наверняка имя было липовым - как и его звание: якобы в майорском чине он служит на благо Родине), так вот, агентишка этот уже лапки потирал в предвкушении новеньких погон - дескать, ни хрена себе, какой матерый шпион на крючок попался, врет и не краснеет! Берлин он, вишь ты, бомбил! Ракету из-под носа у фрицев уволок! И для острастки от души засадил Спартаку в ухо - дескать, это, товарищ шпион, только начало.
Но потом плешивый, оказавшийся парнем не только честолюбивым, но и осторожным, призадумался. А и в самом-то деле: при всей невероятности истории пленного вдруг да что-нибудь в ней окажется правдой? Например, в части личного знакомства с товарищем Берией... А это, братцы мои, уже не шутки. С этим пусть другие разбираются. И "майор", судя по всему, навел некоторые справки касательно подробностей биографии задержанного. И, судя по всему, результат его отнюдь не обрадовал. Видать, узнал, что Спартак Котляревский как минимум на самом деле в сорок первом сбрасывал бомбы на Берлин...
После чего за него, Спартака, взялись ребята посерьезнее. Они не били, не угрожали и не запугивали египетскими казнями. Они добросовестно и скрупулезно записывали, по многу раз переспрашивая, рассказ пленного во всех мельчайших подробностях, то и дело возвращаясь к уже до белизны обсосанным подробностям, убеждая вспомнить какие-нибудь детали умыкнутого ракетного двигателя и в своих вопросах подчас доходя до полного маразма: а кто стоял слева, а какого цвета был кузов грузовика и видны ли были в то время звезды на небе, эт сетера, эт сетера... И, главное дело, складывалось полное впечатление, будто следователей совершенно не интересуют вопиющие факты дезертирства Спартака, сотрудничество с Армией Крайовой и ни в одной букве не выдуманная работа на английскую разведку. Следователей более всего интересовал именно двигатель, и ничего кроме двигателя...
А потом Спартаку сделали укол, и очнулся он уже в самолете, бодро вспарывающем небо в неизвестном направлении, причем очнулся в больничной пижаме, на каталке, в окружении неулыбчивых, неразговорчивых и потрясающе некрасивых медсестер. Потом была пересадка на поезд, в отдельное, между прочим, купе, и долгий-долгий путь в столицу - с многочисленными, как уже указывалось, пересадками...
А в Главном управлении НКВД на Лубянской площади все началось по новой: беседы, протоколы, вопросы, ответы, уточнение подробностей, разрешение неясностей... Спартак очень быстро потерял счет времени, тем паче что в промежутках между допросами обитал он в одиночной камере, без прогулок, свиданий и всяких прочих контактов, кроме разговоров со следователями. Да и те, признаться, разговорами назвать было трудно. Он пытался выяснить судьбу Беаты - но в ответ получал новые вопросы: а сколько весил похищенный вами ракетный двигатель, а какого цвета было топливо? Он интересовался: дак что ж это за ракета такая, раз вокруг нее столько возни? А ему: почему бомбардировку Берлина вы проводили именно с этой высоты?.. Впрочем, допрос - он и есть допрос... Но ведь никаких эдаких методов извлечения информации, навроде иголок под ногти или электрических проводов к гениталиям, к нему не применяли! Не то что не били, даже наручники ни разу не надели! Курить давали, кормили более-менее сносно... И на том спасибо, конечно, но все же - странно это, согласитесь, товарищи...
Спартак впал в своего рода ступор, напрочь вывалился из реальности, как в ночную тьму из кабины подбитого истребителя, и наблюдал за происходящим словно откуда-то со стороны. Разное время суток слилось в сплошную серую пелену. Изо дня в день повторялось одно и то же: когда, кто, а что случилось там-то, а почему вы ответили так-то, а что вы подумали после того-то... И так без перерыва. Спартак в молчанку не играл, но отвечал тупо, механически, что-то подписывал, в ответ на вежливые просьбы рисовал по памяти треклятый двигатель сбоку, с торца, сверху и чуть ли не в разрезе. Двигатель, который он видел лишь мельком...
И вот, наконец, закономерный итог: скоротечный трибунал, сухой приговор, тупое ожидание в камере, черный "воронок", грязный вокзал.
Пятнадцать лет лагерей.
В мир реальный Спартак вернулся лишь перед самой посадкой в вагон, который...

* * *

Хотя нет, сначала о другом. Перед самым судом случилась одна встреча... о которой впоследствии он, впрочем, не мог бы с уверенностью сказать, что она ему не привиделась. Черт его знает, может, пичкали его какой-нибудь дрянью - из тех, что не только язык развязывает, но и затуманивает мозги.
В общем, после очередного допроса молчаливый конвой повел Спартака не обратно в камеру, а несколькими этажами выше - пустынными лестницами, переходами, коридорами, препоручил другому конвою, и этот другой конвой, ничуть не более болтливый, однако состоящий - ого! - из двух полковников НКВД, сопроводил арестанта в крошечный неприметный кабинетик в торце коридора. Обстановка спартанская (простите за каламбур), ничего лишнего: стол с зажженной лампой под зеленым абажуром, портрет Сталина над столом, фикус в кадке слева от стола, плотно занавешенное окно - справа, серый ящик несгораемого шкафа - в углу, за столом - человек в цивильном. Спартак перешагнул порог... и вдруг замер, совершенно машинально вытянувшись по стойке смирно. И даже не услышал, как за его спиной щелкнул дверной замок. Уж кого-кого, а этого человека, учитывая сегодняшнее его, Спартака, положение, он увидеть никак не ожидал.
- Здравия желаю, товарищ... гражданин... нарком, - тупо выдавил он.
Человек в серой полотняной паре с большими лацканами несколько мучительно долгих секунд смотрел на Котляревского поверх сцепленных в замок пальцев, потом опустил руки и устало вздохнул:
- Садись уж... товарищ-гражданин летчик, - и кивнул на табурет перед столом. - Летчик-налетчик...
Спартак, не чувствуя, как пишут в романах, под собой ног, сел. Табурет оказался привинченным к полу. Ощущение появилось, как у нашкодившего второклассника в кабинете директора.
Возникла пауза. Тишина в кабинете стояла такая, что он отчетливо слышал, как бодро тикают наручные часы на запястье наркома.
- А знаешь, Котляревский, - негромко сказал Берия, - на днях будет ровно три года и девять месяцев, как товарищ Сталин то и дело спрашивает меня с ехидцей: "Лаврентий, а как там поживает твой протеже с гордым революционным именем?" И что ты думаешь, я должен ему отвечать? "Извините, мол, товарищ Сталин, накладочка получилась, не оправдал, мол, товарищ Спартак возложенных на него надежд". Так, да?..
"Интересно, а почему его пенсне, как ни посмотришь, все время отсвечивает?.." - вяло подумал Спартак. И оттого, что глаз наркома видно не было, делалось малость жутковато.
- Ты можешь представить себе человека, Котляревский, который обещал что-то товарищу Сталину, а потом подвел его? - продолжал Берия и тут же предостерегающе поднял руку, как будто Спартак и в самом деле собрался погрузиться в раздумья над этим вопросом. - Нет-нет, не надо такого человека представлять. Такой человек перед тобой. Я обещал товарищу Сталину, что летчик Котляревский не подведет, что, несмотря на молодость и некоторую взбалмошность характера, проявит себя как советский человек... И что же летчик Котляревский?
- И что же, - позволил себе реплику Спартак и встретился взглядом с отблеском лампы в пенсне, - я не выполнил задания? Я смалодушничал? Нарушил приказ?
- Вы о бомбежке Берлина? - Берия мягко перешел на "вы". - Нет, тут к вам никаких претензий. Зато потом...
- Я воевал, - начал было Спартак, но вспомнил, что точно такие же споры он уже вел - сначала сам с собой в Польше, потом с советскими агентами в Лондоне, - и прикусил язык.
- Да, - легко согласился Берия, - вы воевали, все правильно. Война, знаете ли, идет, и я рад, что вы вообще это заметили... А на каком участке фронта, позвольте спросить, вы защищали Родину? Не иначе, на том самом, куда вас направили партия и правительство, да?
Спартак помолчал, а затем, тщательно подбирая слова, ответил:
- Я защищал Родину на том участке фронта, на котором оказался отнюдь не по своей воле. Я не был в немецком плену, потом я бил фашистов... и ни разу, ни единым поступком Родину не предал.
- Не по своей воле, - хохотнув, повторил Берия, - но токмо волею пославшей тя жены... Волею судеб, ну да. А также волею рока, фатума и провидения. И волею означенного провидения вы спутались с антисоветскими польскими элементами, уничтожили советского разведчика с позывными Щука и отправили части ракеты ФАУ к нашим закадычным друзьям в Великобритании. Правильно, гражданин Котляревский, невидимый вы боец невидимого фронта?
И непонятно было: то ли в самом деле нарком взбешен, то ли играет.
- Щуку успокоил не я, - буркнул Спартак, автоматически отметив про себя наконец-таки проявившееся название ракеты - ага, оказывается, какая-то "фау"...
- А, и это мы должны считать смягчающим обстоятельством, да? - позволил себе повысить голос Берия, снова переходя на "ты", что было вовсе уж скверным знаком. Все-таки взбешен... - Не ты крутил шашни с белополяцкой панночкой, не ты обрюхатил ее? Может, и не ты помогал выкрасть двигатель ФАУ? А если именно ты помогал, то, быть может, ты доставил его аккурат в Москву? А, не в Москву? Тогда куда, позволь спросить?.. Не слышу!
Нарком внутренних дел жахнул ладонью по столу и тут же успокоился, откинулся на спинку кресла.
- Короче, не хочу я с тобой долго разговаривать. Родина и лично товарищ Сталин доверили тебе ответственное задание, а ты...
- Я...
- Если б ты захотел, - жестко перебил Берия, - то за три с половиной года нашел бы способ вернуться через линию фронта. И доложить о выполнении задания. А потом воевать там, куда тебя пошлет твое командование, а не там, где захочется тебе лично.
Спартак не слушал - до него только что вдруг дошло. Он помотал головой и спросил охрипшим вдруг голосом:
- Лаврентий Павлович... Товарищ нарком... Что вы про нее сказали?
- Про кого? - сдвинул брови к переносице Берия.
- Про эту... панночку... Вы сказали, что я ее обрюхатил? Получается... Значит, Беата беременна? Где она?!
- А она тебе разве не говорила?
Нарком медленно снял пенсне и посмотрел на Спартака с чуть жалостливым интересом - так какой-нибудь патологоанатом разглядывает обнаженный труп девчонки, угодившей под трамвай в самый расцвет сексуальной привлекательности, - помолчал немного и заметил со вздохом:
- Знаешь, Котляревский, я ведь редко ошибаюсь в людях. Но в твоем случае я вынужден честно признать: я ошибся, причем капитально. И дело не в моем поручительстве перед товарищем Сталиным - дело исключительно в тебе...
- Что с Беатой?!
Берия поморщился и вновь надел пенсне.
- Держите себя в руках, арестованный! М-мальчишка... - он помолчал, жуя губами, словно пробуя это слово на вкус, и сказал: - Ничего с твоей лярвой не сделалось, кому она, на хрен, нужна?! Или ты уверен, что НКВД только тем и занимается, что сажает всех без разбора? Делать нам больше нечего... Жива и здорова, пару месяцев еще поиграется под нашим ненавязчивым присмотром, а потом, если не захочет ребеночка потерять, должна малость подуспокоиться... Ты бы, Котляревский, о себе лучше подумал. Как думаешь, что тебя ждет за все твои художества?
- Расстрел, - мрачно предположил Спартак.
- Ага, щас! - презрительно усмехнулся нарком. - Размечтался, летун вертлявый... А четыре расстрела не хочешь?.. Трибунал, конечно, может заменить и пожизненным - но тут, сам понимаешь, я ничем помочь не могу, даже если б захотел. А я теперь, признаться, вовсе не горю желанием помогать, - он наклонил высокий лоб с залысинами. - Разве что в память о нашем знакомстве...
И достал из бокового кармана темно-зеленый мешочек размером с ладонь, небрежно бросил Спартаку. Спартак поймал. Аккуратненький и прочный армейский кисет, туго набитый весьма неплохим, судя по запаху, табачком.
- Это в качестве последней сигаретки перед смертью, - учтиво пояснил Берия. - Покуришь на рассвете, когда за тобой придут, меня, может быть, вспомнишь добрым словом...
- Спасибо, - сказал Спартак холодно, но кисет в карман опустил.
- А теперь уйди с глаз моих, Котляревский, видеть тебя не желаю.
Берия, судя по всему, нажал ногой скрытую под столом кнопку - потому как бесшумно отворилась дверь и давешняя пара полковников тут же нарисовалась на пороге...
Когда Спартака увели, Берия задумчиво хмыкнул, побарабанил пальцами по столешнице в ритме "Сердце красавицы склонно к измене", потом снял трубку телефона, постучал по рычажкам, подождал соединения. На том конце провода что-то спросили, и Берия, глядя на закрывшуюся дверь, уверенно сказал в микрофон:
- Да. Мое мнение - да. Использовать будем на полную катушку, уж больно интересный вариант наклевывается... Согласен. Ну, пусть пока поработает железным дровосеком на благо Родины, а там посмотрим.

* * *

...Однако, вишь ты, для Котляревского обошлось пятнашкой. Тоже, конечно, не сахар, но все ж таки не расстрел, зерно? Черт знает, почему трибунал смягчил приговор, Спартак на эту тему как-то не думал. Хотя с момента его насильного возвращения в Союз прошла уже уйма времени, мысленно он все еще был там, в Лондоне, потому что именно в Лондоне рядом была Беата...
Господи, она ждет ребенка... Его, Спартака, ребенка! Почему он здесь, почему не возле любимого человека?!
А в мир реальный он вернулся только на вокзале.

Глава вторая
Вагончик тронется...

...Он сидел на корточках среди толпы людей в тюремных робах, возле вагона, с виду напоминавшего багажный - те же косые прутья решеток на окошках. Вагон, по всей видимости, загнали на запасные пути - шум вокзала, свистки маневровых паровозов и лязг вагонных сцепок доносились приглушенно, издалека. И все звуки перекрывал надрывный лай собак, которых на коротких поводках удерживали оцепившие группу этапников - вот тут Спартак с полной ясностью и ощутил себя заключенным - хлопчики в форме НКВД с голубыми петлицами. Вынырнувший в действительность Спартак с удивлением осознал, что вокруг вовсю буйствует весна, пригревает солнце и мир видится уже не через серую пелену, а разноцветными красками, хотя оттенков было не так уж и много. Но все равно Спартак очумело глазел по сторонам, вдыхал чертовски вкусный после камеры воздух и потихоньку понимал, что жизнь продолжается. И пусть сия жизнь наверняка готовит ему очередные фортели и кренделя, от которых он уже порядком устал, но, если честно, все же эти сюрпризы куда лучше тупого меряния шагами крохотной одиночки с маленьким, густо зарешеченным окошком под самым потолком...
В цепи охранников произошло движение, собаки не лаяли уже, а хрипели, оскаленные морды прямо-таки пузырились от пены. Толпа людей в робах (среди которых чем-то неуловимым выделялось человек десять-пятнадцать) тоже колыхнулась, однако многие позволили себе лишь переменить позу.
Из оцепления выступили двое с офицерскими погонами: капитан с помятым лицом и красными, будто с недосыпа, глазами и высокий молодой лейтенантик с кожаной папкой в руках.
- Построиться! - хриплым голосом гавкнул капитан и потянулся за папкой.
Сидящие вразнобой поднялись на ноги, построились в две кривые шеренги. Спартак машинально прикинул, что одновагонников набирается человек пятьдесят.
- Значит, так, осужденные! Я начальник этапа капитан Никонов. Рядом со мной мой заместитель лейтенант Виноградов. Короче, сейчас я называю фамилии, и каждый быстро называет свое имя, отчество, статью и срок. Поехали, в общем. Абаладзе!..
В ходе переклички Спартак, сам не зная почему, вслушивался в выкрикиваемые ответы. Статьи большей частью были политические, но попадались и сугубо уголовные. Со своего места он не мог рассмотреть "уголков", но у него отчего-то возникла уверенность, что именно они выделялись на фоне прочего контингента. Дошла очередь и до него, и он крикнул в ответ на свою фамилию:
- Осужденный Котляревский, Спартак Романович, статья 58-1-б22, пятнадцать лет.
Капитан, закончив перекличку, во время которой он что-то отмечал в бумагах, захлопнул папку, передал ее лейтенанту и заорал:
- Значит, так, этап, сюда слушай! Порядок следования до места назначения следующий: кормежка три раза в сутки, по нужде два раза, по одному курить запрещается. Нарушителям - карцер. При остановках курение запрещается всем, разговоры запрещены. Вопросы? Нет вопросов. Тогда в вагон, живо!
Вновь зашлись лаем собаки, на время переклички вроде бы поутихшие, и этапники, подхватив вещмешки с немудреными пожитками, по одному полезли в открытую дверь вагона. Дождавшись своей очереди, Спартак также подтянулся и под аккомпанемент беззлобного и уже привычного окрика конвойного с автоматом наперевес: "А ну, живее!" - оказался внутри вагона, в котором зекам предстояло следовать... А куда, собственно, следовать-то? Наверняка же он должен об этом знать, но разум и память вышли на перекур. Ничего, сказал Спартак, скоро все выяснится.
Он с искренним любопытством огляделся.
Внутри вагон напоминал обыкновенный купейный, разве что из девяти купе пять, предназначенных для арестантов, были отделены от коридора не сплошной перегородкой, а решеткой, сквозь которую надзиратели прекрасно видят все, что творится в камерах. Решетка эта идет на всю высоту вагона, доверху, и оттого нет багажных антресолей из купе над коридором. Окна коридорной стороны - обычные, но снаружи забраны такой же косой решеткой. А в арестантском купе окна нет - лишь маленький, тоже обрешеченный, слепыш на уровне вторых полок (вот потому и кажется вагон багажным). Дверь в купе - раздвижная: железная рама, тоже обрешеченная. Из пяти арестантских купе только четыре использовались как общие камеры, а пятое было разделено пополам - два узких полукупе с одной нижней и одной верхней полкой, как у проводников... наверное, это и есть помянутый карцер. Печки-буржуйки, видимо, по причине наступившей календарной весны, в вагоне не наблюдалось. Спартаку вспомнились курсантские годы и армия (там форма одежды устанавливалась не в зависимости от погодных условий, а по приказу о переходе на летнюю или зимнюю форму одежды), и он грустно усмехнулся.
Толкаясь, зеки располагались на нарах, причем, как заметил Спартак, места на среднем ярусе деловито, незаметно и споро оккупировали именно те, кого Спартак выделил из общей массы. Блатные. Они действительно отличались от остальных - даже однотипные, в общем-то, робы носили как-то неуловимо по-своему...
Дверь, со скрипом проехав по направляющим, закрылась, лязгнул засов, надрывный лай подутих. Капитан что-то скомандовал конвою, послышался дробный топот солдат, спешивших занять свои места, а потом раздался свисток паровоза. Вагон дернулся, клацнув сцепкой, как ружейным затвором. "Внимание, товарищи, - вяло подумал Спартак, - очередная эпопея Котляревского начинается! И даже не эпопея, а этапея..."

* * *

Маневренный паровоз оттащил вагон на другой путь, где под матерок станционных работяг его прицепили к эшелону. И наконец поезд тронулся.
Поехали.
Блатные ребята вели себя совсем как отправляющиеся на курорт отпускники - они похохатывали, о чем-то переговаривались, один выудил из "сидора" засаленную колоду карт - явно самодельных... Полное складывалось впечатление, что уголовники прекрасно друг с другом знакомы, и уже не первый год.
- Во, глянь, урки загоношились, - вроде ни к кому не обращаясь, вполголоса проворчал сосед Спартака, дядька с землистого цвета лицом. - Им-то что, считай, на родину возвращаются - им что тюрьма, что лагерь, все одно дом отчий. Тут-то они пока тихие, сучары, потому как их меньше, не то, говорят, мигом бы свои законы понаустанавливали...
- Кто говорит? - повернувшись к собеседнику, лениво поинтересовался Спартак.
Разговаривать ни с кем не хотелось напрочь, но и молчать всю дорогу тоже было невозможно.
- Во даешь! - удивленно протянул дядька. - Ты откуда такой свалился? Или тебя, хе-хе, прямо с улицы сюда определили? Пока до трибунала в тюряге сидели, а потом этапа дожидались, это самая популярная тема в камере у нас была, окромя, конечно, баб... Мне-то повезло, в моей "хате" в основном из плена освобожденные сидели, а вот про другие камеры, где этих тварей больше было, много чего паскудного говорят. Неужто не слыхал?
- Да вот вышло так, что я и до, и после приговора в одиночке сидел, - ответил Спартак.
Про свое шапочное знакомство с некоторыми воровскими привычками, почерпнутое в процессе общения с Марселем, он пока решил не распространяться. Бог его знает, как на это отреагируют попутчики... Этот дядька, к примеру. Сразу видать, что блатных он, мягко говоря, не жалует.
- Может, расскажешь, куда направляемся? Меня Спартак зовут.
- Гвардии сержант Федор Барабанов, - отрапортовал дядька, крепко пожимая протянутую руку. - Бывший фронтовик, танкист, на втором годе войны в плен попал, теперь наши освободили и сюда вот по 58-1-б определили... А ты че, не русский, что ли?
- Это почему еще?
- Имя уж больно заковыристое.
- В честь одного бойца из Древнего Рима назвали, - кратко ответил Спартак.
- Эвона... А куда едем, сам до конца не знаю. По дороге конвоиры болтали, я послушал, но и они, кажись, не до конца в курсе... Определили нас с тобой, брат, в этап, направляющийся то ли в Беломорско-Балтийский ИТЛ, то ли в Соловецкий ИТЛ, то ли на комбинат НКВД, что на Кольском полуострове, слыхал о таком? Короче, лес валить будем. А где именно - какая разница? Главное, что не в Воркуте. Там холодно.
Колеса перестукивались на многочисленных стрелках, за окошком, расположенным в коридоре напротив зарешеченной двери камеры, мелькали какие-то фабричные районы Москвы, хотя рассмотреть что-то через грязное стекло было почти невозможно.
- А я вот слыхал, - вступил в разговор третий сосед Спартака и Федора, молодой парень с интеллигентскими усиками, - что будем мы там строительством заниматься. Какой-то комбинат горнодобывающий возводить. А может, канал восстанавливать23. Меня Виктором зовут. Виктор Мозговой, - добавил он, протягивая руку. - Может, вместе будем держаться? Вместе проще, честное слово, и с этими, - он скосил глаза на сторону, где резались в карты блатные, и понизил голос совсем уж до еле слышного шепота, - проблем меньше.
- Ты что, опытный сиделец? - спросил Спартак.
- Да какое там, первый раз. Меня в Москву тоже этапом доставили, из Орла. В нашей камере, - он криво усмехнулся, - еще ничего, а вот в соседней, там урок больше было, такой беспредел сразу после отправки начался, страх! И вещи, что получше, себе забирали, и пайку, а кто поодиночке пробовал возмутиться, так отмутузили, что кровью харкали...
- А что ж конвой? - спросил Спартак.
- А ничего конвой! Что ему, больше всех надо? Не убили, и слава богу. Мы для них третий сорт, изменники Родины, а урки - они ж свои, они Родину не предавали!.. Вот такая, брат, философия.
- Н-да, веселые перспективки нас ожидают, - протянул Спартак.
- Это еще что, - сказал Виктор. - А про лагеря такое рассказывают...
- А ты верь больше всему, что люди болтают, - ворчливо заметил Федор. - Сами небось в лагере-то не были, а байки травить горазды, а такие вот, как ты, панику и распускают! На фронте тебе быстро бы за паникерство всыпали по первое число, в штрафную роту - и все дела...
- Да ладно, мужики, и в лагерях люди живут, - вклинился в их спор Спартак.
- Живут, - мрачно вздохнул Федор, - только и я слышал, что верховодят там такие вот, - он мотнул головой в сторону блатных, - и тут важно, как себя человек с первого дня поведет, как на этапе себя покажет. Молва - она быстрее приказа летит. Не успеешь на место прибыть, а там про тебя уже все известно... Ладно, - он махнул рукой, - живы будем - не помрем.
Меж тем обитатели "купе" уже распределились по полкам. Какое-то время ехали молча. Каждый думал о своем, Спартак в который раз вспоминал Беату, потом его воспоминания по какой-то прихоти сознания переключились на Марселя. Наверное, обстановка навевала. Интересно, что бы непутевый сосед на его месте делал? Хотя тут и гадать нечего: Марсель сидел бы аккурат над ним, там, где с самого начала, словно по молчаливой договоренности, расположились блатные, причем он, как пить дать, был бы у них за главаря, атамана, вождя - правильное подчеркнуть. Не иначе придется вспоминать кое-какие выражения бывшего соседушки по квартире и манеру разговора...
Эшелон выбрался за пределы Москвы, стук колес в отсутствие многочисленных стрелок стал ритмичным, за окошком замелькали деревья. Что-то переменилось в вагонной атмосфере: из коридора донесся шум, лязг, приглушенная ругань, и, словно в ответ на эти звуки, на средней полке среди блатных тоже наметилось оживление, карты из их рук, как по мановению волшебной палочки, испарились.
- Чего это, а? - вслух поинтересовался Федор, оторвав Спартака от его размышлений.
- Скорее всего, кормить будут, - ответил с усмешкой Виктор. - Только особо не радуйтесь, щас узнаете, чем на этапе потчуют.
Точно услышав его слова, возле двери показался мрачный сержант-конвоир.
- Ну че, зеки, хавка пришла, - процедил он и высыпал прямо на пол через решетку ворох сухой, как осенняя листва, воблы, затем выложил горку ломтей хлеба, посыпанного сверху чем-то белым, напоминающим сахар. - Горячего приварка вам, рвань, не положено, уж не обессудьте!24
- Командир, а как насчет водицы? - заикнулся кто-то.
Вода в паек, по всей видимости, не входила.
- Может, тебе еще и какаву подать? - заржал в ответ конвоир. - Жрите давайте, а то и это отниму!
Сержант еще раз окинул взглядом "купе" и прошел дальше по коридору, за ним пыхтел солдатик, тащивший холстяной мешок, - не иначе с воблой и хлебом.
Едва военнослужащие люди скрылись из виду, как с "блатной" полки проворно соскочил жилистый субъект и деловито принялся собирать в охапку хлеб. Руки его были практически синими от бессчетных наколок. Спартак несколько секунд понаблюдал за хлебоуборочным процессом, а когда заметил, что обколотый вознамерился экспроприировать весь хлеб подчистую, сказал негромко:
- Эй, мужчина, а вам не многовато будет?
Субъект на миг замер, потом медленно выпрямился и, с прищуром глядя на Спартака, просипел:
- Че? Тебе кто разрешил пасть разинуть, фря? Че ты тут балакаешь? Брысь на шконку, и чтоб я тебя искал долго-долго!
- Лишнее на место положи, - глядя ему прямо в глаза, тихо, но твердо произнес Спартак.
Рядом с ним угрюмо, но решительно засопел Федор.
Расписной глянул на своих, вроде бы ища поддержки, но, как заметил Спартак, главным образом он смотрел на плотного, невысокого человека, сидевшего по-турецки в самом углу полки. По едва ощутимым деталям, а скорее даже инстинктивно Спартак понял, что это вожак, главарь, пахан. Тот едва заметно мотнул головой. Зек тут же положил куски хлеба обратно, оставив себе пять ломтей, прихватил пять же воблин, протянул своим и, недобро оглянувшись на Спартака, но все же не сказав ни слова, полез наверх. Остальные заключенные суетливо разобрали пайки, Федор передал порции сидящим на третьем ярусе и, взяв свою, вернулся на место. Взял пайку и Спартак - хлеб действительно оказался негусто присыпан сахаром.
- Мужики, - жуя, проговорил Виктор, - вы воблу до поры оставьте, иначе жажда замучает, а воды у конвоя не допросишься. Вот будет какой полустанок или станция, может, дадут водицы, тогда и вобла в дело пойдет.
Федор, неторопливо, стараясь не уронить ни крошки и не просыпать сахар, откусывая от своего ломтя, сказал:
- Да, негусто. На таких харчах не разжиреешь.
- Это еще что! Хорошо, что хоть это есть! - криво усмехнулся Виктор. - Вот когда я до Москвы ехал, так нас совсем не кормили. Пришел конвойный и объявил, что сегодня жрать никто не будет, на вас, мол, не выдано! Хорошо, воду давали два раза.
- Это как? - изумленно спросил Спартак.
- А так! Им-то какое дело, урчит у тебя в брюхе или нет... Ты теперь поосторожней, кстати, будь. То, что блатные так просто на попятный пошли, еще ничего не значит, - выберут момент и припомнят.
- Так что, молчать надо было? - вскинулся Федор.
- Почему молчать, я не про то! Просто осторожней надо теперь быть, - обиженно пробормотал Виктор.
День медленно клонился к вечеру, разговоры сами собой прекратились, ехали молча, только на средней полке негромко переговаривались - игра в карты продолжалась. Спартак сидел привалившись к стенке "купе" и закрыв глаза. В голове было пусто и гулко, ни мыслей, ни образов, ни желаний. И незаметно для себя погрузился в дрему.
Проснулся он как от толчка. Стемнело, поезд, оказывается, стоит на каком-то полустанке. Виктор, видимо, тоже проснувшийся от отсутствия уже ставшим привычным перестука колес на стыках рельсов, крутил головой и вытягивал шею, пытаясь что-либо рассмотреть сквозь прутья решетки на окне в коридоре.
- Долго я? - спросил его Спартак.
- Да не знаю, я сам задремал, - отмахнулся Виктор. - Судя по тому, что уже темно, а выехали мы с утра, наверное, где-то между Москвой и Бологое... Может, после станции воды принесут, - с надеждой добавил он.
Состав дернулся и вновь стал набирать ход, в окне поплыли огни редких станционных фонарей. Спустя некоторое время показался конвоир, не тот, что раздавал хлеб и воблу, - другой, с погонами ефрейтора. Вот чудо-то! - в одной пятерне он сжимал ручки нескольких мятых алюминиевых кружек, а в другой держал ведро с водой.
- Так, граждане осужденные, - скучающе произнес ефрейтор, - быстро по одному к решетке на водопой. Кто пропустит, пусть потом не жалуется, ночью дрыхнуть надо, а не сейчас. Вишь, бля, разнежились! Совесть-то спать не мешает?
Вновь первыми отоварились блатные. На этот раз Спартак промолчал, тем более что те наглеть не пытались, взяли по кружке, причем воду наверх снова подавал тот же урка. Вслед за блатарями получили свою порцию и остальные. Ефрейтор пошел дальше, его голос, повторявший те же слова, послышался у соседней камеры.
Спартак достал припрятанную с "обеда" воблу, впился в нее зубами... Точнее, попытался впиться. Вобла была твердой как камень и соленой до тошноты. Виктор оказался прав на сто кругов - действительно, пить захотелось тут же и зверски. И мутная вода в кружке, за версту отдающая ржавчиной, показалась напитком повкуснее "Лагидзе". Впрочем, и соленая вобла, и горькая вода закончились весьма быстро. Опять послышались шаги конвоира: давешний ефрейтор собирал кружки. Зеки торопливо допивали.
- Начальник, хрычку-то можно затянуть? - донесся голос с полки блатных.
- Ладно, курите, ежели кто хочет, - обернувшись, сказал ефрейтор. - Только толпой дымите, по одному потом не дам.
По камере пронеслось оживление, пассажиры купейного вагона с решетками полезли в мешки, доставая кисеты и листки бумаги, торопливо сворачивали самокрутки. Те же, кто подобным богатством не обладал, с жадностью втягивали носом воздух и наблюдали за счастливчиками, которые, как заметил Спартак, делиться с соседями отнюдь не торопились. Порывшись в своем "сидоре", он достал кисет, свернул цигарку и, мгновение поколебавшись, протянул кисет Федору. И подумал грустно: "Эх, Федя, знал бы ты, чей табачок куришь..."
Федор торопливо, но ловко, не просыпав ни крошки драгоценного табака, свернул папироску.
- Так по куреву соскучился, спасу нет! Мой-то запасец перед отправкой эти гады вертухаи отобрали, чтоб им пусто было...
Ефрейтор сквозь решетку от самодельной бензиновой зажигалки дал прикурить одному сидельцу, остальные по очереди прикуривали друг у друга. Камеру заволокли клубы терпкого дыма. Папироска закончилась еще быстрее, чем вобла с водой. Обжигая пальцы, Спартак затушил микроскопический окурок и поискал глазами, куда бы его выбросить. Остальные бросали окурки на пол, но Спартак, мигом вспомнив Марселя, не поленился, дошел до окошечка и щелчком отправил свой в ночь. И, возвращаясь на место, перехватил цепкий взгляд главного уркагана.
Из соседней камеры послышался вопль:
- Часовой, на оправку веди!
Чуть погодя - еще один вопль. И еще. Как заезженная пластинка.
Мимо купе Спартака неторопливо прошаркал конвоир, что-то бормоча под нос, потом заскрежетал отпираемый замок, заскрипела открываемая дверь.
- Лицом к стене, руки за спину! Зассыха...
Вновь лязг двери, клацанье замка, приказ: "Пошел вперед!"
"А ведь и мне придется так же", - подумал Спартак. Стемнело окончательно, в коридоре зажглись тусклые зарешеченные плафоны. Разговоры, и без того не слишком-то оживленные, вновь стихли, и постепенно камера погрузилась в тревожный сон, перемежаемый покашливанием.
Поезд летел сквозь ночь на север, изредка останавливаясь на крошечных станциях, чтобы пропустить воинские эшелоны, мчащиеся на запад. По коридору, без всякой системы и графика, время от времени проходили охранники. Стучали колеса, размеренно позвякивала какая-то незакрепленная хреновника в тамбуре.
Приспичило Спартаку лишь под утро, когда лампы уже не горели. Помявшись, он повторил памятный со вчерашнего вечера ритуал вызова конвоя. И все повторилось - заявился ефрейтор, Спартак, заложив руки за спину и глядя в стену, стоял смирно, пока тот возился с замком и откатывал дверь, затем вышел в коридор, вновь встал лицом к стене, пока дверь закрывалась, и по команде наконец-то двинулся в торец вагона, зашел в сортир...
Мамочки мои дорогие, да кто ж так засрать-то все вокруг успел? Когда? Или этот милый вагончик не мыли с момента постройки?..
Видимо, для предотвращения побегов, быстроты оборота (да и вообще чтобы арестант не расслаблялся попусту), дверь в туалет не закрывалась вовсе, и, наблюдая за процессом оправки, конвоир из тамбура раздраженными возгласами подбадривал:
- Давай-давай, шустрее, ты тут не один! Ну, все? Сворачивайся. Хватит, я тебе сказал!
Закончив свои дела, Спартак едва успел коснуться краника умывальника, как сволочной ефрейтор прямо-таки взревел: "А ну, не трожь, гнида! Сломаешь. Выходи!"
...День тянулся, как две капли воды похожий на вчерашний - кормили той же воблой и хлебом, правда, на этот раз без сахара, дважды давали напиться, четыре раза конвой милостиво разрешал курить (Спартак опять делился с Федором), выводили на оправку.
На исходе второй ночи прибыли в Ленинград - Спартак понял это, с трудом разглядев очертания города в мутном окне, просто понял, и все. Верхним чутьем унюхал. И ему окончательно поплохело.
Тут стояли долго, по некоторым звукам, доносившимся из-за стен вагона, переговорам путевых рабочих, проверявших колесные пары, Спартак предположил, что к их составу прицепили еще один арестантский вагон - привет, братья заключенные. Конвой ходил злой, на все вопросы и просьбы отвечал матюгами, в соседней камере, судя по всему, кому-то прикладом по хребту прилетело. Пока стояли, явился давешний капитан с неизменным лейтенантом, провели перекличку, Спартак, услышав свою фамилию, ответил уже привычно. Отправились далеко за полдень. Снова тянулись километры, на каком-то безымянном полустанке перекличку провели еще раз. На средней полке продолжалась игра - оттуда доносились азартные возгласы, непонятные фразы типа: "Цинковый, дуй на место!", "При рамсе вольты не канают", "Ну че, на тыщу мух или на налепки?"

Глава третья
Новые впечатления и новые пассажиры

В купе начальника этапа осторожно постучались. Капитан чертыхнулся, убрал от греха бутылку беленькой и стакан. Сказал раздраженно:
- Ну?
- Разрешите, товарищ капитан?
- Ну давай, давай, разрешил уже! Не тяни, что там у тебя, выкладывай. Да не стой столбом, шея заболит на тебя смотреть, присядь!
- Беда, Павел Терентьевич, - продолжая стоять, дрожащими губами проговорил лейтенант, - ЧП у нас.
- Чего ты несешь, какое еще ЧП?.. - переспросил капитан, и только что выпитая водка немедленно попросилась назад. - Да сядь ты, в конце концов! И не мямли, говори толком!
Лейтенант сел, нервно теребя в руках папку с документами.
- Значит, так. На последней проверке контингента выявлено наличие отсутствия осужденного...
- Что значит - "наличие отсутствия"? - повышая голос и привстав с полки, перебил капитан, шея его начала наливаться красным. Лейтенант опять вскочил. - Ты сам себя слышишь?! Чего ты мне тут впариваешь?
- В результате последней проверки заключенных, проведенной на остановке в Петрозаводске, обнаружено несоответствие количества фактически находящихся в этапе заключенных количеству, указанному в сопроводительных документах, товарищ капитан! Повторная проверка дала тот же результат: одного не хватает...
Капитан грузно осел обратно на полку и тихо спросил, глядя в стол:
- Это что же, получается, рывок? Как, когда?..
- Никак нет, товарищ капитан, не рывок! Все заключенные на месте.
Капитан резко вскинул голову:
- Ты что, сволочь, издеваешься?!
- Павел Терентьевич, послушайте, пожалуйста, я все могу объяснить! - затараторил лейтенант.
- Так объясняй, что ты тут кота за яйца мне тянешь!
- Вот, взгляните, - дрожащими пальцами лейтенант выудил из папки лист бумаги и положил перед капитаном. - Видите, это ведомость учета находящихся на этапе заключенных с учетом принятых в Ленинграде.
- Ты по-русски-то говорить умеешь?.. Ну?
- Обратите внимание вот сюда. В Ленинграде мы приняли на этап осужденного по статье пятьдесят восьмой, пункт один-а, некоего Ирвина Хейкиннхеймме. Номер шестьдесят пять, видите?
- Да вижу, не слепой! И что?
- Ну вот смотрите: его фамилия в графу не уместилась, так ее на следующую строчку перенесли! А теперь на нумерацию взгляните, видите - перенесенная часть фамилии тоже пронумерована!
- Дай-ка сюда.
Капитан выхватил из его рук ведомость, быстро пробежал глазами, посмотрел на "итого". Отшвырнул, уперся локтями в столешницу. Шарахнул кулаком по стене.
- Ты понимаешь, что это означает?! Ты понимаешь, что с нас спросят не по переносу этому гребаному, а по бумагам, в которых черным по белому указано количество заключенных, которых ты принял к этапу!
Он стремительно наклонился, подхватил ведомость и ткнул пальцем в самый конец списка, где красовалось число "сто двадцать восемь" - общее число осужденных по списку.
- Кто принимал в Ленинграде контингент?
Лейтенант отвел взгляд.
- Кто, я тебя, сука, спрашиваю?!
- Я, товарищ капитан...
- Так какого же хрена ты просмотрел? Бухой был? Ты понимаешь, что за это нас с тобой под трибунал отправят, никто не будет разбираться и слушать, чего да как случилось?!
Капитан махнул рукой, вновь наклонился, достал из-под стола бутылку и стакан, налил до краев и залпом выпил. Вытер губы тыльной стороной ладони, откинулся к стенке купе и надолго замолчал. Лейтенант с побелевшим еще больше, хотя это казалось невозможным, лицом нетерпеливо ждал подсказки.
- Значит, слушай сюда, - вновь подавшись к столу, сказал капитан. Глаза у него блеснули. - И сядь ты уже!
Лейтенант присел на край полки напротив.
- Слушай меня внимательно. Делаем следующее - скоро у нас остановка будет, в... как там его... тьфу, короче по графику движения посмотришь. Берешь двух сержантов, причем тех, с которыми принимал зеков в Ленинграде, понял? И как только остановимся, находишь мне какого-нибудь финна, лучше всего по-русски не балакающего - их здесь как грязи. Ясно?
- Какого финна, товарищ капитан? - непонимающе вылупил глаза лейтенант.
- Да, мать твою, любого! - заорал капитан. - Ты ни фига не понял? В ведомости у нас сколько человек? Сто двадцать восемь? Вот и сдавать мы с тобой будем сто двадцать восемь, сколько положено.
- А статья, год рождения, остальные графы?
- Сам заполнишь! Напишешь пятьдесят восьмую, пункт один-а, и все дела. И смотри, дорогой, и до этих своих мудаков-сержантов доведи: ежели что не так, ежели хоть одна гнида языком трепать станет, все в таком вагоне прокатимся, только уже в других купе, понял?
- А на месте как же?..
- А тебе какое дело? Мы подотчетных в полном комплекте сдадим - остальное не наша забота. Пусть сами там разбираются.
- А финн этот, он же болтать будет!
- Вот поэтому я и объясняю: хорошо бы он по-русски ни бельмеса не понимал и не говорил. Да, впрочем, даже и будет он что-то там лопотать, кто его слушать станет, ты сам посуди?! Эти, - он неопределенно мотнул головой, - каждый второй, не считая первого, о своей невиновности блеют! Так что насчет этого я не волнуюсь. Задача ясна?
- Так точно, товарищ капитан! - вскочил лейтенант.
- Давай, Владимир Петрович, выполняй. И душевно тебя прошу, - тут его глаза нехорошо сощурились, - чтоб в этот раз комар носа не подточил! Действуй.
- Есть! - лейтенант повернулся и вышел из купе, осторожно задвинув дверь.
Капитан несколько минут просидел, глядя на закрытую дверь, в которой отражалось окно, затем вздохнул, налил себе еще дозу и медленно выпил.
Вскоре состав в очередной раз остановился.

* * *

...Спартака разбудили доносящиеся снаружи выстрелы; тело отреагировало мгновенно, не дожидаясь, пока проснется мозг. Он скатился с нар, еще ничего толком не соображая, забился под лавку, лихорадочно зашарил вокруг в поисках оружия.
Белофинны напали!
Стоп, какие белофинны? Я же в поезде...
Краем глаза он заметил, что очень похоже среагировали и многие фронтовики - ссыпались с полок, рассредоточились по углам, пытаясь укрыться от прямого огня.
Душераздирающий вопль издал паровоз и вопил, вопил, вопил...
Спартак проснулся окончательно, помотал головой. Поезд стоял на каком-то полустанке, снаружи доносилась хаотическая пальба - стреляли, судя по звукам, из винтовок, пистолетов, автоматов, галдели что-то бессвязное на разные голоса... но палили явно не по вагонам - потому как стекла не сыпались, не летела щепа, ни в кого до сих пор не попали, что было категорически невозможно: стрелки находились возле самого состава...
Рывком распахнулась дверь в тамбур, пустив внутрь холодный воздух, и в коридоре появился давешний лейтенант. В расстегнутой форме. С безумными глазами, перекошенным ртом, с бутылкой в одной руке.
И с автоматом в другой.
"Все, сейчас начнет поливать свинцом..." - понял Спартак и попытался забиться еще глубже под нары.
- Братцы... - плачущим голосом сказал лейтенант, обращаясь к зекам, и по щеке его действительно покатилась мутная слеза. - Братцы, победа! Германцев победили, теперь мир! Война кончилась!..
И вывалился обратно, даже не заперев за собой тамбурную дверь. Спартак переглянулся с Федором. Федор секунду тупо глядел перед собой, потом вскочил и заорал на всю камеру: "Ур-р-ра!!!"
А Спартак отчего-то почувствовал тоску и злость. В конце концов, он тоже воевал, он тоже имеет право радоваться вместе с теми, кто празднует снаружи, а не киснуть в арестантском вагоне...
Состав дернулся и, постепенно набирая ход, покатил дальше. Но спать уже никто не хотел и не мог. Зеки получили новую пищу для разговоров и споров - и урки, и фронтовики обсуждали единственную тему: возможность скорой амнистии. Обсуждали бурно, чуть ли не до потасовки. Одни стояли на том, что амнистия грядет, другие доказывали, что на всех она не распространится.
Спартак в диспуте участия не принимал, лежал на нарах и смотрел в качающийся потолок. Он отчетливо понимал, что если амнистию и объявят, то его самого она уж точно не коснется. И он, успокоенный этой мыслью (а что себя зря терзать - освободят, не освободят?), вновь задремал.

* * *

На очередной остановке со стороны тамбура донеслось азартное сипение, звуки ударов, выкрики вроде: "Он еще брыкается, гад нерусский!.." - и опять глухие тычки. Двое сержантов почти волоком тянули по коридору отчаянно вырывающегося человека. Возле камеры Спартака со товарищи процессия остановилась, из-за спин сержантов протиснулся лейтенант и отпер дверь. Вояки попытались впихнуть несчастного внутрь, но тот каким-то непостижимым образом извернулся и вцепился зубами в руку сержанта.
- Падла! - взревел укушенный, а его напарник, коротко размахнувшись, хрястнул бедолагу по голове автоматным прикладом. Человек рухнул на пол коридора.
- Любимцев, ты его не прибил часом? - озабоченно наклонился над лежащим лейтенант.
- Ничего, товарищ лейтенант, в самый раз, - оскалился сержант, - так сподручней грузить будет.
Закинув автомат за спину, он толкнул второго сержанта, разглядывающего свою прокушенную, кровоточащую ладонь.
- А ну, взяли!
Один схватил лежащего за руки, другой за ноги, и, как мешок с мукой, они кинули трофей на пол камеры, прямо под ноги Спартака. Лейтенант запер дверь, и троица удалилась в конец вагона.
Новенький - совсем старик, лет ему было около шестидесяти - слабо застонал, а Спартак только сейчас заметил, что одет он совершенно иначе: добротные сапоги с непонятным узором, брезентовые штаны и куртка, явно сшитая из выделанной кожи оленя, под которой виднелась синяя, с вышитыми загогулинами на воротнике рубаха. Седые спутанные волосы запачканы кровью, под левым глазом наливался здоровенный синячище. И, что характерно, никаких вещей с собой.
- Саттана перкеле, - пробормотал вновь прибывший и сел, обхватив голову руками, - саттана перкеле...
Обитатели вагона, даже блатные, свешиваясь с полок, разглядывали нового пассажира с неподдельным недоумением и интересом. Значит, подобное здесь не в порядке вещей?..
- Гляди, братва, что за чудо-юдо рыба-кит в нашей камере сидит, - нараспев протянул один и ловко спрыгнул на пол. Опустился на корточки, заглянул гостю в лицо, спросил:
- Ты кто таков, обзовись, чудо!
- Ен уммара тейта... Минула саркее паата...
Урка недоуменно оглянулся и, задрав голову к своим, прокричал:
- Люди, я ни хрена не волоку, что он там лопочет! Зато глянь, Мойка, какие у этого фраера шмотки!
Над краем полки показалось лицо главаря.
- Да, шмотье знатное, - согласился Мойка. - Только что-то оно этому деду не по рангу будет, я думаю. Да и сапоги вроде как тесноваты ему, того и гляди сотрет, бедняга, ножки в кровь.
Блатные дружно заржали.
- А вот мне, пожалуй, в самый раз будут. Ухо, а ну кинь-ка мне, я тут примерю...
Урка, которого Мойка назвал Ухо, тут же вновь наклонился над страдальцем:
- А ну, давай сымай колеса, живенько! Слыхал, что бугор приказал?
Седой сидел, вообще не реагируя на происходящее; тогда Ухо попытался стянуть с него сапог - и тут же отскочил в сторону, получив сильный тычок в колено и шипя от боли.
- Ах ты ж сука! Ладно, сам напросился...
В его руке тускло блеснула заточенная ложка. Ухо приблизил сверкнувшую металлическую полоску к глазам бедолаги и, брызгая слюной, прошипел:
- А ну скидывай сапоги, сучий потрох, шнифты вырежу!
Сверху спрыгнул еще один уголовник...
Где-то Спартак уже слышал этот тарабарский язык, на котором говорил бедолага. Что-то очень знакомое. Давно забытое и тем не менее знакомое. В Лондоне? Да ну, ничуть на английский не похоже. Не немецкий и не польский...
Тем временем таинственный старик, не отрывая глаз от заточки, принялся стаскивать сапог, бормоча свое "саттана перкеле", стянул, швырнул Уху, взялся за второй. Ухо подобрал обувку и передал наверх. Приказал, подкрепляя свои слова жестами:
- Клифт тоже сымай.
На этот раз ему не пришлось дважды повторять - человек быстро стянул куртку и, сказавши отчетливо: "Меннэ пойс!" - бросил на пол. Ухо, гадко улыбаясь, попытался надеть ее, но мешала зажатая в кулаке заточка.
- Да она тебе на одно плечо налезет, - ухмыльнулся второй урка и, выхватив у него куртку, напялил на себя. - Во, глянь, как на меня шита! А тебе штаны в самую пору будут.
В этот момент в голове Спартака что-то щелкнуло. Черт побери, "саттана перкеле" - это ж по-фински как раз и есть "черт побери"! Ну точно! А ну-ка, напряги память, Спартак, как там по-ихнему...
- Терве25, - тщательно выговаривая забытое слово, произнес он, наклонившись к гостю.
Тот резко вскинул голову.
- Микя он сукунименне? Олеттеко суомалайнен?26 - с трудом подбирая слова, продолжил Спартак. Перед отправкой на "зимнюю войну" их заставляли учить кое-какие фразы из русско-финского разговорника - и надо же, пригодилось, смотри-ка...
Все недоуменно таращились на Спартака, Ухо так и застыл с разинутой пастью.
- Олен суомалайнен, - ответил дед. - Нимени он Хямме Муллоннен. Пухуттеко суомеа?27
Между тем Ухо, опомнившись, вновь вознамерился во что бы то ни стало завладеть еще какой-нибудь обновой.
- Так, а ну стоп, мародер! - чувствуя холодок в груди, рявкнул Спартак. - Отставить!
- Ты это кому? - малость опешил Ухо. - Ты это мне? Ты че вагранку крутишь, сука? Ты у меня щас будешь гарнир хавать, босявка, а верзать квасом будешь!
Перехватив заточку, он круговым движением замахнулся на Спартака. Спартак ушел от удара и в свою очередь впечатал кулак в бок зека. Уловил движение за спиной, попытался уклониться, но недостаточно быстро и, получив в ухо, свалился на колени сидящих на полке. Бил второй уголовник, про которого Спартак в суматохе забыл. "Ну вот и кранты, сейчас прирежут, как барана..." Однако, подняв взгляд, он увидел, что Ухо держат вцепившиеся в него Василий и Хямме, а второй уголовник лежит в проходе и над ним, потирая правый кулак, стоит угрюмый Федор. Похоже, поживем еще...
Блатные на полках подняли вой, но вниз спускаться не торопились.
Раздался спокойный голос Мойки, и остальные тотчас замолкли:
- Почто фордыбачишь, пилот? Что ты шорох навел? Этот, - кивок в сторону финна, - тебе кто: сват, брат, кореш? Ты его первый раз видишь. Чего за него мазу держишь, думаешь, ты тут центровой?
После чего Мойка выдал потрясающий монолог - ни одного слова Спартак не понял, однако смысл уловил предельно точно. А смысл был таков:
- Ты, может, думаешь, что конвой будет за тебя заступаться? Здесь, на этапе, возможно! Им в пути мертвые не нужны, это да. Ну, проедешь ты до конца этапа отдельно, может, в карцер тебя упрячут, от греха подальше, а потом-то что? В лагере другой закон - воровской, и по этому закону ты уже приговорен к высшей мере.
- Да? - поднял на Мойку взгляд Спартак. - А что, по закону без предъявления можно человека резать? Ты спросил у него, кто он, откуда? Сам-то кто таков, ты объявился перед людьми?
Мойка удивленно смотрел на Спартака.
- Это что ж за птица с нами в клетку залетела, а? - наконец поинтересовался он. - Давай-ка присядем в сторонке, - и кивнул своим шестеркам. Те быстро освободили уголок на втором, воровском ярусе. - Давай-давай, пообщаемся.
Спартак, оглянувшись на Федора и чуть пожав плечами, полез вслед за Мойкой. Устроившись, Мойка помолчал, глядя на Спартака, у которого возникло ощущение, что тот видит его насквозь, и сказал:
- Ну что ж, похоже, надобно тебе растолковать кое-что... Я на этом этапе смотрящий, ясно? И как смотрящий, людьми поставленный, большую власть тут имею. Люди меня многие знают, а вот ты кто, никому не известно. Так что мои решения, - тут Мойка улыбнулся, - ты можешь обжаловать, как на место прибудем. Там авторитетные люди есть - Крест, Туз, Марсель. Посмотрим, что они решат. Только я тебе заранее скажу: покойничек ты, хоть и дышишь пока... Вот такие у тебя першпективы, фраерок.
Опаньки! Марсель! Неужто старый знакомец? Да нет, не бывает таких совпадений. А вдруг?! Терять Спартаку, судя по всему, нечего, тут Мойка прав, не в поезде, так в лагере точно порежут...
- Марсель, говоришь, решать будет? - небрежно, вроде как даже лениво, проговорил Спартак. - Это какой же Марсель - питерский? Не с Васьки28 случаем?
Мойка недоуменно поднял брови; заметно было, что вор не ожидал такого поворота в беседе.
- Которого во Львове на сходняке едва мусора не замели, но он слинял успешно? - продолжал Спартак, видя уже, что попал он, в точку попал, наш это Марсель, старая сволочь!
- Ну допустим, - нехотя проговорил Мойка, - а ты-то тут с какого боку шьешься?
- А ты поинтересуйся, с кем Марсель с того сходняка ноги уносил. А потом мы с тобой, ежели желание не пропадет, еще побалакаем, - закрепляя успех и внутренне ликуя, проговорил Спартак.
- Так ты Марселя кореш будешь? - в глазах Мойки мелькнул огонек недоверия.
- Можно и так сказать, - уклончиво ответил Спартак.
Пусть "уголки" пока в непонятках побудут, а там и Марсель, глядишь, сам объявится...
- Ладно, пошел я к себе, не хворайте тут! И финну вещи верните. За него я ответ держать буду, ежели что.
Спартак спрыгнул вниз и скромно сел на свое место.
Ухо, бросив на Спартака злобный взгляд, и второй уголовник полезли наверх. Сверху тут же послышалось бурное обсуждение, но разговор шел с таким большим количеством жаргонных выражений, что Спартак вообще ничего не понимал. Несколько раз прозвучало имя Марселя. А спустя некоторое время на пол шлепнулись сапоги и куртка.
Пока Спартак вел переговоры с Мойкой, Федор усадил финна на полку и кое-как перевязал ему голову нашедшейся в его мешке тряпицей.
Подобрав с пола куртку и сапоги, Спартак протянул их Хямме. Помялся и, запинаясь, выдал:
- Пидяа киинни, уюстяа вяа, кукан ей тяассяа еняа лоуккаа синуа29.
- Вилпиттоомат киитоксени, - с чувством ответил ему Хямме, протягивая руку, - эн унохда ситяа!30
Спартак ни хрена не понял, устало присел к стенке и прикрыл глаза. Подумал: "Да, чero у меня никак не отнять, так это умения влипать е различные истории. Теперь еще и Марселя приплел... Эх, ладно, доберемся до места - там видно будет, как из всего этого выпутываться".
Увлекательное путешествие по просторам Родины продолжалось. Спартак беседовал с Хямме, вспоминал все больше финских слов из разговорника и попутно заучивая новые. Более несочетаемых понятий, нежели "Хямме Муллоннен" и "тюрьма", представить себе было трудно. Городской или сельский житель, будь он человеком достаточно сильным, что называется - со стержнем внутри, при определенной сноровке сумеет выжить на зоне, вписаться в тамошнее общество и занять место не на самой низшей ступеньке лагерной иерархической лестницы. Разумеется, будет трудно, разумеется, будет больно. Но это возможно.
Только не для Хямме! Поскольку старь й финн не был ни городским, ни крестьянином. Он был охотником-одиночкой. Последние лет тридцать, после смерти жены, обитал в собственноручно построенной избушке в лесу, жил охотой и рыбалкой, а в городе появлялся только для того, чтобы продать излишек рыбы и мяса и купить крупу, спички, кое-что из одежды, еще какие-то бытовые мелочи... За более чем четверть века Хямме отвык и от людей, и от отношений с людьми, вот в чем дело. "Нельзя жить в обществе и быть свободным от общества", - это все, конечно, правильно, но Хямме-то в обществе не жил! И уж тем более не сможет выжить там, где словосочетание "нельзя быть свободным" приобретало самый что ни на есть буквальный и зловещий смысл...
Простейший пример. Однажды Хямме простодушно поинтересовался, где тут туалет. Спартак не удержался и перевел вопрос финна всем сокамерникам. Никто даже не хихикнул - напротив, мгновенно в "купе" повисла такая тишина, как будто Котляревский сообщил, что знает, как сбежать из вагона и никто беглецов искать не станет. Бедняга Хямме настороженного молчания не заметил. Горя неподдельным желанием помочь страждущему сокамернику, Ухо замолотил по решетке. На шум появился конвойный, и блатарь, изо всех сил сохраняя каменное лицо, попросил его отвести Хямме в туалет. Возвращение бедолаги было апофеозом бесплатного концерта! Такой растерянности пополам с ужасом на лице, таких широко распахнутых, по-детски удивленных глаз Спартаку у людей встречать еще не доводилось. Естественно, все лежали вповалку, в результате чего чуть не схлопотали прикладом от разъяренного конвоира.
Признаться, от хохота не удержался и Спартак... А с другой стороны - что тут такого? Ну, пошутили, ну, посмеялись. В конце концов, у зеков не так уж много поводов развлечься, верно? А будет еще меньше...
Несколько раз Спартак беседовал с Мойкой - его опять же "приглашали" на среднюю полку. Вообще, с того памятного дня у Спартака с блатными установились странные отношения. В разговорах Мойка потихоньку, как-то окольными путями старался выяснить, откуда все же Спартак знает Марселя. Не раз в вопросах Спартак улавливал двойное дно - благо был постоянно настороже. Он пытался отделываться общими фразами, а когда не удавалось, вспоминал блатных корешей Марселя по Питеру, короче, изо всех сил "гнал пургу", так что временами у него самого создавалось впечатление, будто Марсель ему чуть ли не родственник и вся его прошлая жизнь прошла по хазам и малинам среди отпетых уголовников отнюдь не мелкого калибра. Судя по всему, это ему удавалось неплохо - по крайней мере он почувствовал, как изменилось отношение к нему со стороны блатных. Мойка, однако, ни малейшего дружелюбия не выказывал, и несколько раз Спартак перехватывал его мимолетный, словно оценивающий взгляд. И хотя лицо смотрящего было профессионально бесстрастным, всякий раз у Спартака мурашки по спине пробегали.

Глава четвертая
Добро пожаловать в ад

На исходе пятого дня этап прибыл на очередной полустанок. Был май, но здесь еще лежал снег, из строений наблюдалась лишь одинокая будка смотрителя, возле которой безостановочно крутилась поземка, а вокруг был лес, лес, лес. Каковой, судя по всему, и придется валить Спартаку в течение пятнадцати лет...
Конвой завозился, началась беготня, отовсюду доносился яростный стук прикладов по решеткам камер.
- Ну что, бродяги, вот и конечная станция, дальше пешедралом, - озвучил общую мысль Мойка.
Конвой выстроился полукругом у вагонных ступенек, и едва Спартак скатился с них, как услышал дружный оглушающий вопль конвоя: "Садись!" Сия команда уже действовала на всех безотказно - даже бывалые фронтовики, как под разрывами снарядов, невольно пригибались, садились на корточки, вжимая голову в плечи. Ветер пробирал до костей.
"Хитро придумано", - сжал зубы Спартак. Если сидишь на корточках, то центр тяжести смещается, подняться трудно, а вскочить так и вовсе невозможно. Всех сажают тесно, вплотную, плечом к плечу, чтоб мешали друг другу даже пошевелиться. Так что ни о каком массовом броске на конвой и речи быть не могло.
Вдоль поезда горели, громко потрескивая, костры, и при их свете происходила выгрузка на снег, счет, построение, опять счет. Снег набился в легкую обувку и не таял.
Прозвучала команда: "Становись! разберись!.. шаг вправо... шаг влево... без предупреждения... Марш!" В ответ на команду собаки на цепях опять принялись драть глотки. И все двинулись по заснеженной дороге куда-то в сумерки, в сопровождении конвоиров - уже не этапных, одетых в шинели, а лагерных, в полушубках. Впереди ни огонька. Овчарок вели вплотную к арьергарду, дабы колонна не растягивалась, и песики то и дело, ласково так, толкали зеков последнего ряда лапами в спину.
Пронизывающий ветер, сволочь, не стихал ни на секунду, и очень быстро Спартак перестал чувствовать ступни. Двигался он на автомате, не глядя по сторонам, пряча нос в куцый воротник. Сколько они прошли по пустынной дороге, было совершенно непонятно - километров шесть, не меньше. Окрик "Остановиться! Построиться!" он услышал, однако смысл приказа дошел до него, только когда он ткнулся лбом в спину впередиидушего. И поднял голову. Дошли наконец. Лагерный забор - из толстенных бревен, метра три в высоту, с пущенной поверх колючей проволокой, возвышался над ними, как крепостная стена, окруженная, правда, не рвом, а песчаной контрольной полосой и вторым забором - колючкой, наверченной в несколько рядов. На крепостных башнях вышек горели прожектора, и площадка перед входом в шлюз была залита белым светом. Перед воротами их в очередной раз пересчитали. Спартак тряхнул головой и поспешно обратился к начальнику конвоя, рассудив, что только тот может, пока не поздно, разобраться в ситуации с беднягой Хямме. Точнее, попытался обратиться, но получил прикладом ППШ промеж лопаток от ближайшего конвоира и заткнулся на полуслове. А оказавшийся рядом Мойка одними губами сказал:
- В строю гавкать разрешено только овчаркам. Не знал? - и опять бросил на него колючий взгляд...
Наконец и этот пересчет закончился, колонна прошла в промежуток между внешними и внутренними воротами... И тут неожиданно - Спартак аж вздрогнул - врубилась музыка. Из невидимых, но мощных репродукторов жахнуло со всей дури:
Утомленное солнце нежно с морем прощалось, В этот час ты призналась, что нет любви...
Спартаку показалось, что он сходит с ума, настолько жутко было слышать этот романс в этих обстоятельствах, он судорожно огляделся - и увидел ошарашенные, испуганные лица. Кто-то в толпе не то заплакал, не то завыл31...
- Вот мы и дома, - громко сказал Ухо.

* * *

Затем была баня - причем раздевалку, как в глупом детском анекдоте, от самой бани отделяло метров двадцать, которые приходилось преодолевать бегом, в костюме Адама.
Затем была стрижка - практически наголо. Затем выдача воняющей хлоркой одежды, матрасов, подушек и прочего нехитрого лагерного скарба. Зачитывание правил внутреннего распорядка...
К концу всех мытарств Спартак так устал, что готов был лечь прямо на мерзлую землю и закрыть глаза. И пусть его расстреливают на хрен. Хоть за неповиновение, хоть за попытку к бегству.
Единственное, на что он нашел силы, это, приостановившись неподалеку от дежурного оперативника в административном здании и ни к кому конкретно не обращаясь, глядя в пространство, быстро сообщить:
- Этапный конвой посадил в наш вагон случайного человека. Поймал на каком-то полустанке и...
- Разговоры! - опер угрожающе сделал шаг вперед.
- Виноваты они, а отвечать вам, - еще быстрее, пока не прервали, сказал Спартак. - Когда выяснится, что здесь находится человек, которого без постановления суда и...
Тут-то оперативник его и прервал - коротким тычком в зубы...
Барак, похожий не то на сарай, не то на амбар, сырой и холодный. Крошечные окна под самым потолком, похожие на амбразуры. Ряды шконок. Параша неподалеку от выхода - простой жестяной бак, накрытый крышкой.
В полубессознательном состоянии Спартак раскинул матрас на первой попавшейся свободной "кровати", рухнул на него прямо в одежде и отключился.

* * *

Так и начался новый виток в жизни Спартака Котляревского.
Следующий день начался с утренней поверки, однако после завтрака вновь прибывших на работы не погнали - было объявлено, что руководство пошло навстречу пожеланиям, на работы завтра, пока определимся, кто на что годен, так что устраивайтесь, выберите старост, актив, дежурных и прочая, прочая, прочая...
Все, кто ехал в вагоне, оказались в одном бараке, причем воры немедля отделились и отгородились. Вообще, состав лагеря, как очень скоро выяснилось, был весьма пестрым: среди политических были и чечены, и прибалты, и бандеровцы, и поляки; среди блатных встречались и "махновцы", и польские воры, в общем - вся радуга...

* * *

... - Ну и, короче, выяснилось, что ошибочка вышла. Так что этого финна сегодня отправят обратно, - закончил сержант Степанов, переминаясь с ноги на ногу. - Завтра с утра в поселок машина пойдет, подвезет его... а оттуда до станции сам уж как-нибудь, это, дошлепает. Не боярин поди.
И он потупился виновато, примолк, хотя, ежели откровенно, его вины в происшедшем не было ни грамма.
Молчал и Кум, сиречь начальник оперчасти лагеря, - он в этот момент был занят архиважным делом: аккуратно наливал в металлическую кружку кипяток из мятого чайника, немного, на треть примерно. Сержант исподлобья наблюдал за этим процессом.
Каждое утро Кум начинал с этого, с позволения сказать, ритуала - с кипящего чайника и кружки... Нет-нет, ничего необычного и уж тем более подозрительного. Любой из подчиненных Кума, сиречь из сотрудников оперчасти (или, как говорит контингент, абверовских кумовьев), утречком заглянув к своему начальнику и застав его за этим занятием, ничуть увиденному не удивится. Ну разве что решит: "А чего ж в кабинете-то? Проспал Кум, что ли?.."
И будет категорически не прав. Потому что вот уже долгое время в кабинете начальника оперативной части каждое - каждое! - утро начиналось именно с этого.
С ритуала. А иногда - вот как, например, сейчас - ритуал совмещался с работой.
- Ну-ну, продолжай, - бесстрастно подбодрил он сержанта. Отошел от зеркала и достал из ящика стола нож. - Что замолк, а? Я слушаю предельно внимательно.
- Так, собственно, это вроде как и все... - буркнул Степанов.
Кум хмыкнул, вернулся к зеркалу и принялся неторопливо строгать в кружку ломтики хозяйственного мыла. Потом вытер нож, положил обратно в стол, взял кисточку с полки под зеркалом и взбил мыльный раствор в пену. Сказал лениво:
- Все-то оно все... А вот скажи-ка мне, товарищ сержант, как так получилось, что совершенно случайного человека хватают за жабры на каком-то занюханном полустанке, пихают в поезд - заметь, кстати: в спецпоезд - и ни с того ни с сего привозят в лагерь, за порядок в котором отвечаю и я в том числе? Без суда? Без сопроводительных документов?!
Еще чуть-чуть - и голос его сорвался бы на крик.
- Так я ж и говорю: ошибка вышла... - хмуро буркнул сержант.
Кум шумно выдохнул воздух, постоял несколько секунд с закрытыми глазами, потом невозмутимо обмакнул помазок в пену, встряхнул и стал намыливать щеки, глядя в зеркало.
Нет, ребята, что ни говори, а альтернативный путь - только водка. Много водки. Ну, или спирт на крайняк. Но все равно - много спирта... Однако ж, видите ли, спиваться, подобно Хозяину Климову, у Кума душа напрочь не лежала.
- Миленькая ошибочка, - сказал он, не прекращая ритуала бритья. - То есть кто-то из наших будущих постояльцев по дороге ушел в рывок, конвой его профукал и, чтобы не нарушать отчетность, замел ни в чем не повинного финского жителя. Выдал его за беглого, да?
- Выдать-то выдал... - помялся Степанов. - Вот только в рывок никто не уходил. Этот чухон лишним оказался...
Кум бросил помазок в кружку, раскрыл бритву, пару раз провел по ремню, направляя, и приступил к основной части ритуала - собственно к бритью. Спросил:
- Это в каком это смысле - лишним?
- Ну, то есть, там такая ерунда получилась... - путаясь в словах, принялся объяснять сержант, отчего-то глядя на портрет Дзержинского над начальничьим столом. - В общем, в Ленинграде к паровозу прицепили вагон. Лейтенант, который из конвоиров, ведомость переписал, ну, то есть добавил к прежнему списку новые фамилии... Вот, а в том вагоне зек один к нам ехал, тоже чухон, между прочим, а фамилия у него, извиняюсь, Хей-кинн-хейм-ме, - заковыристое слово Степанов произнес медленно и по слогам, однако ж без запинки. - И фамилия эта в строчку, вишь ты, не влезла! И лейтенант перенес ее на следующую строчку. И машинально на той, второй, строчке номер поставил... Вот и получилось, что полфамилии - это один человек, а пол - другой.
- Ага.
Неведомо откуда и неведомо почему в памяти вдруг всплыли звание и фамилия: "поручик Киже", - но кто таков сей поручик и с какого перепуга он вдруг вспомнился, начальник оперчасти не знал.
- И что же, - сказал он и надул щеку для пущей чистоты бритья, - этот, Хренайнен который, доехал до нас?
- Да в лучшем виде!
- А тот... второй финн?
- Дык сегодня обратно отправим... со всеми положенными извинениями...
- А отчетность?
- Товарищ начальник, дык все же сошлось: сколько фамилий - столько людей...
- Но в ведомости-то на одного больше числится! - Товарищ начальник отвернулся от зеркала и пристально посмотрел на Степанова. - Смир-рна, - сказал он.
Сержант мигом вытянулся во фрунт.
- Голубь мы мой, - сказал Кум проникновенно, - ты сам-то понимаешь, что несешь? В ведомости после фамилии любого заключенного ставятся его имя, отчество, дата рождения, статья, срок... И что было написано рядом с фамилией несуществующего финна? Что-то же должно быть написано! Кто-то же должен был вписать в ведомость его данные?!
- Не могу знать, - вздохнул Степанов.
- Ну ладно, - не слушая, продолжал начальник, - кто-то то ли по дурости, то ли по пьяни ошибся. Но там, насколько я знаю, там было двое: капитан и лейтенант. Не считая прочей шушеры при погонах. И никто из них даже не заметил, даже, черт возьми, не заподозрил, что происходит какая-то хрень?!
Сержант молчал, глядя в пол.
- Конечно, не заподозрил! Зачем? Ведомость не сходится - подумаешь! Куда как проще схватить первого попавшегося человечка и вместо мифического зека отправить в лагерь!
- Товарищ начальник, но ведь выяснилось все, ведомость исправим, подчистим... - позволил себе реплику Степанов. Кажется, он искренне не понимал, почему бесится его командир.
"Меня окружают идиоты", - вспомнилась Куму неведомо чья цитата. Хотя, по большому счету, сержант ни в чем не был виноват.
Кум стер пену с бритвы, провел рукой по щеке и результатом остался доволен. Потом еще раз поправил лезвие на ремне и приступил к бритью другой щеки.
Ну да, альтернатива - только водка.
...Паршивее всего ему было по утрам. Начальник оперчасти просыпался и долго лежал на спине с закрытыми глазами, всякий раз по новой привыкая к теперешней реальности, до тошноты постылой, прислушиваясь к лаю собак в питомнике и воплям похмельных сержантов, проводящих перекличку... Утром руки дрожали, как с перепоя, из зеркала таращилась мятая, тупая рожа вертухая. Не хотелось ничего. Хотелось сдохнуть к чертям собачьим... Малодушие, наверное, но - ежели честно, вот ежели положа руку на сердце - у многих ли достанет сил примириться с тем, что весьма успешная карьера чекиста в одночасье вдруг рушится, что самый дорогой на свете человек собственноручно им убит, а сам он, вместо повышения, вместо ответственного участка работы отправляется в глухомань, в какую-то занюханную Карелию - на должность начальника абвера богом забытой зоны? И впереди - ни перспектив, ни будущего, ни возможности что-либо изменить в дальнейшей судьбе... Жизнь, считай, закончилась, так толком и не начавшись.
Ежели честно, то мало у кого хватит сил не спиваться, как, например, начальник лагеря Климов, Хозяин, не свихнуться или... или не застрелиться. (Признаться, мысль о пуле в висок посещала Кума примерно раз в два дня.)
Однако начальник оперчасти не мог, не хотел и не собирался позволять себе опуститься, а тем более демонстрировать собственный депрессняк подчиненным. Вот оттого он и начинал рабочий день с ритуала бритья - неторопливого, тщательнейшего и вдумчивого. Черт подери, как ни банально и как ни высокопарно это звучит, но скрупулезное соблюдение неких бытовых правил, начиная с чистки зубов и заканчивая мытьем посуды, аккуратность во всем - только это позволяло ему держаться на плаву и сохранять человеческий облик. Робинзон ведь выжил? Хотя, говорят, его реальный прототип разучился говорить, держать ложку с вилкой, да и вообще в животное превратился... но мы не на необитаемом острове, нам, товарищи, в зверушек превращаться никак не можно, мы людьми были, людьми и помрем...
- Ладно, - задумчиво пробормотал он, приступая к подбородку. - А и в самом-то деле, все выяснилось, отчетность не нарушена, бедный финн свободен... Вольно, сержант, вольно. Молись богу, которого нет, что у нас не возникло проблем. Ты в бога веришь?
- Никак нет! - возмутился Степанов, однако на миг Куму показалось, что возмущение его было малость неискренним.
- И это правильно, бога нет. А есть материя. Вот и слава материи, что легко отделались.
- Слава... Только не материи, а тому летчику, который насчет финна дежурному доложил, а тот не поленился и проверил. Кабы не они, так чухон у нас бы и закуковал всерьез и надолго...
- Что еще за летчик?
Самое деликатное - это участок под нижней челюстью. Кожа там дрябленькая - а что вы хотите, чай уже не мальчик, - и щетину приходилось удалять с особенной тщательностью. Кума бесили плохо выбритые места.
- Ну, не в смысле - залетный, а в смысле настоящий летчик. Пилот. В том же вагоне ехал, - ответил сержант. - Статья 58-1-б, пятнашка. Автоматчик32, в общем. По фамилии Котляревский.
Чирк.
Проклятье.
Кум мысленно ругнулся, отложил бритву и промакнул порез на скуле полотенцем. Надо будет потом газетку наклеить. Спросил равнодушно, не поворачиваясь к сержанту - чтобы тот не увидел выражения его лица:
- Поляк, что ли?
- Да вроде нет. По-русски, во всяком случае, говорит.
- 58-1-б, значит...
- Так точно.
- А чего так мало дали?
- Не могу знать, - пожал плечами Степанов.
- Ты вот что, сержант... - помолчав, решил Кум и вытер лицо. Порез немного кровоточил, но в целом ритуал был завершен успешно. - Ты дело этого летчика мне принеси-ка. Посмотрим, что за поборник справедливости такой выискался... Уловил? Все, закрыли тему. Еще что?
И пошли обыкновенные доклады, собранные операми за сутки: что слышно в среде контингента, какие там царят умонастроения, кто из авторитетных граждан прибыл с последним этапом и чем это грозит расстановке сил в лагере. Рутина, в общем, но рутина необходимая: должен же начальник оперчасти знать, что делается в подведомственной ему, так сказать, среде обитания?
Пока все было относительно мирно, мелкие стычки и разногласия не в счет...
- ...но, поговаривают, скоро все изменится, - нерешительно сообщил сержант. - Поговаривают, что одна война закончилась, и теперь жди другой...
Кум слушал вполуха, заключенный Котляревский не шел из головы.
Котляревский. Он ненавидел эту фамилию. Старался навсегда стереть ее из памяти - потому что именно она разрушила всю его жизнь, поломала судьбу и загнала в этот медвежий угол. И вроде бы уже забыл, уже успокоился - и на тебе. Спартак собственной персоной.
Т-тварь...

* * *

...Сквозь сон Спартак почувствовал, как его тормошат за плечо, и тут же чья-то сухая и шершавая, как наждачка, ладонь закрыла ему рот. Он дернулся спросонья, машинально ловя руку в болевой захват - рука оказалась крепкой, как полено, - и тут же услышал шепот возле самого уха:
- Тихо. Не шуми. Это я-а.
Спартак рыпнулся еще разок, но хватку ослабил. Ладонь исчезла, он приподнялся на локтях, всмотрелся в полумрак.
Время белых ночей только начиналось, однако в барак сквозь оконца пока еще сочилась серая муть, и он разглядел нависший над шконкой кряжистый силуэт. Грубые черты лица, ясные голубые глаза...
Фу ты, дьявол... Хямми!
Видя, что Спартак проснулся и, более того, в драку лезть не собирается, пожилой финн грузно сел на краешек шконки.
- Я хочу скасать тебе спасипо, - негромко произнес он.
Ну и провались ты... Спартак помотал головой - голова была как туго накачанный футбольный мяч - и не столько спросил, сколько констатировал факт:
- Так ты, хрен чухонский, оказывается, по-русски балакаешь.
Хямми едва заметно усмехнулся в усы.
- Ну, умею немношко...
На это Спартак зевнул во всю пасть и, буркнув: "Не за что", - отвернулся. Финн, однако ж, уходить не думал.
- Ты странный человек, Спартак, - сказал он. - Непонятный. Как и все русские. Почему ты заступился за меня?
Ага, момент истины. Нашел время, рыбоед фигов.
- Потому что я честный, справедливый и добрый, - негромко ответил Спартак, не поворачиваясь. - И вообще очень-очень хороший. Как и все русские. А теперь можно я посплю малость?
- Ты сражался против моей Родины, а теперь ты меня спасаешь... - чуть ли не нараспев сказал Хямми, не слушая. - В тридцать девятом вы говорили, что хотите помочь моей родине, а сами начали войну против нас, вдруг, без предупреждения... Помнишь песню про Суоми-красавицу, с которой вы входили в наш дом?
Спартак отчего-то сразу понял, о чем именно толкует финн.
Мы приходим помочь вам расправиться,
Расплатиться с лихвой за позор.
Принимай нас, Суоми-красавица,
В ожерелье прозрачных озер.
Много лжи в эти годы наверчено,
Чтоб запутать финляндский народ.
Открывай же теперь нам доверчиво
Половинки широких ворот... 33
- И сейчас, победив и помогая, - продолжал Хямми, - вы отнимаете мои земли, сажаете в лагеря моих земляков... - Он замолчал, а потом проговорил с тоской: - Я не воевал, я не состоял в "Шюцкоре"34, я жил, никому не мешая, - но именно я оказался в русском лагере. Почему так? Почему бедной Суоми все время не везет с соседями? Старики рассказывали, что даже шведы, воюя с Россией, всегда сражались до последнего финна... Почему так всегда, а, Спартак?
Сна, мать вашу разэдак, уже не было ни в одном глазу. Да что за дела, и здесь нема покоя! Нет, ну это ж надо - финн, болтливо сетующий на судьбу, это ж кому рассказать - не поверят. Ну я щас тебя, чухня задрипанная... Спартак повернулся на спину и, глядя в засиженный клопами потолок, проникновенно, но с едва сдерживаемой яростью - хотя Хямми-то тут при чем? - произнес:
- Бедные вы бедные, ах как все вас, сиротинушек, обижают... В восемнадцатом году, например, - ой как обидели, да? Помнишь такое дело?.. А Густав ваш - прямо-таки овечка невинная...
- Маршала только не трогай, - глухо сказал Хямми. - Он настоящий солдат. Вы первые ударили - он ответил...
- Ага, конечно, - едко отозвался Спартак. - Чего его трогать! Маннергейм-то своих коммунистов поди не резал и с Гитлером совсем не ручкался... А знаешь, сколько людей, вот как ты, которые "не воевали, а просто жили, никому не мешая", - знаешь, сколько их перемерло от голода в Ленинграде, пока твой настоящий солдат...
Он вдруг замолчал - своих в Ленинграде вспомнил - и резко отвернулся.
Хямми не уходил, тоже молчал. Молчал долго. Так долго, что Спартак начал было кемарить. Потом наконец пробормотал отрывисто:
- Мир сошел с ума, Спартак. Людей на планете совсем мало, а свободного места сколько угодно... но люди почему-то любят жить кучно. Толкаясь в тесноте. Строя высокие дома и сидя на головах друг друга. Хотя пустой земли вокруг полно. Но нам отчего-то нравится жить всем вместе. А вокруг столько свободного места! Оттого-то и все беды, все войны оттого. Места нам мало... А что, разве на земле мало места? Разве мало места в Суоми? Посмотри, сколько у нас места! Лес, озера, рыба... зверя много. А в других местах что, хуже?.. Зачем драться за города? Построй дом где угодно и живи...
"Да чего ж тебе надо от меня, Руссо ты наш деревенский, - с тоской подумал Спартак, - Жан-Жак домотканый..."
И спросил сквозь сон:
- Ты где по-русски научился калякать-то?
- Мир сошел с ума, - не слушая совершенно, тянул свою волынку Хямми. - Знаешь, простые финны, крестьяне, сейчас часто переходят границу - новую границу - и убивают простых русских, крестьян, которые селятся на наших местах35... - Он порывисто встал, выдохнул шумно. - Я в наши леса уйду. К себе. Где нет городов, людей и войны...
- Ну и счастливо, - сказал Спартак.
- А по-русски я с детства говорю, - наконец-таки соизволил объяснить финн. - Мой отец возил рыбу в Петербург, и жена у него была русская, я тоже хотел продавать рыбу в России. Но у вас случилась революция... Прощай, Спартак. Спасибо.
- Ага, - сказал Спартак.

* * *

...Давешние заморозки со снегом и метелью были, как оказалось, последней фордыбачной попыткой издыхающей зимы вернуть себе авторитет. Черта с два, ничего у нее не выгорело. Ниже плюс пяти температура уже не опускалась даже ночью, а днем так и вообще припекало по-летнему. Кучеряво! Перебедовали зиму, братва!
Было еще темно, но со стороны леса уже доносилось сонное щебетание. Ага, проснулись, твари крылатые. Скоро всех окрестных птах распугают хриплые вопли проводящих утреннюю перекличку и злобное тявканье из собачника. А там и лес переполнится треском и шумом валящихся деревьев...
Марсель дотянул папироску практически до конца, бросил полусантиметровый окурок на землю и придавил каблуком. Ну и где ты, мил-человек? Пора бы...
В тот же момент - мысли он, что ли, читает, сволочь абверская? - со стороны административного корпуса послышались приглушенные шаги. Знакомая, чуть шаркающая походка. Марсель скользнул назад, вжался в стену кочегарки, хотя его и так совершенно не было видно в сумерках, бесшумно выудил из скулы36 складень, раскрыл. Шаги приблизились, на фоне медленно светлеющего неба проявился силуэт человека... Бесшумный шаг вперед, левая рука на лоб Кума, правая, которая со складнем, - к кадыку. И чуть нажать лезвием, чтобы прочувствовал, чтобы проникся.
- Ну что, Куманек? - в самое ухо прошипел Марсель. Кум замер. - Вот и смертушка твоя пришла, сечешь? Даже пикнуть не успеешь... - и он убрал нож от горла начальника оперчасти. - Что ж ты, голубь красноперый, без шестерок-то своих ходишь, ведь не ровен час напорешься...
- Дурак ты, - сказал Кум, осторожно трогая свой кадык. - А если б я тебя пристрелил?
- Ага, щас, - усмехнулся Марсель, пряча перо обратно в карман. - Пока ты свой шпалер доставать будешь, я тебя чикой исполосовать успел бы как зебру... И, гадом буду, однажды так и случится.
- Ой, не зарекайся, - Кум достал мятую пачку, выщелкнул папироску... и вдруг замер, глядя на нее.
- А вот увидишь, - продолжал заводиться Марсель. - Когда окончательно меня достанешь... Ты че, совсем больной, да? Я ж тебе еще тогда говорил: встречаться нам по внутренним делам можно, типа на дипломатическом уровне, потому как и ты власть, и я власть. А ежели блатные пронюхают, что мы с тобой свиданькаемся, как закадычные корешки, да еще тайно - это ж вышке подобно. Зубами ведь на куски порвут, даже разбираться никто не станет...
- Слушай, - не отрывая взгляда от бумажной трубочки с пересушенным табаком, вдруг перебил Кум, да таким тоном, что Марсель немедленно заткнулся, насторожился. - А помнишь, в тридцатом мы с тобой залезли на чердак и первый раз в жизни курили папиросы, которые ты у отца спер?.. Как они назывались...
- "Пушка", - помолчав, глухо ответил Марсель. - И что?..
- Ага, точно, "Пушка"... И Ахметка нас застукал, выпорол обоих...
- Не-а, - с непонятной интонацией возразил Марсель. - Дворник только тебя выпорол, а мне сказал, что, раз у меня отец свой есть, то пусть отец меня жизни и учит...
- Верно. Ты один?..
- Нет, - зло сплюнул Марсель. - У меня здесь четыре кнокаря37 и восемь гезелей38 по углам шухерятся... Алё, Комсомолец, ты чего? Чего стряслось-то?
Кум непроизвольно вздрогнул. Уже давно никто не называл его этим прозвищем - даже Марсель. Он и сам стал потихоньку забывать Комсомольца, как отмершую часть той, прежней жизни, которую уже не вернуть. Которую он разрушил собственными руками.

* * *

Тот, кого прежде друзья звали Комсомольцем, присел на холодный фундамент кочегарки, достал папиросы, раздумывая, как бы сообщить новость вору. Марсель, тоже поразмыслив малость о чем-то своем, опустился на корточки метрах в пяти от него.
- С последним этапом сюда приехал Спартак, - выдал наконец начальник оперчасти.
- Ну, знаю, - преспокойно сказал Марсель. Кум едва не подскочил на месте. - Поселился уже, завтра на работы выходит. И что?
- Ты с ним виделся?!
- Зачем видеться? Успею. Но должен же я знать, кто живет в моем кичмане. (Кум открыл было рот возразить насчет моего кичмана, но передумал.) Да и, кроме того, шорох об этом Спартаке далече пошел - как он какого-то чухона из зоны вытащил и на все четыре стороны отпустил.
- Этого чухона я сам отпустил только сегодня утром!
- Дык и я про то же...
Комсомолец внимательно посмотрел на вора, но в полумраке совершенно не понять было, серьезно говорит Марсель или валяет дурака. Он закурил, выпустил в сырой воздух струйку дыма. Спросил негромко, отрывисто:
- Что со Спартаком делать-то будем? Я его личное дело смотрел. Волосы дыбом встают. Если хотя бы половина из того, что за ним тянется, - правда, то его, засранца эдакого, расстрелять мало... Но там, в деле, есть такая пометка хитрая... Короче, мне оттуда, - он указал пальцем вверх, - недвусмысленно намекают, чтобы я не использовал Спартака на прямых работах39.
- Уже, - растянул губы в улыбке Марсель. - Уже не используешь. Я его, видишь ли, на прожарку определил.
Кум не нашелся, что сказать. Покачал головой, пожал плечами и бессильно развел руки в стороны. Спросил почти ласково:
- Слушай, сосед, а ты не слишком много на себя берешь?
- Ведь кореш все ж таки наш бывший, - недоуменно напомнил Марсель. Нет, точно дурачком прикидывается. - А то как-то не по-людски получается... Ты что, против?
- Я не против, но... просто...
- Дык и я про то же. Ты хочешь ему помочь, я хочу, сверху хотят. Все чики-брики! Ты вообще зачем звал?
Комсомолец вздохнул, затянулся папиросой.
- Не нравится мне эта пометка насчет щадящего режима.
Возникла пауза. На востоке небо наливалось серым цветом.
- Думаешь, Спартак перекрасился? - тихонько ахнул Марсель. - К твоим дружкам ментярским перекинулся, и его сюда с какой-нибудь проверочкой заслали? Типа ревизором?
- Ничего я не думаю, - отмахнулся Комсомолец. - Просто не нравится, и все.
- Я пробью по своим каналам, - очень серьезно сказал Марсель. - Я узнаю.

Глава пятая
Новые и старые знакомцы

...Что-то должно было случиться - Спартак ощущал это шестым чувством, печенью, селезенкой, всем своим нутром, как волк ощущает приближение линии флажков и охотников. Он уже не в первый раз замечал в себе это чувство приближающихся перемен в своей жизни, видимо, выработавшееся у него в последнее время. Что произойдет, в лучшую сторону повернет кривая его жизни или, наоборот - засунет еще глубже в чан с дерьмом, Спартак не знал, да и не хотел знать, если честно. Он просто понимал, что в ближайшие дни должно произойти нечто, вот и все. Это чувство скорых перемен появилось и день ото дня крепло в нем с того самого момента, как он вошел ворота зоны. Прошло всего десять суток с сего знаменательного момента, а Спартак уже чувствовал, как поднимается в нем пока еще не полностью сформировавшаяся, но неумолимо набирающая силу волна ненависти к окружающей страшной действительности и власти, эту действительность создавшей и пестующей. Он уже успел вкусить, нет, не от всех, как он догадывался, "прелестей" лагерной жизни, но все же достаточно, чтобы понемногу понять, что здесь к чему. В лагере блатные считались администрацией социально близкими, "случайно оступившимися" гражданами, а политики и фронтовики - врагами, людьми второго сорта, и отношение к двум этим категориям со стороны администрации было в корне различным. Помимо этого Спартак видел, как относятся ко всем, не имеющим "уголовной" статьи, блатные, как в основном именно они делают себе наколки со Сталиным, да еще и шутят: "Нас стрелять нельзя - на груди Сталин, а развернут спиной - на спине Ленин. По жопе бить тоже нельзя - там Маркс с Энгельсом"40.
Обо всем этом думал Спартак, стоя перед входом в барак и смоля первую после недавнего обеда самокрутку. Было тепло, он стоял в расстегнутой телогрейке, держа шапку в руке, с удовольствием ощущая на лице прикосновения тут же тающих снежинок. За спиной стукнула дверь, хрустнул под ногами вышедшего снег, и хриплый, прокуренный голос произнес:
- Ты, что ли, Спартаком обзываешься?
Затянувшись, Спартак не спеша обернулся, посмотрел на говорившего, медленно выпустил дым через ноздри. Это был Штопор, мелкий вор из свиты памятного по этапу Мойки, как уже здесь, в лагере, узнал Спартак. Штопора Спартак видел в компании Уха, но в коллектив Мойки он влился уже здесь, в лагере, и исполнял обязанности, как определил для себя Спартак, денщика при Мойке. Помимо Штопора к кодле Мойки в лагере прибилось еще человек десять, рангом (Спартак ухмыльнулся) повыше. Удивительно, но после этапа Котляревский ни с кем из окружения Мойки, да и с ним самим не пересекался, вор как бы специально держал дистанцию, ничем не проявляя свой интерес к Спартаку, - интерес, который явственно ощущался там, на этапе...
- Ну чего молчишь, как рыба об рельс, - с нетерпением повторил Штопор. - Ты Спартак?
- Это смотря кто спрашивает, - философски ответил Спартак, отвернувшись и вновь подставляя лицо падающим снежинкам.
- Пойдем, базар к тебе есть...
- Это у тебя ко мне базар? - изумился Спартак. - А позволь спросить, дорогой друг, какие такие аксиомы лежат в основе утверждения, будто мне необходимо с тобой базарить?
И с интересом пронаблюдал за выражением лица Штопора, медленно меняющимся с самодовольного на изумленное. Тот явно не знал, как вести себя с этим мужиком - вроде и не блатной, а держится уверенно... Да и Мойка как-то туманно о нем отзывается...
Спартак молча смотрел на растерявшегося Штопора и буквально-таки слышал, как со скрипом ворочаются мозги в головенке вора, решая, как ему, то бишь, хозяину мозгов, вести с этим насквозь непонятным типом. Видимо, Штопор что-то для себя определил и, подойдя к Спартаку почти вплотную, зашептал:
- Слышь, ты не выступай, Мойка с тобой побазарить хочет, пошли, он ждать не любит, а ты тут тянешь вола за бейца.
Спартак напрягся. Ага, не зря он чувствовал: что-то должно произойти. Десять дней Мойка будто бы и не замечал строптивого мужика, а тут вдруг мужик этот ему, видите ли, понадобился. Вот счастье-то.
А пойти все ж таки надо.
Неторопливо докурив самокрутку и аккуратно затушив ее в бочке с песком, что стояла у входа в барак, Спартак вздохнул:
- Ну что, пошли к твоему начальству.
- Вот и ладушки, - Штопор облегченно улыбнулся, обнажив гнилые зубы. - Просю за мной!
Было видно, что он донельзя доволен: непростая для него ситуация благополучно разрешилась - клиент согласился идти, а дальше пусть пахан решает. Его, Штопора, дело маленькое.

<<

стр. 2
(всего 4)

СОДЕРЖАНИЕ

>>