<<

стр. 3
(всего 4)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

Спартак вслед за шестеркой вошел в тамбур, сбил самодельным веником снег с валенок и, толкнув дверь, оказался в бараке. Он примерно представлял, где произойдет "базар": сразу по приезде Мойка со своими корешами занял угол в дальнем от дверей конце барака; постепенно туда переместилась и вся примкнувшая к нему на зоне братия, кого ненавязчиво попросив, а кого и пинками переселив на другие нары. Ну точно: именно туда и направился Штопор. Спартак, сжав зубы, шел следом.
Мойка в окружении прихвостней сидел на нижних нарах и лениво играл с ними в буру. Но при появлении Штопора и Спартака бросил карты и сделал едва уловимый жест левой рукой. Карты как по волшебству улетучились - Спартак в который раз не успел заметить, кто и куда их убрал. Следом улетучились и прихвостни, оставив приглашенного и пригласившего наедине.
- Ну, здравствуй, попутчик, - произнес вор без тени улыбки и указал Спартаку на освободившиеся нары по соседству. - Присаживайся, поговорить с тобой хочу, знаешь ли.
Спартак, чуть помедлив, сел и сказал нейтрально:
- Тебе тоже здравствуй, Мойка... И о чем разговор пойдет?
Мойка загадочно усмехнулся:
- Помнишь имечко-то мое, значит? И разговоры наши вагонные помнишь небось? Я вот помню. Приглядывался я к тебе в зоне, что уж тут говорить. И вот такая петрушка получается: сдается мне, что в поезде ты мне фуфло разное про себя втирал... Что скажешь?
- Это с чего же ты так решил?
И Спартак спокойно посмотрел вору в глаза. Ну вот. Началось.
Мойка поморщился, будто именно этого вопроса и ждал. Сказал неторопливо:
- А решил я вот с чего. Ты мне что в "крокодиле"41 рассказывал, помнишь? Я, братец, все помню, и выходят тут у нас с тобой одни сплошные непонятки. Там ты мне грузил, что с Марселем знаком, кореш, мол, это твой лепший, и дела вы с ним о-го-ro какие проворачивали, чуть ли не наш ты по масти... А в натуре что?
- А что в натуре? - спросил Спартак, оттягивая время и чувствуя, как нарастает напряжение в разговоре; как Мойка, начавший разговор вполне миролюбиво, постепенно заводится. - Ну, помню. Что тебе в моем рассказе странным вдруг сейчас показалось?
- Да все! - вскинул голову тот. - Мысль у меня такая, что вся твоя история - сплошное фуфло. Никакого Марселя ты вовсе не знаешь, а есть ты наседка кумовская, именем его прикрывающаяся! Чего к Куму рвался по приезде сюда, а? Ты с чухонцем тем якшался, а где тот теперь, не расскажешь ли? Почему тебя вертухаи послушались?!
Было видно, что Мойка едва сдерживается, чтоб не перейти на крик. Но он совладал с собой, помолчал, потом сообщил внешне невозмутимо:
- А ежели не так все это, то рассказывай подробно, на какие дела с Марселем ходил, да пургу, как в поезде, не гони, конкретно рассказывай, с подробностями - кто с вами был, когда. И про самого Марселя подробно обскажи, я его знаю хорошо, так что очки не втирай мне, душевно я тебя прошу!
- А ты что, муровец, чтоб я тебе все рассказывал? - столь же невозмутимо спросил Спартак, лихорадочно прикидывая варианты ретирады с наименьшими потерями. Ясно было, что его прямо сейчас могут порвать, как резиновую грелку, - и никто не спросит, куда подевался герой по фамилии Котляревский. Вариантов не было, кроме как не показывать страха перед вором. - Может, мне тебе явку с повинной еще написать?!
- Ах ты ж сука, - ласково сказал Мойка, мягко, как кошка, соскальзывая с нар. - Я ж тебя загрызу, ты у меня юшкой умоешься, фраер...
Спартак успел вскочить... Но больше ничего сделать не успел.
Равно как ничего не успел сделать и Мойка.
Ружейным выстрелом грохнула дверь барака, в проходе между нар образовался сержант-вертухай, осмотрелся, подозрительно запенил обстановку, углядел Спартака и кивнул ему:
- Осужденный Котляревский, на выход. К начальнику оперативной части зоны, живо!
Спартак, провожаемый ненавидящими взглядами севшего на нары Мойки и его кодлы, двинулся к дверям. Сержант, пропустив его в дверь и еще раз окинув взглядом барак и притихших зеков, вышел следом.
Уф...
Вовремя вертухайчик объявился, ох вовремя.
Идя по лужам тающего снега к зданию, где размещалась оперчасть, Спартак гадал, за каким дьяволом он мог понадобиться Куму. Хотя чего тут гадать - наверняка опять примутся жилы на кулак наматывать: как в плен попал, почему всю войну в заграницах шатался... А потом: а не желаете ли, гражданин Котляревский, несколько улучшить собственное существование? Папиросы там, кормежка усиленная... а всего-то и надо - расскажите, кто из ваших собарачников что говорит, что думает, чем запрещенным занимается. Вы же понимаете, гражданин Котляревский, что в случае отказа сотрудничать с оперативным отделом ваше положение может значительно ухудшиться. Припомним вам и беременную белополячку, и лондонские приключения известно за чей гешефт. Согласен? Нет? Ну так получай.
Но все же, черт возьми, все же как этот вызов Кума оказался ко времени! Еще секунда, и...
А с другой стороны - вызов сей есть еще один крапленый туз в колоду Мойки. Ага, Спартачок, теперича Кум тебя самолично в гости зовет? Это какие такие дела у тебя с ним могут быть? Я же говорил! Ну так получай...
Вот же черт, придется еще и с Мойкой что-то придумывать...
Из огня да в полымя...

* * *

Подошли к зданию администрации, в котором на втором этаже, как знал по разговорам Спартак, находился кабинет начальника оперчасти лагеря, Кума. Стоявший на крыльце часовой открыл им дверь, и Спартак оказался тут вторично. Сейчас сержант повел его на второй этаж, и вскоре Спартак встал перед обитой дерматином дверью, сержант постучал и, услышав в ответ что-то похожее на "войдите", открыл дверь. Спартак услышал, как он докладывает: "Заключенный Котляревский по вашему приказанию доставлен!" - затем сержант вышел и кивнул Спартаку: заходи, мол.
Спартак зашел и, не дойдя до стола три шага, привычно уже отрапортовал:
- Осужденный Котляревский Спартак Романович, статья 58-1-б, осужден на пятнадцать лет, по вашему прика...
И посмотрел на сидящего за столом человека.
Человек что-то быстро писал в толстенном талмуде, напоминающем гроссбух. Потом поднял взгляд, посмотрел на Спартака в упор. Сердце в груди Котляревского тяжело бухнуло, и он испугался, что мотор сейчас вот возьмет и остановится... Но нет, наоборот, сердце лупило в ребра с такой силой, что казалось, выскочит из груди.
Твою мать...
Это было настолько неожиданно, невероятно и попросту невозможно, что Спартак остолбенел. А Комсомолец поднялся из-за стола, на какое-то мгновение повисла неловкая пауза - ни один из них не мог решиться сделать первый шаг. Наконец Комсомолец шагнул навстречу, и в Спартаке будто отпустили до предела сжатую пружину - он бросился к приятелю, раскинув руки. Комсомолец не стал уворачиваться от объятий, и они долго стояли, не в силах отпустить друг друга и не говоря ни слова.
Наконец Комсомолец отстранился от Спартака, держа руки на его плечах и глядя тому в лицо.
- Ну, здорово, - негромко сказал Кум. - Здорово, черт живучий... Не ожидал, да?
- Погоди, - через силу, с трудом выталкивая от волнения и радости слова, наконец смог произнести Спартак, - постой... Ты почему... ты какого ляда здесь? Ты же вроде...
- Это ты погоди, - сказал Комсомолец, - успеем еще... Ты вот что, ты, наверное, есть хочешь? Хотя что я спрашиваю, давай присаживайся, сейчас мы тут что-нибудь на скорую руку...
Комсомолец полез в объемистый серый сейф-шкаф, вздымающийся в углу, как пьедестал без памятника. Покопавшись, выложил на стол полбуханки хлеба, несколько банок, в которых Спартак, сглотнув набежавшую вдруг слюну, узнал "сардины в масле" и "тушенку свиную". Затем на столе появилась банка с солеными огурцами, полпалки колбасы. И в завершение всего Комсомолец выставил на стол початую бутылку и два стакана. Кивнул на все это изобилие:
- Давай не стесняйся, налегай, на что глаз упадет.
И Спартак не стал жеманно отказываться от угощения. Некоторое время они молчали - Котляревский жевал, а Комсомолец сидел, подперев рукой щеку, и смотрел на него. И выражение его лица Спартаку не очень бы понравилось, если б он смотрел на давнего приятеля, а не на жратву.

* * *

- Ну что, теперь расскажи мне, что за история с тобой приключилась. Я, конечно, твое личное дело внимательно, как говорится, от корки до корки изучил - ну чистый Дюма.
- Да уж, - усмехнулся Спартак, - Дюма такого ни в жизнь не выдумать. Только рассказ мой долгий будет.
- Ничего, у нас время есть, - чуть жестче, чем следовало, сказал Комсомолец.
Спартак малость подумал: а не разгласит ли он какие-нибудь секреты своим рассказом, но потом решил: а какого, собственно, ляда? Подписок он не давал, в государственные тайны его не посвящали... Да и если б посвящали, то что теперь, арестуют? Ой, не делайте мне смешно.
- Ну тогда, о великий царь, - вздохнул Спартак, - слушай мою историю...
...Комсомолец слушал внимательно. Изредка задавал уточняющие вопросы - явно основанные на информации, почерпнутой из личного дела осужденного Котляревского. И постепенно напряжение, не покидавшее Кума с момента последнего разговора с Марселем, растворилось. Исчезло.
Черт знает почему, но Комсомолец верил Спартаку. В конце концов, на войне случались вещи и позаковыристее... И не мог, просто не мог Спартак оказаться подсадкой. Не тот это был человек, а уж в людях Комсомолец научился разбираться, тем более что лагерное житье-бытье, знаете ли, весьма способствует тому, что очень быстро наружу вылезает потаенная человеческая сущность, о которой обладатель ее, сущности, и сам, вероятно, до сих пор не подозревал. Комсомолец видел, например, как хитрый и безжалостный налетчик в новых - далеких, ясное дело, от курортных - условиях существования стремительно превращался в тварь дрожащую, а скромный и щуплый скрипач, севший по какой-то ерунде, вдруг становился несгибаемым как скала. По-всякому случается.
Некоторое время молчали. Комсомолец вдруг поймал себя на том, что думает: а вот интересно, кому жизнь надавала больше пинков - ему или Спартаку?.. И тряхнул головой, прогоняя малодушные интеллигентские мыслишки.
- А ты изменился, - неожиданно нарушил тишину Спартак, внимательно глядя на приятеля.
- Изменишься тут, - криво усмехнулся Кум.
- Нет, я не в том смысле.
- И я не в том. Зато ты все такой же.
- Почему Марсель меня избегает? Кум неопределенно пожал плечами:
- Спроси у него.
- Легко сказать...
Опять замолчали.
- Ты о Владе что-нибудь слышал? - после паузы спросил Спартак. - О маме?
- Нет больше Влады, - просто сказал Кум. Сердце бухнуло гулко, где-то возле самого горла... и остановилось. Качнулась комната, воздух застрял в горле мозолистым кулаком. Спартак судорожно вдохнул... и на выдохе издал каркающий звук:
- Как?..
Кум взял бутылку, набулькал себе полный стакан, а Спартаку треть. Объяснил глухо:
- Чтоб запаха меньше было.
Спартак бездумно выпил. Водка стекла в желудок как кипяченая вода. А затем во рту откуда-то появился привкус чеснока - оказывается, колбасой закусил и сам не заметил.
Комсомолец сидел опустив голову. Потом заговорил бесцветным голосом, но быстро, словно желая поскорее высказаться, облегчить душу, поделиться тем, что камнем лежало на сердце несколько лет. Однако начал он издалека, со многими ненужными подробностями, как будто боялся приблизиться к самому страшному эпизоду в его жизни.

* * *

...После отбытия Спартака в летное училище, из своего райкома ушел и Комсомолец - по партийно-комсомольскому набору он был принят на службу в НКВД. "Понимаешь, Спартак, ведь репрессии врага народа Ежова закончились, стало ясно, что его руку направлял Запад; а товарищ Берия - честный и преданный коммунист, ему нужны честные и преданные сотрудники". И уже в форме со "шпалами" сделал Владе предложение, не надеясь особо, что она согласится. Она и отказала - заметила ("пошутила, наверное, да?"), что может вернуться к этой теме, если на Комсомольце будет форма не с какими-то "шпалами", а с настоящими погонами. "И, знаешь, я пообещал, что в следующий раз буду в погонах"...
...А потом началась война. Марсель ударился в бега вместе с блатными, Владу призвали в качестве переводчика, и Комсомолец, который мог бы выбить себе бронь, подал заявление добровольцем в военкомат. Естественно, заявление приняли и, естественно, направили Комсомольца в Особый отдел фронта... И хотя он этого не сказал впрямую, но Спартак догадался, что Влада в последний вечер пожалела соседа и ночь они провели вместе...
...Разумеется, он искал Владу. Между поездками, во время работы, даже вместо работы. Пробивал информацию по всем каналам. И единственное, что удалось узнать - разведотделение, в составе которого Влада Котляревская отправилась за линию фронта, назад не вернулось. Погибла геройски? "Погоди, Спартак, это еще только начало"...
...А потом, это когда наши уже вовсю наступали, служебный ветер занес Комсомольца в Восточную Пруссию. И там...

* * *

- Уж не знаю почему, - сказал Кум, - но одно из власовских соединений вдруг повернуло оружие против немцев и сдалось нашим. Наверное, поняли, что дело их проиграно, и решили вымолить прощение. Не тут-то было - есть совершенно четкий приказ казнить всех, даже сдавшихся. Причем не расстреливать, а вешать... Я не успел, Спартак. В списках приговоренных было ее имя. Я опоздал на несколько часов. Примчался - но она... ее уже... И на ней была форма капитана...

* * *

Оказалось, что разведотделение, с которым Влада ходила за линию фронта, было почти в полном составе взято в плен. Почти всех расстреляли, а Владе, которая, как выяснилось, знает немецкий, предложили выбор - или стенка, или работа по специальности: "Слишком уж много русских пленных, фройляйн, нам нужно как-то их содержать, отдавать приказы, доносить распоряжения. Естественно, вы пока остаетесь военнопленной, а там посмотрим..."

* * *

- И знаешь, я почему-то не виню ее, что она согласилась... Конечно, после работы переводчицей у немцев попасть в РОА - дело плевое, и я опять же не могу ставить ей в упрек, что она вступила в армию Власова... - он вдруг поднял пустые глаза. - Но вот почему на ней была форма капитана РОА?..
Вновь повисло долгое, тяжелое молчание.
Кум утер рукавом глаза - наверное, соринка попала - и налил еще. Себе стакан, Спартаку треть. Выпили не чокаясь.
- А знаешь, - усмехнулся одними уголками губ Комсомолец, - один ты у меня остался. Да Марсель. Хорошая компания подобралась - враг народа, вор и опер.
Спартак кивнул. Марсель тоже был один - хотя своих, блатных, и полно, но ведь никого по-настоящему своего. "А у меня есть Беата. И наш ребенок, - подумал он. И вдруг понял с ослепительной ясностью: - Я должен быть с ними. Со своей семьей".
- Слушай, Комсомолец, а может, есть у тебя возможность хоть что-то о моих разузнать? - спросил Котляревский. - Где они, как...
- Многого, сам понимаешь, обещать не могу, но что смогу - сделаю, - ответил тот. - Тут осторожно надо. Если кто что заподозрит, начнет разматывать - а почему это, собственно, Кум из какого-то занюханного лагеря интересуется судьбой какой-то польской девки?.. Тут-то нам и кранты. Ты только не думай, я не боюсь, просто по-глупому пропасть нет нам резона никакого.
- Да я ничего такого не думаю! Все понимаю.
- Короче, - Комсомолец порывисто встал, оправил гимнастерку, прошелся по кабинету. - Раз уж судьба свела нас всех троих опять, это неспроста. Я не фаталист, конечно, но... Мы должны держаться друг друга - вор в законе, враг народа и начальник оперативной части, ха-ха. Я со своей стороны, чем смогу, пособлю тебе. Да и Марсель поможет. Но ты и сам настороже будь, на рожон не лезь, что-то в зоне обстановка, по оперативным данным, нездоровая...
Он остановился посреди кабинета, посмотрел прямо в глаза Котляревскому и на секунду превратился в прежнего Комсомольца - молодого, наивного, целеустремленного, с горящими глазами.
- Прорвемся, Спартачок, - произнес он негромко. - Мы обязательно прорвемся.

* * *

...На самом деле все было не так, как рассказал Кум.
На самом деле он узнал, что среди приговоренных к повешению находится и Влада Котляревская, за сутки до казни и - успел добраться туда к вечеру, накануне казни. Размахивая своим удостоверением, проник к ней камеру. И первым делом, едва отдышавшись, показал на свои подполковничьи погоны - мол, видишь, я свое обещание сдержал42...
Лучше бы он этого не делал. Влада разрыдалась, Влада стала цепляться за него, буквально - как утопающий цепляется за никчемный обломок корабля.
Комсомолец готов был плакать вместе с ней, но что толку - не в его власти было помочь любимой. Никак.
Хотя почему - никак? Имелся, имелся один выход... По крайней мере избавить ее от мучений.
И на рассвете, когда Влада забылась тяжелым сном у него на плече, он достал пистолет.
На секунду лишь замешкался - когда заметил, только сейчас заметил, что Влада беременна. Мозг опалила мысль: это мой ребенок! И тут же - как ушат воды: не может быть. Сколько времени прошло... И тогда он мимолетно коснулся губами ее лба, приставил ствол и...
Его обвинили в несдержанности к врагам народа, разжаловали и сослали в кумовья при этом захудалом лагере. А он и не отрицал версию следствия, покорно принял новое назначение.
Так что правду теперь уже никто никогда не узнает.

Глава шестая
Разборки

Спартак возвращался в барак, думая о превратностях судьбы. Прав был Комсомолец: от этой странной, невероятной по всем законам встречи явственно попахивало мистикой. Интересно, что Судьба имела в виду, в очередной раз сведя эту троицу, теперь в одном лагере?..
После разговора с Кумом настроение Котляревского малость улучшилось. Словно вдохнули в него что-то, от чего хотелось... ну, не петь, конечно, однако мир перестал быть исключительно черных тонов. Но когда показался фонарь над крыльцом его барака, Спартак вдруг вспомнил о Мойке, и радужный настрой мигом исчез. "Вот ведь погань-то какая. Этот в покое не оставит. Черт, надо было с Комсомольцем посоветоваться..." На мгновение мелькнула мысль вернуться. Наплести что-нибудь сопровождавшему его сержанту и пойти обратно в административный корпус, рассказать Комсомольцу о конфликте с обнаглевшим вором, но он одернул себя. Еще не хватало жаловаться. Сами разберемся. Да и Комсомольцу после таких откровений сейчас не до него... Интересно только, почему Марсель носа не кажет. Или Мойка - человек Марселя? Подосланный, дабы испытать Спартака на прочность... Да нет, ерунда.
В бараке Спартак скинул телогрейку, двинулся к своим нарам. И тут же раздался громкий голос Мойки - тот сидел на своем обычном месте:
- А мы уж тут волноваться стали, не случилось ли чего? Все нету тебя и нету...
Спартак ничего не сказал, а Мойка продолжал, явно заводя себя:
- А не рано ли ты, корешок, с кумовьями чаевничать принялся? Интересный ты тип, я погляжу... и знакомства у тебя оч-ченно интересные... Вот ты и показал себя, стукач особистский, Марселев дружок!
И тут в Спартаке словно плотину прорвало - вся копившаяся в душе чернота вдруг вспухла пенной грязной волной и захлестнула мозг, застила глаза.
Потом ему рассказывали, как он не то с криком, не то с рычанием перелетел через нары, вытянув руки в сторону белеющей шеи Мойки.
Не долетел, конечно. Шестерки вора были начеку (судьба блатная такая: всегда быть наготове), сбили Спартака в полете, как самолет, повалили на пол.
На полу Котляревский тут же пришел в себя и мгновенно, на автомате, еще не соображая, что происходит, увернулся от летящей ему в пах чьей-то ноги, ногу эту перехватил, вывернул - и блатной боец шмякнулся всеми костями о нары.
Собственно, ничего больше он сделать не успел, их было больше, и они умели драться куда лучше Спартака. Последовал удар по почкам, почти одновременно - удар в голову, еще и еще, и в глазах опять потемнело... Так бы и кончили бесславно Спартака Котляревского на холодном полу барака, если б не "политические" и бывшие фронтовики. С воплем "Бей уродов!" те ринулись на защиту Спартака... Ну, будем откровенны: не столько на защиту товарища по несчастью рванулись все, кто не принадлежал к ордену блатных, сколько в бой против других, тех, кто живет по другим, насквозь непонятным законам и зубами готов рвать за власть. Свалка началась - будьте-нате, дрались все, смачные звуки ударов заглушали крики: "Кровью умойтесь, падлы!", "Кишки выпущу!", мелькнули ложки-заточки, показалась кровь...
Спартак этого не видел. Он полулежал, баюкая ушибленную голову, и силился сфокусировать зрение.

* * *

Неизвестно, чем закончилась бы эта свалка, в которой явного перевеса не было ни на стороне блатных, ни на стороне Спартака со товарищи (опыт подобных или похожих схваток имелся у всех в избытке, и уж тем более у фронтовиков, да и копившаяся злость прибавляла правой стороне сил), если б внезапно со стороны двери не раздался перекрывший звуки битвы властный окрик:
- А ну, все ша, быстро!
Обернувшись и утерев кровь с разбитой губы - хоть зубы целы, и на том спасибо, - Спартак увидел, что в дело вмешалась третья сила, которая разом изменила расстановку сил. И это сила была отнюдь не вертухаевская.
Спартак медленно поднялся на ноги. Тело ломило, как во время гриппа. Умеют бить, падлы...
Возле дверей барака стоял, недобро прищурившись, Марсель, а за его спиной, недвусмысленно поигрывая железными кусками арматурных прутьев, маячило человек шесть, при взгляде на которых спорить с Марселем почему-то даже мысли не возникло у корешей Мойки... да вообще ни у кого. Подобрав раненых, противоборцы расползлись по нарам, и в центре барака остались тяжело дышащие Спартак и Мойка. У последнего на левой скуле наливался нехилый синяк, к утру обещающий занять пол-лица. "Кто его хорошенько достал, не знаю, но - спасибо, братишка..."
Марсель неторопливо, но в то же время неуловимо быстро, словно танцуя, оказался рядом с ними и коротко приказал:
- Ну что, пойдем потолкуем, товарищи дорогие. Как говорится, политическая ситуация требует... - он кивнул на угол барака слева от входа. Сидевшие там зеки, не дожидаясь особого уведомления, скоренько рассосались по бараку.
Усевшись на нары, Марсель достал из самодельного портсигара папиросу, прикурил от спички, затянулся, спросил лениво:
- Мойка, а расскажи-ка мне, что тут за кипеж происходит? Я из кожи вон лезу, чтоб, это, никаких сложностей не возникало у людей, а тут у тебя что? Ты мальчик, что ли? Первый раз замужем, да? Споры, драки, предъявы какие-то, ругань... У тебя ко мне вопросы, милый? Ну так у меня и спроси!.. - он небрежно махнул рукой. - Да вы присядьте, соколы, в ногах правды нет, а мне в ее, правду-то, от вас очень хотелось бы узнать... Мойка, начинай, я тебя слушаю.
"Ай-ай-ай, - подумал Спартак, усаживаясь на соседнюю шконку, - а я, пожалуй что, мимоходом себе смертного врага нажил в лице Мойки. Ишь как смотрит, будто из нагана целится..."
- Марсель, этот фраер сам на меня накинулся, сразу как пришел от Кума, так и бросился, - с жаром начал Мойка и растерянно умолк, глядя на иронично ухмыляющегося Марселя.
На Котляревского Марсель смотреть упорно не желал.
- Ну что ты, Мойка, мне тут втираешь, как школьник, типа: "Он первый начал!", - проговорил Марсель. - Ты дело говори. Я так понял, ты к нему, - он кивнул на Спартака, по-прежнему не глядя ему в глаза, - вопросы какие-то имеешь?
Мойка молча кивнул.
- Ну так и говори, учить тебя буду, что ли?! Ты ж у нас вор авторитетный...
И вновь в словах Марселя Спартак уловил скрытую иронию. Иронию - и еще что-то, от чего Спартак вдруг порадовался, что не с ним Марсель так говорит. Вроде бы и доброжелательно, вон, "авторитетным вором" назвал, первым говорить вызвал, а все же, все же...
А Мойка, похоже, иронии не уловил, приосанился, вновь став самим собой, даже про наливающийся синяк, кажется, позабыл.
- Непонятки с этим, - он кивнул на Спартака. - Я еще на этапе внимание на него обратил. С чего бы это он в каждой бочке затычка? С чухонцем в поезде встрял, а когда с ним люди по понятиям говорить стали - тобой, Марсель, прикрылся, будто кореш он твой по жизни и масти он нашей...
Спартак открыл было рот возразить, но Марсель резко сказал:
- Подожди, тебе слово потом дадено будет, пусть Мойка пока говорит.
Явно ободренный, тот продолжал:
- Опять же, не успел в зону прийти, с кем он свиданки потребовал? С опером дежурным! Чухонца защищал! А чего, почему? Не говорит, молчит. Опять же, с нами, бродягами, не кентуется, зато с этими, - он мотнул головой в сторону притихших зеков из числа фронтовиков, - якшается. Если он "мужик", то спросить с него требуется: почему лепил из себя козырного, тобой прикрываясь! А сегодня! К Куму его вызывали, прикинь! Это на десятый день сидения-то! И пробыл у него он почти час... Интересно, о чем это можно с Кумом битый час базарить? Может, его там еще и водочкой угощали с разносолами всяческими? А с какой такой стати?!
Молоток Комсомолец: выхлопа от выпитой водки не ощущается, иначе тут и Марсель ничего бы не поделал, порезали бы вмиг, коли уж вором себя назвал...
А Мойка все заводил себя:
- За какие это, интересно, заслуги? Верно я говорю, мутный он тип, и надо с ним по закону разбор учинить! И не я один так считаю, со мной люди согласны - наседка это оперская, стукач он!
- Закончил? - негромко спросил Марсель.
- А тебе мало?!
- Да нет, почему, - голос Марселя был на два порядка тише Мойкиного. И оттого звучал... внушительнее, что ли. - Серьезная предъява, ничего не скажешь...
- Так чего же, Марсель, порвать сучонка, порезать на ремни!
- Порезать, говоришь? - Марсель почесал скулу и ухмыльнулся. - Не зря тебя Мойкой43 прозвали - эк ты резать любишь... А помнишь, что по закону теперь его выслушать надо? Удивляешь ты меня.
Не дожидаясь ответа, он повернулся к Спартаку:
- Что в свое оправдание сказать можешь? - и едва заметно кивнул.
Спартак, тщательно подбирая слова и следя за выражением лица Марселя, ответил:
- А что мне оправдываться? Я так скажу: все, что мне в обвинение сказано, брехня. Я, начнем с того, своим знакомством с тобой не хвастался, в поезде Мойка меня сам на разговор о тебе вызвал. И что вор я авторитетный - ни единым словом не обмолвился, про дела наши не трепал. А с финном этим... Случайный он человек, вовсе зазря попал и пропал бы он тут. По-человечески жаль мне его, вот и помог, как сумел, и опера, как в лагерь прибыли, звал, чтоб решили с Хямме вопрос - с этапными-то бесполезно было говорить, они же его и закрыли по дороге, повязали внаглую на полустанке и закрыли. А Кум сегодня меня по этому вопросу и дернул к себе, интересно ему стало, вот как ему, - Спартак мотнул головой в сторону Мойки, - с чего бы это я за незнакомого чухонца вступился. Больше мне добавить нечего и виниться не в чем. А бросился я на него, потому что не потерплю, если меня с говном мешать вздумает кто. Если виноват я, так и отвечу перед людьми, к операм, как некоторые считают, не побегу!
- Марсель, ты слышал, что этот фраер нам втирает? - начал было Мойка, но умолк, потому как Марсель поднял руку. И неторопливо сказал:
- Я вас выслушал, а теперь послушайте, что я скажу. Его, - он посмотрел на Спартака, - я с детства знаю, много вместе у нас разного было, так что в том, что не наседка это кумовская, поручиться могу.
- Так что же, он, выходит, наш? Может, еще и короновали его вместе с тобой? - снова встрял Мойка.
- Как ты, однако, все влезть норовишь без смазки, - покачал головой Марсель, туша папиросу. - Отвечу, хотя и не обязан перед тобой отчитываться. Не вор он и не объявлялся за вора, как я понял. Или объявлялся? - он повернулся всем телом к Мойке, глядя тому прямо в глаза.
- Нет, - неохотно признал тот. - Но все же, Марсель...
- Все же, - опять поднял руку Марсель. - Все. С этим базар окончен. Теперь о чухонце. Я справки навел, перетер вопрос с людьми - все, как этот Спартак говорит, так и было. И закон наш, - он снова посмотрел на Мойку, - если ты помнишь, не запрещает помочь горемыке такому, вот он и помог - выпустили финна, а конвой теперь сам под следствием, готовится баланду хлебать, так что и эта предъява твоя не катит... Вот и выходит, Мойка, что зазря ты буром на него прешь, меня пытался очернить в глазах людских.
- Марсель, да я про тебя... - вскинулся Мойка.
- Не трудись, я слышал, что ты говорил: дескать, с друзьями мы тоже разберемся. Я, как ты на зону пришел, много о тебе узнал, и о терках твоих с людьми, и многое еще про тебя известно, - мутишь ты воду... Короче, я вот что скажу. Спартака, - Марсель показал пальцем на Котляревского, - если кто тронет на шару, будет ответ держать, А ты, Мойка, если еще будешь зону баламутить, кипеж устраивать, то по полной ответишь. И учти - это не только мое решение, люди так решили. Или ты думал, что умный самый? Если еще один такой фортель выкинешь - зарежем. Бритвой зарежем. Все, закончили.
Марсель усмехнулся и встал.

Глава седьмая
Предчувствие гражданской войны

Спартак стоял в распахнутой телогрейке, чувствуя, как летний дождик омывает лицо, и курил в кулак. На короткий миг его захлестнули воспоминания о том, как вот так же он стоял, курил и ощущал наступление перемен в своей жизни. С того момента прошло больше полутора месяцев, теперь же стоял Спартак у выхода из прожарки, она же - вошебойка, она же - сауна, как окрестили ее зеки. После приснопамятной разборки с Мойкой у Спартака с Марселем состоялся серьезный разговор про дальнейшее житье-бытье. Марсель пообещал устроить его на непыльную, уважаемую работенку; еще через пару дней Спартака вызвали в администрацию зоны и там зачитали приказ о назначении заключенного Котляревского ответственным за сушилку (ежели по-простому). То, что должность эта необременительная, козырная и "директор" прожарки пользуется у зеков уважением - как блатных, так и "мужиков", Спартак понял достаточно скоро по изменившемуся к нему со стороны воров отношению (остальные и без того относились к нему уважительно: отчасти потому, что он не строил из себя центрового). Мойка со товарищи, разумеется, держался со Спартаком подчеркнуто нейтрально, но было ясно, что вор затаил нешуточную злобу на Спартака и Марселя и лишь выжидает удобного случая, чтобы устроить подлянку им обоим. Причем Спартак подозревал, что Мойка вынашивает планы самому стать смотрящим зоны, смести Марселя... Но только вот как? Силенок у него не хватит для этого.
В прожарке всегда, мягко сказано, было тепло, в изобилии имелась горячая вода, контроль со стороны администрации был минимальным и сводился к периодическим проверкам, о которых Спартака заблаговременно предупреждали и Комсомолец, и Марсель.
Неудивительно, что с Котляревским многие стали искать дружбы - в "сауне", как называли прожарку, можно было погреться, принять горячий душ, погонять чифирек, поджарить по случаю картошечки, просто отдохнуть... И решал, кто достоин пользоваться этими казавшимися вершиной блаженства условиями, а кто нет, теперь именно Спартак.
Прежний "начальник рая", как понял Спартак из рассказа Марселя, "ушел на повышение" - его перевели в завхозы отряда, эта должность была еще более уважаемой, чем-то вроде "заместителя творца всего сущего", никак не меньше.
А еще в наследство от прошлого начальника Спартаку достался, так сказать, клуб по интересам, где собирались по ночам и блатные, и "мужики". "Клуб", существование которого в результате и привело к необратимым последствиям для всего лагеря...

* * *

В этот день Марсель пришел к Спартаку рано.
- Ты как, сильно занят тут?
- Да какой там, - отмахнулся Спартак, - твоими молитвами у меня работа не бей лежачего.
- Никого не ждешь?
- Не-а, позже если только подойдет кто из "клуба", как обычно. А в чем дело, случилось что?
- Давай зайдем да дверь прикроем, а? - Марсель встал и сам закрыл дверь на деревянную щеколду. - Посидим вдвоем, и... вот, - он полез за пазуху и достал бутылку. - Найдется чем закусить?
- Не вопрос, - ответил Спартак, доставая из тумбочки завернутый в тряпицу хлеб, банку тушенки и стаканы. - Что случилось-то?
- Случилось... и еще, чую, случится, - сев за стол и разливая водку, ответил Марсель. - Ты в курсе, что с последним этапом несколько жмуров пришло?
- Ну слышал. И что? Почти в каждом этапе последнее время, люди говорят, такое случается... А что? Это что-то значит?
- Многое, Спартак, очень многое. А что до нашего этапа, так одним из убитых был Раввин. Не слыхал о таком? Хотя что я, ты ж в наших делах не силен... - Марсель поднял стакан, помолчал. - Давай помянем правильного вора Раввина, пусть ему земля пухом будет, - сказал он и одним движением опрокинул в себя водку.
Выпил и Спартак, все еще не понимая, чем встревожен Марсель.
- Раввин, друг ты мой, старой закалки был бродяга, правильной. Очень я на него рассчитывал, он бы мне сильно помог порядок на зоне держать, беспредела сучьего не допустить. Зарезали его суки, причем, паскуды, деревянными щепками закололи, прикинь?! Верные люди говорили, что перед этим они требовали у Раввина отказаться от "веры" - это у него-то! Да на таких, как он, весь наш порядок держится!
Марсель хлопнул кулаком по столу, так что зазвенели стаканы.
- Слушай, - осторожно сказал Спартак, - все вокруг только и говорят: "суки, суки", мол, вот-вот много сук приедет - и тогда устроят они нам кровавую кадриль...
- А ты не знаешь?
- Да я как-то не узнавал...
- Постеснялся, что ли?
- Ну-у...
- Понятно. Тогда объясняю. Суки, Спартачок, это те же блатные, только они пошли против нашего закона. Когда война началась, государство всем блатным предложило амнистию - дескать, мы вас милуем, а вы должны эту милость отработать. Пойти на фронт и искупить вину геройскими поступками... Я-то, конечно, отказался, но многие - очень многие, Спартак! - офоршмачились, взяли из рук властей оружие и отправились эти самые власти защищать. И ведь многие выжили... Некоторые даже награды имеют, даже офицерские погоны. А после Победы куда деваться таким толпам? Работать они не умеют и не хотят, да и всех офицеров в мирной жизни не пристроишь... вот суки и берутся за старое. И снова попадают на кичу. А на кичах - мы, те, кто закон соблюли. Сечешь? Суки-то думают, что имеют право на голос, потому как раньше, до войны, были в авторитете и никто их этого авторитета не лишал... Но даже не это главное. Главное - у нас уже есть своя система, законы, отношения, эта, как ее, едрить... иеремерия?
- Иерархия, - негромко поправил Спартак.
- Ну да, она самая. И мы не намерены уступать место. А те не намерены жить, как мужики. И теперь пытаются силой отобрать у нас законное44... И еще. Нормальные фронтовики, которые здесь чалятся, считают сук чуть ли не корешами - как же, ведь вместе воевали, вшей в окопах кормили, голодали, под "маслинами" ходили, а эти блатные, Марсель и остальные, на лагерных харчах отъедались... Идиоты. Не секут, что суки - те же уголовники, даже не перекрасившиеся. Думаешь, они на фронте родину защищали? Не насильничали, не грабили, не убивали? Ха-ха. Да они еще лучше научились грабить и убивать, на войне-то.
Вот оно что...
Помолчали.
Спартак знал уже, что власть над суками в лагере держал недавно прибывший, заслуженный в прошлом вор по кликухе Горький - звали его в миру Максим, а свое отношение к чему-нибудь - отрицательное или положительное, неважно, - он комментировал одним словом: "Горько!", меняя разве что интонацию...
- Я с этим Горьким разговор имел, и что ты думаешь? - сказал Марсель, будто прочитав его мысли. - Как два долбаных дипломата перед войной говорили, кружева из слов плели, и ведь прекрасно и я, и он понимали, что войны не избежать, но оба время пытаемся оттянуть, чтоб лучше к этой войне приготовиться.
- Заглядывал он недавно, Горький этот, - кивнул Спартак. - С дружками своими в душ ходили.
- О тебе и твоем "клубе" он ничего не знает. И хорошо. Будем надеяться, что наш с тобой общий друг с бритвенным погонялом про тебя слушок не пустит... Нет, не должен, он сук, по-моему, сильней всех нас ненавидит, зубами рвать готов, чуть не до истерики доходит.
Спартак взял бутылку и вопросительно посмотрел на Марселя. Тот кивнул:
- Ладно, давай еще по одной, да пойду я, надо с Кумом нашим поговорить, должен же он понять, что в лагере кровь прольется, если сразу этих тварей позорных на место не поставить.
Выпили еще по одной, закусили хлебом с тушенкой.
- Пока только одно хорошо: первая группа сук этих небольшая, двадцать человек всего, - сказал, поднимаясь, Марсель. - Мы тут со своими решили перебивать их небольшими партиями, по мере, так сказать, поступления...

* * *

- Ну не могу я ничем сейчас тебе помочь, ты пойми меня, - Комсомолец нервно ходил по кабинету, - есть установка оттуда, - он показал пальцем в потолок, - никаких ущемлений в отношении сук не предпринимать, наоборот, всячески поддерживать. Политика партии на сегодняшний момент такова45.
- И что, ты их поддерживать собираешься? - глядя в пол перед собой, спросил Марсель. - Может, и порядок в лагере тебя мой не устраивает?
- Ты не заводись, не заводись! Ты уж извини, но я тебе явно помочь не могу. Но и помогать им тоже не буду. Тебе и карты в руки, реши вопрос. Только аккуратно, без крови постарайся...
- Без крови?! - Марсель поднял голову. - Ты знаешь, что они режут нас, как баранов? Что я людям своим скажу, как ты представляешь себе это "решение вопроса"? Меня резать пришли, а я что?
- Ладно, не ори. Я со своей стороны посмотрю, что можно сделать... но повторяю: резню в лагере не начинай. Первым - не начинай, - сказал Комсомолец.
Посмотрев друг на друга, оба, не сговариваясь, усмехнулись.

* * *

На расчищенной вполовину делянке разнесся звонкий гул колокола. Срубавший с только что поваленного ствола ветки Чинар, как раз из числа недавно прибывших сук, разогнул спину и с силой вогнал топор в сосну.
- Шабаш, братва, - крикнул он пилившим неподалеку неохватную сосну Штопору и Колыму. - На обед звонят.
Те, прислонив пилу к дереву, двинулись к нему.
На обед расположились возле высокого штабеля недавно очищенных от веток толстенных бревен, для равновесия укрепленного подпорками из молодых стволов. Вскорости появившийся несун, замотанный по самые глаза шарфом, молча выдал каждому по алюминиевой шлемке с дымящейся кашей и "веслу". Оставив еще и по ломтю хлеба, он двинулся дальше, туда, где его с нетерпением ждали такие же бригады, и вскоре его спина скрылась за штабелем.
Некоторое время молча, обжигаясь, жевали. Штопор, оторвавшись от каши, поднял голову и завертел шеей:
- Братва, чуете? Вроде шуршит что-то...
- Лес от сырости ломается, - рассудительно сказал Чинар, выскребая со дна миски остатки каши.
Договорить он не успел. Раздался оглушительный треск, словно спички, сложились подпорки, и на троицу обрушился многотонный штабель.
Мойка, сдернув шарф и поставив на землю сидор с кашей и шлемками, мелко захихикал.

* * *

Оперчасть, как и суки, как и все опытные люди в лагере, поняли, что произошло. Воры готовились к ответке со стороны сук. И ответка не заставила себя ждать.
Вскоре у себя в прожарке Спартак совершенно случайно подслушал разговор Горького о том, что ночью собираются вырезать Марселя с пристяжью.
Едва дождавшись их ухода и заперев дверь, Котляревский поспешил в барак. "Только бы Федор был на месте", - как молитву повторял он про себя.
И, видимо, его просьба была услышана - Федор-Танкист сидел на своей шконке и сосредоточенно рассматривал свежую прореху на рукаве ватника. Второй удачей было то, что в этот момент кроме Федора в бараке никого не наблюдалось. Спартака это удивило, но потом он вспомнил, что сегодня Федор был дежурным.
- Танкист, дело есть, - едва отдышавшись, выпалил Спартак. - Значит, так, оденься и иди во второй барак, там Марселя найдешь. Передай ему, что я буду его ждать перед ужином у столовой, у входа буду курить. Понял меня?
- А в чем дело-то? - Федор удивленно посмотрел на Спартака. - Видишь, ватник недавно выдали, а я о бревно порвал, если не зашить, вся вата повылазит...
- Я тебе новый достану, ты только иди сейчас, быстрее иди! - нетерпеливо потянул его за руку Спартак. - Передай Марселю.
- Ладно, чего ты, иду уже, - Федор поднялся и, недоуменно оглядываясь на Спартака, двинулся к двери. - А ежели кто зайдет, а меня на месте нет?
- Придумаю что-нибудь, не волнуйся! Ты только не беги, иди спокойно, - крикнул ему вдогонку Спартак.
Он еле дождался ужина. Стоя перед крыльцом, курил уже третью папиросу, пока наконец не появился Марсель. Остановившись рядом со Спартаком, тот сделал вид, что прикуривает. Спартак быстро прошептал:
- Сегодня резать тебя с гвардией твоей собираются ночью. Горький в прожарке со своими обсуждал. Меня не видели. Будьте начеку там, - Спартак выплюнул окурок и, не оглядываясь, прошел в двери столовой.

* * *

Ночью Спартак не спал. Их барак был достаточно далеко от второго, где обитал Марсель, поэтому, как ни вслушивался он в прерываемую звуками спящего барака тишину, ничего разобрать не мог. По некоторым звукам Спартак определил, что в углу, где обитал Мойка со своими приближенными, тоже этой ночью не спали.
Уже утром весь лагерь знал о произошедшей ночью схватке сук с блатными, говорили о том, что воры победили и теперь выискивают сук по всему лагерю, но к этим слухам многие относились с недоверием, видя лишь, что охрана злая и передвижение по территории ограничено. Спартак пытался найти Марселя, пользуясь своим привилегированным положением, но безуспешно. Он узнал лишь, что действительно ночью воры взяли над суками верх и что Марсель жив. Но во время резни в бараке воры понесли потери, так как суки оказались гораздо лучше вооружены, у них были даже топоры! А у воров ничего, насколько Спартаку было известно, кроме ножей...

* * *

- Я так понимаю, что на воров сезон охоты открыт? - Марсель сидел за столом напротив Комсомольца, с трудом сдерживаясь, чтобы не перейти на крик. - Эти твари на нас с топорами перли, с топорами, ты понимаешь?! Интересно мне, как суки их на территорию лагеря пронесли? Ты можешь мне это объяснить? Ты вообще знал о том, что меня этой ночью резать собрались? Не мог ведь не знать, у тебя свои люди и среди этой швали должны быть! Ты можешь мне объяснить, что в лагере творится, сучьи законы решили поставить?!
- Ты помнишь наш разговор последний? - Комсомолец говорил тихо, глядя в окно. - Я тебе сказал, чтоб ты первым не начинал счеты сводить. Вот теперь и получи результат. И не говори мне, что тебя не предупредили. Если бы наш общий знакомый не успел, то мой человек тебя возле столовой дожидался и видел, как ты прикуривал.
- Спасибо, что не оставил меня, - с плохо скрытой иронией проговорил сквозь зубы Марсель. - И что теперь?
- Теперь... теперь лагерь пока на особом положении, а дальше видно будет.
- Ты же должен понимать, что это только начало.
- Я понимаю, и вопрос этот решается, а тебе мой совет: повремени пока с разборками, скоро этап, и там, по оперативным данным, ваших недругов уже не двадцать, а поболе будет. Со своей стороны, я тебя уверяю, делаю все что могу, но не все от меня здесь зависит...
- Ладно, пойду к своим, - Марсель встал. - А только я скажу, что людей мне удержать сложно будет. Да и не поймут они меня. Так что чую вскорости кровь большую.
Расстались они не слишком довольные друг другом.

Глава восьмая
Короткая, но нужная

...Вероятнее всего, лагерь очень быстро утонул бы в крови, но спустя неделю суки совершили роковую ошибку. Они наехали на бандеровцев и примкнувших к ним прибалтов, которым, казалось бы, было глубоко плевать на все воровские дела и, стало быть, поддержкой Марселя они не пользовались... Плевать-то плевать, однако наезжать на себя они тоже не позволили - произошла короткая стычка, в ходе которой люди Горького выкололи глаз какому-то латышу, за что огребли по полной программе. Куму на этот раз удалось разнять враждующие стороны, успокоить и не допустить массового побоища. (Кстати, прибалтов держал урка с потрясающе оригинальным погонялом Литовец.)
Стороны расползлись по углам, зализывая раны.
И после этого бандеровцы и прибалты перешли на сторону Марселя - в борьбе против поднимающих голову сук. Возник вооруженный нейтралитет: суки все прибывали - с каждым этапом их становилось все больше (поговаривали даже, что ожидается этап, целиком состоящий из сук), но пока они не могли противостоять "альянсу".
А осенью произошло нечто, погнавшее событие таким аллюром, что волосы вставали дыбом: у речного причала неподалеку от лагеря затонула баржа с мукой...
Но сначала несколько слов о "сауне", точнее - о том "клубе", который зеки устроили в помещении вошебойки. Сказать о нем надо, потому что если б не "клуб", еще неизвестно, как все повернулось бы.
Статус сауны среди контингента резко изменился, когда сюда стал захаживать Профессор. Информационный голод в лагере, надо сказать, был жуткий - минимум газет и журналов, практически никаких вестей с Большой Земли, в бараках темы для разговора одни и те же: жрачка и бабы, так что сюда заходили поговорить об отвлеченном.
Положение изменилось, когда на огонек заглянул Профессор - настоящий профессор истории, дедушка умный, начитанный и безобидный, также мающийся отсутствием пищи для ума. (Угодил он в лагерь вообще по смехотворному поводу: кто-то из Ленинградского университета написал на него анонимку - мол, дед является агентом ассиро-вавилонской разведки - той самой, которая сгинула вот уже две тыщи лет тому назад. Кто знает, возможно, неизвестный доброжелатель просто пошутил. Однако профессора арестовали, и на первом же допросе он во всем сознался - полагая, что уж суд-то разберется. Суд разобрался, к "вышке" не приговорил, но влепил пятнашку. Так, на всякий случай.)
С появлением Профессора все и завертелось. Язык у него был подвешен как надо, фактов и фактиков из истории он знал множество, умел подать их так, что слушали - начиная от интеллигенции и заканчивая простой шпаной - раскрыв рты. И простая комната отдыха со временем превратилась в интеллектуальный исторический клуб. Спартак сидел у себя в закутке, время от времени подбрасывал уголек в топку и тоже слушал, в диспутах участия не принимая.
Вообще, Профессор, как оказалось, принадлежал к тем ученым, которые официальную историю не столько отвергают, сколько глядят на нее с величайшим подозрением. Например, он всерьез уверял, что гнуснопрославленный император Калигула, сын полководца Германика, вовсе не был таким монстром, каким его привыкли считать. Наоборот - это был милейший юноша, с учетом, конечно, своего времени. А виноват в очернительстве Калигулы некто Гай Светоний Транквилл, сын простого легионера и сволочь от литературы, который тысячу восемьсот лет назад накропал книжонку "О жизни цезарей". И что характерно, Калигулу-то он в глаза не видел по причине возраста, а в популярном до сих пор своем сочинении опирался исключительно на сомнительные слухи и не менее сомнительные записи. В реальности же "убивец" Калигула миловал преступников направо и налево, "сексуальный маньяк" Калигула разгромил "спинтиев" - любимчиков Тиберия, секту, возводящую в культ отвратительные половые извращения...
Когда же Профессор узнал, что командира вошебойки-сауны зовут Спартак и, более того, отец Спартака тоже был историком, то немедля призвал Котляревского пред свои очи, усадил рядом, приобнял за плечи и тут же выдал очередную байку - на этот раз про Спартака-гладиатора:
- А можете ли вы, юноша, ответить, почему ваш тезка и его сподвижники не уходили из Италии, все время кружили по ней? Ведь если бы тот Спартак действительно был фракийцем, что мешало ему уйти в родную Фракию?
Спартак как-то над этим вопросом не задумывался.
- Он же хотел типа власть в Италии свергнуть и простой народ освободить, - несмело подал голос кто-то из слушателей.
Спартак обернулся и малость прибалдел.
Реплику подал вовсе не музейный и антикварный вор Галера, человек образованный и умный, мечтающий со временем открыть из натыренного офигительную галерею искусств. Нет, насчет освобождения Италии ляпнул "польский вор" Юзек, малый недалекий, но, что называется, без падлы. ("Польский" не в том смысле, что был поляком - был он наполовину западный украинец, наполовину белорус; "польскими" принято было называть блатных, которые влились в братскую уголовную семью советских народов после присоединения в тридцать девятом - сороковом годах новых территорий.) Интересно, откуда он мог про Спартака знать?..
Профессор махнул ладошкой:
- Это вы, милейший, Джованьоли начитались. А писал он своего "Спартака" исключительно как книжку пропагандистскую, народно-, так сказать, освободительную и конъюнктурную - недаром ее сам Гарибальди хвалил... Нет, дорогие мои, все сложнее. Я подозреваю, что настоящий Спартак родился полноправным гражданином Рима, но в наказание за что-то был обречен стать гладиатором. А гладиаторы тогда, прошу заметить, были не просто спортсмены, отнюдь, - они были живыми покойниками, поскольку на самом деле гладиаторские бои являлись своего рода жертвоприношением римским богам...
Профессор продолжал вещать, и его слушали, затаив дыхание. Даже не курил никто.
Спартак мельком огляделся. Народу набилось человек пятнадцать, причем из совершенно разных, так сказать, слоев лагерного общества. С бору по сосенке.
Вот Клык - мелкий, в общем-то, воришка, но уверенной дорогой идущий по стопам Марселя. Вот и Федор-Танкист, и даже настоящий священник по кличке, естественно, Поп - на него какой-то дьячок накропал донос. Чуть поодаль устроились "поляк" Юзек и его протеже Стась - настоящий бандеровец, там сидели Геолог (всамделишный, главный геолог экспедиции: открыл богатое месторождение, но вместе с другим начальством его объем утаил - чтобы, отщипывая "план с перевыполнением", быть постоянно лучшими. Сидел он за контрреволюционный саботаж). Были здесь и поминавшийся Литовец, предводитель прибалтов, и несчастный чекист Голуб, и Одессит - утверждавший, что лично взимал дань с контрабандистов для самого Бени Крика...
Остальных Спартак не знал, но единение, с которым урки, политические и прочие зеки внимали Профессору, было прямо-таки сюрреалистическим. И волк, и агнец на водопое истории, мать вашу...
- Интересно тогда, почему тезка проиграл? - спросил Спартак, когда Профессор закончил.
- Историческая предопределенность, - развел руками тот.
- Брехня! - вскинулся с места Одессит. - Если по уму действовать, то любую предопределенность сломать можно!
Профессор прищурился:
- И как вы это понимаете - по уму?..

* * *

Так все и началось. Спартак и сам не заметил, как втянулся. Практически каждую ночь все лето и начало осени "клуб" собирался в "сауне" и устраивал что-то типа штабных игр. Под предводительством Профессора рисовались карты Римской империи, из сучков и камушков изготавливались легионы восставших и войска римлян. Зеки, позабыв сон и еду, азартно передислоцировались, нападали и отступали, брали противника в кольцо и наносили сокрушительные удары.
Удивительное это было зрелище! В тесном помещении прожарки, при свете керосинки, толпятся заключенные всех мастей, склоняются над самодельной картой, отпихивая друг друга, тычут грязными пальцами и наперебой советуют:
- А на фига Спартак бросил Домициеву дорогу и поперся в Вультурн через горы? Бойцы и так устали, а он прется!
- Идиот, тебе же сказали! Этот, как его... Вариний раздербанил свою армию пополам - типа хотел Спартака в клещи взять. Вот он и ломанул напрямик, через Казилин в Капую...
- Ты кого идиотом назвал?!
- Так, ну-ка все цыц! А ты, Клык, ластой не маши, не видно ни рожна.
- Слушьте, а давайте Спартак не будет ждать, пока на него Анфидий нападет? Че зря время-то терять? Переходим вот сюда - это что тут?..
- Ага, мы снимаемся - а Анфидий нам в спину: шарах!..
Однако всякий раз выходило так, что войска гладиаторов оказывались разбиты наголову. Неужели в самом деле историческая предопределенность?
Быть того не может. У них был шанс. Просто они шансом не воспользовались. Или не заметили его...

* * *

Марсель на заседания "клуба" не ходил: не по рангу было смотрящему в игры играть, но весьма происходящим в "сауне" интересовался.
Комсомолец тоже заинтересовался - но с другой точки зрения.
- Вы там охренели совсем? - зло бросил он как-то Спартаку. - Вы еще игорный дом откройте и девочек позовите!
- Мы же ничего такого не делаем, - притворно недоумевал Спартак. - Мы играем в революционную игру - рассматриваем возможность победы повстанца и борца народно-освободительного движения Спартака против римского империализма!
- Хватит дурня валять, а?! - едва сдержался Комсомолец. - Замполит уже косо смотрит, брови хмурит, я едва его сдерживаю... Хорошо хоть, начальник лагеря не просыхает... А потом вы во что играть начнете? "Революция девятьсот семнадцатого"? То берут матросы Зимний, то не берут, так?! Отличная игра!
Но в результате решили не придавать делу политического оттенка, поскольку администрации это было совсем невыгодно, и махнули рукой на "клуб". Единственное, о чем попросил Кум, так это не придавать игре массовый характер.
Спартак и не собирался - все равно больше десяти, от силы пятнадцати человек в прожарку не влезет.
А в середине осени грянуло.

Глава девятая
Последствия кораблекрушения

...По берегам уже несколько дней лежал снег, но до ледостава еще было далеко, пока на реке образовывалась лишь шуга. Старенький буксир тащил на длинном канате баржу с продовольствием для лагеря, совершая последний в эту навигацию рейс.
Капитан сидел, опустив лоб на руки. В дверь постучали. Он с трудом поднял тяжелую голову и посмотрел на дверь мутными глазами:
- Ну кто там еще, - и попытался убрать со стола пустую на две трети бутылку самогона, но пальцы не слушались, только стакан задел, и тот, прокатившись по столу, со стуком упал на пол.
В каюту осторожно вошел моторист.
- Кэп, скоро причал уже будет, - и вопросительно взглянул на капитана.
- Ну и черт с ним! - голос тоже не слушался - вместо голоса раздавалось лишь какое-то карканье. - От меня ты чего хочешь?
- Так я ж подходов не знаю!
- Какие, якорь тебе в задницу, подходы?! Рули к причалу, и все дела!
- Кэп, так баржа ж на буксире, как подходить-то, я ж не рулевой...
- Ладно... иди в машину, щас поднимусь на мостик... Ничего без меня не может, раздолбай! Подходы какие-то ему подавай, - глядя на закрывшуюся за мотористом дверь, бурчал капитан, шаря рукой по столу в поисках стакана.
Не нашел, выругался, схватил бутылку, отхлебнул прямо из горла. Занюхал рукавом бушлата, тяжело поднялся и, держась за стенки каюты, пошел к двери.
На палубе капитан попытался запахнуть бушлат, но ветер трепал полы, не давая застегнуться непослушными пальцами. Он сплюнул тягуче и двинулся в рубку, едва передвигая ноги и поминутно хватаясь за леер. В рубке капитан пошарил в карманах, но вспомнил, что бутылка осталась в каюте, и вновь смачно выругался.
- Полный вперед, - скомандовал он в машинное отделение и лихо заложил штурвал в сторону берега, к видневшемуся впереди причалу. И хрипло заорал во все горло:
Все вымпелы реют и цепи гремят:
На борт якоря поднимают!
Готовые к бою орудия в ряд
На солнце зловеще сверкают!
Моторист покрутил грязным пальцем у виска и вслух высказал все, что он думает о капитане и его матушке, благо в машинном грохот стоял такой, что он сам с трудом себя слышал.
- Опять нажрался, опять на своем торпеднике в атаку на конвой немецкий идет. Нет, ну не мудак ли?..
Баржа, которую буксир тащил за собой, послушно пошла к берегу.
Навалившись на штурвал, капитан смотрел на приближающийся причал. Когда же до суши оставалось метров десять, он вспомнил, что у самого причала в дно вбиты связанные в круг полые сваи, заполненные валунами и землей и выполняющие роль "быков"-ледоломов - они предохраняли причал в период весеннего ледохода. Капитан вытер алкогольный пот со лба и положил штурвал в сторону от берега. Буксир послушно отвернул.
- Средний ход! - прокричал капитан в голосоотвод.
Машинист перевел дизель на средние обороты.
Не вспомнят ни камень, ни крест, где легли
Во славу мы русского флага!
Лишь волны морские восславят одни
Геройскую гибель "Варяга"!..
Ну, в общем, накаркал.
Баржа повторяла все маневры буксира, но - с некоторой задержкой. Когда буксир стал удаляться от причала, она как раз находилась напротив "быков", скорость была еще высокой, и произошло именно то, что... Короче, строчку про геройскую гибель заглушил тошнотворный треск, и борт тяжело груженной баржи оказался распорот от носа до середины корпуса. В пробоину хлынула вода. Буксирный канат натянулся как струна и со звоном лопнул.
Буксир, освобожденный от груза, рванулся вперед, капитана отшвырнуло от штурвала, потом бросило вперед, и головой он выбил стекло в переднем иллюминаторе. Машиниста швырнуло на дизель. Он с трудом поднялся, ошарашенно помотал головой и без приказа перевел машину на "стоп". Потом, грохоча прогарами, бросился по трапу в рубку.
На глаза капитана стекала кровь из рассеченного лба. Он вытирал ее, но кровь не унималась.
- Что случилось, кэп?
- Все, дед, писец... пришвартуйся там как-нибудь... - После чего капитан сел прямо на пол рубки и обхватил голову руками.
Накренившись на пробитый борт, баржа быстро набирала воду, и не прошло и пятнадцати минут, как все закончилось: над поверхностью реки торчал только клотик.

* * *

Когда на буксир поднялся заместитель Кума, вызванный из дому дежурившим на причале нарядом, капитан сидел на полу в той же позе.
- Арестовать! - обернувшись к сопровождавшим его лейтенанту и двум сержантам, приказал зам.
- Товарищ майор, а с этим что делать? - лейтенант показал на понуро стоявшего возле двери моториста.
Майор думал недолго.
- Давай и этого с собой, до кучи. Там разберемся!
Капитан поднял голову и глухо сказал:
- Моторист-то при чем - он в машинном был. Я у штурвала стоял, меня и вяжите... Ни при чем он.
- Там разберемся, - мрачно сказал майор. - Лейтенант, уводи обоих.

* * *

- Докладывай, - кивнул Комсомолец вошедшему в кабинет майору. - Что с продовольствием?
- Баржа затонула приблизительно в пяти метрах от берега. Затоплена полностью, только верхушка мачты торчит... Этот пьяный идиот прямо на ледоломы ее насадил... Делать-то что будем?
- Капитана буксира будут судить, - вздохнул Комсомолец, - это уже не наши проблемы, я дело передал, пускай в городе разбираются. Сейчас меня больше всего волнует, чем мы зеков кормить будем - в лагере запас продовольствия на трое суток, максимум на неделю. Бунта нам тут для полноты не хватает, только вроде поутихло все после резни... - Он с силой стукнул кулаком по столу: - Твою маму, как не вовремя!
В кабинете повисла тишина.
Наконец Кум сказал:
- Значит, так, майор. На вечернем построении контингента объявить всем, что требуются добровольцы для подъема продовольствия с затонувшей баржи. Объяснить, что иначе жрать будет нечего... Вообще нечего!
- Товарищ подполковник, вода почти ледяная, никто ж не полезет... - осторожно проговорил майор.
- Значит, назначишь в приказном порядке! Что я тебе, объяснять буду?! - Кум помолчал. - Объяви, что тем, кто полезет, будет выдана премия... махорка, например.
- У нас запас махорки не такой уж большой... - буркнул майор.
- Ты что, совсем охренел? Когда с баржи достанут, высушат, тогда и получат, - почти крикнул Комсомолец. - Выполняй!
- Есть...
Майор вышел, осторожно закрыв за собой дверь.

* * *

Днем Спартака встретил Марсель. Перемещение по лагерю было все еще ограничено, в "клубе" в эти дни не собирались. Все понимали, что конфликт еще далеко не окончен.
- Как жизнь? - спросил Марсель после приветствия. - Слышал про новую напасть?
- Да ходят разговоры, толком я и не понял, - ответил Спартак.
- Баржа с мукой, махрой, еще хавкой какой-то булькнулась, точнехонько у причала нашего. (Спартак присвистнул.) Администрация пока в молчанку играет, но мне верные люди шепнули, что скоро голодуха в лагере наступит. Сегодня на вечерней поверке будут добровольцев искать.
- Для чего добровольцев? - не понял Спартак.
- Да для того самого, чтоб нырять на баржу эту! Жратву доставать.
- Это в такую-то холодину? Да кто пойдет? - удивился Спартак.
- Махру обещают в виде премии, но только сдается мне, что все равно дураков им не сыскать. Во всяком случае, мне такие не известны. Скорее просто ткнут в кого-нибудь - и вперед. Или ты, может, подпишешься? - Марсель рассмеялся и подмигнул.
- Нет уж, спасибочки, - в тон ему ответил Спартак. - У меня в "сауне" хоть и жарковато, но купаться что-то не тянет. Как с Горьким дела, что слышно?
- Пока притих, чует, что на нашей стороне сила сейчас. Из других мест, с этапов тревожные вести идут. Похоже, по всей стране суки голову поднимают... Ладно, бывай!
Марсель пошел в свой барак. А Спартак постоял и двинулся к себе в прожарку.
...И такая была невезуха, что на вечерней поверке Спартак попал в число "водолазов".
Следующим утром после построения на плацу остались "водолазы-добровольцы", в их числе был и Котляревский, всего десять человек. Построившись по команде пожилого капитана, группа в сопровождении конвоя двинулась к месту кораблекрушения. Спартаку этот недолгий, в общем-то, переход напомнил его путь от поезда к воротам лагеря - так же скрипел снег под ногами, хрипло лаяли на коротких поводках овчарки.
На берегу остановились. С завидным постоянством дул несильный, но пробирающийся под телогрейки ветер, по свинцового цвета воде проплывала редкая шуга, в заводях уже образовывалась тонкая корочка сала. Спартак посмотрел на воду, на торчащий из нее клотик злополучной баржи и поежился. В воду лезть совершенно не хотелось. Похожие чувства испытывали все добровольно-назначенные в водолазы зеки. Еще на плацу Спартак обратил внимание, что среди "избранных" нет ни одного блатного, только такие же, как он, политические, бывшие фронтовики и "мужики", и подумал тоскливо: "Что ж Комсомолец меня не оградил..."
- Ну чего встали? - раздался голос капитана. - Сами мешки не всплывут, так что нечего тянуть вола за яйца. Двое, ты и ты, - он указал на стоявших ближе к нему зеков, - скидывай прохаря, ватники и вперед! Раньше сядешь, раньше выйдешь, хе-хе...
Двое первопроходцев нехотя разделись и, ежась от холода, пошли к урезу. Попробовав босыми ногами воду, один из них обернулся:
- Капитан, она ж как лед! Околеем враз!
- Ныряй давай, кому сказано, - раздраженно ответил тот. Похоже, эта затея ему тоже не нравилась.
Зек, сплюнув, набрал воздуха и быстро нырнул. Чуть помедлив, за ним последовал второй. Через минуту над водой показалась голова первого, он с трудом вытащил на берег мешок, шумно отфыркиваясь. Шлепая посиневшими губами, едва выговорил:
- Начальник, долго так не протянем...
Тем временем на берег выбрался второй, волоча мешок. Его лицо побелело, зубы выбивали частую дробь. Капитан после паузы, видимо, что-то для себя решив, скомандовал:
- Так, первые двое, быстро пробежку до пирса и обратно! Следующие двое - в воду!
Зеки по очереди ныряли к барже, вытаскивали тяжеленные, пропитанные водой мешки, некоторые возвращались с пустыми руками. Всех капитан отправлял на пробежку. Наконец наступил черед Спартака.
Скинув говнодавы, штаны и телогрейку со свитером и оставшись только в исподнем, Спартак прошел к воде и, ступив в нее, почувствовал, как ноги обожгло холодом. Набрал полную грудь воздуха, нырнул. Вода мутная, сказать - холодная, значит, ничего не сказать. Зубы автоматически сжались до хруста, сердце остановилось на половине удара. Темная громада баржи виднелась впереди, Спартак мощным гребком направил свое тело к ней. Беспорядочное нагромождение мешков на палубе. Схватив первый попавшийся и изо всех сил работая ногами и свободной рукой, он рванулся к берегу. Со всхлипом втянул в легкие воздух и, шатаясь, вытащил на берег мешок. Мокрое белье липло к телу, ветер состоял из ледяных игл. Спартак, не дожидаясь окрика капитана, побежал на потерявших всякую чувствительность ногах по утоптанной дорожке к пирсу.
Первые водолазы уже совершали вторую ходку к барже.
Когда все нырнули в четвертый раз, капитан, видя, что зеки еле стоят, рявкнул:
- В лагерь, бегом!
Команда тяжело побежала в лагерь.
На следующее утро Спартак еле поднялся - все тело болело, во рту поселилась противная сухость, голова была чугунной, перед глазами плыло. Температура была - как в котле "сауны", ясно и без градусника.
А что вы хотите-то...

Глава десятая
Как болеют на зоне

Доктор Рожков сидел на исцарапанном, видавшем виды деревянном стуле, легонько покачивая ногой, обутой в до блеска начищенный сапог. В круглых, металлической оправы очечках, в застиранном белом халате, надетом поверх льняной рубахи и вязаного жилета, он походил на типичного сельского врача - как водится, одного на пять деревень, любителя вечерком хватануть с пяток рюмочек сливовой наливки и покалякать за жизнь с каким-нибудь там агрономом или иным представителем сельской интеллигенции.
Однако вопреки производимому впечатлению, на селе Рожков никогда не работал. До лагеря он докторствовал в городе Ленинграде, а сейчас отбывал отмеренный ему органами правоисполнения чирик в качестве лепилы межлагерной больнички, каковая, хоть и находилась в малонаселенной местности, но напрочь была лишена какой бы то ни было свойственной деревенским лечебницам домашности и патриархальности.
- Как врач я обязан порекомендовать вам бросить это дело, - разговаривая, Рожков переводил взгляд с собеседника на покачивающийся кончик своего сапога. - Ситуация уж больно подходящая. Несколько дней провалялись в беспамятстве, почти неделю лежали без сил. Организм хорошенько отдохнул от табака, и подавить никотиновый голод можно без особых усилий. Мне доводилось, знаете ли, по роду деятельности неоднократно присутствовать на вскрытиях и самому их проводить. Так вот, созерцание изнанки прокуренных легких отвращает от табакокурения сильнее любых лекций и внушений...
Словно соглашаясь со словами доктора, Спартак закашлялся. С отвычки махра драла глотку нещадно. Это была, кстати, та самая махра, мешок с которой он достал среди прочих мешков с затонувшей баржи. В качестве награды за подвиг зеку Котляревскому щедро отвалили этой промокшей махры и даже послали вслед за ним в больничку, где ее заботливо высушили и, едва пошедший на выздоровление больной попросил закурить, как тут же герою и вручили его награду.
- А вот как товарищ по несчастью я вас вполне понимаю, - продолжал Рожков, все так же покачивая ногой. - В нашей скудной на удовольствия жизни ценна любая мелочь, способная скрасить существование. Пусть эта мелочь и крайне вредна.
- Все познается в сравнении, гражданин эскулап. В сравнении с нашей жизнью вашу скудной на удовольствия никак не назовешь, - проговорил Спартак, туша самокрутку о край массивной стеклянной пепельницы. Он закрыл глаза и растянулся на узкой, застеленной клеенкой кушетке.
От первой после долгого воздержания самокрутки голова чуть не срывалась в пике.
- Ага, это вы, товарищ больной, хитро намекаете на выдаваемый под медицинские нужды спирт, на усиленное питание и на сестричку Дашеньку. Правильно я понимаю? - Рожков протянул руку, снял со спиртовки закипевший чайник, поставил его на лежащую на столе деревянную плашку. - Что ж, не отрицаю, мое положение имеет некоторые выгоды. Вроде бы грех жаловаться. Еще и работаю по профессии, совершенствую, так сказать, мастерство... Однако... - голос доктора неожиданно сорвался в крик: - В гробу видал я такое счастье, черт побери! Всю жизнь мечтал зарыться в глухомань, трахать медсестру-олигофреничку и каждый день с карандашом в руке подсчитывать, сколько осталось до воли! А мне тогда, между прочим, будет уже за полтинник...
Он хотел что-то еще добавить, но сдержался.
Спартак знал историю доктора Рожкова - тот сам поведал ее не далее как вчера, когда они, врач и пациент, на пару здорово поуменьшили больничные запасы медицинского спирта. Да и сам Спартак, кстати, вчера чересчур разоткровенничался, много лишнего про себя рассказал. М-да... Не то чтобы есть повод в чем-то подозревать товарища фельдшера, а просто... ни к чему это вовсе, лишнее - оно и есть лишнее!
Ну так вот... бывший ленинградский доктор Рожков Петр Александрович с формальной точки зрения был осужден совершенно справедливо - за кражу и сбыт медицинских препаратов. С моральной же точки зрения у него имелось оправдание: его родившийся в последний год блокады двухлетний ребенок рос слабым и постоянно болел. Как врач Рожков не мог не понимать, что ребенка надо хорошо кормить, что ему нужны витамины, иначе с какой-нибудь очередной хворью детский организм просто-напросто не найдет сил справиться и любое, даже самое квалифицированное лечение окажется бесполезным. И Рожков не смог ничего другого придумать, кроме как носить на "блошиный рынок" позаимствованные в амбулатории, где он работал, медикаменты и менять их на еду. Уже в лагере сидельцы со стажем объяснили Рожкову, что действовал он крайне неумно. Ему бы следовало сперва аккуратненько прощупать подходы, найти человечка, которому можно напрямую и постоянно сбывать товар, конечно, за чуть меньшее вознаграждение, но зато и с меньшим для себя риском. Впрочем, задним умом все крепки, в том числе и умные, бывалые сидельцы, которые почему-то все же оказались в местах не столь отдаленных, а не гуляли до сих пор на свободе, несмотря на весь свой ум и бывалость.
Ну а суд руководствовался не моральным, а исключительно уголовным кодексом и впаял пойманному медику на всю катушку. И еще: как уяснил Спартак, с Рожковым можно говорить о чем угодно, но только не о его оставшемся на попечении матери ребенке...
- Нет, товарищ доктор, моими легкими вашему медицинскому брату полюбоваться не удастся, не доставлю такого удовольствия, - головокружение прошло, и Спартак снова сел на кушетке. - Назло медицине загнусь от иных естественных причин, например, от вертухайской пули. Ну а до того продолжим смолить отраву, а также и вообще по возможности будем устраиваться, глядючи на вас, с наибольшими удобствами и приятностями.
Рожков прищурился и пистолетом нацелил в Спартака палец.
- Очень своевременно и кстати подняли вопрос, товарищ больной. Как раз насчет "удобств и удовольствий". Могу вас обрадовать, имеется возможность наверстать, - голосу Рожкова вернулась привычная спокойно-ироничная интонация, он снова принял вальяжную позу, снова закачал ногой. - Как известно, начальником, или, вернее, начальницей, нашего лечебного заведения является некая дама по фамилии Лаврентьева, а по имени Ольга Леонидовна... Не надо морщиться, больной. Я понимаю, что вы ее имели удовольствие созерцать. Женщина, конечно, не первой молодости и не самых изящных форм. И "Казбек" курит, что твой паровоз. Однако страстна и любвеобильна. И главное - умеет быть благодарной. А при ее здешних возможностях...
Рожков вспомнил о чайнике. Насыпал заварку в небольшую кастрюлю, залил кипятком, накрыл крышкой. (Как говорится, нет худа без добра - в больничке Спартак вспомнил вкус чая, не морковного, не смородинового, а самого что ни есть настоящего чая. Хотя и тут заварку берегли и крепкий не заваривали, но все же, все же...)
- Буквально до последнего времени при ней фаворитом состоял некий гражданин Бойцов, более известный как Кусок, - продолжал Рожков. - Личность весьма убогая, однако с нехитрой задачей ублажения здешней богини он справлялся вполне даже успешно. И жил он при нашей больничке как у Христа за пазухой, давно уже будучи совершенно в полном здравии. Но с ним произошла та же история, что обычно приключается с подобранными на улице котами...
- Зажрался, - сказал Спартак.
- Совершенно верно, - кивнул Рожков. - Зажрался и оборзел. Но до поры до времени начальница терпела все его выходки, пока Кусок, видимо, вообразив себя дон Хуаном, не полез с недвусмысленными намереньями к поварихе Глаше, а та не только не ответила взаимностью, но еще и доложила обо всем по начальству, то бишь как раз нашей богине и Кускова покровительнице. И вылетел отсюда наш дон Кусок, как снаряд из сорокапятки...
- Кажется, я начинаю понимать, к чему вы клоните, уважаемый доктор, - Спартак налил в алюминиевую кружку заварки, разбавил кипятком, бросил кусок сахару. Сказал, размешивая сахар ложкой: - Только почему-то это не вызывает во мне живого отклика.
- А напрасно, - Рожков усмехнулся. - Вам надо оживать. Я вам больше скажу. Не далее как сегодня днем товарищ Лаврентьева расспрашивала меня, как здоровье героя. Я сказал ей, что герой пошел на поправку и уже почти готов к новым подвигам.
- А уж случайно не вы ли, уважаемый, и присоветовали товарищу докторше обратить внимание на больного? - Спартак отхлебнул обжигающего чая.
- Ничуть не я, - вполне серьезно ответил Рожков. - Я, знаете ли, могу помочь или... не помочь, но самому что-либо заваривать, кроме чая - это уж увольте.
- Жизненная позиция?
- Если хотите. Жизнь, знаете ли, научила... остерегаться резких движений.
Рожков встал, неторопливо обошел стол, подошел к окну, отодвинул занавеску. Приблизил лицо к стеклу, что-то пытаясь высмотреть в вечерних сумерках.
- Наша "сорокапятка" положила на вас глаз еще в тот день, когда вас привезли. Это я определенно уловил, - сказал Рожков, отходя от окна.
- "Сорокапятка"? - переспросил Спартак, сворачивая из клочка газеты новую "козью ножку". - Прозвали за калибр или убойную силу?
- За сорок пять лет, - Рожков усмехнулся. - Отмечали около полугода назад на территории нашей кухни. Отметили, можно сказать, с размахом. Два сломанных стула, один вывихнутый палец и едва не устроенный пожар. Ваш покорный слуга тоже, признаться, нарезался самым свинским образом. Уснул, забравшись с ногами на стол для резки овощей...
Доктор потрогал стакан в подстаканнике, убедился, что чай остыл, и с шумом втянул в себя напиток.
- Словом, то празднование стало заметным событием в нашей жизни, с тех пор как-то и прилепилось прозвище. А сегодня - есть такие подозрения - дамочка вас к себе зазовет. Не любит мадам пустоту в постели, а ее расспросы определенно содержали под собой сексуальную почву. И еще знаете, такой блеск в глазах... - Рожков помахал перед лицом пятерней, - что называется, характерный.
- Твою мать! - выдохнул Спартак. - Только это и не хватало!
- Не понимаю вас, - Рожков пожал плечами. - Может быть, не стоит относиться к этому чересчур серьезно. Я, скажем, всегда представляю себя эдаким Робинзоном Крузо, волею штормов и прочих стихий угодившим на остров. Остров вопреки канонам оказался обитаемым, но набит не теми, кого бы ты желал видеть рядом с собой. Сплошные Пятницы, сиречь дикари. Корабля домой можно прождать сколько угодно... Да и будет ли он вообще, этот корабль, - с грустью добавил Рожков. - И что прикажете делать? Спрыгнуть вниз с самой высокой скалы? Начать с дикарями войну на полное уничтожение? Или... все же приспособиться и найти в сложившейся ситуации свои приятные стороны, пусть они и далеки от тех приятностей, к которым вы привыкли в большом мире?
- Сдается, вы меня просто-таки толкаете в объятия вашей непосредственной начальницы, - с ухмылкой сказал Спартак. - Даже теоретическую базу подводите... А вот интересно, вас она не пыталась соблазнить? Согласитесь, после того, что я от вас услышал, вопрос напрашивается сам собой.
- Было дело под Полтавой, - легко признался Рожков. - У мадам случился просвет в фаворитах из числа больных, вот тут-то на меня глаз и положили. Как вам известно, по этой части у меня все обстоит благополучно. Дашенька - глупая, непритязательная, покорная, на меня смотрит, как на сошедшего с небес бога в человеческом обличье. Ну что еще надо для сохранения мужского здоровья! А отношения с начальницей чреваты служебными осложнениями. Ну, а как вдруг поссоришься на ночной почве! Женщину обидеть легко - достаточно раз-другой не смочь откликнуться на ее призывы и немедленно получишь врага. Как легко догадаться, менять белый халат на лагерный бушлат в мои планы никак не входит...
- И как же вы выпутались? - спросил Спартак, закуривая. На второй самокрутке махорочный дым уже наждаком горло не скреб и голову не кружил.
- Оказался готов к развитию событий, - сказал Рожков. - К тому времени изучил, так сказать, женские слабости нашего больничного командира. Товарищ Лаврентьева у нас безудержна не только в любви, но и в питии. Переваливая через определенный рюмочный рубеж, самостоятельно остановиться уже не может. Вот эту карту я и разыграл. Когда остались с ней в приватной обстановке, я начал активно поднимать рюмку за рюмкой. На брудершафт, на швестершафт, за Родину, за Сталина. Разумеется, время от времени приходилось отвечать на ее страстные лобзания и объятия, изображая прямо-таки испанскую страсть. Но в последний момент мне все же удавалось выскальзывать из объятий и возвращать даму к столу. В конце концов товарищ Лаврентьева благополучно отключилась, припав лицом на скатерть. А мне оставалось только немного изменить декорации, чтобы наутро все выглядело так, будто ночь напролет мы предавались самому что ни на есть рассвинскому блуду. Я знал, что у Лаврентьевой наблюдается, назовем это так - посталкогольная амнезия, то есть отключение сознания после определенной дозы спиртного, когда на следующий день человек не может вспомнить, что с ним было накануне вечером. Вот Лаврентьева и не могла вспомнить. И оттого чувствовала себя полной дурой. Помимо того, ей просто-напросто было плохо с жуткого похмелья. А тут еще я молчу и веду себя как обычно. Ей расспрашивать неудобно, но вроде бы все говорит за то, что ночь любви удалась. Словом, товарищ Лаврентьева на мой счет успокоилась. Или лучше сказать, занесла меня в свой реестр покоренных ею мужчин, и этого ей вполне хватило, благо тут подвернулся очередной фаворит из числа больных.
- М-да, - покачал головой Спартак, отхлебнув остывший чай. - Если вы мне это рассказали, чтобы разжечь мою страсть, боюсь, эффект вышел прямо противоположный.
- Какая, к чертям свинячьим, страсть! - воскликнул Рожков. - Как вы не можете понять, что я толкую вам именно о здоровье. И не как врач толкую, а как... Да такой же зек, что и вы! В конце концов, чего не получится в ответственный момент, всегда можете свалить на здоровье, а я подтвержу, да, мол, при подобном течении болезни возможны осложнения интимного рода. А нет совсем никакого желания тет-а-тетно общаться - то кто вас заставляет! Лежите себе на койке, изображайте полумертвого. Или можете повторить мой сценарий. В таком случае хотя бы сможете набить пузо тушенкой и шоколадом, а это всегда нелишне. Ну и не говоря про это дело... - Доктор залихватски щелкнул себя по горлу. - Потом... это приключение вас встряхнет. В ту или другую сторону, но встряхнет. А встряска вам нужна не меньше, чем усиленное питание.
- Устал я от встрясок, - сказал Спартак. - Хочется покоя. Лежать хочется и не двигаться. Устал.
- Вот именно! - вдруг резко произнес Рожков, вставая. - Устал. Только усталость разная бывает. Когда наломаешься на лесосеке и еле ноги волочишь - это одна усталость. А есть усталость совсем другого рода - от всего. С первой человек спит без просыпу до утра, а с другой усталости просовывает голову в петлю...
- Ну уж в петлю я голову не просуну. Не дождетесь.
- Петля - это фигурально... Вместо петли может быть что угодно... Ледяная вода, например... Я вот все думал, какого рожна вы полезли на эту баржу. Ведь никто вас автоматами в воду не гнал... Сперва я было подумал, что вы метите в больничку. Это до боли знакомый мне типаж. Все правдами и неправдами попадают сюда и пытаются изо всех сил задержаться подольше. Вот тут недавно одного похоронили. Смазывал нитку в кале и пропускал ее через послеоперационный шов, чтоб тот, понимаешь, подольше не заживал. Естественно, заработал заражение, и как следствие летальный исход. Эхе-хе, чего только не делают. Бывало, кстати, и угрожали нашему брату, и мне в том числе. И не только на словах. Заточку приставляли, битым стеклом перед глазами водили, на груди до сих пор шрам от скальпеля - постарался один придурок, которого я до того прооперировал. Мол, это тебе задаток, лепила, не оставишь на два месяца на койке - всего на куски порежу. А вы поди наслушались в бараках красивых сказок про блатные законы, вроде того, что поднимать руку на "красный крест" - для блатного западло.
- Я много чего наслушался, - сказал Спартак. - Но верить всему подряд давно уже отвык. Еще до того, как загремел в бараки.
Рожков залпом допил свой вконец остывший чай. По-крестьянски утер губы ладонью. "Эх, - подумал Спартак, - наивный ты человек. Именно что автоматами и загоняли..."
- Ну ладно бы у вас имелся расчет: простудиться, лечь в больничку, подхарчиться. Но вы ж умный человек и не могли не понимать, что точно тут ничего не рассчитаешь, что запросто можно сыграть в деревянный ящик. Тогда что вами двигало? "Безумству храбрых поем мы песню"? Так, кажется, выразился буревестник революции. Ну, выразиться так Горькому было нетрудно. Ему, наконец, и платили за то, чтобы он правильным образом выражался. А я вот, хоть и не имею чести быть пролетарским поэтом, скажу вам другое - жертвовать собой противоестественно для человека как биологического существа, каким человек по сути своей и является. Инстинкт самосохранения - он, знаете ли, посильнее всех прочих будет. Иначе род людской и вымереть мог запросто.
- А как же Гастелло?
- Каждый отдельный случай, если скрупулезно докапываться до сути, имеет свою подоплеку. Были штрафники, которым приставляли дуло к затылку, не пойдешь - расстреляют на месте, и куда тут денешься! Или когда самолет падает, охваченный огнем, может, еще есть возможность выпрыгнуть с парашютом, но ты сам прошит пулеметной очередью, шансов выжить никаких. Уж лучше разом покончить со всем, прихватив с собой на тот свет побольше врагов. А есть еще такие, между прочим, которые неистово верят в загробную жизнь, и эта вера подавляет инстинкт.
- Когда рота без какого бы то ни было принуждения под шквальным огнем поднимается в атаку и прет на пули, а каждый боец понимает, что шансов почти нет, - это как вписывается в вашу теорию?
- "Почти никаких шансов" означает, что они все-таки есть. Пусть и мизерные. И каждый все-таки надеется, что чаша сия его минует.
- Ладно, - Спартаку было что возразить, но на споры его сегодня не тянуло. - Так что вы там про меня надумали? Зачем же, по-вашему, я полез на баржу, если не хотел загреметь на отдых в больничку?
- Как я уже сказал, самопожертвование противоестественно. Однако, как во всем и всегда, имеется некий предел, граница. Если человек переступает за нее, могучий инстинкт самосохранения слабеет...
- То есть, по-вашему, я переступил эту некую условную черту?
- Или вплотную к ней приблизились. Отчего да почему, что именно в вас надломилось, вам виднее...
Вот уже третий день длились их разговоры.
Странное у них с дохтуром складывалось общение, если вдуматься. Обычно у людей бывает так: начинают на "вы" и переходят, зачастую незаметно и не сговариваясь, на "ты". Тут же все было строго наоборот: сперва "тыкали", потом перешли на "вы". Да и разговаривали они каким-то уж слишком правильным языком, неосознанно избегая лагерных словечек. Спартак понимал это так: обоюдное и неосознанное стремление отгородиться от барачной жизни. Она, эта жизнь, никуда не денется, в нее еще успеешь вернуться. А так хоть создать видимость иного.
И еще Спартака не отпускало ощущение, что Рожков чего-то недоговаривает. Или что-то хочет сказать, но сдерживает себя. Собственно, это странное ощущение возникло с самого первого их разговора, затянувшегося на полночи. В общем-то, дело обычное - встретились земляки. Поговорить, кто где жил, куда ходил, что сделала с городом война, может быть, обнаружатся общие знакомые. Вдобавок оба не чужды некоторой образованности, как говорится, социально близкие. К тому же оба хоть и разного возраста, но много уже повидавшие. В общем, не было ничего удивительного в том, что первый разговор затянулся надолго.
Однако уже в первый вечер за обыкновенным разговором Спартак с некоего момента стал чутьем угадывать какую-то недоговоренность. Словно доктор что-то хочет сказать, но не решается, а ходит вокруг да около. И во время других бесед это ощущение у Спартака не пропало, а скорее наоборот - усилилось. Что там было у доктора на уме, Спартак сказать бы не решился. Всякое может быть... А может, и чудится на пустом месте. Но раз появившееся ощущение не пропадало. Отчасти поэтому Спартак жалел, что слишком много вчера рассказал про себя такого, о чем обычно предпочитал молчать...
Дверь приоткрылась, и в комнату заглянула уборщица Петровна.
- Товарищ Рожков, больного Котляревского сама начальница зовет к себе в кабинет.
Взгляд доктора прямо засветился торжеством, мол, "ну, что я говорил!"
Говорить-то он говорил, однако Спартак надеялся, что пронесет. Не пронесло.
Портить отношения с начальницей себе дороже, придется идти. И как-то выпутываться...
Спартак вошел в кабинет начальницы, уже решив, как станет держаться. Так, как от него и ждут, - уверенно, чуть нагло. А "выброситься с парашютом" в подходящий момент не составит большого труда. Он, в конце концов, нездоров, и потому не будет ничего странного, если после очередной рюмки он ощутит страшную слабость во всем теле, у него закружится голова, и ничего другого не останется, как транспортировать его обратно на больничную койку. А в том, что засидка не обойдется без алкоголя, Спартак не сомневался.
Первое, что встретило Спартака за порогом, - аромат жареной картошки. Такой простой, однако давно позабытый запах. "Вот так, - подумал он, - за деликатес можно и продаться".
С определенными поправками на обстоятельства можно было даже употребить расхожую фразу: "Стол в кабинете ломился от яств". Тут тебе и лендлизовс-кая американская тушенка, и квашеная капуста, и соленые огурчики, и даже плитка шоколада.
"А жрать хочется все неумолимее и неумолимее. Вот поставь ультиматум, и еще неизвестно, что выберу".
Соленые огурчики, квашеная капуста, колбаска...
На столе и вправду было много того, что хотелось сразу съесть. Не сказать чтобы Спартак в больничке голодал - питание тут было много лучше лагерного, особенно если сравнивать с последними лагерными днями. Однако от деликатесов потекли слюнки и захотелось жрать.
Над всем этим богатством возвышалась начальница. Товарищ Лаврентьева принарядилась по случаю свидания - на ней было крепдешиновое платье по распоследней предвоенной моде, обдуманно расстегнутое на две лишние пуговки. Помада, следовало признать, наложена довольно искусно, без вульгарности. Товарищ Лаврентьева с загадочным видом курила "казбечину", манерно стряхивая пепел в кулек из газеты, и откровенно разглядывала направляющегося к столу Спартака.
Спартак представил, какой она была годков эдак двадцать назад, и пришел к выводу, что гражданка начальница была из разряда "в принципе ничего". Годы стали брать свое. Потом запустила себя, расплылась, а еще не следует забывать про ее склонность к разбавленному медицинскому спирту, единоличной хозяйкой которого она являлась. В общем, сейчас от былой привлекательности мало что сохранилось. Но все же сохранилось.
- Спартак Котляревский, летчик-герой, - произнесла она с придыханием, послав обладателю этого имени настолько недвусмысленный взгляд, что если бы и были у Спартака какие-то сомнения относительно цели этой вечерней засидки, то они сейчас вмиг бы улетучились. Товарищ Лаврентьева взмахнула рукой с дымящейся папиросой. - Садись.
Спартак отодвинул стул и сел напротив женщины.
- Будешь? - Она приподняла за горло водочную бутылку, заткнутую бумажной пробкой.
- Буду, - просто сказал Спартак. - Какой же мужчина откажется от ста граммов, да еще ежели употреблять предстоит в обществе очаровательной дамы.
Его чуть не стошнило от собственных слов, но Спартак угадал правильно - товарищ Лаврентьева, услышав комплимент сомнительного достоинства, расплылась от удовольствия. И даже кокетливо погрозила пальчиком.
- Наливай тогда. Выпьем за знакомство, - и прибавила томно: - Чтоб оно стало еще более близким.
Словом, все камнем под гору катилось к постели, каковой предстоит стать вот этой самой кушетке - сестре-близняшке той, что стоит в кабинете Рожкова. Ага, уже и матрас загодя приготовлен, лежит в изголовье, свернутый в трубку...
А запах жареной картошки сводил с ума. Жрать уже хотелось прямо до невыносимости.
- Да еще под такую закуску грех не выпить, - добавил Спартак, разливая.
Не дожидаясь и не спрашивая разрешения, он пододвинул к себе сковородку с картошкой и принялся накладывать сей деликатес в тарелку.
- Да ешь прямо со сковороды, - сказала Лаврентьева, - я не буду, уже сегодня ела. И тушенку клади, сколько надо. Ну давай!
Чокнулись, выпили. Спартак захрумкал стопку соленым огурчиком и принялся старательно наяривать картошку с тушенкой. Поглощение незатейливого блюда вызывало прям-таки животный восторг. "Ох, как мало человеку надо, чтоб испытать мгновенье счастья неземного, - подумал Спартак. - Правда, сперва этого человечка надо низвести до соответствия".
А товарищ Лаврентьева взирала на мужчину за столом с благосклонной улыбкой хозяйки положения. Таковой она себя чувствовала и - чего уж там кривить душой - таковой являлась. "Да и черт с ней, - решил Спартак, - пускай тешится. А я хоть наемся в кои-то веки".
- Люблю смотреть, как мужчина ест, - призналась Лаврентьева. - Все вы, бедолаги, едите одинаково. Как будто в последний раз... - Она вдруг тяжело вздохнула: - Сколько путевых мужиков гниет без дела! Жалко вас...
Спартак поднял голову и посмотрел на начальницу. Похоже, сказано было вполне искренне, да и взгляд не подавал повода усомниться в искренности ее слов. "По-бабьи жалеет нашего брата-зека? А почему нет? Это только в фильмах если уж злодей, то и мордой отвратен, и пакостит всем подряд, и ненавидит всё и всех. В жизни все так густо перемешано, что трудно отличить..."
- Еще по одной? За продолжение знакомства? - предложила Лаврентьева.
Спартак не нашел причины отказываться. Вторая стопка разбавленного (и не слишком сильно, надо сказать) спирта вошла еще лучше первой. Тепло побежало по телу, даже появилось желание стянуть ставший лишним свитер. Пожалуй, действует получше многих лекарств.
- Давай-ка выпьем на брудершафт, летчик, - сказала Лаврентьева, поднимаясь со стула. - Летчик-налетчик... Значит, тебя Спартак зовут, как народного героя. А меня Ольга.
Она сама подошла к нему с наполненной стопкой. Спартаку пришлось подняться. Не стоило великого труда догадаться, что из этого брудершафта предстояло плавно уйти в пике и совершить вынужденную посадку на запасный аэродром "Кушетка". "Сам совращал, а совращаемым быть не приходилось", - подумал Спартак, залпом выпив спирт. А потом пришлось отвечать на поцелуи. Докторша жадно впилась в него губами.
В общем, соскакивать с поезда надо было сейчас. Хрипло пробормотать, оттягивая ворот свитера: "Подожди, что-то мне плохо, голова кружится. Небось от спирта, с отвычки", тяжело опуститься на стул и все такое... Словом, делать, как собирался.
Только вот вдруг захотелось совсем другого. Хотя слово "захотелось", пожалуй, не годилось. Слишком уж мягкое и нейтральное.
В потных объятиях немолодой женщины, в податливой мягкости ее чрезмерного тела, в ароматах "Красного ландыша" Спартака с головой захлестнуло звериное желание - обладать. Так, наверное, первобытный самец набрасывался на самку. Так, наверное, солдат, после кровопролитного боя по своим и чужим трупам ворвавшийся в город, набрасывается на первую попавшуюся бабу и валит ее на землю. Животный позыв, приступ оголодавшей плоти. Противиться было невозможно, а главное - совершенно незачем.
Мозг перестал распоряжаться телом, им вовсю распоряжались инстинкты.
Ну и опять же нет никакой нужды поступать иначе, как по-звериному - брать то, что можно взять.
Одежда комками полетела на пол. С треском оторвалась пуговица.
До кушетки дело так и не дошло. Все произошло там, где застало: прямо у стола, на дощатом полу, на ворохе скомканной одежды. Произошло быстро и бурно. Спартак брал с неистовством, нещадно тискал и мял, двигался в бешеном ритме. Им владело одно стремление - как можно скорее выбросить из себя семя, освободиться от него. Судя по стонам и крикам яростно и страстно отдававшейся ему женщины, именно так ей сейчас и было нужно - чтобы ее завалили и брали, как самку...
У Спартака вырвался протяжный стон, когда он в последнем мощном толчке освободил себя от семени. Он отвалился от женщины, лег без сил на полу. Он услышал рядом с собой невнятное бормотание, ему удалось разобрать что-то вроде "мальчик мой", потом раздались всхлипы.
Спартак почувствовал сильное облегчение. Это было не просто вполне понятное физическое облегчение, но и освобождение от чего-то гораздо большего, давившего все это время на психику...
Женская голова легла ему на плечо, а рука стала гладить живот. Черт возьми... в этот момент Спартак почувствовал самое настоящее отвращение к той, что была рядом. Чтобы отвечать на эти ласки, надо было пересиливать себя, а этого не хотелось. Он и не отвечал, лежал, не двигаясь, прикрыв глаза.
Отвращение отступило, и захлестнула смесь противоречивых ощущений: и удовлетворение плоти, и стыд, и брезгливость, и... даже что-то вроде нежности к этой прильнувшей к его плечу пьяной бабе. Именно так - подобие нежности. Ведь она явно что-то в нем пробудила.
Да, кажется, проклятый доктор прав - Спартак чувствовал... отогрев. По-другому это и не назовешь. Будто до сего момента он был заморожен, а теперь тело вновь, клетка за клеткой, наполняется живительное теплом, приходит сила, которая позволит дальше бороться.
Правда, несмотря на всю пользу любовной терапии, от повторного ее сеанса следовало уклониться. Потому как вряд ли найдется в достатке эмоций, чтобы имитировать желание. А мужское естество - не женское, тут притвориться не получится, все, как говорится, наглядно.
Как избежать повторной ласки, Спартак в общем и целом понимал - прибегнуть к рецепту доктора Рожкова. А именно - накачать дамочку спиртным. Вот к этому и следовало приступать.
Повернувшись к начальнице и приобняв ее за плечи, Спартак преувеличенно бодрым тоном сказал:
- Наше состоявшееся знакомство надо отметить. Как думаешь, товарищ Ольга?
Как и ожидал Спартак, "товарищ Ольга" думала на сей счет исключительно положительно. Ну а что дамочка выпить любит, он убедился, пронаблюдав, как залихватски тяпнула она первые две стопки. Словом, напоить больничную командиршу, что называется, было делом техники, а эту технику Спартак знал неплохо.
Стопка за стопкой, дымя папиросами "Казбек", о чем-то беседуя, отвечая на ее расспросы про ленинградскую жизнь и полеты. Иногда приходилось отвечать на долгие поцелуи, но Спартак стойко выдержал и это испытание.
А после какой-то там по счету стопки, как и предсказывал доктор Рожков, камень сам покатился под горку - товарищ Лаврентьеву уже больше интересовала добавка, чем дела любовные. Тем более свой самый главный голод она уже несколько удовлетворила.
Ага, чего с нетерпением и дожидался. Голова ее стала неумолимо клониться к столу, а речь сделалась уж совсем бессвязной. Спартак под локоточек поднял начальницу, отвел к кушетке и аккуратненько пристроил там на ночной отдых.

* * *

В общем, ничего удивительного - бабий век короток. И что прикажете делать, а тут служебное положение само подсказывает выход. И нет в этом ничего зазорного или противоестественного.
И вообще, хорошо и легко быть моралистом, сидя в уютном домашнем кресле и кутаясь в плед...

* * *

В коридоре ему навстречу попался Рожков. Доктор был пьян в дымину. То ли случайно попался, то ли поджидал Спартака...
- А, вижу все прошло наилучшим образом, - проговорил Рожков, прислоняясь к стене. - Почти сияете. Говорил же вам... Черт вас побери, Котляревский, с вашими... - Рожков снял очки и устало потер глаза. - Базарова помните? Этот, который нигилист. Тургенев... Удовлетворение есте... свенных потребностей... Хрена там! Вот я их вполне удовлетворяю, и что? Я счастлив, может быть?
Рожков матерно выругался.
Стоять и слушать пьяные докторские бредни Спартак не намеревался. Хоть и сам Котляревский на данный момент был не самым трезвым человеком в больнице, однако состояние состоянию рознь. Они с доктором категорически не совпадали состояниями, а стало быть, общество эскулапа Спартаку было бы сейчас лишь в тягость. Ну а затевать разговор насчет выписки и прочего - в высшей степени неразумно. Со всякими просьбами и пожеланиями следовало повременить до утра. Спартак аккуратненько отстранил Рожкова, собираясь следовать дальше своим курсом в направлении палаты.
- Котляревский... Котляревский... - два раза произнес Рожков фамилию Спартака так, словно впервые ее услышал. - Фамилия редкая. Не Иванов и не Рожков какой-нибудь. Встретишь - врезается.
Спартак резко обернулся и сделал шаг назад:
- В каком смысле, простите, вас следует понимать, товарищ врач?
"Или из доктора просто лезет пьяный бред и внятного ответа от него не добиться, да и нет никакого ответа?"
- А! - Рожков устало махнул рукой. - Все думал: говорить - не говорить? Вроде бы по занимаемому положению права никак не имею. И как врач не должен. И как этот... из соображений человеколюбия. А потом подумал... А, чего уж там! Знайте все и сами решайте...
- Что я должен знать и решать? Петр Александрович, начали уж, давайте дальше.
- Котляревская... - сказал Рожков и гулко икнул. - Бывают, конечно, совпадения... Хотя по возрасту подходит... Короче... Похоже, ваша мать больна раком. Четвертая стадия, это смертельно.
Комната поплыла перед глазами Спартака.
- Откуда... - он осекся.
- Осужденная Котляревская находится в женском лагере, километрах в ста пятидесяти отсюда. ЧСИР, или что-то такое, не помню. Ее привозили сюда, осматривали. А потом вернули в лагерь - все равно бесполезно, чего зря обезболивающее переводить, да и койки нужны, какая разница, где загнется, в лагере или в больнице, а в лагере, может, еще и поработает на благо Родины... Да не смотри ты на меня так, это не я решил! И это не мои слова! Это сказал... - Рожков ткнул пальцем в потолок. - Я ничего не мог поделать, все без меня обмозговали и решили!..
Мама...
- Ты ничем ей уже не поможешь, - обреченно махнул рукой Рожков. - И свиданку тебе никто не даст. Да и не успеешь, боюсь, и вряд ли она будет рада тебя видеть - в бушлате арестантском. Так что смирись, брат. Жизнь такая уж наша сволочная...

Глава одиннадцатая
Последствия усугубляются

Грузовик резко затормозил, Спартака швырнуло на борт, больно приложило плечом о край. Конвоиры, сидевшие на лавке у противоположного борта, чуть не загремели костями на пол.
- Твою душу мать! - во всю глотку заорал сержант, поправляя слетевший с плеча ППШ. - Совсем охренел Приходько! Урою, падла!
Грузовик остановился.
- Сломались, что ли? - с тревогой спросил второй конвоир, что по возрасту и по званию был помладше своего напарника.
Тут было насчет чего встревожиться. Ежели сломались капитально, то ничего другого не останется, как топать пешком. На улице верные минус пятнадцать, а то и больше (за время, что Спартак провалялся в больничке, осень в два счета перевернулась на зиму - резко похолодало, снегу навалило... впрочем, в северных краях так чаще всего и случается: не успеешь оглянуться - и нет лета, потом бац! - и осени тоже нет). К тому же дует нехилый ветер, так что долго в кузове не высидишь, тут конвоирам не больно-то помогут их валенки и овчинные полушубки. Да и чего тут высиживать, спрашивается, кто их подберет? По этой дороге, дай бог, одна машина в день пройдет, и еще неизвестно, в какую сторону...
По тому, сколько ехали, Спартак мог прикинуть, что до лагеря осталось никак не меньше пяти километров. Так-то вроде бы и недалече, да только кому охота сползать с колес и ковылять на своих двоих...
Послышалось, как хлопнула дверца кабины.
- Эй, Приходько, чего там стряслось? - крикнул сержант-конвоир.
В ответ снаружи донесся отнюдь не голос водителя Приходько, а голос начальника караула лейтенанта Чарного.
- Степанов, выводи заключенного!
- Куда? - опешил сержант.
- Куда-куда! - передразнил Чарный, показавшись за задним бортом и требовательно постучав по нему кулаком. - Наружу!
- Ну вылазь, коли так, - сержант стряхнул ППШ с плеча и стволом показал Спартаку, куда именно следует вылазить.
В его голосе не слышалось ни капли энтузиазма. Да и откуда взяться этому энтузиазму, что за радость, скажите на милость, сигать вниз-вверх, хлопотать и беспокоиться, вместо того чтобы мирно и покойно ехать себе дальше, предаваясь мечтам о горячей похлебке, стакане самогона и полногрудых девках?! Однако же приказ есть приказ, ничего не попишешь.
Спартак тоже ничуть не обрадовался нежданной остановке. Что, собственно, происходит? На поломку не похоже. Если бы и вправду сломались, какая нужда выводить сопровождаемого, то есть нарушать порядок конвоирования, ради чего? Да и вообще, лейтеха сидел бы себе в кабине, в тепле, а на улице суетился бы один водила Приходько, пытаясь наладить железного конька. Странно все это, а странности, как давно уже усвоил Спартак, в лагерной жизни не сулят ничего хорошего...
Первым на дорогу десантировался конвоир-рядовой и тут же отступил от машины на несколько шагов, чтобы с безопасной дистанции взять под прицел спрыгнувшего сверху зека.
Котляревский, перемахнув через задний борт, приземлился на заснеженную дорогу. Порыв холодного ветра сразу продул до костей. Бр-р, Спартак зябко поежился. Да, отвык он за больничными стенами от природной всепогодности. В кузове тоже было, понятное дело, не жарко, но там хоть брезент защищал от ветра.
С показной медлительностью (перед вертухаями треба держать должный форс) Спартак, как полагается, завел руки за спину и принялся ждать дальнейших указаний.
Лейтенант Чарный, тоже отступив на два шага от заключенного, смотрел на Спартака снизу вверх (а по-другому у него и не получилось бы - росточком лей-теха был от горшка два вершка) и чему-то хитро ухмылялся. Он дождался, пока на дорогу спрыгнет сержант Степанов, и тогда сказал, не отрывая взгляда от Спартака:
- Приехали, Котляревский. Твоя остановка. - И прибавил, гад, показывая некое знакомство с детской литературой: - Бологое иль Поповка. А с платформы говорят: "Это город Ленинград". Ты ж у нас ленинградский?
Молча кивнув, Спартак огляделся. Место, однако, знакомое. Развилка, где сходится дорога с лесосеки и главная дорога, соединяющая лагерь с Большой Землей. И ничего более интересного здесь отродясь не наблюдалось. Ох, не нравилась Спартаку эта внеплановая остановка, решительно не нравилась. Ладно, поглядим, что дальше будет...
- Чего не спрашиваешь, зачем остановились? А, Котляревский? - вкрадчиво поинтересовался Чарный, наклонив голову набок и прищурившись.
- А чего спрашивать, - пожал плечами Спартак. - Что надо, и так скажут.
- Это верно. Скажут, - глаза Чарного превратились в две узенькие щелки. Он опустил руку к поясу, расстегнул кобуру. - Это твоя последняя остановка, "Бологое аль Поповка", Котляревский. Приехал ты на конечную. Следующей твоей станцией будет, как говорили в Гражданскую, Могилевская губерния, штаб генерала Духонина. Смекаешь, о чем я? Мною получен приказ избавить страну и народ от злейшего ее врага. Мне приказано - я обязан выполнять.
Спартак заметил, что сержант Степанов поспешно отступил еще на шаг от заключенного. "Молодец, - механически отметил про себя Спартак. - Всегда радует в людях профессионализм, пусть эти люди и суки последние". Сержант сразу просек, что теперь подопечный из простого зека мигом превратился в человека, которому нечего терять. И ведь действительно нечего...
- Ты ж у нас грамотный, должен понимать, что лишних сложностей никому не надо, - продолжал лейтеха. - Поэтому не будет тебе ритуала по всей положенной форме: зачтения приговора, последнего желания, стопки водки на посошок. Все произойдет просто и без затей. При попытке к бегству. Дело обычное, сплошь и рядом бывает - не захотел человек перевоспитываться трудом, заскучал по хазам и малинам и рванул в направлении воли. Так что сейчас ты у нас побежишь, скажем... во-он к тому лесочку. Хотя... что ж, пожалуй, последнее желание могу и исполнить. Ежели, конечно, оно будет разумным. Я ж человек не злой, да и ты, Котляревский, вроде не числился среди злостных нарушителей лагерного распорядка. Поэтому могу, так сказать, поощрить в качестве особой милости. Скажем, папироской напоследок разодолжить...
Чарный даже не смотрел, а прямо-таки впивался взглядом в Спартака, словно пытался в нем углядеть то, чего никогда прежде не видел. Жадно так впивался, ненасытно, что твой алхимик в хрустальный шар.
- Ну а вдруг и добежишь до лесочка, - сказал Чарный, при этом его ладонь ласково поглаживала рукоять револьвера. - Ведь мы и промахнуться можем, все же люди как-никак. Ты, главное, петляй шустрее. Как зайчик.
- И по чьему приказу? - спросил Спартак.
- А я знаю? - хмыкнул лейтенант. - Мне приказал начлаг, а уж кто ему... - Чарный пожал плечами. - Мне-то зачем дознаваться?..
Что-то в происходящем было не так. Спартак не мог уловить неправильность, но она определенно присутствовала. Зачем устраивать этот спектакль с монологами и последними папиросками, когда проще и, главное, безопасней отвести зека от машины - а он пойдет, куда денется! - и без всяких мелодекламаций всадить пулю в спину? К тому же, по уму, дабы избежать глупых накладок, следовало заранее предупредить конвоиров, пусть даже одного сержанта. А для тех - это совершенно очевидно - происходящее тоже является сюрпризом. Впрочем... Чарный придурок известный, от него можно ожидать любого фортеля. Достаточно вспомнить, как он загнал в холодную реку двух проштрафившихся зеков, утопивших топор, и час, сидя на бережку с револьвером на коленях, наблюдал, как окоченевшие зеки бродят по колено в холодной воде и шарят по дну руками. Даст пять минут выйти на берег "обогреться" и снова загоняет в воду...
Виной ли тому лилипутский рост и тщедушность комплекции, но Чарный не упускал случая показать на ком-нибудь свою власть. Нравилось ему играть роль эдакого маленького господа бога - который может и отобрать жизнь, а может наградить ею... И эти его глаза, на дне которых бултыхается мутная стоячая водица, как в затхлом колодце. Очен-но, так сказать, много говорящие, характерные глаза. В общем, с придурью в голове гражданин начальник... "А с него станется и розыгрыш затеять, - вдруг пришло Спартаку в голову. - Допустим, стало скучно, и лейтеха решил повеселиться... Хотя вряд ли... За подобный розыгрыш его самого могут взгреть по всей суровости. Кто-нибудь из конвоиров доложит кому следует... А доложить могут как нечего делать, вряд ли Чарный у солдат в уважухе, обычно таких придурков не любят ни чужие, ни свои..."
- Покурить напоследок, это дело, - сказал Спартак. Нужно было выиграть время и собраться с мыслями.
Он плавно (не дай бог резким движением вспугнуть напряженных конвоиров, могут и шмальнуть сгоряча) вывел руки из-за спины, опустил их перед собой.
- Может, угостишь своей папироской, гражданин начальник? А то на ветру, стынущими руками, боюсь, самокрутку не сверну. К тому ж напоследок охота побаловать себя чем-то поприятнее.
- Можно и побаловать. Мне что, мне не жалко, - Чарный стянул перчатку с правой руки, опустил руку в карман шинели. - А махорочку твою мы опосля приберем, не волнуйся. С куревом в лагере нынче плохо.
"Вот сейчас будет самый подходящий момент", - понял Спартак. Главное, чтоб Чарный протянул, а не бросил пачку под ноги. Рвануть за руку, прикрыться лейтехиным телом, выдрать наган из кобуры... Сержант, понятно, не оплошает, сразу начнет садить из ППШ... Ну тут уж, в общем, как повезет. Пуля, известное дело, дура.
Парный вытащил из кармана пачку "Норда". Подумав секунду, достал папиросу себе. Прикурил от бензиновой зажигалки...
Спартак осознал, что вплотную подошел, говоря летчицким языком, к "точке невозврата" - когда уже нет возможности переиграть принятое решение и остается только действовать. На выбор Спартаку оставались считанные секунды. Или - или. Если все всерьез, если Чарный не ломает комедию, то лучшего шанса, скорее всего, не подвернется. Только как определишь, всерьез или придуривается? Могли сверху спустить приказ расстрелять бывшего летчика Котляревского с прибавочкой "сделать это по-тихому"? Да как нечего делать. И Комсомолец, мимо которого подобный приказ никак пройти не мог, не стал бы вмешиваться и спасать Спартака. Самого шлепнут, попробуй он вмешаться...
Все, Спартак принял решение.
Класть придется всех. И водителя Приходько. Тут не до жалости. Если все выгорит, в его руках окажется грузовик. Это немало. Разумеется, надо будет переодеться в энкавэдэшную форму. Жаль, лейтехина форма мала, а вот сержантский клифт как раз в десятку, его и надо будет напялить. На грузовике он постарается успеть, до того как разразится всеобщий кипеж, добраться до больнички, где лежит мать. Ну а дальше будь что будет, это уже не так важно...
Чарный затянулся, убрал зажигалку в карман, шагнул вперед, чтобы протянуть пачку Спартаку...
Вернее, собрался шагнуть... Чарного к месту пригвоздил зычный окрик сержанта:
- Стоять на месте!
Чарный в недоумении повернулся к подчиненному.
Сержант, чтобы смягчить прозвучавшую резкость, принялся торопливо объяснять:
- Опасно это, товарищ лейтенант. Не надо близко подходить. Схватит за руку, прикроется вами, придушит за горло... И чего делать?
"Вот сволочь! - со злостью подумал Спартак. - Как мысли читает". Теперь Спартаку ничего другого не оставалось, как ждать. Сейчас бросаться - чистой воды безумие, сержант наверняка срежет очередью во время броска.
- Неужто ты за меня боишься, Степанов? - Чарный с нехорошим прищуром посмотрел на подчиненного, посмевшего рявкнуть на своего начальника, и в голосе его явственно присутствовала угроза. Однако после небольшой паузы он добавил довольно миролюбиво: - Впрочем, ты прав, от этих можно ждать чего угодно.
Чарный сделал пару шажков назад, оказался даже дальше, чем был до этого, сказал, обращаясь уже к Спартаку:
- А ты ведь задумал накинуться? Признайся? Прав Степанов?
- Нет, не прав Степанов.
- Но в расход-то неохота? - продолжал допытываться Чарный.
- А кому охота, - на этот раз Спартак ответил вполне искренне.
- Страшно?
Спартак по глазам Чарного видел, какого ответа он ждет. Такой и дал:
- Страшно, конечно. Хоть и все там будем раньше или позже.
Чарный к чему-то прислушался. "А ведь верно, что-то тарахтит вдали", - услышал далекие звуки и Спартак.
- Не дрожи, Котляревский, поживешь пока, - сказал Чарный. - Не бойся, пошутил я. По другому поводу остановка, показать кое-что хочу. - Лейтенант демонстративно застегнул кобуру. Командным голосом обратился к подчиненным: - А для вас, бойцы, это была проверка готовности во внештатной ситуации. Чтоб, как говорится, были всегда готовы и бдительности не теряли, ферштейн? Будем считать, что справились. А теперь, Степанов, веди его к кабине.
Разумеется, Спартак не расслабился облегченно, услышав такие речи. Речи могли оказаться ловким ходом. На этот раз, надо сказать, весьма разумным - успокоить заключенного и шлепнуть, выбрав подходящий момент. Тем более "кое-что показать хочу" звучало весьма неубедительно. Какого черта начальнику конвоя что-то там показывать конвоируемому, простому зеку? Бред, в общем-то. "Ладно, посмотрим, ребятки, - решил Спартак. - Но пристрелить, как куропатку, я вам себя не дам, это уж не надейтесь".
Сопровождали его до кабины обычным порядком: один конвоир сзади, другой сбоку, лейтеха топает последним.
- Веди его к краю, - услышал Спартак команду Чарного.
Имелся в виду край холма, на котором они застряли. Кстати, очень удобное место, если кого задумал пустить в расход.
Прыгать вниз, катиться по склону. От подножия склона до первых деревьев всего метров пятьдесят. Какой-то шансик, что не заденут или заденут, но не насмерть, все же есть. А других вариантов не просматривается. Пока не просматривается.
Спартак оглянулся.
- Что за представление, начальник? Чего гуляем по ветру, нам в лагерь не надо?
- Ты поговори у меня! - прикрикнул Чарный. Усмехнулся: - Боишься, что шлепнем?
Ну пусть услышит, что хочет.
- Боюсь.
- Не боись, хватит уж бояться. Экий ты трусливый. А ну-ка оглянись и посмотри вниз, Котляревский! На нижнюю дорогу смотри! Сейчас появится. Ага, видишь! В оба гляди, тебе это надо обязательно увидеть!
С пригорка, на котором они находились, прекрасно просматривалась ведущая к лагерю дорога. И на ней, вырулив из-за поворота, показался грузовик - точь-в-точь такая же полуторка, на которой везли Спартака, только без брезентового верха. В кузове, широко раскинув руки и ноги, лежал совершенно голый человек. Человек был еще жив - это было заметно даже издалека. Он ерзал, выгибался дугой, одним словом, бился. По тому, как это выглядело, по окровавленным ступням и ладоням Спартак догадался - человек прибит гвоздями к доскам кузова. Происходящее выглядело хоть и понятной, но все же сценой из какой-то иной жизни. Что-то средневековое угадывалось в этом зрелище.
- Я хотел, чтоб ты это увидел, коли уж мы так удачно пересеклись на развилке, - раздался позади Спартака изрядно надоевший голос лейтенанта Чарного. - Специально для тебя сделал остановку. Хочу, чтоб врезалось тебе в мозги.
- Что это? - выдавил из себя Спартак. Любопытство пересилило лютую ненависть к мелкому сучонку в лейтенантской форме.
- Не что, а кто. Хотя уже, наверное, именно "что"... Это Микола Кривчук, знаешь такого? Бандеровец, вражина и паскуда. Таких следовало бы расстреливать на месте, а не цацкаться с ними. Их только пуля исправит. Этой сволочи страна подарила жизнь, но он оценить не смог. Организовал массовый рывок, подбив на побег своих бандеровских дружков. Недалеко, правда, учапали. Догнали. Еще сегодня утром. Правда, эта гнида сумела удрать дальше всех. Если доживет, будет иметь приятный разговор с Кумом. Но на его месте я бы постарался издохнуть побыстрее. А ты, Котляревский, если не хочешь оказаться на его месте, запомни эту картину, на всю жизнь запомни. Пусть она тебе по ночам снится. Пусть сразу приходит на ум, когда чего гнилое удумаешь.
- А с остальными беглыми что? - спросил Спартак, с трудом удерживаясь от сжигающего желания рвануть назад, наплевав на автоматные очереди, и резким движением свернуть этому мелкому сучонку его цыплячью шею. И непременно голыми руками. Чтобы в последний свой миг кожей почувствовать, как отлетает его мерзкая душонка, отправляясь в путь-дорогу к адским котлам. От такой пакости землю избавить - это, пожалуй, зачтется при окончательном подсчете земных деяний.
- Узнаешь, - сказал Чарный. Было заметно, что он потерял всяческий интерес к происходящему и его начинает одолевать скука. - Про остальное и остальных кореша твои расскажут. Все, абгемахт. Полюбовались и хватит. В машину, и едем дальше...
В машине сержант, едва сели на лавки, длинно, смачно, зло выругался. Отвел душу матом. Рядовой взглянул на него удивленно - не понял, чего это вдруг старшой разошелся и, главное, по какому поводу. А Спартак понял - когда командир мудак по жизни, то подчиненным не приходится ждать ничего хорошего, рано или поздно такой гражданин начальник подведет под цугундер. Спартак голову готов был прозакладывать, что у сержанта проскочила такого рода мыслишка: вот ежели бы товарища Чарного случайно бревнышком, скажем, придавило или он бы отравился, покушав не те грибочки, то многим стало бы легче дышать и не пришлось бы опасаться всяческих сюрпризов. И, между прочим, жалеть о невосполнимой утрате тоже никто бы не стал.
Спартак принялся скручивать "козью ножку".
- А если бы я дернулся, начальник, что в тогда? - спросил Котляревский, подняв глаза на сержанта.
- Не разговаривать! - прикрикнул рядовой.
- Ты, никак, Никаноров, тут самым главным стал. Ишь, разорался, - сержант произнес это лениво, ни на йоту не повысив голос, но сказано было столь весомо, что рядовой вмиг заткнулся. И можно было не сомневаться - в дальнейшем, как хорошо выдрессированная собака, без команды голос не подаст.
- А ты как думаешь? - вздохнул Степанов, доставая папиросы. - Или тебе одному жить охота? Ты же готов был... сорваться, или я ошибся?
- Да не больно ты ошибся, - признал Спартак. - Особенно в том, что жить охота всем.
Спартак понял, что благодаря идиоту-лейтехе между ним и сержантом исчезла некая разделительная черта. Понятно, что это ненадолго, но сейчас с сержантом можно поговорить, кое о чем поспрашивать.
- Что за побег, начальник? Да еще массовый?
- Побег такой, что не скоро забудется. Я где-то понимаю Чарного. Тут долго еще все на нервах ходить будут...
Как и рассчитывал Спартак, сержант не стал качать начальника, а очень даже охотно вступил в разговор.
- Бандеровцы толпой ушли в рывок. Не примкнули только те из них, кто был освобожден от работ или сидел в карцере.
- С работ рванули?
- Ага. С лесосеки. Сперва устроили рубку... Рубку, конечно, громко сказано. Но троих своих все же замочили, которые подвернулись под руку. И в леса.
Спартак знал, о чем говорит Степанов. О рубках, слава богу, был наслышан. Это когда в одночасье вырезали всех, кто подозревался в стукачестве. Подобное случалось нечасто, но рассказы об этом мигом облетали тюрьмы и зоны.
- С лесосеки, по снегу, по целине, - Спартак не спрашивал, он задумчиво перечислял.
Подобное могло означать только одно: рывок был отчаянный, неподготовленный и, стало быть, порожден какими-то не просто чрезвычайными, а из ряда вон выходящими обстоятельствами. Что же происходит в лагере?
- По снегу, конечно, как же еще, - сказал сержант, потягивая папироску. - Ломанули в сторону города и железки. Направление, надо сказать, держали четко до самого... конца. Только одолеть им удалось всего полпути.
- Лейтенант сказал, что беглецов взяли утром. А ушли, я так понимаю, вчера.
- Ага, так и было. Пока то, пока се. Пока обнаружилось, пока доложили, пока остальных отвели с работ в зону. Пока вернулись на грузовиках с собаками и пошли по следу. Там уже и вечер. Но солдат вызывать, не стали. Поняли, что справимся своими силами.
"Еще бы не справиться, - отрывисто подумал Спартак. - Зимой по следам и без собак... а уж с собаками..."
- Выставили посты на дорогах, перекантовались ночью у костров, а утром на лыжах быстро настигли всю эту кодлу. Только главному ихнему, Миколе Кривчуку, удалось еще малость побегать. Он хитрым оказался. Как-то оторвался от дружков, пошел в другую сторону. Видимо, надеялся сбить погоню со следа. А может, и вовсе надеялся, что, переловив всех остальных, на одного махнут рукой. Ну не тут-то было.
- Давно я в лагере не был, - сказал Спартак. - Что там новенького, чего я че знаю? Например, отчего бандеровцам так сильно вдруг разонравилось срок мотать?
Сержант бросил окурок на пол, затоптал носком валенка.
- Про все другое-прочее тебе в бараках распишут подробно и в ярких красках, в этом прав товарищ лейтенант...
Сочетание "товарищ лейтенант" сержант сумел произнести с особой интонацией. Слово "дерьмо" и то, наверное, произносят ласковее.
Спартак не стал задавать новые вопросы - Степанов четко дал понять последней фразой, что душевный разговор между псом и волком окончен, мимолетная идиллия растаяла в воздухе, и все снова становится таким, каким и должно быть: зек вертухаю не кум, не брат, а враг первейший...
...О том, что стало с остальными беглецами, Спартаку не пришлось никого расспрашивать - увидел своими глазами. За лагерными воротами, перед вахтой, грудой лежали трупы в окровавленных одеждах. Ясно, что их как привезли на грузовике, как поскидывали, так и оставили - в назидание остальным. Чтобы по дороге на работу и с работы зеки смотрели и проникались. Два, а то и три десятка человек, поди тут пересчитай точно... Кстати, Спартак даже узнал кое-кого из бандеровцев. Неужели и Стась побежал вместе с ними?..
Совершенно очевидно, живьем никого и не пытались брать, иначе бы взяли, вряд ли беглецы, увидев, что их настигает погоня, все как один поперли грудью на пули. Ну а чуть позже пойманному Кривчуку, как зачинщику и вдохновителю, решили воздать особые "почести". Кстати, почему все так уверены, что зачинщиком был именно он? Верно, кто-то из небеглых и небандеровцев видел, как это было, и рассказал, кто кого подбивал.
"Что же здесь происходит, мать-перемать? - продолжал недоумевать Спартак, конвоируемый через шлюз в жилую зону. - Вертухаи, похоже, тоже потеряли контроль над собой. Эта гора трупов, какие-то прямо средневековые изуверства"... Так уж вышло, что в межлагерную больничку во время пребывания там Спартака не доставляли никого из их лагеря. Даже Рожков удивлялся, что все у них здоровы. Думается, не в здоровье тут дело...

Глава двенадцатая
Как голодают на зоне

- ...Перед баржой это был еще не голод. Тогда мы, считай, жрали от пуза. Настоящая голодуха началась потом, - рассказывал, прихлебывая чаек, Клык.
Спартак прихватил с собой из больнички небольшой кулек с чаем. Заварки там было граммов на пятьдесят, не больше, поэтому, чтобы отведать начисто забытый напиток смогли как можно больше сидельцев из числа своих, чаек приходилось хлебать жидкий.
- Напиток богов! Эх, жисть наша - сучья доля! - сказал Клык, ставя опустевшую кружку на стол.
Дело происходило в "сауне".
Клык, как и все без исключения лагерные постояльцы, сильно исхудал. Хотя и прежде никто из зеков не страдал от полноты и уж тем паче от ожирения, уже, казалось бы, и так худеть некуда, ан нет, значит, есть куда - сейчас они выглядели сущими доходягами. Даже воры-законники, бондари и гувернеры, которые, понятное дело, всегда имели пайку пожирнее, чем у остальных, и те смотрелись доходягами. Спартаку даже как-то неудобно было светить тут своей откормленной на больничных харчах ряхой.
- От недоеда косяком пошли вольтанутые, - продолжал рассказывать Клык. - Ведь с той баржи больше ничего и не достали, зажмурилась наша хавка на дне реки. А сейчас, после бандеровского забега всем гуртом, абверовцы наверняка зачешутся, из ливера вывернутся, а чего-то надыбают, хоть балагас, хоть тарочки, ведь не на острове же, бля, живем. Иначе такая Курская дуга может выгнуться, что я не знаю. И без того уже много чего было... Я те обрисую. Суки резали воров. Воры резали сук. Ну это, как выяснилось, были еще цветочки-лютики. Потом вовсе уж полный локш начался. Во, слушай, с чего началось. Как-то на вечерней поверке оказалось, что нема одного заключенного. Скулы, если помнишь такого...
- Не помню, - сказал Спартак.
- Западэнец, бандеровец. Паспортное погоняло не помню. Скула и Скула. Короче, на перекличке выясняется, что нет его. В отряде тоже не знают, где и чего. Всех, понятно, оставляют торчать на плацу. Вертухаи бегут сперва к своим баракам, поднимают на ноги своих, которые не при делах. Всякие там спящие, бдящие и бздящие смены. Почти вся шобла примчалась в жилую, ну и давай шмонать. Перевернули кичу вверх дном. Я те доложу, шухер был козырный! Ну а мы мерзнем на плацу, как цуцики, ждем, чем кончится. Вертухаи больше думали на подкол, ведь Скула из жилой зоны исчез. С работы вернулся, на ужине был, в бараке маячил, все это много людей видело. А потом исчез, как провалился. Вот легавые и думали, что он в самом деле провалился в какой-нибудь заранее отрытый кабур. Я те доложу, ход они искали со всем старанием, как твой пьянчуга провалившийся за подкладку чирик. Кое-где доски отрывали, все избегали за запреткой - искали выход наружу. Все мимо. Нету хохла.
Клык сделал театральную паузу.
- Это, я тебе доложу, просто маза, что пропал западэнец, а не кто-нибудь другой. Лесные братья ни с кем из чужих не корешились, только сами с собой. Поэтому кто и мог знать про Скулу, так только свои, лесные, мать их, братья, бандеровцы. Нас, слава те, распустили по баракам, а этих давили всю ночь, как масло из семечек. Но все без фарта. Наутро в карцер засадили пятерых бандеровцев, пригрозив, что шлепнут, если западэнцы не сдадут Скулу. Потом по тому же пути пойдет следующая пятерка. И так, дескать, до последнего западэнца. Не знаю, брали мусора на понт или всерьез собирались мочить хохлов, до этого не дошло. Все выяснилось, и довольно быстро. Причем совершенно случайно. Михайлов по кликухе Карась, не помнишь такого? Мужик, колхозник с Рязанщины, из колосочников. Ясно, что не помнишь. Гумозник, молчун, ни с кем не корешился. Чугун засек, что тот шныряет к кочегарке. Он подумал сперва, что стукачит, на свиданку с опером туда ходит. Ну, Чугун проверхонил за ним и узырил, как тот достает из захоронки под стеной котелок, потом чего-то выкапывает из снега. Потом колхозник сварганил костерок и что-то принялся варить в котелке. И тут Чугун чует - мяском потянуло. А Чугун, слава те, не дурнее нашего с вами, прикинул два и полтора и не стал рисоваться, дескать, здрасьте, чего это вы тут делаете? А то бы вряд ли он свинтил оттуда. Не, он по-тихому отполз и почапал в бараки рассказывать людям, чего видел. Воры решили сами Карася не править, а сдать легавым. Те искали Скулу - вот пусть его получают и кончают шухер... Короче, оказалось, что этот рязанский колхозный Карась, совсем тронувшись с голодухи, посадил Скулу на пику, прикопал в сугробе возле кочегарки, бегал туда, отрезал по кускам, варил и жрал. Людоедствовал, словом. Заходил со стороны угольных сараев, поэтому кочегары его никогда не видели, а пировал между сараями, куда лишний раз никто хрен не сунет. Короче, проявил с-сучара колхозную смекалку. Легавые тоже не стали отдавать людоеда под суд. На фига нужна такая слава про наш веселый кичман? Просто шлепнули придурка по-тихому и списали на тубер. Шепчутся, что грохнул его лично Кум. Вывел за запретку и маслинами нафаршировал по самые помидоры...
- Как я понимаю, после этого бандеровцам жить враз стало легче, - глухо сказал Спартак. - Давить их перестали. Тогда чего ж они сдернули толпой не до поимки людоеда, а после?
- Это верно, трюмить их и вправду стали меньше... Да вот только это давилово и что сожрали их кента нервы им на кулак намотало. Вольтанулись все, как ибанашки! А тут еще со жратвой стало совсем кирдык. Не только среди хохлов. Вопили как один: "Все подохнем, а не подохнем, так сожрут!" А добил западэнцев слушок, что их бандеровский отряд готовят в полном составе отправить в расход, чтобы, дескать, уменьшить количество едоков и за их счет увеличить пайки другим сидельцам. Ну и сорвались лесные браться с катушек. Дозрели. Видимо, кто-то из ихних авторитетов надорвал струну, повел за собой. И они ломанулись. Эх, жизнь наша сучья, теперь кто знает, что на киче начнется. Легавые сейчас, думаю, террор устроят почище красного и белого. А ежели еще с хавкой не поправят...
Клык обреченно махнул рукой.
- И сам побежишь, как бендера, куда глаза глядят, в леса и по снегу.
- Побег шансов не имеет, - сказал Спартак. - Даже самый что ни на есть массовый.
- А что имеет?
- Восстание. Только восстание. Ну или чалиться до звонка...

* * *

Спартак вошел в воровской закуток.
Эта тесная каморка без окон, примыкающая к жилой комнате барака, была задумана как сушилка для рабочей одежды и обуви. Надо сказать, что по прямому назначению комнатенка все же использовалась - одежда избранной группы лиц, которые сами себя называли фартовыми, сушилась именно здесь. Вот и сейчас в углу висели бушлаты, над ними на полке лежали ушанки, а на полу стояли кирзачи. В другом углу пылились наваленные грудой соломенные матрасы. Вполне уютная комната и уж точно самая теплая в бараке. Вот только с вентиляцией обстояло неважно, и потому от табачного дыма всегда было не продохнуть.
Марсель сидел за столом, он был в рваном на плече свитере с закатанными по локти рукавами. Сидел в торце, у стены, на самом почетном месте - на стенку можно было откинуться, получалось почти как в кресле. С ним за столом на менее почетных местах, по бокам, на табуретках, сидели Гога и Магога - ближайшие его подручные.
С известными натяжками и поправками можно было сказать, что накрыт праздничный стол. Котелок с вареной картошкой, кучка сухарей, заварка из сухих прутьев малины - по нынешним лагерным временам деликатесы из деликатесов! Понятно, расстарались не по случаю визита Спартака - просто воры сели поужинать.
Марсель жестом показал: присаживайся, мол, чего торчишь как неродной. Спартак выдвинул табурет, сел в другой торец стола, напротив Марселя. Его кенты окинули Спартака нехорошими взглядами - за своего они его никогда не принимали и принять не могли. Их заметно коробило, что приходится сидеть за одним столом с неравным. Но приходилось терпеть, раз пахан признает земляка. Спартак понимал - случись что с Марселем, эти если не разорвут его, то уж точно прикрывать не станут. Ну и ладно, и глубоко плевать...
Кстати, Спартак тоже не с пустыми руками пришел в гости. Он положил на стол кисет с махрой, кулек с остатками чая (на кружку довольно сносной заварки хватит) и кусок сахара размером со спичечный коробок.
- Ого, сегодня поштевкаем, босота! - отреагировал на вываливание даров Марсель и кивнул на чай: - А это, никак, настоящий чехнар?
- Неподдельный, смею заверить, - сказал Спартак, насыпая на обрывок газеты махру. - У вас тоже, смотрю, не пусто на столе.
- Не ресторан "Астория", конечно, и даже не тошниловка на Рубинштейна, - Марсель взял из котелка картофелину, принялся неторопливо очищать ее от кожуры. - А помнишь, Спартак, "Красную Баварию"! Какое место, век князем не жить! Ледяное пиво, раки. Всегда была осетринка, не для всех, понятно, но подзовешь Семена, сунешь червонец в карман фартука, и он тащит поднос с железной латкой, а на ней нарезанная ломтиками, посыпанная укропчиком...
- Харэ уж, а! - не выдержал Гога. - Че душу рвешь? Ливер уже урчит, как падло. Я те тоже могут натрекать, как гуляли в Ялте. Весь стол в шашлыках, вино рекой... А какие биксы рядом изнывали...
- Ша, про баб ни слова! - вскинул руки Магога. - Про жратву я еще вынесу, а про баб не пережить!
- Ну это понятно, - хмыкнул Гога. - Ты ж на бабах и погорел.
- Не он один. Какие люди из-за этих сучек накрывались, весь вечер можно вспоминать, - Марсель бросал тонкие лоскутья картофельной кожуры в пепельницу. Спартак невольно подумал о том, что люди за стенкой, вывали кто перед ними такое богатство, как вареная картошка, жрали бы ее непременно с кожурой. Им бы даже в голову не пришло ее чистить.
- Угощайся, пилот, не сиди как сосватанный, - Марсель показал картофелиной на котелок. Потом ткнул картошку в насыпанную на газету соль. И продолжил с набитым ртом: - Ты как грамотный человек обязан знать, что еда снимает нервное напряжение. А снять его для нас - сейчас первейшее дело. Все ходим в этом напряжении. Прям не люди, а Волховские ГЭС. Эх, сейчас бы беленькой графин, выпили в за свиданку после долгой разлуки... Не, графина для счастья мало, каждому бы по графинцу, и уплыло бы напряжение кораблем по бурным водам. Но какая там водочка, когда даже за эту бульбу пришлось повоевать, как под Берлином...
- Повоевать?
- Суки щас раны зализывают, - сказал Гога, - можешь пойти позырить.
- Суки зазектонили, что нам должны приволочь мешок бульбы, и решили перехватить. Но не вышло...
- Дознаться надо, как они вызнали. Кто-то из наших, гадом буду, сукам продался! - Магога вызывающе посмотрел на Спартака.
- Дознаемся, Магогушка, - Марсель отряхнул руки, откинулся на стену. - Обязательно дознаемся.
Спартак знал, что летом ворам время от времени приносили дачки прямо на лесоповал. Однажды в июле даже бабу какую-то отчаянную приводили, и воры бегали по очереди к ней в ельник. Летом провернуть подобное было не сложно - лишь бы кто-то захотел тащиться за тридевять земель и не побоялся бы случая. Случай, конечно, на то и случай, чтобы застать врасплох, но обычно во время работ вертухаи сиднем сидели у костра и лишь изредка обходили делянки посмотреть, как вкалывает отряд. Зачем им рисковать, вдруг как раз на их головы и повалят очередное дерево? Те же из блатных, что выходили на работы, но по своему положению работать не могли, тоже сидели в сторонке на пеньках. И что тут сложного отлучиться ненадолго в соседнюю рощицу и что-то от кого-то получить? Ведь вертухаям что главное - чтобы сошлось число выведенных на работы и число построенных для конвоирования обратно в лагерь. Зимой, конечно, все многократно усложнялось. Совершать многокилометровые прогулки по зимнему лесу, по снежной целине охотников найдется немного, да и лес зимой просматривается намного лучше, чем летом. Но, видимо, нашелся такой охотник...
- Чего не лопаешь? - спросил Магога. - Брезгуешь нашим столом?
- Он не брезгует, он за всеобщую справедливость, - со всей серьезностью произнес Марсель. - Я его знаю, он думает, что бульбу надо было раздать на всех, каждому вышло бы по кусманчику и все были бы счастливы.
- Я бы так и сделал, - кивнул Спартак.
- Ты сперва раздобудь эту бульбу, а уж потом решай, куда ее девать, - сказал Марсель без тени издевки. - А даже раздобудешь... Ты что, сможешь, как Христос, пятью картохами досыта накормить всю ораву? Значит, пользы от этого никому не будет. Выживать должны сильнейшие - это закон природы, изначальное право рода человеческого. И здесь у каждого есть право доказать, что он сильнее, допустим, меня. Многие им пользуются? Вот то-то. Слабы людишки и пусть за свою слабость винят только самих себя. Правда, суки попытались вырвать у нас кусок... И еще раз попытаются. Ну, они борзы стаей, поодиночке они хлипкие...
Спартак мог бы возразить, однако почел за лучшее промолчать. Наедине с Марселем он бы, наверное, все же поспорил, но они были не одни.
- Про людоеда нашего ты уже, конечно, наслышан, не за столом будет помянут, - сказал Марсель. - И что скажешь? Колхозник, мол, гнида и абас, а съеденный Скула - безвинная жертва? Ага, так я и думал. А вот скажи ты, Гога. У тебя хоть кто-нибудь из них вызывает жалость? Ну смешно спрашивать, понимаю! А кто из них, по-твоему, заслуживает большего презрения?
- Скула, понятно. Дал себя сожрать, как пирожок.
- Немножко грубовато сказано, но по сути верно. А людоедами нас не удивишь, верно? А в побегах разве людей не жрали? Бегунки всегда с собой берут "корову" на забой. А в блокаду в нашем с тобой городе на Неве тоже люди людей не жрали? Жрали, Спартакушка, еще как жрали!.. Короче, раз Скула ходил тут, раззявив рот, как баба по базару, то сам и виноват. Он чего, не видел, что творится вокруг, что от такой жизни можно ждать любой подляны в любой момент!
- Я уже заметил, нервы тут у всех на взводе, как курки, - хмуро сказал Спартак.
- Это верно, у всех тут нервы на пределе. Даже у легавых. Даже у Кума сдают, чего уж про нас, сирот казанских, говорить.
- У Кума? - переспросил Спартак.
- У него, - кивнул Марсель. - Лично стал людишек на тот свет спроваживать. Ну, про людоеда доподлинно неизвестно. То ли Кум самотужки все сполнил, то ли поручил кому - это есть тайна, покрытая мраком. Одними слухами пробавляемся. Однако... тот факт, что эти слухи появились, тоже о многом говорит, согласись. Зато с дровосеком все предельно ясно - Кум его лично... подытожил.
- Что за дровосек? - спросил Спартак.
- Да колол тут один мужик дрова для столовой. По крайней тупости определить его на какую-нибудь другую работу было затруднительно. Какая у него погремуха была? - Марсель повернулся к Гоге.
- Да кто его знает... Может, и не было никакой, - сказал Гога.
- Ну неважно. Космач полный. Не человек, а клоп в человечьем обличье. Где лево, где право не мог запомнить, чего уж говорить о другом. И вот он как-то коряво складывал наколотые дрова, они проходу мешали. А Кум частенько шлялся тем путем по служебным своим легавым надобностям. И каждый раз натыкался на дровницу, орал на тупого и втолковывал ему, как надо правильно складировать. И все без толку. Однажды Кум особенно больно долбанулся богонами о поленья. Это, кстати, все видел и потом расписывал Голуб. Он клянется, что Кум в тот день был заметно датый. Может, потому и не стал тратиться на бесполезную говорильню, а просто без лишних слов заехал тупому дровосеку по рылу. Тот постоял, постоял, покачался, лыбясь, потом свалился на снег, и юшка из уха заструилась... Случай не бог весть какой выдающийся, тем более космач со снега поднялся, вновь за дрова принялся и ну складывать их опять на проходе. Да только с тех пор хиреть стал дровосек, доходить прямо на глазах и сгорел буквально в несколько дней. Перекинулся. Вечером приволок копыта со своей дровокольни, а утром его нашли на нарах холодненьким... В больничке его, может быть, и откачали бы, ляг он туда вовремя, да только у него то ли ума, то ли смелости не хватило проситься в больничку. Так что замочил его Кум, форменным образом замочил...
- Помнится, Профессор наш рассказывал, что у японских мокрушников, которые жили в незапамятные времена при тамошнем царе Горохе, был такой способ хитрой мокрухи, - вставил Гога. - Назывался удар отсроченной смерти. Тюкнут человечка вроде бы несильно, извинятся, мол, миль пардон, случайно вышло, и отчалят восвояси. А штымп почешет ушибленное место, пожмет плечами и похиляет дальше по своим делам. А через день-другой подыхает, и никто не может понять, отчего да почему. А потому что мокрушники знали, в какую точку надо тюкнуть и с какой именно силой. Чуть послабже тюкнешь - не подействует, чуть посильнее - скопытится прямо на месте и сам рогомет засыплется. Профессор прогонял, что секрет этого удара навсегда утрачен... Может, Кум где надыбал этот секрет и теперь тренирует ударчик на нашем брате?
- Смешную байку Гога двинул, правда? Только куда лучше япошек умеют бить наши легавые. Про то, кстати, Кум и беседовал потом с Голубом. Верняк, Кум вызвал к себе чекиста Голуба и калякал с ним за тот случай с дровосеком. Он же видел, что Голуб его срисовал. Кум все допытывался, бил ли чекист людишек на допросах. И Голуб признался, что бил. Только не по ушам. Потому как в Ен-Ка-Ве-Де его сразу просветили: по бейцам можешь лупасить сколько влезет, а вот по ушам не трожь, убьешь как нечего делать и показания некому будет подписывать.
Пауза.
- А потом разговор Кума с Голубом повернул и вовсе в интересную сторону. Кум вдруг стал допытываться, что стало с чекистами, которые работали при наркоме Ягоде. "Да перебили почти всех, - отвечает Голуб. - А кого не перебили, тех пересажали". "А с вашим братом, с ежовцами?", - спрашивает Кум. "Та же история", - говорит Голуб. И тут Кум вдруг выдает: дескать, вскоре и нас поведут по Владимирскому тракту... Это-де в лучшем случае. А скорее всего, добавляет, забьют насмерть или к стенке поставят. Кум, конечно, сильно под этим делом был, - Марсель щелкнул себя по горлу, - но все равно... л-любопытные разговорчики вел гражданин начальник.
Марсель испытующе посмотрел на Спартака.
- Как думаешь, что у Кума на уме? Уж не маслинку ли в чердак себе заслать надумал? Голуб трекает, что видел в кумовских глазах отрешенность... ну или что-то такое. Верный признак, божился, что на ту сторону человек смотрит. "У кого я видел такие глаза, - говорит, - те потом вешались в хатах".
- Боишься, нового пришлют? - спросил Спартак.
- Ну да, боюсь, - легко признал Марсель. - Потому как слишком серьезный кипеж заворачивается, чтобы не бояться удара в спину... Вот представь себе, что ты возвращаешься со своего летчицкого задания. Удачно отбомбился, ушел от зениток и прочих истребителей. Подлетаешь к аэродрому на последнем керосине, выпускаешь шасси, и тут тебя встречают не орденами и объятиями, а лупят изо всех стволов и орудий. Такая же примерно ситуация может сложиться, получи мы нежданно-негаданно нового Кума.
- Хозяин у зоны гнилой, тут Кум всем заправляет, - сказал Гога. - И по крайней мере нынешний Кум сучий порядок здесь не строит. А если придет новый Кум и поддержит сторону сук, нам крышка. Точняк.
Марсель взял из котелка новую картофелину.
- Пока ты в больничке чалился, у нас здесь вышел с суками серьезный базар. Они завалили Ромика, причем в прямом смысле завалили - скатили на него баланы, когда он проходил мимо штабелей. Пришлось созывать толковище. Собрались в угольном сарае. Суки на толковище стали открещиваться, мол, Ромик - не наша работа. А чья еще, когда Ромик грозился выпустить кишки Лопарю и Дылде за то, что они ласты переломали Пожару, кенту Ромика. В общем, закончилось толковище резней. Двух наших положили, мы завалили троих сук, многих порезали и побили. Не до смерти. Но кончиться могло еще хуже, кабы Горький не остановил своих и не увел с толковища...
- Чего ж я на бойне у лепил никого не видел? - спросил Спартак.
- Толковище было уж после того, как прошла буза...
- Была и буза? - удивился Спартак.
- Была, - с явной неохотой произнес Марсель. - Только беспонтовая. Когда стало совсем туго с хавчиком, мы ушли в полный отказ, на работы вообще никто не выходил, даже суки к нам примкнули. Ну, тут легавые псы с цепи сорвались, карцерами задавили, перекрыли воздух по всем каналам. Объявили, что с колото-резаными и с побоями отныне будут отправлять не в больничку, а в карцер, и пусть они там лечатся... Так что подрезанных теперь отхаживаем сами.
- Сурово.
- Кабы еще суровее не стало, - буркнул Гога.
- Станет, - сказал Марсель, бросая в котелок недочищенную картофелину. - Сейчас у нас с суками, можно сказать, временное перемирие, они вроде как признали нашу власть, соблюдают порядок. Но, падлой буду, эти гниды дожидаются следующего сучьего этапа. Вот тогда они и устроят нам битву под Москвой. - Марсель со злостью стукнул кулаком по столу. - Знаешь, какой беспредел сейчас по кичам и пересылкам! Настоящая война. Зазу Кутаисского, с которым я вместе чалился по первой ходке, привязали к стволу дерева и двуручкой располовинили. Костю-Карлика бросили на раскаленный лист железа. Шмеля, представь себе, подорвали прямо в лагере какой-то самодельной миной, ноги оторвало. Жгут в кочегарках, топят, с крыш сбрасывают, в бараках душат, забивают. Повсюду резня идет страшная. Это мы еще, считай, мирно живем. И то, полагаю, последние денечки.
- А ведь их много, не выдержать вам, - медленно проговорил Спартак. - Массой задавят. Ведь это только первые. Вскоре повалит этап за этапом.
- Значит, погибну вором, а не ссученным, - сказал Марсель, закуривая самокрутку со спартаковской махрой. - Смерти я не боюсь...

Глава тринадцатая
Смерть и немного заговора

Всего три дня пробыл Спартак в лагере, и вот его уже везут назад в больницу. Тот же грузовик, тот же конвой, тот же лейтенант Чарный. Дежа вю, словом...
В первый же день, даже в первые часы своего послебольничного пребывания в лагере Спартак написал записку, предназначавшуюся Комсомольцу. Потому что кто его знает, когда удалось бы переговорить с Кумом с глазу на глаз, а на то, чтобы сунуть маляву, много времени не требуется. Нужен лишь удобный случай.
Случай представился в тот же, первый день. Поздно вечером Кум сам неожиданно заглянул на прожарку, когда там помимо Спартака находилось еще трое зеков. Хоть люди были сплошь свои, из ближнего круга, однако Спартаку хватило благоразумия не затевать при них разговора и не передавать у них на глазах послание. Никто в точности не знает, что у кого на уме, кто чего себе вообразит и что предпримет. Поэтому следовало остерегаться всех. Как любят повторять воры, "никому не верь". Распространять это правило на всю человеческую жизнь, как это делал тот же Марсель, было бы чрезмерным упрощением, но в лагерной жизни его следовало придерживаться, тут оно работало на все сто.
А Комсомолец за последнее время и в самом деле здорово изменился внешне. Осунулся, четче обозначились круги под глазами, даже походка стала другой, более нервной. И действительно, появилось нечто такое во взгляде... отрешенность не отрешенность... Нечто новое появилось, одним словом. Вдобавок от Кума явственно припахивало водочным выхлопом, чего прежде за ним не замечалось.
В том, что Кум заглянул в прожарку, не было ничего странного - по роду службы он нередко обходил хозяйство. Как в сопровождении оперов, так и без. (Кстати, вот еще о чем успели сообщить Спартаку его лагерные приятели: Кум чаше стал бродить по жилой зоне в одиночку, даже в вечернее время, хоть это и было, мягко говоря, опасно. Складывалось такое впечатление, что он сознательно испытывает судьбу.)
Кум расхаживал по помещению, задавал какие-то дурацкие вопросы, похоже, не очень-то вслушивался в ответы, а Спартак лихорадочно размышлял, как бы незаметно сунуть записку. Наконец, когда Кум оказался рядом с ним, Спартак, словно бы поспешно и неловко отступив, со страшным грохотом уронил на пол пустой таз. Как всегда в подобных случаях бывает, на мгновение взгляды всех рефлекторно сфокусировались в одной точке - на упавшем предмете. Этого мгновения Спартаку хватило, чтобы незаметно пихнуть записку Комсомольцу в карман шинели...
Собственно, ничего крамольного с точки зрения собратьев по баракам записка не содержала. Крамольны были лишь сами отношения между зеком и Кумом, которые лагерными людьми не могли быть растолкованы иначе, как стукачество. В записке же Спартак всего лишь сообщал то, что узнал от доктора Рыжкова про мать, и просил Комсомольца, если есть возможность, разузнать подробнее...
Прошло три дня. И сегодня утром распахнулась дверь прожарки, порог переступил Кум и завелся с полоборота.
- Ну чего, Котляревский, опять у тебя не слава богу! - раздраженно процедил он. - Опять здоровье хромает? Или ты симулянт? - Он помолчал, к чему-то прислушиваясь, подмигнул и сказал более спокойно: - Н-да, вижу, что плох... Ну, чек, собирайся. Поверю и на этот раз. Но если выяснится, что ты симулируешь, сгною в карцере. Вперед на выход, Котляревский!
Все эти дни Спартак не был уверен, что Комсомолец уловил, как ему сунули записку. Мог ведь и не заметить, мог выкинуть никчемный бумажный комок... Но, судя по всему, малява дошла до адресата и была им прочитана. Только зачем ехать в больницу, что задумал Кум? И ведь не спросишь даже шепотом... Но и не подчиняться не было ровным счетом никакого смысла.
До больнички на сей раз доехали без внеплановых остановок. Равно как и без задушевных бесед с конвоирами. Словом, отбуксировали зека Котляревского самым что ни на есть рядовым образом. И это Спартака вполне устроило.
В больничке его препроводили в кабинет доктора Рожкова, конвой остался за дверью.
Доктор сидел за столом, писал что-то быстро в гроссбух. Потом поднял голову, показал Спартаку на стул. Спартак сел... И все. Доктор голову вновь опустил, продолжил писать, так и не обронив ни слова. Ситуация складывалась абсурдная. Однако Спартак решил ни о чем не спрашивать и уж тем паче ничего не предпринимать. Все когда-нибудь разъяснится, а спешить ему некуда. Ему еще много-много лет некуда спешить.
Прошло полчаса, не меньше.
И в кабинет вошел Комсомолец. Не сказать, что Спартак сильно удивился. Чего-то подобного он и ожидал.
- Конвой я отправил на кухню подхарчиться, - Кум остался возле двери. - Сказал, что пришлю за ними, когда понадобится. Пошли, Спартак.
- Куда?
- Вы не рассказали? - вопрос Кума был адресован Рожкову.
- Знаете, я подумал, что мое участие и так слишком велико, поэтому...
- Я понял, - перебил его Комсомолец. - Тогда показывайте, куда идти.
Втроем они вышли на улицу. Пересекли двор. Рожков отпер калитку в заборе, и они оказались во дворе соседнем. Спартак уже понял, куда они идут. В женский корпус. И уже не сомневался, что все это значит. Вряд ли могли быть еще какие-то варианты.
Комсомолец вдруг резко остановился. Повернулся к Спартаку, взял за рукав и отвел к толстенной вековой сосне, в которую был вбит огромный плотницкий гвоздь, а к гвоздю привязана бельевая веревка. Комсомолец прислонился к дереву, достал папиросы, протянул пачку Спартаку. Рожков же остался перетаптываться в сторонке.
- На следующий день после того, как получил твою маляву, я поехал в женскую колонию в Топольцах, - Комсомолец дал прикурить Спартаку. - Узнал все о маме. Потом договорился о переводе ее в больницу. Довольно легко договорился, - он невесело усмехнулся. - Замотивировал все оперативной необходимостью. Дескать, за свидание с матерью ее сын готов выложить мне все до донышка о готовящемся побеге. И по-другому-де его не расколоть. Побег уже на мази, вот-вот зеки сорвутся в рывок, добавил я, поэтому действовать надо быстро. Вот так... Мама сейчас здесь...
Комсомолец кивнул в сторону больничного корпуса.
- Мать знает, что я приеду? - хрипло произнес Спартак.
Комсомолец помотал головой:
- Не стоило ей говорить. Тогда она все эти дни не сомкнула бы глаз.
Спартак кивнул, соглашаясь с ним.
- Послушай... - Кум посмотрел куда-то вверх, потом неизвестно зачем подергал бельевую веревку. - Может такое случиться... Может быть, она даже не узнает тебя...
Спартак ощутил ледяной комок, вставший поперек горла.
- Так плохо?
- Так плохо.
- Ты здорово рискуешь? - спросил Спартак, глядя Комсомольцу прямо в глаза.
- Если что, отбрехаюсь, не впервой, - деланно-бодрым тоном произнес Комсомолец. Выкинул измятую в пальцах, но так и не зажженную папиросу. - Ладно, пойдем...
Мать лежала в отдельной палате. Видимо, Комсомолец круто надавил на больничный персонал "оперативной необходимостью". Входя в палату, Спартак краем уха слышал, как встретившая их женщина-врач спрашивает у Комсомольца, где конвой. Ответа он не услышал. Потому что все звуки для него враз померкли...
Это была его мать. Он узнал ее, он не мог ее не узнать... Хотя узнать было непросто. Мать ничуть не напоминала ту женщину, которую он видел в последний раз четыре года назад. Блокада, лагеря и болезнь молодого и здорового изменят до неузнаваемости, а что уж говорить о пожилой женщине... Мать была полной улыбчивой женщиной. А теперь... Дистрофическая худоба... Ввалившиеся щеки... Глубоко запавшие глаза... Почти нет зубов... Желтая дряблая кожа...
Мать глаз не открыла. Или крепко спала, или была без сознания. Но была жива - в тишине одиночной палаты Спартак слышал ее дыхание. Скорее всего, без сознания. Может быть, ей вкололи морфий. Во всяком случае Спартак надеялся, что вкололи.
Спартак опустился перед койкой на колени, уткнулся головой в одеяло.
Чувство вины захлестнуло с головой. Разумом он понимал, что не виноват... но что такое разум? Ведь как ни крути, а именно из-за него мать угодила в лагеря, которые забрали у нее жизнь.
Спартак взял мать за руку. Рука была холодная.
Он понимал, что видит мать последний раз в жизни и ничего изменить нельзя, а поверить не мог. Время остановилось, потому что его движение ничего не могло вернуть, ничего не способно исправить.
И он не знал, хочет ли, чтобы она очнулась, увидела его рядом с собой. Быть может, она спросит его о Владе... Сможет ли он соврать, глядя ей в глаза? Он не был в этом уверен. Если мать не знает, что с ее дочерью, если верит, что она жива, то лучше бы ей не знать правды. Но с другой стороны, если мать не откроет глаза и не увидит его сейчас, она не увидит его никогда.
Путаница в мыслях полнейшая.
- Прощай, мама, - сказал Спартак мертвым голосом. - Прости...
Он поцеловал мать в щеку.
Отошел от кровати, присел на колченогий стул, опустил голову, уронил руки. Вокруг и внутри была звенящая совершеннейшая пустота.
Он не сразу сообразил, что плачет, дергая головой, без слез, беззвучно, плачет...
Прошло какое-то время, и он, двигаясь, как автомат, открыл дверь, вышел в коридор. Кто-то о чем-то спросил, кто-то что-то произнес приказным тоном, кто-то дернул за рукав. Его куда-то повели.
Все вокруг неожиданно оказалось за мутным стеклом. Он чувствовал себя погруженным в аквариум, чувствовал себя безмозглой рыбой, которая не понимает, что там за размытые силуэты маячат за перегородкой, что за тени проплывают мимо, что за контуры обрисовываются...
Его вели, и он шел, не замечая дороги. Кажется, рядом проплывали деревья, заборы, воткнутая в сугроб деревянная лопата, поленница, собачья конура...
Он даже не попытался осмыслить тот факт, что его сажают не в грузовик, а в легковушку "зис". Откуда-то, словно бы из дальнего далека, донеслись слова Комсомольца: "Разумеется, под мою ответственность!"
Он оказался в припахивающем бензином тепле, на мягком заднем сиденье. Ехали молча. За окном нескончаемо тянулись заваленные снегом леса, заваленные снегом поляны, под колеса уходила снежная дорога. Никого не попадалось навстречу, никакого жилья вдоль дороги, никакие охотники и лыжники не выходили из леса. "Белое безмолвие", - вдруг пришло Спартаку на ум название рассказа любимого в детстве писателя Джека Лондона. И на тысячи километров вокруг огромные пустынные пространства, где ни души, только снег да зверье. Зато собрано много душ на крохотном пятачке земли, обнесенном колючкой. Душно от душ, набитых в бараки. Иногда в прямом смысле душно - в летнюю жару. Зимой же просто теснотища, человек на человеке. А кругом свободное пространство, которое так и дышат волей, по которому хочется просто идти, неважно куда, важно идти самому, чтоб не подталкивали в спину автоматом...
Прав был финн, ох прав - вокруг такие просторы, а люди предпочитают жить в тесноте.
Это была первая мысль Спартака после ухода из больницы. Вторая была не легче: "Безумие. Мы живем в каком-то кошмарном сне, который снится горячечному больному, и этот больной все никак не может проснуться..."
- Остановись здесь, Егорыч, - вдруг громко произнес Комсомолец.
Комсомолец вышел из машины, взяв какой-то сверток. Стоя у открытой дверцы, сделал Спартаку знак, чтобы тоже выходил. Спартак на ватных ногах выбрался наружу. Они двинулись по снегу, утопая в сугробах иногда и по колено. Комсомолец шел впереди.
Третья по счету мысль, посетившая Спартака, была не менее бредовая, чем предыдущие: "Если Кум собрался меня шлепнуть, сопротивляться не буду".
Они обогнули огромный валун, какими засыпал всю Карелию в незапамятные времена прогулявшийся по северным землям ледник, и вышли на берег небольшого озера. Одно из карельских озер, которых в этих краях не перечесть. Небольшое такое озерцо, похожее на блюдце. Летом - родниковой прозрачности, зимой - промерзающее почти до дна. Рыбное, как водится.
(Когда только начался голод, Спартак недоумевал, почему не могут организовать лов рыбы силами зеков. Это отчасти решило бы вопрос нехватки еды. И сделать было несложно. Составить отряд из самых благонадежных заключенных, которым сидеть осталось немного и бежать просто невыгодно, как ни крути. Отрядить на них одного конвоира, и пусть бы они с утра до ночи пропадали на реке или на озерах, пробивали бы проруби, опускали в них сеть. Их лесозаготовочную норму распределили бы на других зеков, осилили бы как-нибудь. А сеть раздобыть уж вовсе не сложно. Но, поразмыслив, Спартак понял, что никому, кроме заключенных, это не надо. Лишние заботы, да вдобавок лишняя ответственность. Начальник лагеря ни за что не согласится на подобное нарушение инструкций содержания в лагере. А вдруг чего случится? Сам тогда пойдешь по этапу. Гораздо проще ужесточить меры, закрутить гайки, погасить бузу. А что десяток-другой, а то и сотня-другая загнутся с голодухи - так это ж зеки. Не жалко.)
Зашуршала газетная бумага, полетела в снег.
- Выпей, - Комсомолец протянул Спартаку бутылку водки.
Спартак машинально приложился к горлышку. Сорокаградусная жидкость вливалась, как дистиллированная вода - ни вкуса, ни крепости не чувствовалось. Утерев губы рукавом, он отдал бутылку Комсомольцу. Так, передавая друг другу, молча допили до конца. Бутылка полетела в сугроб и навсегда исчезла в глубоком снегу.
Оба стояли и смотрели на спящее подо льдом озеро.
Комсомолец произнес, не поворачиваясь:
- Своим объяснишь так. Доктора накачали лекарствами и отправили восвояси. Сказали напоследок: "Нечего койки нам занимать, когда тяжелых некуда положить. Вот когда вновь помирать станешь, тогда вновь и возьмем тебя на лечение".
Спартак присел, набрал в ладони снега, растер им лицо. Сплюнул.
- Вот ответь мне. Когда еще выдастся спросить... - он говорил, глядя в никуда. - Ну ладно, у меня еще остался в жизни смысл. Найти жену. Быть с ней. Меня ломает, корежит, иногда невмоготу, иногда хочется со всем разом покончить... Но мысль о жене вытягивает меня из этих омутов на поверхность. А тебя? Чем ты держишься? Инстинктом самосохранения, о котором доктор Рожков говорил? И главное, ради чего, ради кого ты держишься?
Как до этого Спартак долго не мог говорить, так не мог сейчас молчать.
- Помнишь... дело было сразу после моего возвращения с Финской... ты расписывал Владе прекрасный дворец, который мы все строим, но пока-де леса еще не убраны, строительный хлам валяется повсюду и все в таком роде? Ты сейчас по-прежнему чувствуешь, что строишь какой-то там дворец? Вот среди всего этого? - Спартак обвел рукой безмолвные просторы. - Вместе с твоим осатаневшим от голода контингентом? Ну ладно... Пусть мы что-то строим и вносим лепту... А жить мы когда будем? Вот моя мать прожила жизнь... И что она увидела перед собой в последний миг? Уж никак не своды прекрасного дворца, а... потолок лагерной больнички... - Спартак сплюнул на снег. - Когда я буду жить с женой, когда мы детей рожать будем? Через пятнадцать лет? Когда я останусь без зубов, без легких и вообще без здоровья? Или когда мне намотают новый срок? И что ты собираешься делать дальше? Все то же самое? Жрать водку и ждать перевода в теплые края? Закручивая гайки, сажая в карцер, расстреливая...
У Комсомольца вдруг вырвался нервный короткий смешок.
- А вот тут ты напраслину возводишь. Неделю назад, прознав про бузу в лагере, приезжали... вышестоящие начальнички. Орали на нас с Хозяином, что мы миндальничаем с врагами, которые тут у нас совсем распоясались, чувствуют себя как на воровской малине. Грозились нас самих пустить по этапу, если не наведем порядок... любыми средствами.
Они разговаривали, не поворачивая друг к другу голов.
- Ты не ответил на вопрос, - сказал Спартак.
- На какой? Ты закидал меня вопросами.
- На главный. Как ты собираешься жить дальше?
- Тебя отчего-то моя жизнь волнует больше своей.
- Тебе не кажется, что не стоит разделять мою и твою жизнь? И сидим мы оба... Причем в одном лагере. Вот так вот взять и сбежать отсюда ты тоже не можешь. Да и некуда тебе бежать, не к кому. Я бесправный зек, а ты вроде человек при власти - но мы оба сидим.
- Судя по твоей напористости, ты сам хочешь предложить мне ответ. Или я не прав?
- А своего ответа у тебя нет?
- Своего у меня нет.
- Собственно, чем это не ответ...
Спартак присел на корточки, лизнул снег.
- У нас с тобой здесь нет ничего, здесь ничего не осталось. Ничего... Возрази мне.
Комсомолец не возразил, лишь неопределенно пожал плечами.
- Здесь другой жизни у тебя не будет, - в третий раз Спартак сделал упор на слове "здесь".
И Комсомолец среагировал на это:
- А там? Если есть здесь, должно быть и там, правильно? Где это твое там!
- А ты еще не догадался? "Там" - это в другой стране, - Спартак снова выпрямился. - Вот выслушай меня, не перебивая. Давай не будем говорить высоких слов, таких как "измена" и "предательство". Я не предавал Родину все четыре года войны, на моем счету фрицев не меньше, чем у любого из наших фронтовиков. А то и больше. Я тоже приближал эту победу. Это и моя победа, между прочим! И где я теперь? А моя мать, в чем она виновата перед Родиной? Так что кто кого предает - это еще вопрос.
Комсомолец достал папиросы. Угостил Спартака, закурил сам. Спросил:
- А мне все это зачем? Тебе - понятно...
- Начать все сначала. Попробовать... и просто жить. Не усмирять и ужесточать меры, а жить. Может быть, и не получится. Может быть, там тебе будет еще хуже. Не исключено и такое, совсем не исключено. Может быть, потом ты пожалеешь о своем выборе. Но ты никогда не узнаешь доподлинно, не попробовав. Вот здесь у тебя все ясно, а там может быть и так и так, и даже так, как ты сам себе не представляешь, но хотя бы что-то новое, - Спартак расточительно выбросил папиросу, едва сделав пару затяжек. - Ты же мог волей случая родиться и в другой стране... Где полно круассанов и пахнет кофе. Вот и представь себе, что это твое новое рождение. Представь себе, что ты уже прожил одну жизнь, умер и рождаешься заново. В другом месте, под другим именем...
- Умереть, говоришь, и заново родиться. Хм, ну-ну... Что я уже почти умер - это почти верно... - сказал Комсомолец.
Он замолчал. Молча докурил. Спартак не торопил его. То, что еще предстояло сказать, зависело от того, захочет ли Комсомолец продолжать этот разговор. Если не захочет... что ж, тогда нет смысла посвящать.
- В последнее время я на каждом шагу себя спрашиваю: "Кому нужны такие лагеря?" Зачем? Какая в них польза? Для той же страны, для народа? - очень тихо, как будто признавался в постыдной привычке, сказал Комсомолец. - Блатные... да, им тут самое место. Бандеровцы, лесные братья, дезертиры - понятно. А остальные, которых половина, если не больше? Вот Профессор, например. Зачем они все здесь, зачем я их стерегу, бью, ломаю? Я не понимаю. Неужели нельзя перевоспитывать по-другому!.. От Голуба или кого-то еще ты, наверное, слышал о мужике, который колол дрова для кухни?
- Да, - сказал Спартак. - Слышал. Знаю, что теперь мужик уже дрова не колет.
- И не должен был колоть! Он вообще не должен был появиться в лагере! Ну, спер он что-то там по мелочи. Ну, выпороть прилюдно, вычитать из зарплаты, заставить отработать в выходные и праздники, да хоть привязать на день к позорному столбу. Но зачем закатывать его на десятку! Я вообще не должен был его встретить в этой жизни! Я не должен был брать еще и этот грех на душу... Безобидный бестолковый мужичок, которого раз в жизни попутал бес... Да любого из нас раз в жизни да путает бес. Знаешь, я посмотрел его дело... У него жена в деревне, двое детей. В том же колхозе его можно было запугать так, чтоб он остаток жизни просидел мышью под метлой. Теперь та баба вдова, дети сироты, а я убивец... Которого тоже, если исполнять закон скрупулезно, можно брать и сажать. Ну, за это меня, конечно, не посадят... - Комсомолец зло сплюнул. - Посадят за другое. За что закатали того же Голуба? Придет новый, начнется... перетряска, и пойду я греметь кандалами по этапу. А то и раньше пойду... - Кум коротко хохотнул. - Скажем, за мягкотелость и бесхребетность по отношению к врагам народа или за слишком тесные контакты с заключенными, не обусловленные интересами службы... О венгре тебе тоже, понятно, рассказали?
- Да, - ответил Спартак.

* * *

Эта история произошла примерно за неделю до возвращения Спартака из больнички. Один венгр совершил благородное самоубийство - засунув руки в карманы, хладнокровно пошел из строя на конвой, но таким путем, чтобы строй пули не задели. После окриков он был убит. В пороховой бочке, какую представлял из себя лагерь в последние недели, достаточно было искры, чтобы полыхнуло. Такой искрой чуть не стал этот эпизод с самоубийством венгра. Поднялся венгерский отряд, пламя бузы грозило перекинуться на литовский и бандеровские отряды, а там только держись... Однако Куму удалось предотвратить массовые беспорядки. Едва ему доложили о происшествии, Комсомолец поднял всех своих оперов, помчался в бараки. Путем долгих переговоров и уговоров он все же успокоил людей.

* * *

- Раз знаешь историю с венгром, должен понимать, что меня могло здесь уже не быть. Если б вовремя не пресек, если б вдруг вышло чего серьезное... - сказал Комсомолец. - Должен же быть кто-то виноват! Понятно, меня б назначили. Виноват тот, кто недосмотрел и допустил. Ну и заодно припомнили бы все иные-прочие грехи, начиная с утробы матери...
Опять воцарилось молчание.
- Заново, говоришь... Лихо ты повернул. Зачеркнуть одну жизнь, начать другую... Ты знаешь, в детстве-юности я, помимо фантастики, очень любил книжки о приключениях. Это ты все больше читал о полетах на другие звезды... А я о плаваниях по морям, о путешествиях по суше. Острова сокровищ, джунгли, пустыни, тропические леса, храбрые герои, идущие напролом по незнакомым землям. Ох, как я мечтал тогда оказаться среди них. - Он тряхнул головой. - Самому попробовать продираться... Вырываться, драться... А что, в этом что-то есть. Сидеть - это подыхание. Медленное и гнусное. Как разъедание проказой. Гнить тут, как падла. Год за годом, год за годом. А смерть... Что-то я перестал ее бояться...
Комсомолец опять замолчал. Тишина вокруг стояла полнейшая, величественнейшая. Такая встречается, пожалуй, только в зимнем лесу.
- Ну не напрямую же в Польшу, - вдруг сказал Комсомолец. Он повернулся к Спартаку. - Оттуда нас в два счета вернут. Вдвоем, в одном вагоне. А что гораздо вернее, шлепнут на месте. И будут правы.
- Давай не дадим им шлепнуть нас на месте, - сказал Спартак. - И не дадим вернуть назад.
- Допустим, я скажу "давай"... Как ты вообще все это себе видишь?
- Да никак пока не вижу, - признался Спартак. - Есть только сильнейшее желание. Да и то вспыхнуло только здесь и сейчас. Но, видимо, давно что-то вызревало... И наконец замкнуло, как подгнивший кабель.
- Почему ты мне это выложил, понимаю, - раздумчиво проговорил Комсомолец. - Без моей помощи тебе нечего и задумываться о побеге. Это был бы не побег, а чистой воды самоубийство. Только, в отличие от самоубийства венгра, твое бы вышло не быстрым и легким, а мучительным и долгим...
- Но и ты, согласись, послал бы меня куда подальше, всерьез бы не стал обдумывать мои слова, не будь у меня связей по ту сторону границы.
- Да, это так. Все так. Со мной тебе будет проще уходить отсюда, с тобой мне будет проще приходить туда. Но туда еще добраться надо. Эх, был бы аэродромчик поблизости, можно было бы всерьез задуматься над проникновением туда. Посадить тебя за штурвал...
- И без самолета все не так уж безнадежно. Граница-то недалече...
- Недалече, да не та.
- Что значит "не та"? Государственная граница с иностранным государством Финляндия.
Комсомолец рассмеялся:
- Только полный идиот может придумать бежать к финской границе. Финны выдают наших преступников даже не по первому требованию советской стороны, а без всякого требования. Финны боятся как огня даже малейшего намека на любые сложности в отношениях с Советским Союзом. Зря, что ли, на юге Финляндии стоит наш оккупационный корпус?
- Мать твою, я и не знал! Тогда куда?
- Через норвежскую границу! До нее чуть подалее, но тоже не за тридевять земель. Примерно километров двести пятьдесят. Собственно, из этих двухсот пятидесяти не меньше двухсот мы проделаем на поезде. Потом на попутках доберемся до последнего населенного пункта, где еще не действует пограничный режим и где каждого незнакомца мгновенно не берут на заметку. Эти бумаги... - Комсомолец похлопал себя по левой стороне груди, подразумевая внутренний карман шинели, где хранились личные документы, - значительно облегчают путешествия по стране. Всякая шушера с лишними вопросами не полезет. Ну а уж последний отрезок пути придется делать на своих двоих. Следует раздобыть пограничные карты, неплохо было бы разузнать, где заставы, как охраняются... Ну это я попробую сделать. Это, в общем-то, не самое главное. Главное - нам нужен выигрыш во времени. Трудно так с ходу сказать, сколько нам будет нужно. Ну-у, примерно сутки. Понятно, чем больше, тем лучше...
- Чтобы в течение суток не хватились начальника оперчасти и зека... - Спартак с сомнением покачал головой. - Тут нужно изобрести что-нибудь эдакое.
- Несомненно, - кивнул Комсомолец. - Только почему так сразу начальника оперчасти и зека... Представь себе, что конвоируют двух зеков... ну допустим, в ту же больничку. Зеки перебивают конвой и сбегают. А вдобавок ко всему зеки сжигают машину... или она сама воспламеняется в результате перестрелки. Словом, на месте происшествия обнаруживают обгорелые до неузнаваемости трупы в форме НКВД. Причем обнаруживают не сей момент после происшествия, а проходит какое-то время, прежде чем кто-то натыкается на машину, остановившуюся в глухом безлюдном месте. Но рано или поздно натыкается. И что? А то, что искать станут двух зеков, а уж никак не двух сотрудников НКВД в форме и с настоящими документами. И пока разберутся, в чем дело, мы уже будем далеко... Если вообще разберутся.
- Два сотрудника НКВД, как я понимаю, это будем мы. И как такое возможно провернуть?
- Чем тебе не нравятся документы, допустим, лейтенанта Чарного? Лейтенантское обмундирование я тебе достану. Свою старую шинель надену на один из трупов... Помнишь, древние самураи говорили: "Если не знаешь, что делать, - делай шаг вперед". Так вот: если мы не сделаем этот шаг, то остается только смерть. И не обязательно физическая. Бывает смерть и пострашнее. Когда твое тело живет, а душа... Ну, сам понимаешь.
- Значит, организовываем рывок?
- Это тоже, конечно, смерть. Но смерть благородная. По крайней мере мы докажем всем, что...
Он не нашелся, что сказать, и умолк.
- Ничего мы никому не докажем, - тихо сказал Спартак. - И тем не менее я согласен доказать.
Они пожали друг другу руки, будто заключая тайный союз.

Глава четырнадцатая
Толковище

Спартак не уставал удивляться причудам жизни.
Как известно, каждый человек к чему-нибудь наилучшим образом приспособлен от природы. Одному дарована способность мастерить, другому рисовать, третьему решать мудреные задачи с иксами и игреками, четвертому - лучше прочих управляться с кувалдой. Но вот что любопытно - многие смогли реализовать себя только за колючкой. И таких, между прочим, набиралось не столь уж мало.
Вот взять того же Кубика. На воле он работал каким-то заштатным нормировщиком на заводе в Харькове. Никому не нужный рядовой человечек, каких полным-полно, легко заменяемый винтик часового механизма. А вот поди ж ты, в лагере сумел раскрыться с весьма неожиданной стороны и стать просто-таки незаменимым человеком.
Несмотря на все однообразие лагерной жизни, здесь постоянно что-то происходило. Понятно, что по масштабности и грандиозности внутрилагерные дела намного уступали событиям мировой общественной жизни, но лагерных сидельцев они интересовали и волновали гораздо больше, чем происходящее за пределами периметра. Кроме того, лагерь хоть и являлся большим, замкнутым мирком, однако людское сообщество отличалось редкостной пестротой. Воры, суки, польские воры, бандеровцы, политические, литовцы, венгры, фронтовики... словом, кого только не было! К тому же внутри каждой из этих больших групп складывались свои довольно замкнутые группки и группировочки. Между этими многочисленными слоями зековского пирога устанавливались определенные отношения, почти всегда непростые, зачастую весьма сложные и запутанные, иногда и откровенно враждебные. Короче говоря, в лагерной жизни оказался весьма востребованным человек, который был бы в курсе всех местных новостей и, распространяя их, служил бы своего рода связующим звеном между отрядами, группами и группировками. Эту роль и возложил на себя Кубик и, надо признать, прекрасно с ней справлялся. Само собой, не без выгоды для себя. Там угостят махоркой, здесь сухарем, в лучшие времена угощали салом и жареной картошкой, даже бывало - перепадал стакан водки или бражки. Ну а ежели кто попросит Кубика передать весточку в карцер или лично в руки кому-то в другой отряд или барак (а с подобными просьбами обращались именно к Кубику, поскольку он лучше прочих знал все подходы и лазейки), то тут уж какой-нибудь самокруткой не отделаешься, эти услуги стоили посущественнее. Тут готовь кусок мыла, катушку ниток, теплые носки, что-то еще из лагерных "ценностей". Кстати, кличка человеку, что называется, вполне соответствовала, точно было кем-то схвачено. Спартак неоднократно подмечал, что Кубик действительно перекатывается по территории, как кубик по столу.
Частенько заглядывал он и в прожарку. Подолгу - впрочем, как и везде - он там не засиживался, но свой стакан кипятка выпивал, свой сухарь сгрызал, своей махорочкой угощался, взамен делился новостями и бежал дальше. Эдакая ходячая лагерная газета.
Последняя лагерная новость, принесенная на хвосте Кубиком, без преувеличения, повергла завсегдатаев вошебойки в столбнячное состояние.
Воры собрались на толковище. Откуда-то Кубику даже было известно, по какому поводу воры собрались на сходку и как это произошло. Произошло это неожиданно. Мойка в сопровождении двух своих корешей, которые всегда и везде за него мазу тянут, заявился в каптерку. Там помимо самого Марселя находилось немало блатных. И вот прилюдно Мойка объявляет следующее: ему известно, что смотрящий якшается с Кумом, и он за эти слова готов держать ответ. "Значит, готов? - побледнев от ярости, переспросил Марсель. - Тогда зови всех на толковище".
- Сейчас все воры собрались в угольном сарае, - закончил свой рассказ Кубик, прихлебывая из поднесенной ему кружки отвар из малиновых прутьев.
Какое-то время люди в вошебойке потрясенно молчали.
- Да-а, - протянул Голуб, по-крестьянски огладив лицо. - Это я вам, ребятушки, скажу... Мойка же не идиот. Если не сумеет доказать правоту, его там же, в сарае, и порвут. Не может он этого не понимать! Его кореша тут же отскочат от него, как от чумного. Да какое отскочат! Кореша первыми же и начнут его рвать, чтобы самих не порвали. Выходит, что? Выходит, у Мойки есть в кармане какие-то доказательства?
- Как он докажет? - сказал Юзек, откусив нить (он зашивал порванный на работах бушлат). - Не Кум же сам придет свидетелем!
- Не исключено, у Мойки имеется свидетель. - Похоже, в Голубе проснулся бывший следователь. - Допустим, кто-то видел, как Кум шепчется с Марселем...
- Да хоть бы так! Нам-то что? - Юзек бережно намотал остаток нити на самодельную шпульку. - Возьмет власть другой. На нас не отразится.
- Ты не понимаешь. Перемена власти - перемена порядков, - сказал Литовец. - Порядки на то и порядки, чтобы касаться всех.
- А кому доверили вести толковище, чего-нибудь знаешь? - спросил Спартак. Совершенно очевидно, что раз Марсель как бы обвиняемый, то в роли главного на толковище, то есть в роли судьи, он выступать никак не может.
- Понятно кому, - сказал Кубик, набивая самокрутку махрой из кисета Спартака. - Володе Ростовскому, больше некому. По его личности ни Мойка, ни Марсель возражений не кинут...

* * *

...Володя Ростовский сидел на перевернутой тачке, на которой завозят уголь в кочегарку. Позади него на куче угля валялись две штыковые лопаты и одна совковая. В эту же кучу был воткнут ломик, которым разбивают большие куски угля. Володя пошутил, отбросив ногой одну из лопат, что, возможно, шанцевый инструмент еще сегодня и пригодится, правда, вряд ли по прямому назначению.
Хоть в сарае было довольно прохладно, Володя сидел в расстегнутом до пупа бушлате. Справа на груди у него красовалась церковь с немалым числом куполов, а слева, чуть пониже соска, синел искусно выполненный, поражающий сходством с плакатными портретами профиль товарища Сталина.
Володе Ростовскому было немногим за полтинник, из них за решеткой он провел около тридцатника. Володю уважали за абсолютную невозмутимость. Невозмутимо он встречал новый этап, холод, голод, ужесточение режима и прочие напасти. И бритвой, невесть откуда появлявшейся у него в руке, невозмутимо перерезал горло какой-нибудь падле. В авторитете он ходил никак не в меньшем, чем Марсель, однако никого не удивляло, что лагерь доверен более молодому. Володя был типичным волком-одиночкой, он предпочитал ни с кем близко не сходиться, держался особняком, его мало волновали чужие дела и чужие жизни. И в "полководцы" Володя сам никогда не рвался. При этом воровской закон соблюдал неукоснительно, до буковки, до запятой, до полной въедливости - поэтому его и приглашали разбирать споры.
Наконец вернулись те, кого заслали гонцами в шестой отряд, и с ними блатные этого отряда. Теперь все были в сборе и можно было начинать.
- Ну чего, Мойка, давай! Твой выход, - Володя усмехнулся в усы. - Ты у нас сегодня, как я понимаю, прокурорствовать собираешься.
Мойка развинченной походкой вышел на середину сарая. Блатные, сидящие на досках, на кучах угля и на корточках у стен, проводили его взглядами исподлобья. Никого из них не грела радостным теплом назревающая свара между своими. Еще только этого недоставало до кучи!
Более худшего времени, чтоб покатить на пахана, Мойка выбрать не мог. Лагерь доходит от голода, жрать нечего даже блатным, нервы у всех без исключения, как взведенные курки. И ближайшее будущее не сулит радужных надежд, а сулит лишь новые беды. Вот-вот заварится кровавая каша "сучьей войны". Начальники тоже звереют вместе со всеми, того и гляди закрутят гайки ужесточения режима до полного среза резьбы. А до весеннего тепла, когда хоть с хавкой станет полегче, еще ой как далеко - вся зима впереди. Что вполне естественно, в последние дни лагерь заполонили всевозможные слухи. Слухи о том, что главное ментовское начальство отдало тайный приказ извести в лагерях под корень всех блатных. Отсюда и голодуха, отсюда и суки, а скоро, говорят, пойдут массовые расстрелы. Еще ходили слухи, что лагерь скоро закроют и всех скопом повезут в казахстанские степи на освоение новых территорий. Высадят в чистом поле, жить придется в вырытых в мерзлой земле землянках, жрать вообще станет нечего. Ходили по лагерю слухи и вовсе уж несусветные, однако ж люди относились даже к ним вполне серьезно, и это еще больше взвинчивало и без того взвинченную обстановку. И в это время затевать грызню между собой! Словом, взгляды блатных не предвещали для Мойки ничего хорошего. Два Мойкиных кореша сидели наособицу от остальных, и на их лицах тревожное ожидание мешалось с откровенным животным страхом.
- Я и сам не рад, братва, затевать этот разговор, - пробежав взглядом по собравшимся в угольном сарае, Мойка виновато развел руки в стороны. - Но кто ж я был бы, узнав и промолчав про нехорошие странности.
- Проскальзывай увертюры, ботай по главной теме, - сказал Володя Ростовский.
- Можно и по главной, - легко согласился Мойка. И расстегнул ворот телогрейки. - Что бы вы сказали, уважаемые люди, когда б узнали, что пахан наш состоял в комсомоле и то скрыл от короновавших его законников и до сего дня скрывает от всех нас?..
Мойка снова обвел взглядом собрание, жадно ловя выражения лиц - видимо, очень хотел увидеть в чужих глазах поддержку, праведный гнев, солидарность с обвинением. Но вряд ли он разглядел что-то иное, кроме усталости. Только вот с Марселем он, понятно, избегал встречаться взглядом.
- Так и это не все, что выяснилось, - голос Мойки вроде бы уже был и не так тверд, как минутой ранее. - Вы будете сильно удивляться, когда узнаете, кто его в комсомол принимал, - Мойка выдержал небольшую драматическую паузу. - А принимал его в комсомол не кто-нибудь, а доподлинно наш нынешний Кум, который начинал свой легавый путь аккурат с комсомольской линии. Вот так, уважаемые...
И даже эта предъява не произвела эффекта разорвавшейся бомбы, на что, видимо, очень рассчитывал Мойка. Никто не кричал: "Долой такого пахана!", никто не размахивал заточкой, не порывался вырвать кадык запятнавшему свою воровскую биографию Марселю. Люди сидели неподвижно, с непроницаемыми усталыми лицами. Ну никому, абсолютно никому неохота было сейчас вникать в эту туфту с комсомолом. Однако закон есть закон, а слова уже сказаны - слова, обвиняющие в нарушении этого самого закона. Потому как биография коронованного вора должна быть чистой и безупречной, аки слеза младенца, и уж точно незапятнанной всякими там активистскими выходками типа членства в комсе.
Стало быть, обратного хода нет. И потому вникать все равно придется.
- Ты, Мойка, на кого ботало раззявил! Ты на всех на нас ботало раззявил, сучара! - с угольной кучи скатился, обрушивая за собой антрацитово отблескивающие черные куски угля, блатной в драной кепке.
- Заткнись, Кочерыга! - вяло, едва разлепив губы, произнес Володя Ростовский. Но внушительно, видать, произнес - Кочерыга вмиг заткнулся, да и другие не порывались вставить слово. - Зубами лязгать пока приказа не дадено. Не на партсобрании, чтобы с места орать. - Он чиркнул спичкой, раскурил потухшую папиросу. - Слушаем тебя дальше, Мойка.
- Может, теперь Марсель нам чего скажет? - спросил Мойка. - Пусть ответит.
- Э-э нет, милок, - покачал головой Володя Ростовский. - Так не пойдет. И ты, - он вытянул зажатую в пальцах сгоревшую спичку в направлении Мойки, - это прекрасно знаешь. На что Марсель должен ответ держать? На твои пустые прогоны? Так ведь и я могу взять и погнать на... - Володя обернулся. - Да вот хотя бы на Барсука. Я могу взять вот и прогнать, что он... ну скажем, японский шпион, а блатным всю жизнь прикидывался, и раз так, пусть его теперь переводят к политическим. (Барсук, да и некоторые другие, разулыбались.) И чего, Барсук должен рвать рубаху, бить себя в грудь, кричать, что, дескать, "падлой буду, не шпион я!"? Не-ет, ты сперва слова свои весомо подкрепи, а уж потом требуй оправданок. Короче, давай старайся, Мойка, иначе... нехорошо выйдет.
Ясно, что Мойка ждал подобных слов после своих "теперь послушаем Марселя". Не мог не ждать. Как могло быть по-другому! А чего дуру гнал, в общем-то, понятно - посмотреть, кто на кого взглядом зыркнет, какая мысль у кого на лбу отразится, может, кто чего брякнет не подумавши.
Как бы выразился какой-нибудь профессор, Мойка вознамерился прокачать аудиторию, выявить ее настроение. Недаром косил глазом по сторонам. Только вот с Марселем по-прежнему взглядами не пересекался.
А Марсель сидел - само спокойствие. Покуривал, усмехался.
- Да это завсегда, - пожал плечами Мойка. - Могу поведать, откуда что надуло, отнять у людей время, история-то не короткая. Выплыло все, в общем-то, случайно...

* * *

...Кубик закрыл за собой дверь вошебойки - погрелся, хлебнул кипятку и покатился дальше по лагерю разносить по баракам вести.
Обсуждение последней новости, то бишь воровского толковища, затухло само собой. Все, чего можно было сказать по этому поводу, сказали. А о чем балакать дальше, когда неизвестно толком - что, да почему, да в чем причина?
В вошебойке на некоторое время повисло задумчивое молчание, каждый копался в своих мыслях.
Нарушил молчание Голуб.
- Мне тут вот чего пришло в голову, - он тоже отхлебнул кипятку. - А ведь ничего за две с лихвой тыщи лет так и не поменялось. Ну ровным счетом ничего...
- Ты о чем это? - Юзек удивленнно повернул к нему голову.
- Да обо всем, - слова эти Голуб сопроводил тяжким вздохом. - Об устройстве жизни, о людях. Вот мы тут развлекались, разыгрывая древних римлян... И что? Да то, что их жизнь устроена... ну понятно, если отбросить всю мишуру - мечи, галеры, колизеи с патрициями, - а ухватить за самую за середку, за главное... Так вот, их жизнь устроена в точности как наша сегодняшняя. Вот смотри! Правит всегда небольшая верхушка, кучка избранных. Там она звалась сенатом, у нас - ЦК партии. Имеется свой правящий класс. У них представители того класса обзывались патриции, у нас партийные. Даже звучит похоже. Имеется свой класс угнетенных: у них рабы, у нас рабочие и зеки. Рабы и рабочие - опять же, заметь, даже слова почти не изменились с тех самых древнеримских пор. Имеются верные псы, защитнички строя: у них легионеры, у нас НКВД. Интеллигентская прослойка имеется, куда же без нее: там они на лютнях играли и цезаря славословили, у нас книжки толстые кропают и снимают кина про депутатов Балтики и взятие Сталиным Берлина. А надо всем обязательно стоит самый главный. У них цезарь, у нас сами знаете кто. И варвары свои у нас есть - "классовые враги", "буржуи всех стран". Прошли тысячи лет, понастроили всего, потом поразрушали, потом опять понастроили, через Средневековье прошли, через монголо-татар, через петров первых, герценых и декабристов, открытия всякие сделали, наизобретали. Железные дороги протянули, телефон придумали и прочую дрянь. Ученые, поэты всякие жили-умирали. Выяснили, суки, что земля круглая. Христос, понимаешь, ходил проповедовал про любовь к ближнему, про то Библию написали, церквей понастроили повсюду. И чего в результате? Голуб начал сворачивать самокрутку, но порвал газетный клочок, смял его в сердцах и отбросил к стене.
- А ничего в результате. Человек как существо стоит на месте, ничуть не развивается, лишь исторические одежки меняет. Вон ты лагерь возьми. Ровно та же ерунда: те же патриции - блатные, те же трудовые резервы - "мужики", та же грызня за власть - только не в здании сената посередь Рима, а в угольном сарае на толковище. А суть все одна и та же. По кругу ходим. В кого там римские сенаторы всей кодлой перья засадили, в Цезаря? Ну да, "и ты, Брут", все такое-перетакое... Вот поглядите, и у нас когда-нибудь зарежут местного цезаря, как барана...
- Я не пойму, к чему ты клонишь, что сказать хочешь, - Юзек внимательно слушал Голуба, но, видимо, устал от затянувшейся речи, не выдержал и перебил: - Какие выводы ты из всего этого делаешь?
- А выводы простые...
Хлопнула рывком отворенная дверь.
- Ну кто там еще? - недовольно пробурчал Голуб, поворачиваясь ко входу.
Порог вошебойки переступили Барсук и Кукан.
- Пошли, Спартак, - хмуро проговорил Барсук, обстукивая обувку о дверной косяк. - Люди тебя на толковище кличут...
- ...А правда, она ж такая, как шило в мешке, ее не утаишь...
На этом Мойка закончил свой рассказ.
А начал он свою повесть с того, что есть у него кореш питерский, Витька-Шило. (Кто-то из блатных, услыхав кликуху, кивнул, показывая, что знает такого). Через людей, через малявы Мойка поддерживал с ним связь, слал весточки, так как, во-первых, лепший корефан, а во-вторых, на воле Мойка собирался и дальше крутить с ним на пару удалые фартовые дела. И в одной маляве Мойка написал, что объявился у них один паренек ленинградский, звать которого Спартак. И паренек тот вроде как в городе на Неве, а конкретно - на Васильевском не самый безвестный из пареньков, потому что блатным не раз серьезно помогал. Ну написал и написал Мойка, просто так упомянул про Спартака среди прочих новостей про жизнь и тут же позабыл об этом. Но Витька, однако, не позабыл.
Пришла тут весточка с воли от Витьки-Шила, в которой тот преинтереснейшие вещи излагает, причем подробнейшим образом все отписывает, как узнал и откуда.
- Витька-Шило - тут, я вижу, кое-кто его знает - человек по жизни любопытный, что твой кошак или что твой опер, - так это излагал Мойка. - Вот его любопытство и разобрало, кто таков этот Спартак, чем славен, на что может сгодиться в случае чего, чай, мы все в Ленинграде-городе и дальше проживать намереваемся.
И Шило не поленился, отыскал тот дом ("Хотя, - особо подчеркнул Мойка, - его никто об этом не просил"), в котором жили Спартак и Марсель. Отыскал он, вернее, не дом, а место, где дом стоял. Потому как от дома остались одни руины, которые нынче активно разбирают пленные немцы. Шило уж готов был повернуться и уйти, но зацепился языком с каким-то случайным мужиком, а тот оказался бывшим дворником этого дома, по старой памяти захаживающим на место прежней работы и обитания. Слово за слово, Шило с дворником разговорились. Потом для продолжения беседы по русскому обычаю (и это неважно, что дворник - натуральнейший татарин по имени Ахметка) сговорились раздавить на двоих чекушку.
"Помнишь такого-то, - спрашивал за чекушкой Шило, - а такого-то?" "Кто во дворе проживал, всех помню, - отвечал дворник. - Спартак и Марсель, говоришь? Ну а как же не помнить! Из третьего подъезда, в пятидесятой квартире жили оба-двое".
А потом дворник похвалился, что ежели он кого и чего вдруг позабудет, то всегда есть чем освежить забуксовавшую память. И совсем не водкой, а гораздо менее зловредным средством. Оказалось, что на следующий день после бомбежки дворник отыскал среди руин домовые книги и взял себе. Они до сих пор лежат у него, на новой квартирке. Пытался еще во время блокады отдать их в райисполком, но там сказали, пусть побудут у тебя, сейчас не до того, а когда надо будет - заберем. Так и не забрали.
Поскольку одной, как заведено, оказалось мало, то Шило прикупил вторую чекушку. А распивать ее отправились к дворнику на новую хазу. Там Витька-Шило и полистал те самые домовые книги, поводил пальцем по строчкам, почитал записи про жильцов - кто в какой квартире проживал, кого выписали, кого вписали, кто в каком году родился или же, наоборот, скончался. Все это сопровождалось байками дворника про судьбы человеческие. "Вот видишь, жизнь, какая она, если б заранее знать, кого куда судьба кидает". Про то, кто развешанное во дворе белье подпалил да велик упер, а потом стахановцем стал или в художники выбился.
Под гундеж дворника Шило дошел и до квартирки под номером пятьдесят, вчитался в список жильцов...
Сам бы Витька ни на что такое, конечно, не обратил бы внимания, но дворник завел очередную историю из серии "кого куда судьба кидает" и поведал о том, как один парнишка ("хороший был такой, со шпаной не путался, здоровался всегда, грамотный, мы думали в люди выйдет, а он, вишь ты, в НКВД записался, теперь, грят, где-то в лагере служит"). Вот из-за этих слов дворника про НКВД и лагерь Шило на всякий случай и запомнил имя-фамилию "толкового парнишечки", который жил в непосредственном соседстве с Марселем и со Спартаком.
Уже на следующий день Витька-Шило установил, кто таков этот "парнишечка толковый". На малине он поведал байку о том, как жили-были через стену друг от друга пацаны, по одному коридору носились, в одном дворе играли, на одной кухне у маток хавку клянчили, но вот один стал вором, а другой заделался легавым, вот она-де какая сука-жизнь. Назвал Витька имя с фамилией... "Как, говоришь, кличут этого легаша? - переспрашивает вдруг один из людей на малине. - Да это ж Кум наш, точняк! Все в масть и тютелька в тютельку! Не может быть таких совпадений!" Оказалось, бродяга этот, случившийся на малине, недавно вышел на свободу с чистой совестью и откинулся он аккурат из того самого карельского лагеря.
- Как выясняется, на совпадения жизнь богата, - сказал Мойка, к концу рассказа заметно приободрившийся оттого, что слушали его внимательно. - По всему выходит, что все трое проживали в одной коммуналке. А мы об этом почему-то ничего знать не знаем, ведать не ведаем, хотя чего там вроде скрывать-то! Так я вам скажу, почему не знаем и что скрывать...
Мойка, как положено, сперва выдержал театральную паузу, а потом выложил довесок. Весомым получился довесок - как козырной картой по столу шлепнул. Оказывается, Витька-Шило еще кое-что узнал от разговорчивого дворника, сыпавшего байками про жизнь двора, что твой Шахерезад.
А именно - в свое время будущий Кум спропагандировал Марселя вступить в комсомол, да сам же его туда и принял, вручил комсомольский билет и значок. Неизвестно, сколько Марсель проходил в комсомольцах и в какой канаве потом утопил билет, да то и неважно. Пусть хоть один день длилось членство в рядах союза коммунистической молодежи - уже достаточно.
Понятно, что по малолетке Марселю могли втереть что угодно, особенно те, кто возрастом постарше, да еще ежели зудели в уши каждый божий день. Про комсомол, про партию, про то, что без комсомольского билета в кармане гулять по жизни будет спотыкалисто... Дело житейское, равно как и то, кто с кем в одной квартире соседствовал. Хочешь жить вовсе без соседей - подавайся в лесники или в отшельники. В противном же случае банкомет по имени Судьба может подсунуть тебе кого угодно, тут уж только на случай можно полагаться. А судьба, как известно, злодейка и проказница и легавого с вором через стенку может запросто поселить. Не в том дело вовсе, не в том...
А в том, что не утаивал бы Марсель от людей правду, так слова бы дурного к нему не было. Ну не был бы он тогда, конечно, в законе, а ходил бы в простых ворах, ну так и что ж тут такого! Но он же власти возжелал! Думал, не вскроется никогда! А правда, она ж такая, как шило в мешке, ее не утаишь...
На этом Мойка обвинительную речь закончил и закурил. Остальные потрясенно молчали, переводили взгляд друг на друга, на Марселя же смотреть избегали.
Конечно, все понимали, что Мойка, скорее всего, искривляет правду себе на пользу. Наверняка это он сам навел своего дружка Шило на дом, где жил Марсель, и сам попросил его разнюхать чего-нибудь гнилое в прошлом вора. Ни для кого не секрет, что Марсель с Мойкой на ножах. А кое-что Мойка и откровенно присочинил. Например, разные красочные подробности и детали вроде чекушек и пленных немцев - маловероятно, что Витька-Шило в своих малявах столь дотошно все описал. Но сейчас никому не было дела до того, чтобы прикапываться к Мойке по форме - были дела поважнее. Все оборачивалось самым что ни есть скверным образом.
Ведь если и вправду Марсель состоял в комсомоле и скрыл сие от сообщества (в первую очередь, получается, скрыл от тех, кто за него ручался на коронации, подвел их, а за него ручались весьма уважаемые люди) - это уже сквернее некуда. Но ведь тут еще выясняется, что Кум в истории замешан, сам принимал Марселя в комсомол. А раз так - и это прекрасно понимали все собравшиеся на толковище, это даже специально проговаривать не было никакого смысла, - Куму как нечего делать было придавить вора угрозой разоблачения и заставить его плясать под свою дудку. Вряд ли начальник оперчасти упустил плывущий в руки шанс. Легавый, он и есть легавый, будь он хоть бывший сосед по дому, хоть одноклассник или первая, на хрен, любовь...
- Ты закончил? - спросил Володя Ростовский. - Все дровишки закинул в топку?
- А чего, мало разве? - ответил Мойка, теребя зубами самокрутку.
- Да нет, вполне огромно навалил. Даже с перебором... Ну чего, - Володя Ростовский повернулся к Марселю, - будешь что на это говорить?
- Туфта, - сказал Марсель, ухмыльнувшись. - Насчет комсомола - полная туфта. А в остальном предъявы не канают. Или я кому-то тут докладывать обязан, с кем и где проживал по малолетке? Или кто-то меня спрашивал: а не проживал ли ты, Марсель, с Кумом, а я в ответ загнал горбатого, что не проживал и впервые его в лагере увидел? А? Вот то-то. Никто не спрашивал... А если теперь спрашиваете - отвечаю: да, жили мы до войны с Кумом нашим теперешним на Васильевском острове. И что? Молчите? То-то. А насчет комсомола, повторяю, полная туфта, и тебе, Мойка, за нее придется отвечать.
Сказано было настолько буднично и спокойно, что аж дрожь пробирала. И в Мойкиных глазах промелькнул страх. Искорка сомнения и страха. Или показалось?..
- Оно, конечно, складно тут напето, - это заговорил Зима. - Как в домино, кость к кости лепится: "пусто" к "пусто", "шесть" к "шести"... Только что получается, а, Мойка? Получается, если какая-нибудь сволочь мне в ухо нажужжит, что Мойка - падла и крысятник, то я тут же должен бежать толковище собирать, да?
- Фуфло лепишь, Зима! - Мойка гонял во рту погасшую самокрутку. - Кто такой я - и кто такой Марсель? Я лагерь не держу и я с Кумом в одной хазе в малолетстве не проживал. С меня спрос всяко меньше...
- Чего-то часто наш Марсель в последнее время встречается с Кумом, - подал голос один из пришедших вместе с Мойкой блатных. - Детство, что ли, вспоминают?..
- Вот, не только мне одному странности мерещатся! - Мойка подхватил эти слова так горячо, будто их произнес не его кореш, наверняка заранее подговоренный, а кто-нибудь из кентов Марселя.
- Если мерещатся, к попу иди, сам знаешь, в каком бараке найти. Перекрестит - глядишь, и сгинет лишнее, - со своего места поднялся Корень, выдернул из угольной кучи лопату, осмотрел ее, будто хозяйственный крестьянин, и с силой вогнал обратно. - Это только шпана думает, будто если правильный вор - так ему западло с операми дело иметь. Мол, если вор с легавым разговаривает, значит, это не вор, а ссученный. А все вы знаете, что Марсель с Кумом наши же дела решает - чтоб не было недовольных. Если грызня начнется между нами и активистами - кому от этого лучше станет, кому, я спрашиваю? Так что ихнее знакомство нам еще и на пользу идет. Короче, я в это фуфло не верю.
- А кто тебя просит верить? В бога люди верят, в черта, в советскую власть, ну уж никак не в кореша Мойкиного Шило и в побасенки пьяного дворника. - Володя Ростовский почесал украшенную куполами грудь. - В таких делах одной веры мало. Доказуха нужна. Вот ежели б ты, Мойка, нам билет комсомольский из кармана вытянул, с фоткой Марселя, с паспортными погонялами его и печатями о членских взносах - тогда да, враз другой бы разговор пошел. А так...
- Я смотрю, никого тут не цепляет, что в одной хавире проживали! - взорвался Мойка. - Или все подряд воры в законе с легавыми вместе живут?!
- Эту тему, кажется, уже прожевали, - поморщился Володя Ростовский. - Тебе же сказано было: не канает. Вот ежели в мы спрашивали прилюдно, жил не жил, а Марсель нам втирал, что впервые видит - тогда бы да. Между прочим, и Кум в те года, как я усек, не был легавым, а шустрил по комсомольской части. И вообще - чтоб скурвиться, не надо с кем-то хазу делить, достаточно просто сукой быть по жизни. А кто не хотел курвиться, те не ломались и в карцерах, даже когда все почки отобьют, яйца отдавят и пальцы размозжат. Но не ломались люди, ворами оставались.
- Правильно! - раздались в сарае одобрительные реплики. - Так и есть!
- Доказуха, говоришь, нужна! - Мойка наконец выдрал изо рта потухшую самокрутку и зашвырнул ее в угольные кучи. - Ну что ж, попробуем поискать... Билет комсомольца, конечно, давным-давно сожжен или разодран в мелкие клочья, его не предъявишь. Кум, понятно, мог бы о многом нам тут поведать, но его на толковище не позовешь. Дворника сюда тоже не приволочь. Однако есть один свидетель, о котором тут все, похоже, позабыли. Еще один жилец той питерской квартиры...

Глава пятнадцатая
Свидетель обвинения

У Спартака сложилось впечатление, что к угольному сараю его самым натуральным образом конвоировали. Оба-двое, Барсук и Кукан, ненавязчиво так держались чуть сзади, но ни на шаг не отставали - чтоб в случае чего в два прыжка настичь и сбить с ног. Сбегать Спартак, понятное дело, не намеревался. От чего сбегать - и главное куда? Уж не в объятья же Кума? Поэтому он послушно топал, куда указали, то бишь к угольному сараю, и гадал, зачем он мог понадобиться ворам.
Самое вероятное объяснение, какое напрашивалось, - Мойка среди прочего кинул Марселю, что тот-де, пустив воровской закон по боку, дворовых дружков не при делах выдает за блатных и пристраивает на легкие работы. Или все же тема слишком мелка, чтобы из-за этого звать Спартака на толковище? Тогда, может быть, Мойка в чем-то пытается обвинить Марселя по его ленинградским делам, и Спартак понадобился как человек, который жил с Марселем по соседству и мог чего-то слышать, видеть, знать. В общем-то, вполне возможно... Никаких других версий Спартак выстроить просто не успел - путь от вошебойки до угольного сарая был не слишком долог.
Переступив порог сарая, Спартак сразу почувствовал, насколько все непросто. Электричество буквально висело в воздухе, шипело и брызгало искрами.
Блатные все, как один, были хмуры и напряжены. Одни нервно курили, другие молча ходили по сараю, мало кто друг с другом переговаривался, а если кто и шептался, лица оставались сумрачными. Марсель сидел вроде бы среди всех, но чувствовалось, что наособицу, словно вокруг него очерчен круг. Он подбрасывал на ладони кусок угля, внешне выглядел вполне спокойным, но Спартак слишком давно его знал, чтобы не понять: соседушка напряжен до предела. Мать твою, да что ж тут у них происходит?..
- Иди туда, - Барсук подтолкнул Спартака к перевернутой тачке, на которой сидел Володя Ростовский.
- Значит, так, парень, - сказал Володя Ростовский. - Мы тебя будем спрашивать, а ты будешь честно отвечать. Мы тут не в суде, поэтому юлить и изворачиваться незачем. И до хорошего не доведет. Понял? Ну вот и хорошо. Тогда скажи нам вот что... В Ленинграде-городе ты с кем на хазе проживал?
- Я так полагаю, вы не про мою мать спрашиваете...
Спартак лихорадочно соображал. "На кой им сдалась моя ленинградская квартира? Про Марселя хотят выведать? Вряд ли. Марсель не скрывал, что мы из одного двора. Разве только не распространялся, что из одной квартиры. Допустим, теперь это выяснилось... И что тут такого? Да ничего такого вроде. В доме, в квартире - какая разница..."
- Верно кумекаешь, - сказал Володя Ростовский, глядя на Спартака примерно так, как сам Спартак смотрел бы на снующих под ногами муравьев. - Маманя - это, конечно, дело святое, но нам маманя твоя сейчас ни к чему. Кто, кроме нее, на хазе проживал, вот про них давай.
"А вот если всплыло про Комсомольца... Да, это больше смахивает на правду. Допустим, Мойка как-то выведал, что вор жил вместе с Кумом на одной хазе.
Марсель этот факт скрывал... Хотя ведь и не скажешь, что скрывал. Не скрывал, а просто не предавал огласке. Или по ихнему закону это одно и то же? Эх, знать бы наверняка... Так мне-то что, говорить им про Кума или нет? И на Марселя никак не посмотришь. Сам тут в перекрестье взглядов, как бомбардировщик в лучах прожекторов. Да и Марсель в такой ситуации знаков подавать, понятное дело, не станет".
- Соседи... - повторил Спартак. - Соседи, конечно, были. А Марсель вам не сказал? Мы ж с ним соседствовали...
Спартак откровенно сыграл под дурака. Понятно, что от ответа ему не уйти, но не помешает хоть немного его отсрочить. Глядишь, и получится побольше выведать и сообразить, чего надо говорить, а чего как раз, наоборот, ни в коем случае не надо. Собственно, это сейчас для Спартака было важнее всего - понять, что будет лучше для Марселя. Что лучше для Марселя, то лучше и для него.
- Я ж предупредил, чтоб ты не юлил, - ласковым голосом произнес Володя Ростовский, главный сейчас человек на толковище, и от этой ласковости у Спартака мурашки по спине пробежали. - Тебя спрашивают, ты отвечай. Ежели не хочешь, тогда другое дело...
- Да бога ради, чего тут скрывать! - Спартак пожал плечами. - Значит, по порядку. Как входишь в квартиру, по коридору направо первая дверь - там жили мы с матерью. В двух комнатах, на двадцати четырех квадратных метрах. Дальше прямо идешь по этому первому, короткому коридору, сворачиваешь за угол и попадаешь в кухню. А сворачиваешь налево - попадаешь в длинный коридор, параллельный короткому, куда выходили двери всех остальных комнат. Сперва шла комната, где жил старик по имени Иннокентий, отчества не помню, да никто и не звал его по имени-отчеству... Потом две двери...
- Насчет пустословия я тебя предупредить забыл. Будем считать - моя вина, - перебил его Володя Ростовский. - Но теперь ты знаешь, правильно? Валяй дальше и очень коротко.
- Две небольшие смежные комнаты занимала семья - отец, мать и сын. Сын... вот он... Марсель, - имея обоснованный повод, Спартак повернулся к Марселю.
Марсель все так же продолжал подбрасывать на ладони кусок угля. Дался ему этот кусок... Или все же - неспроста он подбрасывает? Что-то это Спартаку напоминало. Что-то настойчиво стучалось в закрытую дверцу памяти, мучительно просилось наружу. Даже не сейчас засвербило, это началось, едва Спартак переступил порог сарая и увидел Марселя. Уже тогда сия картина - играющий камушком человек - показалась знакомой, а раз знакомой - в ней может быть заключен некий смысл...
И Спартак вспомнил... "Твою об землю, мог бы и раньше сообразить!" Ведь цепочка выстраивалась предельно простая: Марсель - Спартак - помогал блатным - кусок угля. Именно так сам Спартак подбрасывал на ладони... правда, не уголь, а по размерам схожий булыжник, что сути совершенно не меняет. А суть проста до зубовного нытья - шухер. Простой человеческий шухер.
Самое смешное, что один раз Спартак действительно помогал блатным! В самом что ни на есть классическом виде помогал - стоял на шухере... Было ему то ли четырнадцать, то ли пятнадцать, тогда они, уж и не вспомнить, по какой причине, некоторое время общались достаточно тесно - это потом уж разошлись, разбежались каждый по своим компаниям...
Лучше сказать - разбежались, после того как Марселю не удалось приобщить Спартака к любимому ремеслу. В то время у соседа уже появилась своя компания, и разок он попробовал настоящее дело.
* * *
..."На кино подработать хочешь?" - предложил Марсель, и Спартак согласился. На троллейбусе они доехали до угла Большого и Первой линии. Потом долго сидели под липами аллеи на скамейке. Марсель то и дело беспокойно оглядывался, иногда вскакивал со скамейки и, вытянув шею, крутил головой по сторонам... а потом бросился к появившейся из-за угла троице - три мужика в картузах и пиджачных парах, причем брюки были заправлены в сапоги.
Говорили они с Марселем недолго, после чего вновь скрылись за углом, а сосед бегом вернулся к Спартаку.
"Я пойду во двор, буду там топтаться, будто жду кого-то, а ты встань на улице у входа в подворотню, стой так, чтобы я тебя видел, - торопливо объяснил Марсель. - Если увидишь, что к дому идут милиционеры или сворачивает милицейская машина, тогда ты... - Марсель почесал затылок, опустил голову, зашарил взглядом под ногами. Потом резко наклонился, поднял с земли камень, протянул его Спартаку. - Швырнешь камень во двор. Можешь даже попасть в меня. Не обижусь. Забились?"
"А кто это такие, чего собираются делать?"
Это из сегодняшнего дня глядючи, может показаться странным, будто Спартак в тот момент не понимал, что к чему, что происходит и во что он может вляпаться. Но ведь действительно не понимал!
"Людям помогаем, которые просили! - чуть ли не прокричал Марсель. - Некогда объяснять, как мелкому! Не хочешь - чеши отсюда. Обойдусь без нытиков и предателей!" Наверное, подействовало слово "предатель".
"Ладно", - сдался Спартак и взял камень...
Никаких милиционеров и машин так и не появилось. Спартак проторчал у входа в подворотню около получаса, расхаживал взад-вперед, подбрасывая булыжник, пару раз уронил на асфальт. Марсель в это время маялся возле песочницы - Спартак презамечательно видел его через подворотню. Люди проходили во двор, выходили из него, естественно, не обращая никакого внимания на играющего с камушком пацана в свитере. Наконец появилась давешняя троица - в картузах, костюмах и сапогах. Двое из них несли чемоданы, а третий волок здоровущую плетеную корзину (с такими еще ходили по дворам старьевщики). В общем, со стороны выглядело так, что человек с корзиной мирно отправляется в отпуск, на юг или в деревню, а двое друзей помогают донести вещи до поезда. Троица вышла к проезжей части Большого проспекта, где давно уже стоял зеленый автомобиль, сели в него и укатили. Следом за ними из подворотни вышел Марсель и со всей дури хлопнул Спартака по плечу. "Ну вот, а ты боялся! Айда прямо щас в кино. А чего ты хмурый такой?"
Мужик развелся с женой, она ему вещи не отдавала, говорит, они мои, и ничего ты не докажешь, а сунешься - вызову милицию. Пока она на работе, муж с друзьями пришел и забрал свое... Самое смешное, что Спартак тогда поверил этому объяснению, и все подозрения улетучились. Молодой ведь был совсем, наивный, как черт знает кто. И только гораздо позже он понял, что элементарно стоял на шухере, когда марселевские дружки чистили чью-то хату...
Воспоминания проскочили перед глазами с быстротой курьерского состава, проносящегося мимо захудалого полустанка. Тогда, много лет назад, камень так и не был брошен, потому как шухера не случилось. Вот на что намекает Марсель: брошенный камень - это сигнал шухера. Пока, значит, все в порядке, можно продолжать, как идет. А если...
А если он ошибается и кусок угля в руке Марселя ничего не значит? Нет, очень даже значит! Не стал бы Марсель в пиковый час пускать все на самотек...
- В коммуналке проживала еще одна семья, - уже гораздо увереннее продолжал Спартак, - в самой большой комнате, возле черного входа. Слово "семья", может, и не совсем годится, потому как всего один человек там жил. И его вы знаете. Это наш Кум...
Никто не вскочил со своего места, не послышалось возгласов вроде: "Ну ни хрена себе!", - никто не переспросил полным недоумения голосом: "Чего?! Наш Кум?!" Значит, уже знали. А раз так, то Спартак попал своим ответом в десятку. Выходит, выпущенный из ладони уголь и впрямь станет сигналом шухера...
- Собственно, все, больше никто у нас прописан не был, - закончил Спартак. - Всех, кто приходил в квартиру, надеюсь, перечислять не надо?
- Теплая компания у вас подобралась, - Мойка обошел Спартака, встал перед ним, заглянул в глаза. - Никак расстаться не можете. И здесь продолжаете дружить?
- Мы и там не дружили, - ответил Спартак, спокойно выдерживая взгляд. - Сосед и друг - суть не одно и то же.
В Мойкиных глазах полыхнула ярость, он готов был вспылить, наверное, выпалить что-нибудь типа: "Ты кого, сука фраерская, поучаешь!" Но - не иначе усилием воли - все же сдержал себя. Видимо, отвлекаться на какого-то фраерка не входило в его планы на этот вечер. Он спросил, подпустив в голос вкрадчивости:
- А как так получилось, что вы всей своей неразлучной квартирой вдруг оказались в одном лагере? Случайно? Само собой так вышло, хочешь сказать?
- Сперва я тоже удивился, вот прямо как ты сейчас, - Спартак мог позволить себе быть вполне искренним. - А потом припомнил, сколько всяческих совпадений и случайностей я видывал в этой жизни, и удивляться перестал. В сравнении с некоторыми случаями этот меркнет и бледнеет...
- Слышь, Спартак, а чего вообще ты раньше молчал, как партизан в гестапо?
Спартак обернулся на голос. Этого коренастого, черноволосого блатного он знал плохо. Знал, что тот из шестого отряда. А вот как зовут... Лопарь, что ли?
- Чего ж ты никому ничего не обронил про свое знакомство с Кумом? Думал, не выплывет?
- Ладно бы он только про это знакомство молчал, - подхватил Мойка. - Про знакомство Марселя с Кумом он тоже знал и молчал... Или Марсель просил тебя языком не молоть?
- Я, во-первых, разумный человек, во-вторых, битый и тертый. Стало быть, и без чьих бы то ни было просьб лишнего никогда не болтаю. Давно уже усвоил, что не надо трендеть, когда не спрашивают, - сказал Спартак. - Вот зазвали бы меня, как сегодня, но только раньше, спросили бы: "Знал такого - не знал, жил по соседству - не жил", - и я бы все выложил как на духу...
- Ладно, по этой колее мы, кажись, уже проезжали. - Володя Ростовский хлопнул ладонями по коленям. - Ты мне вот что скажи, паренек. Значит, вы с самого что ни есть детства сообща проживали на одной хазе? Примерно одногодки - Марсель, Кум и ты, - он пригладил усы. - Значит, интересы должны были быть общие...
- Почти, да не совсем. Комсомолец... то есть Кум, старше нас обоих. А я старше Марселя на год, - сказал Спартак. - Это сейчас, в нашем уже возрасте, на пять лет больше, на пять лет меньше - считай одногодки, а в детстве и отрочестве год - это уже очень много. К примеру, я в девятом классе смотрел на десятиклассников, как на совсем больших, снизу вверх. И компании были разные...
- Хорошо, хорошо, - махнул рукой Володя Ростовский. - Главное, что вы все жили рядом и почти все друг про друга знали, так ведь?
- Когда живешь бок о бок, многое знаешь друг о друге, но все разве можно знать?
- Все не все, но важные события мимо не проходили, - Володя вновь огладил усы. - У кого-то кто-то умер, сел или родился, кого-то уволили, кого-то повысили, у кого когда дни рождения, если кого-то в пионеры примут или в комсомол... Вот когда, скажем, тебя в комсомол принимали, про это все в квартире знали? Ты же в комсомоле состоял?
- Состоял, - сказал Спартак.
- Тебя не Кум часом принимал в комсомол? - улыбнулся Володя Ростовский.
- Не-а, не он. Я уже и не помню, кто это был. Какой-то инструктор в райкоме.
- А Марселя тоже не он, не Кум, принимал в комсомол?
Опа! Пальцы не удержали кусок угля, он полетел вниз, стукнулся о другие куски в куче, скатился на пол. Марсель отряхивал запачканные руки...
Краем глаза Спартак следил за Марселем и не пропустил этот момент. Шухер!
Кроме того, Спартак почувствовал, как в помещении что-то неуловимо колыхнулось, словно пронесся невидимый ветер. Да нет, конечно, никакой мистики не было - кто-то резко поднял голову, кто-то наоборот замер, кто-то именно в этот момент кинул внимательный взгляд в сторону Спартака... Черт его знает, обратил бы Спартак на это внимание, если бы не выброшенный Марселем уголь. Скорее всего не обратил бы. Слишком удачно встроен был в течение беседы невинный вопрос про комсомол. "А насчет комсомола я что-то такое слышал... - вдруг вспомнил Спартак. - Уже здесь, в лагере. Вроде бы вор в законе не может состоять в комсомоле, в партии, чуть ли не в профсоюзе..."
- Марселя? - невинно переспросил Спартак, чтобы окончательно собраться с мыслями. - В комсомол? А разве Марсель был в комсомоле?
- А разве нет? Все же вступали, - вновь огладил усы Володя Ростовский.
- Лепишь, сука! - Мойка подскочил к Спартаку и, схватив за воротник, принялся трясти. - Дуру гонишь, фря поганая! Сговорились! Одна кодла!
Спартак видел перед собой глаза вора: сузившиеся до чуть ли не бритвенной узости, полыхающие злостью и... страхом. Он обхватил запястья Мойки и крепко сжал. Удивительно, но Мойка тут же отпустил его, быстро отступил, да и вообще повернулся к Спартаку спиной. Шагнул в сторону Ростовского:
- И чего? - Затем, театрально раскинув руки, повернулся влево, повернулся вправо. - И вы поверили этому фраерку, этому зассыхе? Да он за своего дружка держаться будет, как телок за вымя, петь будет, как в опере!
- Харэ вопить, Мойка, - Володя Ростовский хлопнул ладонями по коленям и начал медленно подниматься со своего места. - От вертухайских воплей ухи болят, а тут еще ты...
Володя Ростовский был небольшого роста, ниже того же Мойки почти на голову. Но это еще вопрос, кто на кого сверху вниз смотрел...
- Значит, так, паря, - сказал он, подойдя вплотную к Спартаку и заглянув в глаза. Как орудия навел на прямую наводку. - Лишнего говорить тебе не надо, ты в наших делах грамотный. Мы вот тебя внимательно послушали, много чего занятного ты нам поведал, в общем, хочется тебе поверить. Так что ты уж будь добр, за слова свои распишись. Понял, о чем я?
- Слово дать, что ли? - спросил Спартак.
- Его, его, - кивнул Володя Ростовский. - Только, сам знаешь, слово слову рознь. Это тебе не честное пионерское и не честное, - он хмыкнул, - комсомольское. Сейчас ты еще можешь попятную сыграть, а мы тебя можем еще простить. После того как скажешь нам: "Верьте мне", попятный уже не прокатит. И ежели потом окажется, что ты нас, как говорят хохлы, пидманул, тебя везде найдут, куда б ни заныкался. Это от легавых ты можешь еще где-то укрыться, но не от нас...
Володя Ростовский говорил тихо и спокойно - почему-то Спартак представил себе мастера из ФЗУ (в спецовке, карандаш в нагрудном кармане, металлические очочки на носу), объясняющего очередным ученикам, как правильно точить заготовку и какие на этом пути ожидают сложности. Правда, от неторопливого плетения словес этого "мастера" отчего-то становилось очень и очень не по себе. И взглядом Володя Ростовский жег, что автогеном.
- И когда тебя найдут, то резать станут неторопливо и вдумчиво, чтобы ты осознал, сколь неправильно поступил. Людей здесь много, о толковище нашем все вскоре узнают. Узнают про то, кто и что тут говорил. Поэтому усвой: ежели ты нам соврал, то правда рано или поздно выплывет наружу. А срока давности у нас нет. Искать будут, пока не найдут. И десять лет, и тридцать, сколько получится...
Надо отдать должное Володе Ростовскому: запугивать он умел, качественно запугивал. Ведь это только дешевые бакланы, герои зассанных подворотен, полагают, что чем громче орешь и чем больше слюны брызжет изо рта, тем страшнее. На самом деле все как раз наоборот... Да вот только Спартак уже принял решение. А переигрывать, метаться он не привык. Или, вернее, отвык. Отвык давно и навсегда.
- Все, как я сказал, так и есть, - произнес Спартак, глядя Володе в глаза. - Верьте мне.
- Видишь, как оборачивается? Ну и чего теперь скажешь? - Володя Ростовский повернулся к Мойке. - С кем нам еще говорить?
- И это правило?! - вдруг в полный голос взревел Мойка. - Это толковище?!
"Чего ж это он так орет, - подумал Спартак. - Будто корабельный ревун. Вопли на улице слышны".
- Я так и знал! - надрывался Мойка. - Так и знал! Всем вам, падлам, на закон положить! С-суки подлые!!!
Его последний, особенно громкий выкрик совпал с иным, не менее громким звуком.
Удар сотряс дальнюю, где были навалены поддоны, стену сарая. Головы всех блатных и Спартака рефлекторно повернулись туда. А там сквозь пролом стремительно вкатывались в сарай густые клубы морозного пара. Из-за них трудно было что-либо толком разглядеть - ну конечно же, вывалилась часть стены, никак не могло быть по-другому... Ага, вот в белесых клубах замельтешили темные силуэты... Застучали по поддонам каблуки сапог...
"Заранее подпилено было, только так", - пронеслось в голове Спартака.
Мойка проворно наклонился, выдернул из-за голенища заточку, метнулся к Володе Ростовскому, с разгону попытался вогнать заточенный металл тому в бок... Но и Володя не в парках культуры и отдыха по жизни прохлаждался. Звериным чутьем поняв опасность со спины, он прыгнул вперед, на кучу угля, молниеносно перевернулся и принял налетающего Мойку на выставленную ногу. Миг - и они сцепились. Один пытался добраться заточкой до горла, другой - выкрутить руку с заточкой.
- Суки лезут! Подляна! Измена! - сарай сотрясали крики. - Режь их, воры!!!
И завертелось.
Помещение наполнилось мечущимися, сталкивающимися тенями. Наполнилось топотом, шорохом угля, треском отдираемых от поддонов досок, резкими выдохами: "Х-ха!" "Н-на!" "Эп-па!", матом и воплями.
Вот кто-то получил ломиком по плечу, опустился на колени, но от второго, нацеленного в голову удара увернулся и, крутанувшись на полу, подсек ноги своему противнику. Вот подошва сапога впечаталась в чью-то физиономию. Вот Клык, скалясь, неуловимым движением выхватил нож и всадил его в живот налетевшему на него суке. Вот еще кто-то, получив кулаком в грудь, отлетел шага на три, но на ногах устоял, встряхнулся и снова бросился в драку. Спартак увидел, как Марсель выдергивает из угольной кучи лопату и подбивает его "штыком" под колено, а потом добавляет сверху черенком...
Собственно, пора и уматывать. Это была не его война. Ни за воров, ни тем более за сук Спартак класть свою жизнь не намеревался. И довольно глупо было торчать мебелью посреди бойни. С другой же стороны, дрыстливо бежать - позор. Вот ведь положение...
Долго размышлять не пришлось. Скатившись с угольной кучи, на Спартака прыгнул кто-то из сук - долговязый, в бушлате и в кирзачах. Ничего больше Спартак не успел разглядеть, потому как полетел на пол от сильного толчка. Долговязый обрушился сверху, навалился, сцепил руки на горле. Крепкие ручонки, однако...
Спартак изловчился, схватил противника за ворот бушлата, крутанулся, выворачивая воротник, пытаясь завалить долговязого на пол и самому оказаться сверху. Не получилось. Здоров лось...
Где-то рядом послышался отчаянный, тут же захлебнувшийся вопль - так орут только перед смертью. Громко звякнуло железо об железо, будто по тачке вдарили ломом... Спартак ничего не видел - в глазах плавали оранжевые круги.
Из последних сил он добрался до сдавливающих горло пальцев, попытался отодрать... Ага, вроде стали поддаваться чужие пальчики. Все же он, в отличие от безвылазных лагерников, подъелся немного в больничке, запас силенок вроде бы поболе, должен он пересилить... И тут деловито сопящий противник наклонился ниже... Только сейчас Спартак узнал его - Тукан, один из людей Горького. До этого дня они друг с другом ни разу не разговаривали и даже не здоровались. А вот сегодня, поди ты, убивают друг друга, будто ненавидят долго и неистово...
Чей-то истошный вопль сотряс помещение:
- Володю Ростовского замочили! Режь их, падл, режь, православные!
И раньше Спартака не взволновала бы смерть Володи Ростовского, а сейчас и подавно было глубоко плевать. Свою бы жизнь отбить. Спартак продолжал отрывать от себя руки долговязого, и странные мысли в этот момент ползали под черепом. Неужели вся его метеором пронесшаяся жизнь, две войны, Беата, его полеты, даже Берия и Лондон - все это было лишь для того, чтобы в угольном сарае его задушила какая-то сука?!
- Черта с два, - прошипел Спартак. Он уже мог шипеть, потому что удалось отодрать одну руку Туркана...
Долговязый вдруг отклонился и резко, стремительно обрушился вниз, всаживая свой лобешник в лоб Спартаку.
В глазах полыхнули те самые пресловутые искры, которые оказались ничуть не образным преувеличением. Затылок со стуком, больно впечатался в пол. И тут же чужие неугомонные пальцы вновь сомкнулись на горле, только на сей раз Спартак уже не мог им сопротивляться...
"Хана, вот теперь хана... - И не было страха, а было истомное предчувствие покоя. - Бессмыслица... Столько мучиться и страдать вот ради такого финала. А страха нет..."
Сквозь застлавшую глаза муть Спартак увидел быструю смазанную тень, взмахнувшую продолговатым, похожим на городошную биту предметом ("Лом", - механически отметил Спартак), донесся стук, какой бывает, когда ломаешь доску об колено.
Чужие пальцы соскользнули с горла, долговязый повалился вбок. А тень, на какое-то мгновение задержавшись над Спартаком, - вглядывается, что ли? - исчезла, будто сон или призрак. Вроде бы на Марселя был похож человек. А может, и не Марсель никакой, пес его знает... Во всяком случае никто не тряс Спартака за плечо, не спрашивал дрожащим от волнения голосом: "Жив?", никто не помогал подняться...
Спартак поднялся сам. Вернее, попытался подняться. Получилось не очень. Стоило встать, как повело в сторону, закрутило, в глазах свет окончательно померк. И Спартак потерял сознание.

Глава шестнадцатая
Ночь длинных заточек

Очнулся Спартак от холода, просочившегося под бушлат и ватные штаны. Но больше всего замерзла голова, с которой во время всей этой катавасии слетела ушанка. Странно было бы, если бы она не слетела, а удержалась на черепке, просто чудо какое-то было бы...
В угольном сарае весьма похолодало против прежнего. Оно и неудивительно: через пробитую суками дыру в стене "забортный" холод обильно вливался в сарай, вымораживая помещение. "Прямо как в разгерметизированную кабину самолета".
Сколько он провалялся в беспамятстве, так вот с ходу трудно было определить. На внутренние ощущения опираться бесполезно, какие, к чертям, внутренние ощущения могут быть у человека, стукнутого по голове и чуть не задушенного?
Спартак поднялся. Ощутимо покачивало, а кроме того, волнами накатывала тошнота. Где-то тут должна валяться его шапка, но поди ее найди! В сарае не только похолодало, но и потемнело. Единственная лампа под потолком оказалось разбитой. То ли специально ее раскокали, то ли случайно, в запале битвы.
Ага. Его давешний долговязый противник без признаков жизни раскинул ручонки, а рядом с ним на полу темнела клякса, очертаниями смахивающая на шапку. Спартак нагнулся. Ну да. Он нахлобучил на себя ушанку долговязого. Некогда сейчас ползать свою искать, ну а касаемо брезгливости... Пожалуй, ничто так быстро и качественно не вытравливает из людей лагерная жизнь, как чувство брезгливости...
Спартак осмотрелся. Темные кучи на полу - это, понятно, убитые. А кто-то, может, и жив еще. Да вот только наплевать, если честно... Марселя здесь, в сарае, воры оставить никак не могли, ни убитого, ни раненого, а на остальных плевать. На того же Володю Ростовского, про которого кричали вроде, что убит, тоже глубоко и основательно плевать.
Спартак выбрался наружу. Присел на корточки, прислонился к стене сарая, набрал в ладони снега, охладил им лицо, потом приложил к затылку.
Послышался хруст снега - кто-то бежал, вот-вот вывернет из-за угла. Вывернул...
- Эй! Спартак... ты, что ли?!
Федор-Танкист.
- Живой! Фу... - Танкист присел рядом на корточки. - А я, между прочим, по твою душу. Марсель сказал, что ты в угольном сарае, ранен. Что за рана?
- Да какая там рана! - отмахнулся Спартак. - По фронтовым меркам - здоров как бык. Подумаешь, по башке двинули. Что там творится?
А что-то творилось, это точно. Со стороны плаца доносились истошные крики, звон, лязганье.
- А там такое творится, брат, что и не знаю, чего ждать, - дрожащими пальцами Федор достал из-за ушанки самокрутку, с пятого раза прикурил. - Хочешь затянуться?
- Давай. Толковище обернулось поножовщиной, - сделав пару затяжек, Спартак отдал Федору дымящуюся самокрутку. - Ворвались суки, и пошло-поехало. Как я понял, когда очухался, воры взяли верх, сук погнали. Больше ничего не знаю.
- В этой резне замочили Володю Ростовского...
- А, ну да, слышал я что-то такое краем уха, - сказал Спартак.
- Воры сперва принесли его на руках в бараки. Оттуда потом потащили на плац, положили там, чтобы все увидели дело рук сучьих, и стали поднимать лагерь. Эт-то надо было видеть, я тебе скажу. Марсель звал вырезать сук подчистую, чтобы к утру ни одного не осталось, кричал: "Воры, где наша слава!"... - Федор снова протянул Спартаку самокрутку. - Я уходил, видел, как к плацу сбегается оперчасть и режим. Думаю, миром сегодня не закончится. Мойку, кстати, тоже закололи. Кто - неизвестно...
"Марсель, кому еще", - вяло подумал Спартак. И вдруг решительно поднялся:
- Пошли.
Федор-Танкист поднимался с явной неохотой.
- Может, ну его, Спартак? Мало мы разве...
- Пошли, - перебил Спартак и двинулся по тропе между сараями...
У входа в третий барак сидели на корточках три фигуры, в темноте алели три папиросных огонька. Эти трое, наверное, рассуждали примерно так же, как Федор-Танкист - отсидеться в сторонке, поглядеть, что будет. А со стороны плаца крики усиливались.
Обычно в это время в лагере стояла совершеннейшая тишина, без малейших признаков жизни. Спартак, кстати, любил идти по лагерю ночью в морозную зимнюю пору. В первую очередь, как раз из-за этой потрясающей тишины. Над головой торжественно молчало звездистое небо, под ногами хрустел снег, невольно охватывало умиротворение, и казалось, что все хорошее еще впереди. Путь от вошейбоки до барака превращался в одну из немногих приятностей лагерной жизни... Но сегодня романтические переживания отсутствовали напрочь - равно как и тишина.
Множились, становились громче истерические вопли, вопли боли, истошные предсмертные вопли. Спартак, а за ним и Федор невольно перешли на бег. Обогнули шестой барак и выбежали на плац...
И остановились как вкопанные.
- Твою мать, - прошептал Федор и почему-то потянул ушанку с головы.
Все уже было кончено. "Или лучше сказать, вот теперь как раз все и начинается", - поправил себя Спартак. Но, как ни говори, какие слова ни подбирай, ничего уже не изменишь.
Утоптанный зековскими ногами снег на плацу был залит кровью. Ни в коем разе не в переносном смысле, а в самом что ни на есть прямом. Темен был снег от кровищи.
Трупы валялись повсюду: в шинелях, в зековских бушлатах, голые по пояс, в наколках напоказ. Прямо под столбом, на котором покачивалась, поскрипывая, лампа под металлическим колпаком, в круге маслянисто-желтого света стоял на коленях шнырь Костян и размеренно всаживал и всаживал длинную заточку в грудь лежавшего под ним уже давно мертвого лейтенанта Парного. Костян беспрестанно хихикал, громко шмыгал носом и мелко, всем телом подрагивал и бил, бил заточкой - по всему было похоже, что он повредился в уме.
Бился в агонии кто-то в солдатской шинели. Полз, оставляя за собой на снегу кровавую полосу, киевский вор Алмаз, кто-то в лагерном бушлате что-то искал, то и дело наклоняясь, среди тел в той части плаца, куда не доставал свет от фонаря и где землю заливал бледный лунный свет. Двое - кажется, из фронтовиков - ходили кругами, шатаясь, как пьяные, толкали друг друга в грудь, пинали мертвецов в шинелях, орали: "Победа! Наша взяла! Бей легавых!" - и еще что-то неразборчивое. Вот один из них поддел носком миску, та отлетела, перевернулась, что-то темное, густое пролилось из нее на снег...
Понятно, что произошло. Когда на плац примчались опера и режимники, воры тут же набросились на них, не вступая ни в какие переговоры, и стали примитивно резать. К тому времени на плацу собрались уже многие - и блатные, и неблатные. И все поддержали воров в этой бойне. Недаром среди убитых Спартак разглядел литовца Сигитаса по кличке Сиг, Рому Кильчу - молдованина из Кишинева... да многих можно опознать, если ходить и вглядываться. Вот только некогда ходить, вглядываться и предаваться философским раздумьям.
Толпа только что умчалась с плаца и бежит к ДПНК46 - нетрудно определить по реву. Вскоре она разделится на потоки, и кто-то непременно рванет к административному корпусу. И это - вопрос каких-то минут.
Комсомолец.
Если не успеть, то до него доберутся раньше и, уж тут никаких сомнений, разорвут на части. "А если успеешь к нему, то разорвут вас обоих", - прошептал кто-то Спартаку в ухо, но этот голос Спартак слушать не стал. Он уже рванул к административному корпусу, не оглядываясь, топает ли по-прежнему за ним Федор-Танкист или нет. Перебежал широкое открытое пространство плаца, понесся мимо бараков. Лагерь тонул в криках и воплях - они раздавались отовсюду. Всюду же мелькали тени. Вот навстречу протрусили, зачем-то пригибаясь, несколько человек. В темноте Спартак узнал одного - политический Логинов. Наверное, и остальные тоже были из политических. Кто-то из темноты окликнул Спартака по имени, но Спартак даже не оглянулся в ту сторону.
Срезал путь, пробежав мимо кухни и прилегающих строений, - там стояла кромешная тьма. Вот и нужное здание. Он взбежал на крыльцо административного корпуса, отметив, что ни в одном из окон свет не горит. Дернул дверь - не заперта. Даже в полной тьме не составляло труда найти лестницу наверх, на второй этаж, где находился кабинет Комсомольца - лестница начиналась прямо от входной двери.
И дверь в кабинет Кума оказалась не заперта и не забаррикадирована изнутри. Спартак рванул ручку на себя, с запозданием сообразив, что сделать это надо было осторожненько, а то не ровен час шмальнет друг детства, ведь он как-то говорил, что, несмотря на запрет, держит у себя оружие...
- А я все думаю, кто первым заявится, кому будет первая пуля?
Комсомолец сидел за столом. Падающего в окно лунного света вполне хватало, чтобы увидеть его, и пистолет, лежащий перед ним на столе, и ППШ.
- Оборону держать собираешься? - Спартак с шумом подвинул стул от стены к столу и сел напротив Комсомольца.
Вслед за Спартаком в кабинет влетел запыхавшийся Федор-Танкист, остановился в дверях, огляделся. В дверях и остался. Спартак ему ничего объяснять не стал - сам поймет, сообразительный.
- У меня две возможности, - сказал Комсомолец, взяв в руки пистолет. - Первая - сразу пулю в висок. Вторая - сперва отстреливаться, а уж последнюю пулю - себе. Мы полагали там себе чего-то, в игры с восстанием играли, а судьба за нас расположила... В который уж раз.
- Теперь я тебе обрисую твои возможности, - быстро сказал Спартак. - Мы можем тебя спрятать, покуда все не уляжется. Я знаю где. Пока еще не поздно. Или мы можем возглавить бунт и превратить его в то самое восстание, о котором талдычил Профессор. Побег. Но только массовый! Не вдвоем, а всей шоблой. Помнишь наш разговор на берегу озера? Других возможностей не вижу. Ну разве что героически погибнуть... Только зачем?
Комсомолец вдруг резко поднялся, развернулся к окну, распахнул его. Судя по той легкости, с которой распахнул - все шпингалеты были открыты. Наверное, Кум совсем недавно стоял у окна. Любовался на происходящее.
В помещение ворвались уличные звуки: чей-то пронзительный вопль, звон разбитого стекла...
- ДПНК захватили, - безучастным голосом сказал Комсомолец. - Всех перебили, можно не сомневаться и не проверять. - Он повернулся к Спартаку: - Аккурат под этим бежал от самого плаца солдатик. Двое догнали. Причем не блатные, самые простые "мужики". Так вот они солдатика рвали голыми руками, как старую рубашку на тряпки рвут.
- Не о том ты, - Спартак подвинул к себе лежавшие на столе папиросы Кума, закурил, кинул папиросы Федору-Танкисту. Встал. - У нас считанные минуты. Потом уже не сможем выбраться из этого здания.
Комсомолец с грохотом бросил пистолет на стол, оперся о столешницу кулаками, приблизил лицо к Спартаку.
- Ты что, не понимаешь, что все мы оказались в западне? Отсюда никто не сможет выбраться! Выход один - через шлюз. А шлюз закрыт. Сломать, сжечь, пробить забор и - в массовый рывок? Положат из пулеметов, пока ломаешь. Охрана не даст вырваться за периметр, завтра самое позднее к вечеру подгонят подкрепление, и останется либо подыхать, либо сдаваться.
А поскольку лично мне что так, что эдак - конец один, то... - Кум похлопал ладонью по пистолету. - Не глупи, сосед. Восстание - это прежде всего организованное действие. Долгая, кропотливая предварительная работа. Беседа с контингентом, выявление ненадежных и стукачей. Назначение руководителей боевых групп... А здесь - бунт, хаос!.. Помнишь такую новеллу у Мериме, про негров-рабов, которые в море захватили корабль, перебили всех белых надсмотрщиков, день пели и плясали на радостях, а потом сообразили, что никто управлять кораблем не умеет. В конце концов они все там и передохли. Очень похоже, не находишь?
- Так что ты решаешь?
За окном вдруг началась пальба: сперва затрещал автомат, тут же захлопали винтовочные выстрелы, после секундной паузы раздалась уже длиннющая пулеметная очередь... и снова автоматные и винтовочные выстрелы.
- Похоже на перестрелку, - удивленно пробормотал Комсомолец. - Не может такого быть!
- Вроде "ура" вопят, - сказал, подходя к окну, Федор-Танкист. - Как раз со стороны шлюза...
- Прорвались! - выдохнул Кум.
Лицо его было страшно подсвечено красными всполохами - быстро разгоралось подожженное ДПНК...
- Это наш единственный шанс, - шепотом, едва слышно сказал Спартак.
Но Комсомолец его услышал.

Взгляд в будущее

Декабрь 1945 года, спустя два дня после восстания.
- Сегодня вроде бы чуть потеплее, да, Серега? - Прохорцев с шумом втянул в себя морозный воздух.
- Это просто вам так кажется. Потому что вчера весь день мы с вами проторчали на улице и замерзли как сволочи. А сегодня все больше в комнате сидим, - сказал Калязин.
- Ну нет чтобы согласиться с начальством. Сказал бы: воистину так, товарищ полковник, как всегда вы правы.
- Брали бы с собой Садовникова, он бы вам умело поддакивал. Куда мне до него.
- Ишь как осмелел, майор. Знаешь, что без тебя в этом деле не обойтись.
- Не обойтись, Аркадий Андреич, - на полном серьезе сказал майор Калязин. - Дело уж больно тонкое. Прямо как весенний лед: того и гляди под ногами проломится, и ухнешь в ледяную воду. Бунт в лагере - само по себе событие не рядовое, а тут уже не бунтом пахнет, тут восстанием пахнет. А это, сами понимаете, уже совсем другой коленкор с совсем другими оргвыводами, головушки могут полететь вплоть до самого верхнего верха... И последнее во многом зависит от того, как мы с вами эти события отразим. Тут надо сработать аккуратненько, а не по-садовниковски - топором и зубилом. Надо отразить так, чтоб к нам с вами претензий ни у кого не возникло. Например, претензий за некачественно проведенное расследование или неправильную квалификацию деяний, чтоб мы в любом случае в стороночке остались и оттуда бы наблюдали за развитием истории...
- До Нового года бы успеть отразить, - проворчал Прохорцев. - Не то нас самих, знаешь ли, топором и зубилом.
Полковник и майор направлялись к уцелевшему административному корпусу, шли от солдатских казарм, возле которых стояла полевая кухня и где они только что отобедали прямо-таки по-суворовски - щами да кашей. Остановились на краю бывшего лагерного плаца. Захотелось перекурить на свежем воздухе. Еще насидятся в прокуренном помещении.
От сгоревших бараков тянуло гарью. Зеки сожгли три барака. Два сожгли ночью, сожгли просто так, в отместку непонятно кому, от злости. А один сожгли под утро, прежде снеся в него все трупы - и заключенных, и лагработников. Устроили большой погребальный костер. Понятно, проделано это было с умыслом - чтоб затруднить выяснение, кто погиб, а кто в бегах. Сейчас солдаты как раз работают на пожарище...
Полковник Прохорцев и майор Калязин курили, глядя на перепачканный кровью снег. На плацу еще валялись никем не убранные ушанки, варежки, какие-то непонятные обрывки, несколько испачканных кровью алюминиевых мисок.
- Так, может, на самом деле зеки-бунтари прорвались через шлюз благодаря Иуде? - задумчиво проговорил Прохорцев.
"Иудой" они договорились называть между собой начальника оперчасти лагеря. Можно сказать, присвоили ему оперативный псевдоним.
- Не-а, - помотал головой Калязин. - Он тут ни при чем. Думаю, все было в точности так, как нам сегодня рассказал гражданин арестант. Так совпало. Чудовищная нелепая случайность. Шлюз был открыт, поскольку в него заходил возвращающийся с работ отряд. А отряд возвращался так поздно, уже по ночи, потому что сломался грузовик, который должен был привезти его к вечерней поверке, и отряду пришлось идти в лагерь пешком. Случайность, роль которой в человеческой жизни почему-то всегда умаляется. А между тем, Аркадий Андреич, вся мировая история стоит на случайностях. Наполеон перед Ватерлоо выпил лишнего или переел на ночь, встал наутро с больной головой и проиграл важнейшую из своих битв.
- Любишь ты, майор, изъясняться красиво и... - полковник многозначительно взглянул на подчиненного, подняв вверх пальцы с зажатой в них дымящейся папиросой (вообще-то он курил "Казбек", но забыл свои в кабинете Кума и вынужден был стрельнуть у подчиненного). - И опасно изъясняешься. Правда, у тебя хватает ума не повторять этого никому другому, кроме меня, что, как говорится, выгодно тебя характеризует. Но и при мне рекомендую высказываться поаккуратнее. Ты вот лучше скажи, раз такой умный, почему конвой не выгнал отряд за периметр и не закрыл шлюз? Как ты это себе видишь?
- Исходя из того, что говорили сегодня на допросах эти двое, я рисую себе такую картину, - Калязин в несколько частых и сильных затяжек раскурил затухающую папиросу. - В шлюз заводят отряд. Как раз в этот момент толпа зеков несется к ДПНК. Вопли, крики. Зеки идущего с работ отряда видят это, слышат что-нибудь вроде: "Бей легавых! Бунт, ребята!" - вдобавок часть бегущей толпы сворачивает к шлюзу. Конвой пытается запереть шлюз, но кто-то из застрявшего в шлюзе отряда первым кидается на конвой, за ним срываются остальные. И всё, уже никакими выстрелами зеков не остановить, прут на пули, как объевшиеся мухоморов викинги, прут по упавшим, по подстреленным товарищам. Сминают конвой, завладевают оружием. Оружия у них, конечно, не густо, но это же оружие, и оно придает им еще больше решимости. Они несутся к арсеналу... Да что ж такое!
У майора снова потухла папироса, на этот раз пришлось доставать зажигалку (немецкая трофейная - Калязин некоторое время служил в Германии, в особом отделе) и снова прикуривать.
- Нам еще предстоит выяснить, сколько солдат было в оружейке. Хотя много быть не могло, - пряча зажигалку в карман шинели, продолжил Калязин. - Зато у них было оружие, вдобавок вышкари организовали заградительный огонь из пулеметов. Все это заставило зеков залечь. Завязывается перестрелка. Черт его знает, чем бы это все закончилось, если бы не наш Иудушка...
- Зеки собирались поджечь оружейку и всех спалить. Так бы и поступили, наверное, - кивнул Прохорцев. - Правда, не факт, что получилось бы. Сегодняшний номер первый утверждает, что подпалить предлагали фронтовики, а номер второй говорит, что это были суки...
- Суки быть никак не могли, - уверенно сказал Калязин. - Они находились в своем бараке, готовились встречать воров. И присоединились к бузящим позже...
- Вот тут в этой связи для меня целых два непонятных факта. Может, ты мне их разъяснишь, раз такой умный, - Прохорцев замысловато крутанул рукой, и недокуренная папироса выпала из его пальцев, что, впрочем, нисколько полковника не огорчило. - Факт первый. Как так получилось, что бунт, направленный против сук, тут же повернулся против лагработников?
- Ну это как раз мне совершенно понятно, - сказал Калязин. - Заводилы из воров на плацу орали, что опера-де натравили на них сук, что не успокоятся, пока всех воров не перебьют, но они, мол, не бараны на заклании, и все в таком духе... Словом, друг друга заводили, распаляли, доводили до истерики, все же были в крови, а вид крови всегда пьянит и будоражит... И вот появляются лагработники. Достаточно было кому-то первым сорваться с места. Этим "кем-то", как показал первый допрошенный нами сегодня зек, стал Марсель... Он и орал: "Воры, где ваша слава!" - бросился на наших... Так это и было.
- Хорошо. Допустим. Тогда вот тебе неразъясненный факт номер два. Почему же в таком случае резни так и не случилось? Я имею в виду уже потом, после захвата лагеря? И это при всей той ненависти, что была у воров и сук!
- Думаю, это еще понятнее, - усмехнулся Калязин. - Заключенных пронзило ни с чем не сравнимое ощущение свободы - сумасшедшее, пьянящее, кружившее головы всем. Старые обиды, былые счеты оказались вмиг забыты... Вот вас Победа где застала?
Этот вопрос подчиненного застиг Прохорцева врасплох.
- Ну, это... - он кашлянул в кулак. - А какая разница, майор?
- А меня она застала под Берлином, во время сложного допроса одного очен-но неразговорчивого фрица-офицерика... Так вот, не поверишь... не поверите, товарищ полковник, едва сдержался тогда, чтобы не отпустить подлеца. В тот момент готов был простить самого распоследнего фашиста. Наша победа и их свобода - по сути и по ощущениям - примерно одно и то же. К тому же зачем резать друг друга, когда можно просто разбежаться в разные стороны...
- В последнем ты, пожалуй, прав. Но отчего-то они не разбежались в разные стороны, а наоборот... - Прохорцев свел вместе упрятанные в кожаные перчатки ладони, - соединились сообща.
- Этого я пока не понимаю, - признался Калязин.
- О! Вот и ты чего-то не понимаешь. Где бы записать!.. Ладно, пора за дело. Пошли работать.
Неспешно они двинулись от плаца в сторону административного корпуса.
- Значит, говоришь, наш Иудушка к прорыву через шлюз отношения не имеет, - Прохорцев шел, сцепив руки за спиной и глядя себе под ноги.
- Никакого. Начальник оперчасти в сопровождении заключенного Котляревского объявился только в момент атаки на оружейку. Где он до этого скрывался - доподлинно неизвестно, но так ли уж это важно?
- Все важно, майор, все. Особливо то, что касается этого персонажа. Измена начальника оперчасти лагеря, переход на сторону заключенных - это даже не чрезвычайное происшествие, это вообще за гранью понимания... Ты мне вчера только в общих чертах рассказал, что происходило в оружейке. Как такое могло получиться, что солдаты беспрекословно выполнили заведомо пораженческий приказ?
Вчера днем майор Калязин провел свой первый допрос. Проводил его в межлагерной больнице, сидя у койки наплутавшегося по лесам, простуженного и обмороженного солдата Алыпова.
- Представьте себя, товарищ полковник, на месте солдатика, простого караульного. Еще десять минут назад все было как обычно, ничто, как говорится, не предвещало. Мирно беседовали, чаек попивали. И вдруг мир рушится. Крики, пальба, и на тебя прут заключенные, причем с оружием в руках. Караульные понимают, что, доберись зеки до них, пощады не будет, а подмоги ждать неоткуда, да еще ранен начальник караула, можно сказать, солдаты остались без командира. В общем, состояние отчаянное. И вдруг появляется не кто-нибудь, а сам начальник оперчасти, Кум, отец родной, бежит к ним. Конечно, они его впускают, конечно, им и в голову прийти не могло, что Кум - предатель. В тот момент они надеялись на него, как на бога...
Майор остановился, повернулся к Прохорцеву, тоже остановившемуся, приставил ему к груди палец, как пистолет.
- И вот представьте, товарищ полковник, что начальник оперчасти лагеря выхватывает из кобуры "ТТ", наставляет на них и приказывает положить оружие на пол. У ребяток в головах мутится, челюсти отвисают, а руки трясутся. Мир трещит по швам. А Кум в этот момент еще принимается задушевным голосом убеждать, что так надо, что все для них, родимых, и делается, что только так они могут остаться в живых. Может, кто-то из солдат и опомнился бы, но времени на это солдатикам не дали. Кум, продолжая держать караул на мушке и увещевать, открывает дверь и машет рукой. В оружейку врываются зеки - и тут уж все, аллес абгемахт, приплыли. Но к чести нашего Иуды - если у иуд вообще может быть честь - следует признать: он сделал все, чтоб отстоять караульных, не дать зекам их перестрелять. А это, уж поверьте, было нелегко.
- Ты говорил, ему в этом активно помогал летчик, - сказал Прохорцев.
Они снова пошли по лагерной дорожке.
- Помогал. Если бы не летчик Котляревский и не вор Марсель, то солдатиков ждала бы лютая смерть. Котляревский выпустил очередь из ППШ поверх голов зеков, а Марсель прострелил ногу какому-то не в меру разгорячившемуся заключенному из "мужиков". Их поддержали фронтовики... В общем, отстояли солдатиков, дали возможность живыми выбраться из лагеря на дорогу. Где солдатики рванули сломя голову и куда глаза глядят, лишь бы подальше от этого ада.
- Это тоже предательство, - сказал Прохорцев. - Если бы караул выполнил свой долг и не дал заключенным добраться до оружия, то мы бы сейчас допрашивали иуду Кума, Котляревского и его приспешников, а не какую-то второсортную шушеру. Солдаты же на вышках исполнили до конца свой долг.
- Двое из вышкарей сбежали, увидев, что захватили арсенал. А остальных - да, зеки перебили, завладев оружием. Но вышкарям никто и не предлагал сдаться, никто не обещал сохранить жизни. Еще неизвестно, что бы было, если б пообещали...
- А чего ж благородные такие зечары не отстояли этих солдатиков на вышках, не вывели их на дорогу, а позволили перебить? Почему ж дали перебить тех, кто оставался в казармах? Чего ж они одних солдатиков спасают, других нет, что за избирательная доброта? - поморщился Прохорцев.
Майор Калязин пожал плечами.
- Думаю, не смогли. Смогли бы - отстояли. Пока они защищали караул оружейки, зеки расхватали оружие и бросились кто куда. Поди тут их останови, поди покомандуй ими. Стихия, как тут остановишь! Из просто неуправлямой орды они превратились в неуправляемую, но хорошо вооруженную орду...
- А ты, никак, мне тут пытаешься нарисовать из этих сволочей эдаких Робин Гудов! - неожиданно вспылил Прохорцев.
- Я пытаюсь, товарищ полковник, установить, как было на самом деле. Правильные же акценты мы потом расставим...
- Ты тон свой поучительный брось, майор!
Возле крыльца они сбавили шаг. Калязин демонстративно остановился, застегнул верхнюю пуговицу шинели.
- Извини, Сергей, - Прохорцев похлопал подчиненного по плечу. - Чего-то я устал. Не нравится мне это дело. Боюсь, вляпались мы с тобой. Я тебе не говорил... Мне ж, перед тем как сюда ехать, звонил генерал, а ему звонили из Москвы. И приказали материалы по делу незамедлительно передавать самому... Лаврентию Палычу. Сечешь, чем это пахнет? Ну и зачем нам такое счастье?
- Вывернемся, Аркадий Андреич...

Глава семнадцатая
Совет не в Филях

Спартак стоял у окна в кабинете Кума. На уровне головы в стекле зияла пулевая пробоина. Пуля не вышибла стекло к чертовой матери единственно потому, что присвистела издали и была уже на излете. Вряд ли кто-то прицельно лупанул по окну, просто шмаляли в белый свет как в копеечку, ну вот одна из пуль-дур и стукнула по стеклышку. Много подобных "дур" летало сегодня по лагерю. А также много крови было пролито этой ночью. И не только во время захвата лагеря. Едва ли не больше ее пролилось уже потом, когда лагерь оказался в руках бывших заключенных.
Лагерь захлестнула сумятица, а вернее говоря - хаос. И особо ничего с этим поделать было нельзя. Весьма внушительная группа лагерников ожидаемо рванула к медпункту добывать спирт (и ведь добыли!). Еще более внушительная толпа бросилась к кухне и на склад продовольствия, а потом - перетряхивать казарму и прочие вертухайские помещения в поисках хавки. И за спирт, и за жратву вспыхивали стычки. А когда в руках оружие, когда ты взвинчен до предела, возбужден пролитой кровью, когда сам пролил чью-то кровь, то на спусковой крючок уже жмешь без колебаний и размышлений. Ну а если еще и влил в себя, да на голодный желудок и по устатку, тут уж и вовсе ничего не сдержит... Кроме всего прочего, лагерники сводили счеты. У многих друг к другу, что называется, накопилось. Те, кто раньше боялись или не могли, этой ночью получили возможность сквитаться. И многие этой возможностью пользовались.
Прекратить хаос было нереально. Спартак и не пытался переть поперек стихии, самого бы эта стихия смяла, как танк подвернувшуюся на пути дощатую изгородь. Тем более Спартаку было вовсе не до того, чтобы наводить порядок и кого-то спасать от расправы. У него на эту ночь была конкретная и очень непростая задача - уберечь Комсомольца от вольтанутого зековского люда.
Да и вообще эту безумную ночь нужно было просто пережить. Собственно, уже, можно сказать, пережили...
Близилось утро. Блекли звезды, небо начинало светлеть, подергиваться утренней серостью. В лагере продолжалась шумная суета: шальная пальба, резкие команды, истерические крики. Вот опять со стороны дальнего, двенадцатого, барака бесконечной чередой затрещали винтовочные выстрелы. Горело два барака... по всему лагерю полыхали костры.
Сейчас бессмысленно было гадать, кто жив, кто уцелел, кто сорвался за лагерные ворота - а ведь были и такие. Утро все расставит по своим местам. И им - Спартаку в первую очередь - к утру уже надо знать ответ на самый важный и в принципе единственный на сегодня вопрос: а дальше-то что?
Убежавшие из лагеря солдаты еще никуда добраться не могли. Разумеется, если их не подобрала попутная машина (а подобрать никак не могла, потому что посреди ночи неоткуда ей было взяться). И днем-то особо неоткуда... Стало быть, до середины наступающего дня про то, что в лагере власть переменилась, в любом случае никто не узнает. И этим надо воспользоваться...
В коридоре под чьими-то тяжелыми шагами загрохотали доски. Вошли, громыхнув дверью, Юзек и Галера. Их появление разбудило тех, кого сморило и кто задремал, а таких набралось немало. Среди них были, что интересно, Кум и Марсель. Война войной, а человечий организм своего требует. Особенно же клонит в сон, что хорошо известно всем разведчикам и диверсантам, в предутренний час.
- Ща Горький подвалит, - Галера доставал из-за пазухи и вываливал на стол какие-то кульки, жестяные банки. - Мы тут в санчасти чай надыбали, из-под носа бандеровцев увели. Чифирек ща сварганим. Хавчик тут, кстати, еще кой-какой. Эй, Кум, где тут примус? Должен же где-то тут быть примус!
- В соседней комнате, - отозвался Комсомолец, зевая и протирая глаза.
- Крупного прибили, - сообщил Геолог, грузно опускаясь на стул. - Он ходил по лагерю и толкал речи, как Ленин перед пролетариатом. Что делаете, мол, опомнитесь! Складывайте, мол, оружие, хватайте зачинщиков, и вас простят. Проявите, мол, классовую сознательность! Ну вылитый Троцкий. Сперва над ним смеялись, а потом повалили на землю, да и забили насмерть.
- Кто его так? - вяло поинтересовался Ухо.
- Да какая разница, - философски ответил Геолог, носком задвигая под стол осколки от стекла, закрывавшего от мух и грязи портрет Дзержинского. Портрет со стены сорвал Клык и долго топтался на нем, совершая некий ритуальный танец, прежде чем выдрал картинку из рамы, изорвал в клочья и выкинул в окно. - Только вот Профессор расстроится. Кто ж ему теперь будет возражать учеными словами.
Крупный - это было прозвище бывшего снабженца одного из уральских предприятий, в лагеря угодившего по каким-то сугубо хозяйственным причинам. То ли предприятие по его вине встало, то ли провалил задание партии. Как бы там ни было, а Крупный на полном серьезе считал, что он один сидит в лагере по ошибке, остальные же - вполне заслуженно. И еще Крупный всегда спорил с Профессором, практически по любому поводу.
- А сам Профессор где? - поинтересовался Ухо.
Геолог пожал плечами.
- Недавно еще живой был. Видел я его у одного из костров. Грыз что-то вроде сухаря...
Спартак все так же стоял у окна. Только что внизу к крыльцу административного корпуса прошел Горький, и с ним двое его людей. Чуть позади этой троицы на сознательном отдалении держался Поп, которого, собственно, и посылали за главарем сук. (Сперва Марсель ни в какую не соглашался вступать с суками в переговоры, горячился: "Их можно только резать! Они Гогу и Магогу кончили!" Однако Спартаку и Комсомольцу с превеликим трудом, но все же удалось переубедить его.)
Спартак услышал, как Марсель говорит Комсомольцу:
- Ты бы клифт начальнический снял, харэ уж в нем рассекать. А то не ровен час перепутают. Стволов-то на руках - до дури.
- Мне на тот свет обязательно надо попасть в погонах, - хмуро сказал Комсомолец.
- Даже так! М-да... Вор и легавый навсегда останутся вором и легавым. Ну, ежели дело только в погонах, то гимнастерочку оставь, но поверх надевай не шинель, а бушлат чей-нибудь. Все лучше будет...
После этого Марсель, закуривши папиросу, подошел к Спартаку.
- А жить хорошо, сосед, да? Воля! Мы - свободные люди, чуешь? Плевать, пусть в конечном счете пристрелят, все там будем, но хоть последние деньки вольным покучерявлюсь!
- Сегодня ночью проходил мимо одного мужичонки, - сказал Спартак, - который сидел, обхватив голову, и бормотал: "Что мы наделали, что же теперь со всеми нами будет"...
- Ты это к чему?
- К тому, - Спартак повернулся к Марселю, - что завтра утром таких мужичков будет чуть ли не половина лагеря, а к середине дня почти все будут сидеть, обхватив голову, и ныть: "Что же мы наделали"...
- Ну и?
- Вспомни самые разные революции, бунты Стеньки Разина и Емельки Пугачева, вспомни восстание моего тезки...
- Трудно будет вспомнить, я же в ваш исторический кружок не хаживал, - хмыкнул Марсель.
- Вот и напрасно, как выясняется. А так бы знал, что нет восстания без вождя. Или, вернее, так: нет вождя - народ растеряется, придет в уныние и испужается сам себя. Ты правильно говорил. Словом, нужен тот, кто скажет: "Я знаю, что делать и как делать, я выведу вас, вам ничего другого не нужно, только идти за мной". Причем так скажет, что ему поверят.
- То есть ты имеешь в виду...
Марсель не договорил - дверь кабинета распахнулась от толчка. Зашел Горький. Те двое, что сопровождали его, остались снаружи. Все правильно - здесь собиралось совещание на высшем уровне, им здесь делать было нечего.
Горький постоял, покрутил головой, оглядывая порядком разгромленный кабинет (до того как сюда вновь вернулись Спартак с Комсомольцем, здесь успели побывать зеки), взял стул, переставил его в угол, сел. Достал кисет. Прокомментировал с ноткой уважения в голосе:
- Горько. В смысле - эвона как у вас тут всё...
Высоченный и жилистый, он в самом деле чем-то неуловимо напоминал Алексея Максимыча, разве что без усов.
Галера принес дымящийся чайник и кружки, водрузил на стол и тут же принялся разливать густо-коричневую жидкость. До кондиции полного чифирька напиток, конечно, не дотягивал, но западло было бы привередничать - давно уже ничего даже отдаленно похожего не пивали. Хорошо еще было бы для затравки серьезного разговора хватить граммов по сто водки или разбавленного спирта, да только все, что обнаружилось в лагере по этой части, уже давно влито в глотки и без остатка переварено.
- В бега подаваться надо, - сказал Геолог, дуя в кружку. - Разбежаться всем в разные стороны. И тут уж кому повезет, а кому - мимо счастья.
- Трухлявенькая идейка, если откровенно, - возразил ему Юзек. - Куда ты собираешься разбегаться? По лесам? Половина людей перемерзнет, а другая половина обратно сдаваться приковыляет.
- К железке подаваться надо! - настаивал на своем Геолог. - Пусть нашего брата развезут вагоны по стране.
- Ага, разъездишься ты! Движение на ветке перекроют - и прощай-привет твоя железка.
- Слышь, Марсель, а чего ты своих ореликов удержал? Они же небось рвались нам глотки резать? - вдруг громко спросил Горький.
- А ты сам как думаешь? - огрызнулся Марсель. - Порежем друг дружку - только вертухаям поможем, им работы меньше. Нам сейчас это нужно, да?
- Тогда объясни мне вот что. Я, наверное, чего-то пропустил. Но почему он, - Горький показал пальцем на Комсомольца, - с вами сидит как свой, как равный?
- С нами он, - сказал Марсель, присев на стол. - Без него нам лагерь было бы не взять.
Горький усмехнулся уголком рта, снял с головы ушанку, положил на подоконник, пригладил лопатой ладони короткие волосы:
- А на хрена вообще его брать было?
(Откровенно говоря, Горький всегда Спартаку нравился. Крепкий мужик, серьезный, несуетливый, не склонный к сантиментам, цельный, словно отлит из чугуна, пообщаешься с ним чуток - и сразу понимаешь, почему он у сук в такой уважухе.)
- Согласен, можно было и не брать, - Марсель тоже в свою очередь легко усмехнулся. - Но так уж вышло, не без вашего, заметь, и весьма деятельного участия... Ну ладно, не будем вспоминать, тем более неохота вспоминать о такой падле, как Мойка... Ша, забыли. Я тебе про другое скажу. Ты со своими можешь и сейчас удачно отсидеться. Ждите в бараках, когда вертухи вернутся, а там валите на нас как на мертвых. Да, кстати. Какой у тебя срок? Чирик, кажись?
- Горько, - кивнул Горький. В смысле - молодец, помнишь.
- Из него ты и года не оттянул, как я понимаю? - прямо-таки задушевно произнес Марсель. - Осталось всего ничего. Ну так пойдешь срок досиживать? Или что-то другое намерен делать в сложившемся столь печальном положении? Что-то не верится мне, будто ты горишь желанием еще десяток лет баланду хлебать, когда есть шанс рвануть к белым хлебам и водочке в розлив...
- В барак вернуться всегда успеется, - сказал Горький. - Ты вообще зачем меня звал, не просто ж потрендеть? Есть какой-то путевый план?
- А ты думаешь, мы тебя на чифирек позвали? Сам знаешь, за одним столом сидеть мы с тобой права по закону не имеем. Но переговоры можно вести с кем угодно. И в союзники можно брать кого угодно. Вон, мы ж с буржуями в войну союзничали, и ничего... А про дела и план Спартак скажет. У него оно лучше получится, так, сосед?
Так или не так, а говорить придется ему. Спартак отхлебнул из кружки обжигающего напитка (а хорошо бодрит чаек-получифирек), поставил кружку на стол, вышел на середину кабинета. Закурил заранее приготовленную самокрутку - одно другому не помешает.
- Как верно сказал Марсель, можно покорно дожидаться прибытия войск, теша себя надеждой, что органы разберутся со всем тщанием и вниманием, признают виновными за бузу лагерную администрацию - дескать, довела заключенных до голодухи и отчаяния, а простых сидельцев простят и сроков не накинут. Кто в это верит, тот пусть утром ложится спать, аккурат к приходу войск и проснется... А на мой взгляд, возможных путей всего два: либо и вправду разбежаться в разные стороны и надеяться на извечный авось да на божью помощь, либо в полном соответствии с идеологией марксизма-ленинизма восстать против угнетателей и довести святое дело до победного конца. Вариант номер два по здравом размышлении представляется мне более разумным, разве только следует внести в него небольшие поправочки. Заранее прошу прощения за некоторое многословие, однако по-другому разъяснить что к чему не получится. Большинство из тех, кого я здесь вижу, хорошо знакомы с историей Спартака, моего древнеримского тезки. Этот, в сущности, зек, поднявший других таких же зеков на восстание, в конце славного пути был наголову разбит. И как мы тут ни проигрывали варианты, все время выходило одно и то же - полный разгром восстания Спартака. Как мы разобрались, ошибочка его заключалась в том, что он захотел победить весь Древний Рим, начал поднимать города и сходиться в битвах с регулярными войсками... Ну на то и исторический опыт, чтобы дважды на одни и те же грабли не наступать. Что же тогда, спрашивается, мы будем делать? А делать мы будем вроде бы все то же, что и мой тезка, только... делать этого на самом деле не будем. Но убедим всех, что делаем. Чтобы цель наша до последнего никому, кроме нас, ясна не была...
- А мне и так ничего не ясно, - буркнул Геолог. - Но главное другое - если есть среди нас стукачок легавый, и он ни бельма не поймет.
- Если Профессор наш помрет, ты его подменишь на лекциях, Спартак, - сказал Галера.
- Так что же все-таки мы будем делать и чего делать не будем? - спросил Горький. - Хотелось бы понять.
- Тот Спартак, который тезка и древний, мог уцелеть и благополучно дотянуть до счастливой беззубой старости только в одном-единственном случае, - продолжал как ни в чем не бывало, не обращая внимания на подначки и ничуть не собираясь менять стиля изложения, Спартак. - Ежели бы, наведя шороху, спалив пару городов и вдоволь покричав: "Иду, мол, на Рим, трепещите, древние буржуи!", сам бы вдруг повернул к границе и ускакал бы в сопредельное и отнюдь не преисполненное любовью к Риму государство. Например, во Фракию.
- Ах вот оно что, - понимающе протянул Горький. И одобрительно заметил: - Горько.
- Кабы мы сейчас находились во глубинах сибирских, - ободренный вниманием слушающих его людей продолжал Спартак, - говорить и думать было бы не о чем. Но мы-то с вами, почитай, находимся одной ногой в европах. До финской границы какие-то жалкие километры.
- А про город чего? Ты предлагаешь сперва захватить город, навести там шороху и натопать ложный след? - Надо отдать должное Клыку, он быстро схватил суть идеи Спартака.
- Примерно так, - кивнул Котляревский. - Город нам так и так не обойти. Куда еще податься? К тому же за эту ночь запасы жратвы в лагере изведены подчистую. А еще нужен транспорт, пешком далече мы не уйдем. И оружия мало, а уж про боезапас не говорю, боезапас за сегодняшнюю ночь весьма оскудел.
- Да не хрен делать этот городишко захватить! - вдруг вскочил со своего места Ухо. - Они нас там не ждут, из защитников всего пара легашей. А у нас стволы и народу тьма!
- Сядь, не брызгай кипятком, - процедил Марсель. - Мешаешь мысль закончить.
- А этот что тут делает? - кивнул на Ухо Горький. - Если я ничего не путаю, то это ж пристяжной покойного нынче Мойки, который тебя, Марселюшка, с трона скинуть решил...
- ...при твоей помощи, - напомнил Марсель. - Не забыл? Нам люди нужны. И ты нам нужен, и Ухо.
- В городе соберем горожан на митинг, - продолжал Спартак. - Объявим, что мы повстанческая армия...
- Предложим желающим в нее записываться, - хмыкнул Галера.
- Верно, - на полном серьезе кивнул Спартак. - Скажем, что идем на Питер, будем устраивать четвертую революцию в колыбели трех революций, что по пути будем осаждать лагеря, освобождать братьев наших...
- А может, и вправду? Святое ж дело! - вскинулся Юзек. - Колыхнем лагеря!
- Ага, - кивнул Марсель, со стуком ставя на стол пустую кружку. - Мировой пожар революции раздувать! Пока ты колыхаешь следующий лагерь, тут нас и покоцают радостно.
- Именно, - поднялся со своего места Комсомолец. - Наша удача в быстроте действий и передвижений. И еще в том, чтобы из города про нас не успели телефонировать и телеграфировать. Тогда у нас в запасе будут сутки. Я бы сказал так: целые сутки, но и не более суток. За сутки раздуть пожар революции мы явно не успеем, но вплотную подобраться к границе сможем.
- Подождите! - предельно серьезно слушавший весь разговор Литовец внезапно отлепился от стены, вышел на середину кабинета. - Нас здесь мало, не мы решаем. Но хочу сказать - мы поддержим уход за границу.
- Ну еще бы... - фыркнул Ухо.
- Подожди! Наговоришься еще! - Литовец махнул в его сторону рукой. - Я в городе боюсь. В городе мы... Что в болоте бывает?
- Топь, трясина, - подсказал Галера.
- Увязнем, - вспомнил нужное слово Литовец. - В городе мы увязнем. Людей будет не удержать. В городе водка и бабы. А чтобы удержать, нужна дисциплина. Как быть?
- Це так, це верно, - поддержал его Стась. - Я-то своих сдержу, что другие?
- А кто тут сидит, я че-то не пойму? - развел руками Марсель. - Шестерки сидят или кто повыше? Что значит "не сдержу", а на кой ты тогда главный? Пулю в лобешник тому, кто брыкнется, и весь базар-вокзал. Один черт, больше, чем уже висит, на себя не навесишь.
- По этому поводу вот еще что, - сказал Спартак. - Лагерных грузовиков на всех бродяг не хватит.
На грузовики погрузится передовая группа из людей, в которых нет никаких сомнений. Они и захватят городок. Кстати, грузовики усилим металлическими листами. Не броневики, конечно, но все же лучше, чем ничего. Остальные пойдут в город маршевой колонной. Значит, я думаю вот что. Поутру, то бишь через час, соберем бродяг...
- Только не на плацу! Там мы свое отстояли! - сказал Ухо. - О, на площадке, где проходил вертухайский развод!
- Хорошо, - согласился Спартак. - Соберем там. Объявим, кто не с нами, тот может оставаться ждать вертухайской милости. Мы им даже продукты оставим, которые они еще не сожрали. Если, конечно, что-нибудь осталось. А еще скажем, что мы не одни, что многие лагеря восстали. А скоро поднимутся все лагеря по всей стране.
- Вот ты и будешь эту речугу толкать, - сказал Марсель.
- Да ради бога, - не стал возражать Спартак.
- Слышь, Горький! - обратился Марсель к лидеру сук. - А с кем ты и твои? Чего молчишь?
- А думаю, - в тон ему откликнулся Горький.
- Ну и над чем?
- Над тем, не улизнуть ли в одиночку, может, так спокойнее будет, а?
- И чего спокойнее?
- Наш бунт не первый даже за этот год, а уж тем более за десятку последних лет, - раздумчиво сказал Горький. - У легавых противодействие тоже отработано, считай, до мелочей... И это горько, люди. Но вот с уходом целой кодлы в заграницу они, пожалуй, еще не сталкивались. Им даже в голову такое прийти не может. А стало быть, зыбкая возможность вырваться целехонькими из этого пекла у нас есть. - Горький погладил щетинистый подбородок. - Обратной дороги и в самом деле нет, у всех у нас. Мы оказались в таком положении, когда просто обязаны рисковать. Будем считать, это наша последняя отчаянная ставка, все на одну карту. Только я одного не пойму... Все как-то легко проглотили "заграницу", никто ни о чем не вякнул, вопросов удивленных не задавал...
- Деньги - они везде деньги, а вор - он всюду вор, - широко улыбнулся Марсель, сидя по-прежнему на столе и покачивая ногой. - Там еще жирнее грести можно. Так что чего тут задавать! Тут люди кругом серьезные, с приличными сроками. А если учесть то, что еще поверх накинут за наши новые проказы... о-о! И кому охота их отсиживать, или кому охота под вышкарь? Поэтому все сразу поняли, в чем прелесть идти к буржуям.
- Будем считать, по этому вопросу ты кругом прав, - сказал Горький. - А теперь скажи: как мы командовать станем нашей разношерстной кодлой?
- Обязательно скажу. Чутка попозже. Теперь я еще малость скажу за другое. - Марсель воткнул в столешицу ножик, который вертел в руке. - Не буду расточать ужасные угрозы, обойдемся и без клятвенной божбы, к чему эти глупости? Я просто вам скажу, что раз уж так вышло и мы отныне в одной лодке, то и тонуть станем сообща. Ежели кто не хочет, тот может сдернуть прямо сейчас. Как уже было сказано, можно остаться на киче и ждать вертухаев с подарками. А вот потом свинтить уже не выйдет ни у кого из нас, дорогие вы мои. Обратной дороги потом не будет, только вперед. А ежели кто начнет фордыбачить и мутить, то - уж без обид. Я к тому, что не надо корчить обиженную рожу, когда вас без долгих толковищ и судилищ просто возьмут и посадят на перо...

Взгляд в прошлое

Декабрь 1945 года, спустя два дня после восстания
Черная "эмка", где на заднем сиденье расположился полковник Прохорцев, а на переднем рядом с водителем - майор Калягин, ехала по широкой улице города Энска, застроенного одноэтажными неказистыми домишками с непременными огородами, дощатыми заборами, колодцами. Собственно, городом это поселение считалось единственно по той причине, что все остальные населенные пункты на сотни километров окрест значительно проигрывали и в протяженности, и в количестве жителей. Просто нечего больше в этих местностях было называть городом, а хоть какой-то же должен быть, хотя бы, что называется, для порядка.
Оба осунулись за последние дни, у обоих появились круги под глазами и во рту горчило от бесчисленных папирос.
Калязин уехал из лагеря вчера днем в Энск - руководить расследованием захвата города сбежавшими заключенными. Прохорцев в лагере остался - провести последние допросы (хотя картина бунта была в общем и целом ясна, все же не мешало еще уточнить некоторые детали), закончить оформление рапорта, который необходимо будет отослать сегодня, еще следовало проинструктировать только что прибывшего капитана Найменова, который вплоть до особого указания станет исполнять обязанности начальника лагеря.
Сегодня Прохорцев приехал в Энск, Калязин встретил его на въезде в город.
- Легко, говоришь, городишко взяли? - полковник задумчиво постукивал портсигаром по костяшкам пальцев.
- Да. Оно, впрочем, неудивительно, - Калязин обернулся к начальнику. - Никто здесь не ждал нападения. Сработала внезапность.
- Много делов зеки натворили? - Прохорцев открыл портсигар, но папиросу из-под резинки вытаскивать не спешил.
- Как сказать... Это смотря с чем сравнивать...
- Если б зеки у нас каждый день города захватывали, сравнили бы с другими городами! Хватит умничать, майор! - внезапно вспылил Прохорцев, с громким щелчком захлопнув крышку портсигара.
Калязин с едва заметной усмешкой выждал несколько секунд: начальнику этого должно вполне хватить, чтобы остыть.
- Простите, неточно выразился, товарищ полковник. Я имел в виду, что ожидал больших бесчинств от озверевших уголовников, которые нежданно-негаданно вырвались на свободу, уже повесили на себя дополнительные срока, многие замарались убийствами и, стало быть, сдерживать их ничего вроде бы не должно. Вот что я имел в виду... Хотя, конечно, городу и людям досталось. Отделение милиции перебили до последнего человека. Еще погибло трое горкомовских - из бывших фронтовиков, у кого при себе было именное оружие. Горкомовцы попытались оказать сопротивление, даже уничтожили двух ворвавшихся в горком преступников, но что они могли поделать против автоматов и превосходящей численности? Кстати, в перестрелке случайной пулей была смертельно ранена жена бывшего начальника лагеря, которая работала в горкоме. А в общей сложности, товарищ полковник, мы имеем тридцать пять погибших и восемнадцать раненых. Из них двенадцать трупов - это уголовники, убитые в основном своими же. Вот такие цифры... Да, между прочим! Первого секретаря я своей властью пока определил под домашний арест. Преступное бездействие, повлекшее... и так далее. Этот... секретарь, увидев выруливавшие на площадь грузовики с вооруженными людьми и сообразив, что к чему, сиганул в окно и огородами-огородами в тихое местечко. И все это время отсиживался в подполе, причем даже не у себя в доме с женой и детьми, а у своей полюбовницы.
- Делать тебе нечего, только перетрусивших партработников наказывать, - пробурчал Прохорцев. - Пускай его на партсобраниях разбирают...
- Как сказать, Аркадий Андреич, - вкрадчиво, за чем всегда скрывалась некая хитрая мысль, проговорил Калязин. - Может быть, все гораздо сложнее, чем видится на первый взгляд. А вдруг он состоял в сговоре с руководителями восстания... если все же это было восстание, что пока выясняется, но еще до конца не выяснено. Надо бы сперва проверить, были у него контакты с Иудой и насколько частые контакты...
Полковник снова раскрыл портсигар и на сей раз достал папиросу. Сунул в рот, но не прикурил, а просто жевал бумажный мундштук, перебрасывая папиросу во рту.
- Ну, в общем, да, Сергей, в этом что-то есть, - сказал наконец Прохорцев. - Пускай пока посидит под арестом. И показания с него сними, как положено.
- Уже сняты, Аркадий Андреич... Ну-ка притормози, Семен! - приказал шоферу Калязин. - Обратите внимание, товарищ полковник. Здесь между продмагом и артельным сараем гражданин Котляревский собственноручно застрелил гражданина Бурцева по кличке Енот. Навесил на себя еще и убийство. Абсолютно доказанное преступление. Имеются аж два свидетеля.
- Два свидетеля?
- Девчонка, которую Енот пытался изнасиловать, несовершеннолетняя, между прочим, и один из беглых по кличке Чага, который все это видел собственными глазами. Этот Чага сейчас сидит в КПЗ, в отделении милиции. Забыл сказать, что в городе задержано двадцать пять беглых. В основном силами самих горожан и, что любопытно, горожанок уже после того, как основные силы зеков покинули город. Ах да! Сегодня взяли двадцать шестого. Напившись до полного безобразия, он продрых чуть ли не полтора суток в каком-то сарае, вышел сегодня - и прямо к нам в объятия. Надо будет нам с вами, Аркадий Андреич, решить до вечера вопрос: нужны нам они еще здесь зачем-то или отправляем их обратно в лагерь под присмотр капитана Найменова.
- Допросы со всех сняли?
- Не успели, Аркадий Андреич! - с напускной виноватостью в голосе сказал Калязин. - Еще не повредит запротоколировать парочку следственных экспериментов.
- Раз так, значит, пусть здесь пока посидят, - твердо сказал Прохорцев. - Слушай, майор, я чего-то в толк не возьму: а что, заключенные сами тут порядок наводили? Бесчинствовать особо не давали, своих же стреляли?
- То-то и оно, товарищ полковник, что наводили. Причем, что называется, железной рукой, зачастую пренебрегая своими же законами. Нет, бесчинств, конечно, хватало, куда ж без этого! И с изнасилованиями, по тем заявлениям, что уже поданы, милиция долго еще будет разбираться, а большинство женщин, как вы сами понимаете, заявления не написали и, наверное, не напишут... И все магазины разграбили, и по домам прошлись, экспроприируя главным образом алкоголь и сало... Но все равно, товарищ полковник, некая самоорганизация налицо, попытка наведения относительного порядка со своими законами. Например, всех своих они предупредили: малолеток не трогать. Кто не внял - того постигла участь Енота. Ну, еще отчасти город легко отделался, потому что зеки в нем недолго пробыли.
- А эти... которые в КПЗ сидят, их забыли, что ли?
- Именно так, товарищ полковник, - не удержал смешка Калязин. - Не будут оке они бегать по домам, вытаскивая своих из всех подвалов и постелей. Собрались и ушли, кто не успел - тот опоздал, предупреждали всех... Опа, приехали, товарищ полковник. Вот он, так сказать, центр, так сказать, города. Здесь и главная площадь, где проходят майские и ноябрьские демонстрации, и горком партии, где сейчас наш военно-полевой штаб, и клуб, где кино крутят.
Калязин открыл дверцу сам. Прохорцев подождал, пока водитель Семен выйдет из машины и распахнет заднюю дверцу. Полковник не спешил в горком, стоял возле машины, оглядывался, будто нечто подобное видит впервые, а не в каждом заштатном городе одно и то же.
Городская площадь по размерам, наверное, равнялась половине футбольного поля. В центре ее стоял гипсовый памятник товарищу Сталину. "Не осквернили, и то ладно, - мельком подумал Прохорцев. - А то пришлось бы выделять в отдельное дело, отдельно выявлять виновников".
Горком партии располагался в одноэтажном бревенчатом доме, отличавшемся от других городских домов длиной, отсутствием огорода, добротным крыльцом и красным флагом на крыше.
- Вот скажи мне, Сергей, как же это могло произойти за короткий срок?
- Что - "это", Аркадий Андреич? - счел нужным уточнить Калязин.
- Самоорганизация, как ты говоришь. Ведь по здравом размышлении они должны были разбежаться по городу, и собрать их не было бы никакой возможности раньше, чем дня через три. Они пробыли в городе меньше суток, за это время отлично подготовились к маршу. Транспорт, оружие, еда, запас горючего, даже не забыли ограбить больничку и забрать оттуда не только спирт, но и медикаменты в дорогу. И еще при этом успевали поддерживать какой-никакой, а порядок!
- Да, я над этим думал, - сказал Калязин. - Попахивает предварительной подготовкой, черт возьми. Хотя... теоретически и на ходу могли сорганизоваться. В лагере было много бывших фронтовиков. Между прочим, некоторые фронтовики всерьез предлагали, чтобы все воевавшие восстановили свои воинские звания, а для остальных ввести звания. Хотели сорвать погоны с убитых, а поскольку на всех не хватит, сделать "погоны" из подручных средств. Это развеселило блатных, а кто-то из уголовников стал снимать награды с мертвых и предлагать фронтовикам их нацепить. Это, понятно, спровоцировало столкновение, и они не перебили друг друга только благодаря вмешательству паханов. Вмешались уже хорошо известные нам Марсель и Горький...
- Ты что-то там говорил про митинг... - сказал Прохорцев.
- Да, товарищ полковник, именно здесь, на площади, они перед своим отходом собрали жителей города. Не всех, понятно, в основном из ближайших домов. Толкали перед ними речи. Презанимательные речи, я вам доложу. А особенно интересно, что дольше и пламеннее всех выступал все тот же Котляревский. Говорил про то, что они повстанческая армия, что сейчас восстанут другие лагеря, что к ним присоединяются все честные люди, предлагал присоединяться горожанам, говорил, что пойдут на Ленинград. И вообще, хочу заметить, что его фигура в этом деле становится все крупнее. Такое впечатление - исключительно мое и нигде не отраженное впечатление, - что он вполне тянет на роль руководителя восстания... Или предводителя бунта.
Полковник покривил губы:
- Только восстания и руководителей нам не хватает... Вот скажи, Сергей. Ты же любишь исторические сравнения. Да и вообще сравнения. На что это похоже? Уж не на бунт ли Емельяна Пугачева?
Калязин приготовился ответить, но - не успел. На горкомовское крыльцо выскочил в расстегнутой гимнастерке связист. На миг застыл, увидев полковника. Быстро опомнился:
- Товарищ полковник, разрешите обратиться к товарищу майору!
Прохорцев кивнул.
- Только что звонили из Ленинграда, - сообщил связист.
- Сходи, Сергей, выясни, в чем дело, - Прохорцев тронул Калязина за рукав. - Я немного прогуляюсь по местам событий. Зайду в отделение милиции, это, я так понимаю, оно и есть напротив? Очень хорошо. Подойду чуть позже...
Калязин про себя усмехнулся. Все понятно и без лишних слов. Если звонок был срочным, если требовал немедленного реагирования, то необходимость принимать срочное решение падала на него. Прохорцев лишь похвалит в случае удачи или разделает под орех и выставит виновным, коли что-то пойдет не так. И Калязин по этой линии вполне был согласен со своим начальником. Потому что если за что-то виноватым будет назначен непосредственно полковник Прохорцев, то вниз, под горку, полетят оба. А если виноват майор, то Прохорцев останется на своем месте, накажет майора для вида, а как все уляжется, снова к себе приблизит. Потому-то и дослужился Аркадий Андреич до полковника, что научился лавировать между Сциллой и Харибдой...
Прохорцев явился в горком где-то через четверть часа. Двинулся пустынным коридором, прошел приемную, где дежурили два ординарца и связисты, шагнул в кабинет первого секретаря, где сейчас квартировал Калязин.
- Сейчас сделают чай, Аркадий Андреич, - сказал майор, вставая со стула и освобождая его для начальника. Отпущенная Калязиным, двумя трубками навстречу друг другу свернулась карта, которую он рассматривал до прихода полковника.
- Это хорошо, - сказал Прохорцев, опускаясь не на секретарский стул, а на посетительский. - Что там? Есть какие-нибудь известия?
- Есть. И не какие-нибудь, а еще какие!
- Ну докладывай...
- Я про митинг вам на улице рассказывал, - Калязин курил, стряхивая пепел в секретарскую пепельницу - массивную, зеленого стекла, с медной табличкой, на которой было выгравировано: "Участнику Первого всесоюзного совещания рабочих и работниц - стахановцев. 1935". Так вот, как и следовало ожидать, все эти речи Котляревского и прочих революционных ораторов про повстанческую армию и великий зимний поход зеков на Петроград - чушь, дурь, типичный ложный след. Чтобы мы на это клюнули и бросили войска наперехват по совсем другим направлениям. Что и было сделано, между прочим. Этот Котляревский, черт возьми, начинает мне нравиться. Уверен, это именно его идея с донесением старшего лейтенанта Лодейко.
Полковник метнул взгляд на подчиненного, но ничего не сказал. А мог бы. Потому что не следовало восхищаться хитростью и изворотливостью врага, особенно если от этой хитрости гибнут твои товарищи. Например, старший лейтенант Лодейко.
Через день после выхода из города колонна зеков натолкнулась на колонну войск НКВД. Было послано две колонны, которые продвигались по разным дорогам. Зеки натолкнулись на меньшую. Противники именно что натолкнулись друг на друга. Случайно и внезапно. С марша заключенные, превосходившие в числе, но уступавшие в вооружении, разбили отряд НКВД. Перебили всех - за исключением тех немногих, кто успел убежать в лес, вооружились захваченным оружием и боеприпасами. Но главное - беглые преступники захватили рацию и заставили раненого старшего лейтенанта Лодейко передать второй колонне, что они ведут бой там-то и там-то, записывайте, мол, координаты. Тем самым вторая колонна была направлена в ложном направлении, да и вообще на довольно долгое время удалось сбить погоню со следа...
- Минуточку, минуточку, - полковник Прохорцев расстегнул шинель до нижней пуговицы, бросил папаху на кожаный диванчик. - Все подтверждало их намерения поднимать лагеря по Карелии и двигаться на Ленинград. Куда же они тогда движутся и как тогда объяснить боестолкновение у Черемиц? Это же как раз дорога на Ленинград!
- А вы посмотрите на карту, товарищ полковник. И сразу все станет ясно. Нет, черт возьми, красиво задумано!
- Рекомендую умерить восторги, майор, - пробурчал полковник, подходя к столу и нависая над картой. - Ну?
- Мы, мы все, упустили такую существенную деталь, как то, что вместе с ними заодно Иуда-Кум, который прекрасно был осведомлен, где находятся карельские лагеря. А самое главное, этот гад, видимо, неплохо изучил дороги как районного, так и общесоюзного значения. Посмотрите, вот город Энск, где мы сейчас с вами находимся и откуда выступили... повстанцы во главе с Котляревским. Вот здесь произошло боестолкновение с колонной старшего лейтенанта Лодейко. Дальше они целенаправленно движутся к Черемицам. Они обнаруживают себя, проходя через вот этот населенный пункт. Вот он. Казалось бы, все очевидно. Дальше по ходу движения как раз лагерь на лагере, есть кого поднимать на бунт, есть откуда рекрутировать бойцов повстанческой армии. И дальше - прямая дорога на Ленинград. Вроде все ясно и понятно. Посему наше командование спешно выставляет заслоны, перекрывает дороги здесь и здесь, - Калязин показывал на карте тупым концом карандаша. - А сзади движется колонна, выступившая из Олонца, с тем чтобы перекрыть возможное отступление. Поражение повстанческой армии лишь вопрос времени... А теперь внимание, товарищ полковник. Что я узнал только что! Знаете, где находятся сейчас наши повстанцы? Смотрите, вот здесь...
- Застава Ягодная, - прочитал название Прохорцев. Распрямился, протянул понимающе: - Ах вот оно что...
- Так точно. Вот почему они пошли к Ленинграду. Чтобы приблизиться к границе по отличной дороге, оставляя всех в уверенности, что их путь лежит на Ленинград. Великолепная в стратегическом плане задумка. Скажу крамольную вещь...
- А ты разве говоришь другие!
- Они имели все шансы проскочить, товарищ полковник. Но они сами себе навредили. Чересчур перегнули с разговорами о повстанческой армии. Переполошили всех до самого верха. Поэтому авиацию подключили гораздо раньше, чем рассчитывали Котляревский и прочие стратеги из бараков. Авиаразведка-то и обнаружила их колонну на пути к заставе Ягодная. Туда были спешно переброшены войска, и сейчас там идет бой. Скорее всего, зеки сдаваться не станут, а значит, их там всех и положат в снег. Где-то жаль... Я бы хотел встретиться как с Иудушкой, так и с этим Котляревским. Из первого я бы выбил ответ на вопрос: "А зачем?", со вторым бы потолковал обстоятельно и вдумчиво. И вообще таких типов, как этот Котляревский, просто убивать неинтересно. По моему мнению, их надо перевербовывать и заставлять работать на себя...
- Боюсь, не суждено тебе повидаться с Котляревским, даже если его возьмут живым. Я же тебе говорил об интересе к его фигуре из самого что ни есть оттуда, - Прохорцев показал пальцем на потолок. - Так что прямиком в Москву его повезут, если что. Л оно и к лучшему, я тебе скажу. Своих забот выше башни. Я вот сегодня к вечеру должен закончить рапорт и отправить с нарочным в Ленинград. И составить его надо предельно аккуратно в политическом смысле, чтобы не ясно было, стихийный бунт это или тщательно подготовленное восстание, короче, какой масти были события. Рано пока нам делать заключения. А вот отразить, как много мы всего вскрыли, необходимо. Все ясно, майор?
- Сколько у меня времени? - спросил Калязин.
- До шести управишься? - полковник начал застегивать шинель.
- Куда ж я денусь...
- Не по уставу отвечаешь, майор. Опять не по уставу...

Глава восемнадцатая
Вожди поневоле

В тридцати километрах от заставы Ягодная Комсомолец сказал:
- Развилка. Это символично.
- И куда какая? - спросил Спартак.
Их колонна из шести грузовиков, два из которых были еще лагерные, остановилась на довольно обширной лесной плеши. Здесь дорога раздваивалась, огибая взгорок, где точно посередине темнел под снегом небольшой каменный фундамент. Финский, наверное. Что тут могло находиться в годы оны, совершенно непонятно. Сторожевая будка, дом отшельника? В принципе, глубоко плевать. И без принципа тоже плевать.
- Как выяснилось на краю жизненного пути, весьма полезно иметь стопроцентную память на географические карты. Дорога направо, - Комсомолец показал рукой, - ведет в лесничество. Лесничество не есть тупик, как можно подумать. Дорога продолжается и дальше, но забирает в сторону от границы. Как понимаю, раньше она связывала ныне отсутствующие на карте хутора. Видимо, основательно заброшенная дорога, а раз ею давно не пользуются, то, скорее всего, грузовикам будет не пройти. Придется бросить и идти пешком.
- И куда выйдем? - спросил Спартак.
- Дорога выведет к новым колхозам, то есть к деревням, в которых живут послевоенные переселенцы. Там передохнуть, набраться сил, запастись продуктами. А дальше брать за шкирку какого-нибудь местного Ивана Сусанина, и пусть ведет к границе лесными тропами.
- А дорога налево, - теперь уже Спартак показал рукой, - ведет, соответственно, на заставу...
- Именно так...
Появившийся вчера вечером самолет авиаразведки развеял появившуюся было уверенность, что они крепко держат фарт за хвост, а бога за бороду. Впрочем, им и так довольно долго сказочно везло, грех жаловаться.
Не представляло труда догадаться, что будет дальше. Теперь противнику известно, куда движется колонна и где она в данный момент находится. Короче, известно все, что нужно, чтобы окружить и уничтожить. И совершенно ясно, как противник станет окружать и уничтожать. Только вот поделать ничего нельзя.
Отступление лишено всякого смысла. Во-первых, не для того прорывались, чтобы отступать, во-вторых, сзади нагоняют преследователи, аккурат на них и выйдешь, а пока с ними бьешься, в спину ударят те, кто встает сейчас заслоном перед советско-финской границей.
Выход был один - разделиться и пробиваться разными колоннами. То есть одна группа идет, как шла, и выходит прямиком на заслон, через который пытается прорваться. Возможностей прорваться, откровенно говоря, негусто, но зато у второй группы есть все шансы в это время отойти подальше и, может, даже оторваться от преследователей. Только вот кто добровольно заявится в группу первую, в группу, называя вещи своими именами, смертников? Мало таких наберется, если вообще найдутся охотники. Не тот народ, чтобы своими жизнями выкладывать путь на свободу другим. Поэтому и говорить правды не следовало. Так решил Спартак. Просто сказать людям, что они делятся на две группы только ради того, дескать, чтобы легавым тяжелее их было выследить и настичь. И все, и достаточно.
Ну, понятно, между своими тайн быть не могло. Вечером у костра (заночевали прямо в лесу, на лапнике) Спартак, Комсомолец и Марсель обо всем договорились. Куда как просто договариваться, когда все прекрасно понимают - ну нет иного выхода, просто-напросто нет.
- Я пойду с первой колонной, - вдруг сказал Комсомолец, бросив в ночной костер докуренную папиросу. - Никакого жребия, так надо.
- Надо? - переспросил Марсель, снимая с углей кружку с чаем. - Что значит надо? Я отправлю Ухо за главного, и хватит.
- Надо, - твердо повторил Комсомолец. - Ну как тебе объяснить... Вроде карточного долга. Долг отдавать надо?
- Спрашиваешь, что ли?
- Спрашиваю.
- Без вопросов, надо, - сказал Марсель, отхлебывая чифирь.
- Вот я и хочу его отдать. Есть у меня такой должок. Судьбе проигрался. Все коны ставил не на те карты и проигрался в дым. Вот теперь хочу разом отыграться. Вытащу из колоды жизнь и свободу - будем считать, что отыгрался, помру - будем считать, что мы с судьбой квиты.
- А ты ведь всерьез, - сказал Марсель, внимательно взглянув на давнего приятеля.
- Поэтому и переубеждать лишнее. Дай лучше чаю хлебнуть...
- А кто ты такой, чтобы на меня гнать! - донесся от соседнего костра истошный вопль. - Вошь фронтовая! Сучара болотная! Да я тебе, падла, кишки выпущу!
Марсель мигом вскочил, рванул к месту набухающей ссоры. Подобные вспышки ему приходилось гасить по двести раз на дню.
- Странно все это, - сказал Комсомолец, снова закуривая. - Мы посылаем на смерть людей, а люди верят нам. По-прежнему верят, что мы знаем, что делаем, что мы твердой поступью ведем их к свободе. Когда ты вчера выступил перед ними и сообщил, что мы рвем в Финляндию, что надо только границу перейти, а она рядом, что там их всех ждет амнуха, потому что за наши преступления мы можем сидеть только здесь, что больше их никто никуда не посадит - люди ж были по-настоящему счастливы, в полном смысле воспряли. И помирать сегодня, кому придется, будут радостно... Хотя, наверное, кто-то еще догадывается насчет Норвегии, но молчит. Тебе не кажется, что это все напоминает...
Комсомолец вдруг замолчал, о чем-то задумавшись. Кружку с недопитым чаем он поставил прямо на снег, и сейчас же возле нее образовался круг растаявшего снега.
- Я лучше так скажу, тебе это ничего не напоминает? Вожди ведут за собой, убеждают, что знают правду, люди умирают за их правду, а на самом деле...
Комсомолец не смог договорить, а Спартак не успел ответить. К костру подсел Горький, потом Спартак вместе с Марселем вынужден был гасить конфликт между литовцами и ворами, потом надо было заставить себя хотя бы пару часов поспать. В общем, ночью не удалось больше поговорить. Ну а наутро и в дороге тем паче было не до бесед. И вот сейчас здесь, на развилке, на Спартака вдруг навалилось ощущение, что они с Комсомольцем не успели друг другу сказать нечто крайне важное. И теперь уже вряд ли когда-нибудь успеют.
Комсомолец протянул Спартаку пачку. Спросил, невесело усмехнувшись:
- По последней?
- По последней.
К ним от последнего грузовика примчался Марсель:
- Перекурим напоследок, кореша!
Дольше чем на одну папиросу им тут, на этой развилке, задерживаться нельзя. Не сказать, что счет пошел уже на минуты, но, вполне возможно, где-то тикают часы и отбивают они вот такое: одна минута - это чья-то одна жизнь.
Все будет очень просто. Первые три грузовика свернут налево, другие три - направо. Кто-то окажется в первых трех грузовиках, кто-то - в трех последних. Никто никого специально не отбирал, кому как повезет.
- Как ни странно, ночью я все же спал, - сказал Комсомолец, разминая папиросу. - Зато, пока ехали сегодня до этой развилки, припомнил всю житуху от и до.
Спартак вжикнул зажигалкой. Прикурили.
- Брось ты эти похоронные страдания, - сказал Марсель. - Никому ничего не известно наперед. Вон люди всю войну отшагали с первого дня до Победы, и ни одной царапины. А кто-то садится на два года по хулиганке, радуясь, что жить хорошо и что скоро откидываться, и на второй день загибается от несварения металла в кишках. Я знал человека, который пережил два расстрела. Сперва его стреляли фрицы - ему день пришлось проваляться во рву с трупами. Потом наши недострелили как дезертира, а расстреливать два раза, как известно, не положено, и его закатали в лагерь на десятку. И где тут видишь один на всех смысл, скажи? Это все мы можем полечь в снега, а ты будешь хохотать, гуляя по Парижам.
- Зря успокаиваешь, я спокоен, - сказал Комсомолец. - Причем в кои-то веки по-настоящему спокоен. Я бы даже сказал, мне хорошо. Отличный зимний день - солнце и несильный мороз, а главное - все предельно ясно. Наконец-то. Я же говорю: вспоминал всю свою и нашу жизнь - так в ней никогда не было такой предельной, кристальной, звенящей ясности жизненной задачи. А сейчас есть - выжить. Просто выжить, и не надо ничего выдумывать, морочить голову себе и людям... - Голос Комсомольца внезапно дрогнул, подломился. - Ребята, а ведь как вчера было... Двор, в школу ходили, гоняли в футбол, голубятню строили. Пронеслось... как состав под гору. Я не чувствую этого времени, не чувствую, что оно прошло, что была война, что было все. Кажется, еще только вчера вечером заснул в своей кровати, прогуляв во дворе допоздна, напившись чаю с вареньем из крыжовника, которое мне твоя мамка подарила, а утром проснулся, и уже здесь...
Комсомолец замолчал. Остальные тоже молчали. Только курили, глядя в стороны. Спартаку было горько и хреново. Он понимал, что Комсомолец уходит из его жизни навсегда, и не мог найти слов - еще и оттого, что обстановка вокруг мирная, вполне будничная, словно они сюда приехали на лыжах кататься или рыбачить на зимнем озере, а не ждет в скором времени одних бой, других марш-бросок с неизвестным финалом.
- Ну вот и все, - сказал Комсомолец, выбрасывая выкуренную до мундштука папиросу. - Пора по машинам.
Как-то само собой получилось, что они обнялись.
- А ведь мы никогда не дружили раньше, - сказал Марсель.
- Стареем, - усмехнулся Комсомолец.
Вместе с ним ушли Голуб и еще несколько завсегдатаев "клуба".

* * *

Более всего Спартака удивило равнодушие, с которым встретили люди в деревне их появление.
Вот представьте себе, выходят из лесу вооруженные мужики не самой добродушной наружности, все, как один, небритые, с "сидорами" за плечами. Ну ладно, наколок на руках издали можно и не разглядеть, если специально не вглядываться, так ведь одеты кто во что! Словом, вылитые партизаны. А поскольку война уже полгода как закончилась (да и во время войны не водилось в этих краях партизан, если не считать таковыми вражеских финских лазутчиков), значит, любой местный житель, завидев эдакую процессию, должен немедленно бросаться в дом и закрываться на все замки. Или - ежели особо сознательный - бежать со всех ног в сельсовет. Ну, на худой конец, падать в обморок.
Не происходило ни того, ни другого, ни третьего.
Мало кто вообще попался по дороге к сельсовету, а кто попадался, лишь провожали взглядами и возвращались к своим занятиям. Да и после, когда повстанцы разбрелись по деревне, вселились в избы, когда стали, называя вещи своими именами, мародерничать, изымая самогон и еду - тоже все это воспринималось людьми с каким-то пугающим безразличием.
Уже потом, вечером, почти перед самым сном, Спартак догадался, откуда такое безразличие. И удивился сам себе - как же раньше он не смог понять столь очевидную вещь. Видимо потому, что слишком очевидная.
Деревня эта перемещенная, и в ней (впрочем, как почти во всех деревнях страны) почти нет мужиков. Да просто-напросто этим бабам так досталось за войну, и после войны досталось, да и сейчас живется тяжело, а слово "радость" забыто напрочь, что теперь такой ерундой, как вышедшие из лесу вооруженные небритые мужики, их не испугаешь. Какие-то другие страхи появились теперь у этих людей. А уж когда небритые лесные мужики с ходу не стали жечь избы, грабить и насиловать, то и последние страхи улеглись...
Один же из немногих деревенских мужиков чуть было не учинил перестрелку. Деревенский милиционер. Когда в сельсовет, при котором ему была выделена комната для работы, ворвались люди с винтовками и автоматами, он машинально схватился за кобуру. Но тут же руку с кобуры убрал - наведенные на него автоматные стволы заставили одуматься.
В этом же сельсовете нашелся и вовсе лихой мужик, которого вид оружия не напугал нисколько. Председатель колхоза, мужик лет шестидесяти, в солдатской гимнастерке и штанах, без одной ноги. Его уже держали двое за плечи, перед ним стояло пятеро с оружием, а он все вырывался, матерился на чем свет стоит и пытался заехать протезом. Успокоил ситуацию фронтовик с погонялом Лесовик:
- А ну молчать, земеля! Ты где ногу оставил? Отвечать!
- А твое какое дело? - продолжал ершиться председатель.
- А никакого. Я протопал на своих двоих от Орла до Варшавы, может, ногу твою видел, подскажу, где валяется.
Как ни странно, эта грубая с точки зрения любого штатского шутка вызвала у председателя улыбку.
- А ты чего, все ноги разглядывал? Слышь, а чего ты столько протопал и целехонек?
- Два легких и одна контузия. На месяц оглох. Теперь жалею, что снова слышать стал. Потому как слышу в основном чушь всякую. Ну чего, успокоился? Давай так договоримся, как фронтовик с фронтовиком. Мы ни колхозу твоему, ни тебе лично плохого не сделаем. А ты от себя не станешь нам вредить. Будешь тихо сидеть под замком. Это и для тебя отмазка на потом.
- А кто вы такие, беглые, что ли? Дезертирами быть не можете, война вроде кончилась...
- А тебе не все равно, драгоценный? Главное, как можно меньше друг другу навредить...
В общем, успокоили председателя.
Остаток дня для Спартака прошел в каком-то тумане. То ли усталость виновата, то ли вообще накопилось нечто, с чем сознание уже не могло справиться, и оно предпочло окутать себя туманом и тем спасаться. Вроде бы Спартак делал, что необходимо - расставлял караулы, назначал смены, ходил по домам, с кем-то говорил, на кого-то орал за дело, почистил свое оружие, заставил других чистить, распорядился насчет кормежки, но - все на автомате.
Спартак не пошел на богослужение, которое в местной церквушке служил их лагерный поп - за упокой погибших и во здравие оставшихся в живых. Он знал, что позже пожалеет об этом, но также и знал, что не сможет выстоять эту службу. Устал он.
Как же он все-таки устал, как он смертельно устал, Спартак понял только тогда, когда опустился на застеленную для него какой-то бабушкой в какой-то избе постель на сдвинутых деревянных лавках.
Перед самым уходом в сон, на грани яви и забытья Спартаку вдруг подумалось: "А название у деревни неблагозвучное: Кривые Кресты"...

* * *

...Спартака сильно, настойчиво трясли за плечо. Он подскочил на лавке, тряхнул головой, отгоняя сонливость.
- Плохо дело, - разбудивший его Геолог сел на стул, свесил руки между колен. С его валенок на крашеные половые доски натекала лужа от быстро тающего в натопленной избе снега. - Влипли по самое не могу.
Нетвердой походкой Спартак подошел к столу, залпом допил оставшийся со вчерашнего холодный смородиновый чай.
- Рассказывай, не тяни.
- Ухо, падла вонючая, ночью свинтил. Сгоношил с собой пятерых блатных, они угнали одну машину из колхозного стойла и на ней умотали.
- А как же...
- Часовых, что были на выезде из деревни, перебили. Еще Ухо завалил Лупеня, тот, видимо, что-то заподозрил и хотел помешать. Ну, это еще полбеды...
Да, это было полбеды. А то и всего лишь четверть с небольшим от той большой непрухи, что обрушилась на них из-за предательства Уха. Когда Геолог рано утром обнаружил убитых часовых, заметил пропажу машины и Уха, он послал двух хлопцев прогуляться на всякий случай по дороге - обстановку разведать. Через километр хлопцы увидели едущие по дороге к деревне грузовики, битком набитые солдатами. Солдаты тоже заметили их, открыли огонь, но хлопцы успели нырнуть в лес и по лесу вернулись в деревню. Грузовики на въезде в деревню так и не показались. Видимо, солдат выгрузили и рассредоточили по лесу, чтобы взять населенный пункт в кольцо.
В бинокль, отобранный у деревенского мента, Геолог разглядел на той стороне реки перемещающиеся фигуры в шинелях, с автоматами. Для окончательной проверки он послал людей проверить другие направления, а сам метнулся будить Спартака. Раньше это сделать было некогда. Да, собственно говоря, проверка других направлений - просто для очистки совести. Шансы, что где-то оставлена лазейка, нулевые.
- Ухо их сюда привел. Другого объяснения не вижу, почему так быстро на нас вышли и так уверенно окружают деревню.
- Наверное, так и есть, - согласился Спартак. И устало потер лоб. - Может, они и рассчитывали взять нас тепленькими, решить дело удалым наскоком, но твои парни спутали им планы. Когда они поняли, что обнаружены, то планы поменяли. Их командиры решили прибегнуть к тактике позиционной войны. Так я себе это все объясняю.
- Ну и чего нам ждать?
- Ждать будут они. Подкрепления. Окружили - теперь ждут подхода основных сил, - Спартак мерил шагами горницу. - Ждать, когда подвезут пулеметы, минометы, чтобы под прикрытием шквального огня войти в деревню и занимать дом за домом. Не хотелось бы думать, но не исключаю, что могут подойти и танки.
- Твою мать! - Геолог уронил голову в огромные ладони.
- Уж от тебя панических настроений я никак не ждал, - поморщился Спартак. - Значит, о танках больше никому ни слова. Если нас уже здесь не будет, то пусть подходит хоть танковая дивизия.
- Ты намерен прорываться?
- Об этом после. Сейчас меня больше интересуют намерения противника. Наверное, до подхода подкрепления они попытаются нас пощупать. Будут предпринимать вылазки то там то сям. А вдруг найдут брешь, а вдруг удастся в эту брешь просочиться и самим покончить с мятежниками... или как они нас там про себя называют.
- А нам что делать?
- Дел у нас будет полно. Сперва пошли еще людей в караулы и позови сюда всех наших... - Спартак невесело усмехнулся, - ротных и взводных. В общем, сам знаешь, кого звать...
Спартаку было чем заняться до прихода "ротных и взводных". Так, где же он вчера заметил тетрадь? А, вот она, на полке со слониками. Так, а карандаши вроде он видел на комоде, в стаканчике. Ага, точно.
Спартак сел за стол, открыл тетрадь и принялся набрасывать план селения. Он правильно сделал, что вчера, превозмогая дикую усталость, обошел всю деревню, запоминая, где тут что, и прогулялся по окрестностям. Даже не поленился забраться на холм, которые местные жители именуют Матвейкиной горкой, и оттуда внимательно осмотреться. Так что, граждане начальники, мы еще повоюем, нас за рупь за двадцать не возьмешь...
Спартак успел закончить свою нехитрую работу до того, как в горницу набились все те, кого он ждал. Они уже знали, что произошло.
- Не это ли зовется точным русским словом "звиздец"? - сказал Марсель.
- Хреново, конечно, но не фатально, - Спартак закурил первую за сегодня папиросу.
- Не чего? - не понял Литовец.
- Еще побарахтаемся, значит, - сказал Спартак.
- Барахтаться мы, конечно, будем, деваться-то нам некуда, - медленно проговорил Марсель. - Для нас же будет лучше барахтаться до самого упора. В лапки к НКВД нам лучше не попадать. Это я вам авторитетно заявляю. Ну ежели, конечно, никто из вас не желает пройти все круги ада еще на этой грешной земле.
- Амба, приехали, - Одессит отбил чечетку. - Всю жизнь я мотылялся по стране и всю жизнь гадал, где будут гнить мои косточки. На Одессу-маму я из скромности не рассчитывал ввиду перелетной профессии и ярой нелюбви ко мне одесской милиции. Рассчитывал на Ташкент или хотя бы на Саратов. А вот где, значит! Ну боже ж мой, какое место! И зашатаются над нами кривые кресты. А скорее всего, ничего не зашатается, ну разве лопухи. Свалят нас в ров и лопатами зароют.
- Все, поскулили и хватит, - Спартак обвел взглядом обступивших его людей. Ну чистое заседание Генштаба, право слово. Ухмыльнулся: - Читаю в глазах немой вопрос: "Есть ли у нас какие-то шансы?"
- Есть такой вопрос, - сказал Танкист. - И есть еще другой: не лучше ли всей оравой попереть на легашей? По-матросски, ревя, попрем на пули. Если легашей пригнали из тех, кто фронта не нюхал, может, и дрогнут. Прорвем кольцо... Ну, или помрем как люди.
- Во-первых, не лучше, - сказал Спартак. - Во-вторых, шансы есть. И даже не скажу, чтобы очень дохлые. Наш шанс - это ночь. Ночью мы можем выскользнуть из окружения. Днем прорываться бессмысленно. Днем придется держать оборону... Словом, орлы, боевая задача проста, как собачий хвост, - продержаться до ночи. Плохо то, что еще только утро. Зато хорошо то, что дни сейчас короткие.
- Они ж тоже не дурные, - с сомнением покачал головой Танкист. - Ночью плотнее сомкнут кольцо, выставят такие дозоры, сквозь которые и одному не просочиться, а уж отрядом...
Он махнул рукой.
- Есть кое-какие идеи и на этот счет, - сказал Спартак. - Одессит, тебе первому ставлю боевое задание. (Одессит шуточным макаром отдал честь.) Марш бегом по хатам. Экспроприируешь у крестьянского элемента все простыни, пододеяльники, наволочки и все белое белье. И волоки его сюда.
- Саваны шить? - скроив серьезную рожу, спросил Одессит.
- Шить будем, это я тебе обещаю. Только не саваны...
- Маскхалаты, - догадался Горький. И вдруг расплылся в улыбке: - Просто и гениально! Этого, думаю, они никак не ждут. А ведь и вправду это дает нам хороший шанс. Особенно по темноте. Если еще затеять ложный, отвлекающий прорыв...
- Затеем, - Спартак постучал карандашом по столу. - И еще кое-что затеем. Мы не первые на этой земле, кого окружают в населенном пункте превосходящие силы противника. На той же Финской подобное сплошь и рядом случалось, причем, что характерно, тоже в студеную зимнюю пору. Чаще белофинны окружали наших, но бывало и наоборот. Некоторым удавалось вырываться из, казалось бы, совершенно гиблого "котла". А я, позволю себе напомнить, прошел две войны, среди которых была и Финская. Так что кое-чему учен. И это кое-что мы обязательно применим. Достанем из загашника. Но об этом потом. Танкист! Возьми кого-нибудь, пошарьте в колхозных закромах. Нужен бензин, керосин, прочие горючие жидкости и все какие есть бутылки. Тряпья кругом навалом. Сможешь из этого приготовить зажигательные гостинцы?
- А то! - хмыкнул Танкист.
- Теперь вот что, хлопцы и орелики, - Спартак раскрыл тетрадь на страничке с наспех нарисованным планом деревни. - Слушайте и запоминайте с превеликим тщанием. Потому как от безукоризненного исполнения и полной согласованности действий зависит, продержимся ли мы до ночи. Короче, от этого зависят наши жизни. - Спартак помуслил карандаш. - Двое твоих, Горький, и двое твоих, Марсель, идут к речке. Они займут позиции здесь и здесь, - Спартак поставил на карте крестики. - Здесь укроются за деревьями, а тут залягут за коровьей изгородью. Место открытое, просматривается хорошо, в случае если они пойдут там, до нашего подхода вчетвером вполне их можно задержать. Только думаю, через реку штурмовать они не станут. Понести гигантские потери в их планы никак не входит. Самые опасные направления - со стороны дороги и со стороны колхозного коровника, где лес вплотную подступает к деревне. Здесь поступим вот как...
Вскоре тетрадный лист оказался изрисован крестиками и стрелками. Спартак скрупулезно разъяснил каждому его задачу, часто и совершенно сознательно повторяя одно и то же - все-таки сейчас рядом с ним были люди в большинстве невоенные.
- ...Диспозиция диспозицией, а боевой дух - это, пожалуй, поважнее будет, - закончил Спартак инструктаж. - Втолкуйте каждому из своих парней, что наше положение не просто не пропащее, а еще вполне сносное. У нас есть оружие, у нас есть боеприпасы. И не по одному патрону на ствол, как зачастую бывало в начале войны с фрицем, а вполне приличный запас, который, даст бог, еще и пополним. У нас есть еда, вода. Мы встречаем врага не в чистом поле - у нас стены, за которыми можно укрыться и согреться. Если уж на то пошло...
В избу влетел один из блатных.
- Шухер, бродяги! Там на дороге... Фу-у... - он замолчал, пытаясь отдышаться.
- Что там? - шагнул к нему Марсель.
- Там Ухо с легавыми, - сказал вбежавший...
Энкавэдэшники подогнали грузовик к выходу дороги из леса на открытое пространство, разделявшее лес и деревню. Задом подогнали. В кузове с пола поднялся человек, предъявил себя в полный рост и тут же вновь рухнул на доски, чтобы не сняли очередью или метким одиночным выстрелом. У этого человека были серьезные основания опасаться за свою жизнь. На такую сволочь, как Ухо, никто из товарищей Спартака, да и сам Спартак, пули бы не пожалел. Потом над задним бортом показалась башка. Ухо приложил ко рту жестяной рупор.
- Братья! Братья-повстанцы! Люди! Нам дают амнуху!
Спартаку и находившимся с ним людям - они засели внутри самого крайнего деревенского дома, распахнув окна, - прекрасно было слышно, что выкрикивает парламентер. Хотя, конечно, благородное слово "парламентер" к такой гниде никак не годилось.
- Братва! Смертная казнь отменена! Уже давно отменена, а вертухаи от нас скрывали! Расстрелов не будет! Слышите! Кто сам выйдет и сдастся, дела тех будут пересмотрены! Сукой буду!
- Почему будешь, ты и есть сука, - сквозь зубы процедил рядом со Спартаком Марсель.
- Будут разбираться в причинах бунта! Почему, из-за чего... - надрывался Ухо. - Накажут Хозяина и кумовьев! Вышла бумага, что мы невиновны! Что нас довели! Вертухаев будут карать за превышение, а нам срока накидывать не будут! Это приказал сам товарищ Сталин! Он сказал, что виноваты не мы, а начальники! Начальников под суд, а нам амнуху! Слышите, да? Сам товарищ Сталин!
Ухо поорал еще немного про товарища Сталина и выдохся. Однако на этом речи не закончились. В кузове, оказывается, прятался еще один человек, теперь и его голова показалась над бортом, и к нему перешел рупор.
- К вам обращается майор Коломеец, командир отряда НКВД. Мне поручено довести до вашего сведения, что руководство партии и страны приняло решение не применять к вам никаких репрессий. Также принято решение, в случае добровольной сдачи и выдачи зачинщиков, пересмотреть ваши дела. Товарищ Сталин лично станет заниматься вашими делами...
- Кто бы спорил! - хмыкнул Марсель. - Ясно, пересмотрят...
- Неужели он заливает? - каким-то сломанным голосом произнес кто-то из блатных. - Не может же он врать про товарища Сталина?
- Ты чего несешь, падаль! - Марсель подскочил к блатному, схватил за грудки. - Мусорам поверил! Суке Уху поверил!

<<

стр. 3
(всего 4)

СОДЕРЖАНИЕ

>>