стр. 1
(всего 2)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

ЭТНОТЕРРИТОРИАЛЬНЫЕ ГРУППЫ ТАТАР ПОВОЛЖЬЯ И УРАЛА И ВОПРОСЫ ИХ ФОРМИРОВАНИЯ

Академия наук Республики Татарстан Институт истории имени Ш.Марджани













ЭТНОТЕРРИТОРИАЛЬНЫЕ ГРУППЫ ТАТАР ПОВОЛЖЬЯ И УРАЛА И ВОПРОСЫ ИХ ФОРМИРОВАНИЯ






Историко-этнографический атлас татарского народа















Казань ПИК «Дом печати» 2002
ББК 63.5(2) Э91

Книга издана при финансовой поддержке Фонда НИОКР Республики Татарстан, договор № 01-1.9-140 (2002 г.)
Редакционная коллегия:
М.З.Закиев, Д.М.Исхаков, Р.Г.Мухамедова (руководитель темы), Ю.Г.Мухамет-шин, С.В.Суслова, Р.К.Уразманова, А.Х.Халиков , Н.А.Халиков, М.Х.Хасанов.
Редакторы тома:
Р.К.Уразманова, Н.А.Халиков
Рецензенты:
кандидат исторических наук Р.Н.Мусина кандидат исторических наук Р.Р.Салихов

ISBN 5-94259-057-5

Э91 Этнотерриториальные группы татар Поволжья и Урала и вопросы их формирования. Историко-этнографический атлас татарского народа. Ка­зань: Изд-во ПИК «Дом печати», 2002. - 248 с.
Монография завершает серию из шести томов Историко-этнографического атласа татарского народа. В ее создании принимали участие авторы предыдущих выпусков Атласа, посвященных всесторонней характеристике традиционного (сер. XIX - нач. ХХ вв.) хозяйства, ткачества, народного костюма, годового цикла обрядов.
Авторы глав, опираясь на методы этнографического картографирования и типоло­гии, выделяют локальные комплексы традиционной культуры татар Поволжья и Урала. В работе рассматривается влияние природных, социально-экономических условий на сложение историко-культурных ареалов. Основное содержание настоящего тома - опре­деление субэтнических, этноконфессиональных, этнографических, территориальных подразделений народа, анализ факторов их формирования.
Для широкого круга читателей - этнографов, историков, краеведов, музейных работ­ников, преподавателей и студентов вузов.


ISBN 5-94259-057-5



© Коллектив авторов. © Академия наук Республики Татарстан, 2002.
От редакторов

Данная работа является итоговым томом Историко-этнографического атласа та­тарского народа, к составлению которого коллектив этнографов из сектора археоло­гии и этнографии Института языка, литературы и истории им.Г.Ибрагимова Казанс­кого филиала АН СССР (позднее - отдел этнографии ИЯЛИ, сегодня - отдел этноло­гии Института истории им.Ш.Марджани АН РТ) под руководством Р.Г.Мухамедо-вой в 1971 г. К этому времени была осознана необходимость расширения и углубле­ния источниковой базы этнографических исследований на основе проведения круп­номасштабного обследования татарского населения Волго-Уральского региона по еди­ным программам. В связи с трудоемкостью исследовательского процесса некоторые группы татар (живущие в Западной Сибири, Астраханской области и др.) на данном этапе в структуру Атласа не вошли.
Первые пятнадцать лет работы были годами сбора экспедиционных, музейных, ли­тературных, архивных материалов. За эти годы было совершено 28 экспедиций, охва­тывающих около 450 населенных пунктов в квадрате 40о - 67о восточной долготы и 50о - 57о северной широты. Руководителями экспедиций являлись: в 1971-1976 гг. Р.Г.Му-хамедова, а с 1977 по 1987 гг. - Ю.Г.Мухаметшин. В них принимали участие практи­чески все этнографы отдела (Р.К.Уразманова, С.В.Суслова, Н.А.Халиков, Ф.Ш.Сафи-на, Ф.Л.Шарифуллина, Д.М.Исхаков). Неизменным участником был А.А.Мазанов, как художник-исследователь, отвечавший за сбор изобразительного материала.
Массовый и хорошо аннотированный полевой этнографический материал был собран авторами путем устной информации, анкетирования, фото и изо фиксации на обширном про­странстве расселения татар в Поволжье и на Урале (карта 1). Изучалось в первую очередь сельское население, поскольку именно оно было носителем этнокультурных традиций.
Кроме того, были изучены фонды 25 музеев и более 20 архивов страны (1, с.181-183). Собран большой статистический, картографический и изобразительный мате­риал. Эти сведения являются ценным, подчас уникальным, дополнением к экспеди­ционным материалам.
Сбор материала и его научная интерпретация проводились по трем хронологичес­ким периодам: середина XIX в., конец XIX - начало ХХ вв., современность, то есть 60-80-е годы ХХ столетия. Выбор первой даты был обусловлен появлением доста­точно многочисленного этнографического материала, преимущественно различных публикаций и рукописей. Второй период представляет особый интерес, поскольку это время характерно обилием доступного материала (архивного, печатного, веще­ственного, а также массовыми полевыми данными - результатами опроса информа­торов). И, что особенно важно, на рубеже XIX- ХХ вв. в традиционной народной культуре, не взирая на нарастающие изменения, связанные со значительными этни­ческими и социально-экономическими переменами, еще сохраняется множество ар­хаичных черт, отображающих процессы генезиса, развития культуры. А благодаря третьему периоду (современность) представляется уникальная возможность просле­дить развитие этнокультурных процессов на протяжении полутора столетий.
С целью максимальной исторической достоверности и репрезентативности мате­риал собирался и на первом этапе фиксировался на картах по волостной сетке: иссле­довались 1-2 селения на волость по административному делению России до 1917 г. Обобщенные и систематизированные данные переносились на уездные карты - осно­ву Атласа. Знаковая нагрузка карт относится только к татарскому населению, как в уездах, где по численности татары преобладают, так и где их меньшинство. Благода­ря этому удалось отобразить максимум информации при небольшом объеме, ограни­ченном типографическими возможностями.
Фиксация и картографирование материала проводились с учетом его количествен­ной характеристики по трем градациям: явления единичные, бытующие и преобла­дающие. В первом случае подразумевались один - несколько случаев на фоне других массовых явлений. Бытующими считались два или более примерно равных по чис­ленности явления, либо насчитывающих от 10-15 и до 49%. К числу преобладающих относятся явления, господствующие в сравнении с другими, либо превышающие 50%.
В рамках Атласа проделана большая работа по описанию и систематизации ос­новных элементов традиционной культуры татарского народа. На основе картогра­фирования установлена территория распространения типов и вариантов элементов материальной и духовной культуры татар, выявлена их динамика, начиная со второй половины XIX в. Исследована хозяйственная основа татарского этноса, подробно проанализирована динамика численности, особенности расселения татар в Поволжс-ко-Приуральском регионе в связи с этническими процессами. Все это дает возмож­ность составить максимально полную характеристику традиционной культуры наро­да, свидетельствующую о ее богатстве, многообразии и вариативности в едином эт­нокультурном поле. Материалы и выводы Атласа позволяют ближе подойти к реше­нию вопросов генезиса, развития и функционирования народной культуры как цело­стного явления, а также отдельных ее составных частей.
Предлагаемый вниманию читателей том имеет несколько особенностей. Он был под­готовлен раньше, чем увидели свет основные тома Атласа, поскольку отражал опреде­ленный промежуточный этап в создании Историко-этнографического атласа татарского народа: подготовку комплексных карт по отдельным темам. Поэтому в создании моно­графии участвовали авторы будущих томов. Подготавливая соответствующие главы на­стоящего тома, они отрабатывали принципы создания своих томов, обосновывая комп­лексные карты и выделяя этнокультурные ареалы. Проделанная работа не утратила на­учного значения и интереса, не взирая на публикацию томов Атласа (2-7).
Монография состоит из трех разделов. Первый раздел содержит главы о влиянии эко­логических и социально-экономических факторов на сложение некоторых особенностей культуры поволжских татар (авторы Ю.Г.Мухаметшин, Н.А.Халиков). Второй раздел, по сути - центральный в работе, посвящен выделению этнотерриториальных групп наро­да и вопросам их формирования (Д.М.Исхаков). В главах третьего раздела приводятся этнокультурные комплексы на примере жилища (Н.А.Халиков), ткачества (Ф.Ш.Сафи-на), одежды (С.В.Суслова), праздников и обрядов (Р.К.Уразманова). Сноски на источни­ки даются в конце каждой главы.
50 лет поисков и открытий. Казань, 1989.
Исхаков Д.М. Этнографические группы татар Волго-Уральского региона. Казань, 1993.
Халиков Н.А. Хозяйство татар Поволжья и Урала. Середина XIX - начало ХХ вв. Истори-
ко-этнографический атлас татарского народа. Казань, 1995.
4. Сафина Ф.Ш. Ткачество татар Поволжья и Урала (Конец XIX - начало ХХ вв.). Историко-
этнографический атлас татарского народа. Казань, 1996.
5. Суслова С.В., Мухамедова Р.Г. Народный костюм татар Поволжья и Урала (середина XIX
- начало ХХ вв.). Историко-этнографический атлас татарского народа. Казань, 2000.
6. Уразманова Р.К. Обряды и праздники татар Поволжья и Урала. (Годовой цикл XIX - нач.
ХХ вв.). Историко-этнографический атлас татарского народа. Казань, 2001.
7. Мухаметшин Ю.Г. Усадьбы, постройки и жилище татар Поволжья и Урала. Конец XIX-
начало ХХ вв. Историко-этнографический атлас татарского народа. (в связи с уходом автора на пенсию, том готовится к печати его ответственным редактором Н.А.Халико-вым).
РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ




Глава 1. Экологическая среда и традиционная культура татар Поволжья и Урала

Человеческие сообщества - будь то семья, сельская община, этнографическая груп­па или народ - существуют в конкретном пространстве, характеризуемом определен­ной суммой физико-географических, социально-экономических и политических ус­ловий. Именно эти организующие параметры определяли ход, направление и резуль­таты эволюции сообществ (1, с.7).
Степень и направление влияния экологических, социально-экономических и других условий функционирования этносов в разные исторические эпохи неравнозначны. По справедливому замечанию Н.А.Бутинова, «...различие внешних природных условий вы­зывает различия в культуре, и влияние окружающей природной среды на человека тем непосредственней, чем тоньше культурный слой, отделяющий человека от этой природ­ной среды, чем ниже уровень социально-экономического развития народа» (2, с.97). По мере эволюции общества возрастает значение социально-экономических факторов, по­литических условий и т.п., а степень влияния экологической среды падает. В современ­ных индустриально развитых странах это влияние второстепенно на фоне детерминиру­ющих условий: научно-технической революции, урбанизации, индустриализации и т.д.
Экологическая среда наряду с местными и диахронными особенностями социаль­но-экономического и иного характера обуславливает локальные варианты этничес­кой культуры, образа жизни и хозяйства. Иначе говоря, единство биосоциальной при­роды человека обуславливает общность черт культуры, различная окружающая сре­да через посредство уровня производства порождает, наряду с другими факторами, многообразие форм культуры (2, с.97).
Категории «экологическая среда», «хозяйство», «быт», «культура» в определенном сочетании входят в концепцию «хозяйственно-культурный тип» (ХКТ): исторически сложившийся комплекс взаимосвязанных особенностей хозяйства и культуры, харак­терный для народов с одинаковым уровнем социально-экономического развития и живущих в схожих естественно-географических условиях (3, с.2; 4, с.4). Еще в XIX столетии эту взаимосвязь подметил секретарь Казанского губернского статистическо­го комитета: «... земледелие и скотоводство не имеют здесь особенно значительных оттенков. Они доведены до той степени, которая составляет весьма продолжительную эпоху в истории сельского хозяйства везде, у каждого народа» (5, с.2). Дальнейшее развитие этноэкологического направления в этнографических исследованиях народов нашей страны наметилось в середине1970-х гг. в связи с выдвинутой В.П.Алексеевым концепцией «антропогеоценоза», суть которой сводилась к обусловленности феноме­на группового ( популяционного) долгожительства успешной этнокультурной адапта­цией людей к природной среде их обитания. На основе этой теории в отечественной науке создалась новая дисциплина - этническая или культурная экология, расположен­ная на стыке этнографии с экологией человека (социальной экологией) и этнодемогра-фией. В задачу этнической экологии входит изучение особенностей традиционных си­стем жизнеообеспечения этнических общностей в природных и социально-культур­ных условиях их обитания, использования этносами природной среды, их взаимодей­ствия с этой средой и т.д. (6, с.14-41).
В настоящей главе с позиций этнической экологии рассматривается место при­родной среды в ряду факторов-условий формирования и функционирования этноса. В силу специфики экологической среды, особое внимание уделяется направлению и степени ее влияния на хозяйство и хозяйственную культуру, поселения и жилище. Представляет интерес механизм и некоторые результаты трансформации традицион­ной культуры в ходе миграций в новых природных условиях и изменения ландшафта вследствие хозяйственной деятельности.
Татары Поволжья и Урала в середине XIX- начале XX вв. входили в ХКТ пашен­ных или плужных земледельцев лесостепи и лесов умеренного пояса. В то же время этнос находился на стадии формирования нации и утверждения капиталистических производственных отношений, что подразумевало не только имущественное и соци­ально-классовое деление общества, но также и развитие промышленности и других структур, характерных для капиталистической формации. В известной степени здесь налицо противоречие, ибо по замечанию Б.В.Андрианова, промышленная револю­ция, иначе говоря, развитие капитализма деформирует и разрушает многие ХКТ, со­хранившиеся от предшествующих эпох (7, с.33). Но волго-уральских татар и, прежде всего сельскую часть населения, в конце XIX в. составлявшую около 95% (8, с.4), указанный процесс затронул в своеобразной форме.
Сельскохозяйственное производство у татар и в условиях товарного производства сохраняет ведущую роль, лишь усложняясь и приспосабливаясь к потребностям рын­ка. Происходят, главным образом, структурные социально-экономические изменения и в меньшей степени - в технике ведения земледелия и скотоводства: новые системы земледелия, сельскохозяйственные культуры, породы скота получали пока еще неболь­шое и не повсеместное распространение. Менялся характер соединения земледелия с промыслами. Последние также трансформировали свою социально-экономическую природу (9, с.205): на смену домашним ремеслам все шире приходят кустарные про­мыслы. В отдельных районах в хозяйственной деятельности начинают преобладать не земледелие и животноводство, а кустарные ремесленные и отходнические промыслы. Однако кустарные промыслы по прежнему входили в структуру крестьянского хозяй­ства: «... большую часть крестьянского спроса на промышленные изделия в конце 50-х годов (и позднее, на протяжении значительной части пореформенного периода - Ю.М., Н.Х.) по-прежнему покрывало собственное хозяйство крестьян и мелкая промышлен­ность» (10, с.100). По сути, масса татарского крестьянства, в том числе и часть сельс­ких буржуа и сельского пролетариата не порывала со своим наделом и земледельчес­ким хозяйством. Поэтому, невзирая на отделение ремесла от земледелия, развитие ма­нуфактурной и фабрично-заводской промышленности, экономической базой татарс­кого этноса еще длительное время оставалось земледелие и животноводство. Соответ­ственно, сельское население являлось главным носителем хозяйственно-культурного типа и хранителем хозяйственно-культурных традиций (11, с.8).
Имели значение и особенности этнокультурной и политической истории татар. Многовековой оседлый быт, обусловленный пашенным земледелием и стойловым скотоводством; устойчивый характер сельских поселений с налаженными хозяйствен­но-бытовыми связями; сохранение джиенных традиций - реликта родоплеменных от­ношений; искусственная и естественная консервация сельской общины; разрушение в середине XVI в. развитой городской культуры и перенос центра экономической жизни народа в сельскую местность - эти и другие причины способствовали форми­рованию таких особенностей национального характера, как привязанность к земле, сельскому быту и родному аулу.
Наряду с ХКТ пашенных земледельцев, в Поволжье и Урале вплоть до начала XX в. еще сохранялись в различной степени элементы прежде распространенных ХКТ охотников и рыболовов (в лесной полосе) и кочевников-скотоводов (в степной зоне). Следы двух последних типов, как результат этнокультурного влияния соседей или сохранения давних хозяйственных традиций, и в рассматриваемое время прослежи­вались в культуре татар. В частности, охота была распространена преимущественно в местах их очагового расселения среди марийцев, удмуртов и башкир. Отдельные рудименты кочевнической культуры у казанских татар наблюдались в конных состя­заниях на весеннем празднике сабантуй, у некоторых групп приуральских и заураль­ских татар в отгонной пастьбе скота на летовки щэйлэу, у юго-восточных групп на­рода в бытовании твердого сыра корт, в традиции закруглять углы дома декоратив­ными полотенцами, а также в особом распашном крое верхней одежды, «широком шаге» штанов, приспособленных для верховой езды и т.п.
С концепцией ХКТ тесно связано такое историческое понятие как «историко-эт-нографическая область» (ИЭО). Их общность основывается на приоритете единства хозяйственно-культурных традиций этносов, населяющих регион со сходными эко­логическими условиями. Для народов, входящих в ИЭО, общность природной среды в сочетании с единством исторического процесса означает близость хозяйственно-бытового уклада, сформировавшегося в ходе тесных этнокультурных контактов. Бо­лее того, ИЭО формирует историко-культурную среду для развития ХКТ (12, с.25).
Поволжье и Урал в разные исторические периоды входили в различные, устойчи­вые и протяженные во времени политические образования: Волжскую Булгарию, Золотую Орду, Казанское и Касимовское ханство, Русское государство. Первые че­тыре государственных образования, связанные общностью населения и преемствен­ностью культуры, послужили тем организующим началом, в недрах которого и нача­ли складываться элементы Волго-Уральской ИЭО. И в Х-XVI вв., и позднее поволж­ские булгары и татары оказывали влияние на формирование общих черт в культуре народов Поволжья и Урала (13, с.29). С присоединением края к Русскому государ­ству, местные народы окончательно входят в Историко-этнографическую провин­цию «Европейская часть России». Этнокультурное участие русского народа в сложе­нии ИЭО, имевшее место и ранее, со второй половины XVI в. несоизмеримо возрас­тает. В итоге в течение последних столетий складывается общий облик земледелия, скотоводства, промыслов, формируются многочисленные параллели в материальной и духовной культуре славянских, тюркских и финно-угорских народов.
Степень влияния физико-географических факторов на отдельные стороны хозяй­ства, быта и культуры в их пространственно-временном континиуме далеко не рав­нозначна. Наиболее рельефно оно прослеживается в сфере сельскохозяйственной деятельности. Еще А.П.Щапов отмечал: «производство хлеба зависит от почвы, кли­мата и вообще от дневной природы. Поэтому земледельческая колонизация и культу­ра почти всецело подчинены физическим законам и условиям: по самому существу своему она не свободна так от природы, как торгово-индустриальные, ремесленные и фабрично-заводские поселения» (14, с.201). Особенности рельефа, климата, почв и т.д. определяли важнейшие составные элементы агрокультуры - системы земледе­лия, состав возделывавшихся полевых и огородных культур, пахотные орудия, спо­собы переработки урожая и т.д. Земледельческие орудия в России до XX столетия были чрезвычайно разнообразны по конструкции и назначению, что обуславлива­лось, наряду с этнокультурными традициями, развитием фабричной и кустарной про­мышленности, также и различиями естественно-географических условий страны (15, с.461). Те же локальные особенности природной среды определяли отдельные сторо­ны животноводства, например, возможность зимнего выпаса скота на подножном корме (тебеневку). От наличия и степени доступности растительного или минераль­ного сырья зависели многие виды промыслов. Физико-географические факторы ока­зывали значительное воздействие на расселение, размеры и планировку поселений, характер их озелененности, водоснабжения, а в сельском строительстве обуславли­вали не только набор строительных материалов, но и многие конструктивные и фун­кциональные параметры жилых и хозяйственных построек.
Как отмечалось выше, в зависимости от уровня социально-экономического разви­тия этноса, проявлялось и действие экологической среды на культуру, которая была «в этом, адаптивно-адаптирующем процессе своего рода связывающим звеном меж­ду природой и человеческим обществом» (16, с.34). Так, ареальные особенности в традиционных блюдах татарской национальной кухни в значительной степени опре­делялись видами выращиваемых продовольственных культур, степенью развития под­собных отраслей хозяйства (скотоводства, огородничества, собирательства), кото­рые непосредственно обуславливались флорой и фауной, климатом, качеством почв и т.п. Опосредованное воздействие экологии на развитие традиционной материаль­ной культуры выступало и в видах применяемых тканей, их цветовом колорите и т.д., определявшихся культивированием тех или иных технических прядильных культур, наличием растительных красителей. Подобная зависимость существует и в сфере духовной культуры. Достаточно упомянуть обряды вызывания дождя, пожелания урожая и т.п. Определенная взаимосвязь существует между природной средой и на­родными праздниками: для нормального ведения земледельческих или других сель­скохозяйственных работ необходим календарь и с течением времени к датам начала тех или иных сезонных работ были приурочены праздники (17, с.65; 18, с.377-378) (осенний сев на Спаса, сабантуй до или после сева). Иначе говоря, «природа не толь­ко обуславливает особенности социально-культурной деятельности в каждом регио­не, но отражается в сознании и самосознании человеческих коллективов, их фольк­лоре, литературе, прочей художественной культуре» (19, с.21).
Остановимся на содержании понятия «экологическая среда» применительно к тер­ритории расселения поволжско-приуральских татар. В географическом аспекте эта территория разделяется на следующие районы: Окско-Сурское междуречье, Среднее Поволжье, Предкамье (с Заказаньем в его составе), Западное и Восточное Закамье, Пермское и Башкирское Приуралье, Нижнее Поволжье, Южное Приуралье, собствен­но Урал и Зауралье (карта I). Ландшафт перечисленных районов входит в 4 природ­ные зоны: лесную, лесостепную, степную и горную с различными физико-географи­ческими характеристиками. Эти отличия обуславливали особенности в хозяйстве, быту и культуре, причем нередко столь выраженные, что население, например, Предкамья и Нижнего Поволжья относилось к разным ХКТ (плужные земледельцы в Вятской губ. и скотоводы-рыболовы-овощеводы в Астраханской губ.).
В пределах конкретной природной зоны физико-географические отличия были менее заметны и более различались в меридиональном направлении, поскольку по мере удаления от влажного Атлантического океана вглубь Евразии континенталь-ность климата (сухость и сезонно-суточные колебания) нарастала. Соответственно ощутимые различия наблюдались в хозяйстве, быту и культуре западных и восточ­ных групп народа: в агротехнике и составе возделывавшихся культур, животновод­стве, сельском домостроении. В последнем, например, несмотря на общность ряда типологических параметров в рамках Поволжско-Уральской ИЭО наблюдались су­щественные различия в формах отопительной системы, приемах строительной тех­ники - срубной, каркасно-столбовой, каменной, глинобитной и т.д.
Рельеф Поволжья в целом равнинный или слабо холмистый, не препятствовал ве­дению основных отраслей хозяйства и не создавал труднопреодолимых бытовых не­удобств. Исключение составляли предгорья и Уральские горы. Так, отдельные места Бугульминской возвышенности - голые и открытые ветрам, «... которые в зимнее время совершенно сдувают с них снег, а летом уносят землю, поэтому они бывают почти совершенно неспособны к возделыванию хлебов» (20, с.2). Распространенная сеть оврагов (0,5-0,9 км. на I км2), особенно в возвышенном Предволжье и Предкамье отнимала довольно большие площади пахотных угодий, вызывала чересполосицу в крестьянских наделах, затрудняя ведение правильного трехпольного севооборота, сказывалась в размещении поселений, их планировочных структурах и т.д.
Разнообразным и оказывавшим глубокое влияние был климат лесной, лесостепной и степной зоны. Северная лесная зона отличалась меньшей суммой активных средне­суточных температур (1500-2000°С), большим количеством осадков (500-600 мм) и толщиной снежного покрова (50-70 см), продолжительной зимой и коротким прохлад­ным летом, затяжной весной и дождливой осенью. Напротив, южную степную зону характеризовали высокие летние температуры (сумма среднесуточных активных тем­ператур 2500-2600°С), сильные ветры и суховеи, короткие осень и весна, но с частыми возвратами холодов. Промежуточное и наиболее благоприятное положение в климати­ческом отношении занимала лесостепь. Климат во многом определял прочие явления природы и оказывал существенное влияние на хозяйственную деятельность и другие стороны жизни людей: особенности одежды, жилища, средства передвижения. Климат прямо и непосредственно определял урожаи: «... валовые сборы хлебов по Европейс­кой России почти всецело зависели от стихийных природных явлений» (21, с.123). Его зональные особенности сказывались в наборе сельскохозяйственных культур и годо­вом цикле земледельческих работ. В лесной и степной зоне выращивали разные куль­туры: на севере в полях господствовала озимая рожь, на юге - яровая пшеница, в пер­вой зоне главной овощной культурой была репа, на юге - арбузы и т.д. Более того, разность климатических особенностей прямо или опосредованно обуславливала и та­кие существеннейшие свойства земледелия, как способы восстановления плодородия почв - паровую систему в лесной зоне и залежно-переложную - в степной (карта 2). Еще А.С.Ермолов, считал, что именно климат определял господство трехпольного се­вооборота, паровой системы земледелия в северной лесной зоне. Там хлеба поспевают слишком поздно, чтобы успеть посеять озимое на этом же поле, отсюда - неизбежность перерыва в виде пара (22, с.166). Если условно опустить такие факторы, как прогресс земледелия в результате роста производительных сил, сокращения надельной земли и т.п., то доводы А.С.Ермолова кажутся не лишенными основания. По тем же климати­ческим причинам различались способы переработки урожая: клади снопов и сушка их (в поле, огневым способом в овинах), способы молотьбы. Особенности климата опре­деляли многие черты сельского строительства: большую высоту срубов, крышу с раз­витыми свесами у жилищ на севере, отсутствие фундамента, земляные полы и плоские скаты крыши на юге; утепленные помещения для скота в лесной, северных областях лесостепной зон и открытые загородки в степной зоне.
Характер почвенного покрова в той или иной местности непосредственно влиял на земледелие и экономику деревни, а через них - на быт и культуру: разные по качеству почвы требовали разного количества труда для получения одинакового урожая (уро­жайность на степных черноземных почвах в благоприятных условиях в 2-5 раз превы­шала производительность малоплодородных северных лесных почв) (23, с.59-60, табл.6). Понятно, что возможность получить больший урожай при одинаковых затратах труда и времени означала большую экономическую состоятельность и лучшие условия жиз­ни, отражавшиеся и на культуре. В Предкамье, например, в основном почвы были ма­лоплодородными и земледелие не удовлетворяло нужд населения (24, с.344,377). Та­тарское население Касимовского уезда Рязанской губернии на правобережье Оки на относительно плодородных землях занималось земледелием; на левом берегу, где гос­подствовали почвы лесного типа, бесструктурные и почти бесплодные, предпочтение отдавалось промыслам, главным образом - отходничеству и торговле.
Преобладание того или иного типа почв в конкретном районе сказывалось на аг­рокультуре и других сторонах хозяйства и быта. Малоплодородные почвы лесной зоны, легкие в механическом отношении (песчаные и супесчаные) обрабатывались простыми и дешевыми сохами с одной лошадью, но непременно требовали навозно­го удобрения. Для сбора и хранения последнего приходилось строить хлева; сама транспортировка навоза на поля отнимала много времени и средств. Напротив, пло­дородные черноземные почвы степной зоны помногу лет эксплуатировались без вся­кого удобрения, но и глинистая структура и мощная дерновина залежей и перелогов требовали специальных орудий плужного типа и многочисленной упряжки. В.М.Че-ремшанский отмечал, что в степных уездах Оренбургской губ. плуг - сабан - господ­ствующее орудие, поскольку соха на здешних почвах бесполезна (25, с.299). Но с учетом различных факторов, малоплодородные почвы лесной зоны в сочетании с достаточно увлажненным климатом при надлежащей обработке в среднем обеспечи­вали такие же урожаи, что и высококачественные черноземы в засушливом степном климате. Поэтому наилучшими почвенно-климатическими условиями обладали рай­оны лесостепной зоны: общая биологическая продуктивность естественных угодий в лесной зоне составляет 75 ц/га, в степной 85 ц/га, а в лесостепной - 125 ц/га (26, с.145). Не случайно, именно в этих районах (Спасский, Чистопольский уезды Казан­ской, Мензелинский уезд Уфимской, Бугульминский, Бугурусланский, Бузулукский уезды Самарской губерний и далее на юго-восток) татарское население жило пре­имущественно земледелием и животноводством; промыслы играли лишь второсте­пенную роль и среди них преобладало сельскохозяйственное отходничество.
Любопытно рассмотреть зависимость между различными природными зонами и людностью поселений. Исследователи не без оснований связывают размеры насе­ленных пунктов с плодородием почв: «Более высокое плодородие почвы давало воз­можность селиться плотнее, строить большие деревни» (23, с.32). Действительно, увеличение людности селений явственно идет в направлении с севера на юг: Слобод­ской уезд Вятской губернии - в среднем 85 чел. на селение; Царевококшайский уезд - 199; Тетюшский уезд - 555; Чистопольский уезд Казанской губернии - 815; Ставро­польский уезд - 1017; Новоузенский уезд Самарской губернии - 1245 (27, с.26-27). А.Воейков справедливо отмечал, что небольшая людность на северо-западе обуслав­ливалась избыточной увлажненностью, заболоченностью и недостатком мест для селений и пашни в лесной зоне; а крупные селения на юго-востоке, напротив, были следствием плодородных почв и отсутствия воды (27, с.6).
Контрастно различался и растительный покров природных зон. В лесной полосе, подразделявшейся на подзоны таежную и широколиственных лесов, господствуют такие древесные породы, как сосна, ель, лиственница, а также липа, береза, осина. Три последних вида часто выступают как вторичные на местах вырубок, поэтому их удельный вес в лесах края постоянно возрастал. B лесостепной зоне преобладали дубравы и чернолесье - клен, осина, вяз, липа, береза. В лесостепном Зауралье гос­подствовали березовые колки.
Трудно переоценить роль леса в крестьянском хозяйстве и быту. Собственно лес, как составная часть ландшафта, во многом определял хозяйственную культуру населе­ния. Там, где это было возможно, татарские крестьяне еще в середине XIX в. практико­вали подсечно-огневую систему земледелия, выжигая участки леса под пашню (28, с.27-28). На полях, расчищенных из-под леса, применяли специализированные пахот­ные орудия с высоким приложением тягловой силы и пружинящей конструкцией кор­пуса, не боящихся корней древесной растительности: соху-черкушу и борону-суковат-ку. Показательно, что ареал бытования последней локализован в лесной зоне; нигде в лесостепном Предволжье и Окско-Сурском междуречье ее не было, за исключением покрытого лесами Городищенского уезда Пензенской губернии. Распространенное в прошлом бортевое пчеловодство непременно подразумевало наличие старого леса с большими деревьями. И, разумеется, лес играл выдающуюся роль в собственно крес­тьянском дворовом хозяйстве: «... для формирования такого важного признака типа жилища, каким является строительный материал, природные условия имели, по-види­мому, решающее значение» (29, с.22). По этому поводу в этнографии татар Волго-Ураль-ского региона достаточно указать на наблюдаемые особенности в типах жилищ в лес­ных ареалах, сходные с традициями «северного» строительства. Выразительным при­мером могут служить дома с высоким подизбьем и комплексы закрытого двора у пер­мских и чепецких татар (30, с.49-50; 31, с.36). Лес и вообще растения поставляли самый важный поделочный материал; (в крестьянском быту едва ли не все необходимое изго­тавливалось из дерева), а также топливо для избы, бани, овина; сырье для лесохимии (добыча угля, смолы, дегтя, скипидара, поташа) и ремесленных промыслов. Из различ­ных растений получали пряжу, краски, дубильные вещества, лекарства и т.д.
Степная зона отличалась скудностью древесной растительности - леса здесь сосре­дотачивались близ водоемов, в поймах рек. Но обширные пространства степи, покры­тые ковылем, типчаком и другой ксерофитной растительностью, служили прекрасны­ми естественными пастбищами для широкомасштабного животноводства, издавна яв­лялись местом кочевания различных степных народов. На юге региона и в низовьях Волги в многочисленных протоках речной дельты и мелководных заливах - ильменях необозримыми зарослями тянется камыш и рогоз, нашедшие широкое применение в хозяйстве и домостроительстве астраханских, отчасти оренбургских татар.
В зависимости от климата, рельефа и других причин различалась по районам плот­ность гидрографической сети и ее характер. В лесной зоне множество небольших речек и рек, болот и озер. По мере продвижения к юго-востоку их количество убыва­ет, и здесь население тяготеет к нижнему течению Волги и Урала с их притоками. В Зауралье в основе гидросети место рек занимают обширные мелководные озера.
Реки Восточной Европы со смешанным дождевым и снеговым характером питания (23, с.7). К осени они, особенно мелкие реки и речки, заметно мелеют и пересыхают, а максимальный сток у них приходится на весенние месяцы: уровень Волги в среднем течении в половодье и межень различался на 10-11 м. Весной же речные долины зали­ваются и воды несут плодородный ил - основу богатейшей луговой растительности. Половодье в Астраханской губернии покрывало в ширину до 40 км низинных земель в пойме Волги. Эти разливы обеспечивали местному населению, в том числе астраханс­ким татарам не только изобилие рыбы, но и определяли специфические формы земле­делия и бахчеводства на заливных землях и осушенных ильменях (32).
Особенности гидрографической сети определяли тип сельских поселений - при­речный или приозерный, преобладание или отсутствие водяных мельниц и т.д. Ха­рактер местных рек и озер, близость грунтовых вод, водораздельный, приречный или приозерный тип поселений обуславливали и способы водоснабжения: при глубоком залегании грунтовых вод - колодцы с воротом, близком - колодцы с «журавлем», или воду брали из реки или ключа. Наконец, характер местных рек и озер: размеры, глу­бина, скорость течения и т.д. прямо сказывался на развитии рыболовства, способах лова и видах рыболовных снастей.
Экологическая среда Поволжья и Урала на протяжении столетий не оставалась не­изменной. Результаты человеческой деятельности, сплошь и рядом бессистемные и хищнические, к началу ХХ в. были налицо. Неумеренная эксплуатация пашни в эк­стенсивной форме без надлежащего удобрения не позволяла восстанавливаться плодо­родию, вела к выпаханности почвы и неуклонному падению урожайности в старых земледельческих районах, в том числе в Окско-Сурском междуречье, Поволжье и Пред-камье. Начался этот процесс еще во второй половине XVIII в. (33, с.282,287); уже в первой половине XIX столетия по России заметно снижение урожайности с сам 3,3 до сам 3,1 (34, с.70). Усиление и совпадение различных негативных тенденций земледель­ческого производства в первые пореформенные десятилетия вызвали явление, извест­ное как «кризис трехполья» в старых земледельческих губерниях. В 1890-е гг. те же процессы, выражавшиеся в резких колебаниях урожаев, распространились и на юго-восточные районы, поскольку здесь практиковались крайне экстенсивные системы зем­леделия, прежде всего - залежно-переложная. Так, в начале ХХ в. о Симбирской, Сара­товской и Самарской губерниях писали: «...урожаи с каждым годом становятся мень­ше и область, которая могла бы служить житницей России, иногда не может прокор­мить себя» (35, с.3). Падение плодородия почвы здесь вызывало замену ценных сортов пшеницы-белотурки и кубанки на менее прихотливую, но и дешевую русскую пшени­цу; с исчезновением целинных земель сокращалось бахчеводство (36, с.50-51).
В основе своей «экологические кризисы докапиталистической эпохи связаны с на­рушением равновесия между веществом и энергией, которые человеческие коллекти­вы получали в окружающей среде и увеличением численности населения» (37, с.71). Только в Среднем Поволжье с начала XVIII в. к середине XIX в. население увеличи­лось с 651 тыс. до 1987 тыс. человек (38, с.36). Рост плотности населения обуславливал сокращение размеров наделов. Крестьянское малоземелье обострялось обширным ка­зенным, частновладельческим землевладением: в Вятской губернии, например, поло­вина всей земельной площади в середине XIX в. принадлежала казне, уделу и помещи­кам (39, с.114). Недостаток земли вынуждал крестьян беспрерывно эксплуатировать пашню, распахивать под нее выгоны и сенокосы, тем самым сужая кормовую базу животноводства и, следовательно, сокращая количество навоза для удобрения. В свою очередь, плодородие почв без должного отдыха и удобрения продолжало падать, вы­нуждая распахивать новые участки и т.д. По тем же и иным причинам кризис в земле­делии отягощался кризисом животноводства: в Среднем Поволжье количество про­дуктивного скота с 1860-х по 1900 гг. сократилось на 22,8% (40, с.104). Нужно ли гово­рить, какое значение кризис земледелия и животноводства оказал на состояние кресть­янского хозяйства, быт и культуру сельского населения.
Рассмотрим, как менялась ситуация в Поволжье и на Урале с обеспеченностью лесом и к чему это приводило. В середине XIX в. местное население было еще удов­летворительно обеспечено лесом: в Вятской и Пермской губерниях на душу мужско­го пола приходилось 44 га леса, в лесостепных уездах Казанской, Пензенской, Са­марской, Симбирской, Саратовской губерний - 1,6 дес (23, с.13). Даже учитывая тот факт, что в основном леса принадлежали государству, уделу и частным владельцам, в пользовании крестьян в середине столетия лес еще был. Однако с течением време­ни площадь лесов в регионе сокращается. Уменьшение надельной земли и падение плодородия почвы вызвало интенсивное сведение леса под пашню. Крестьяне, после реформы 1861-1866 гг. получив лес в собственность, активно вырубали его для про­дажи с целью уплаты налогов. В это же время резко возрастает деятельность лесо­промышленников, ради барыша хищнически сводивших сотни и тысячи десятин. Много леса шло на удовлетворение хозяйственных нужд (дрова, строительные мате­риалы), в среднем составляя 2 куб. саж. на хозяйство ежегодно. Но наибольшее коли­чество леса потреблялось винокуренными, сахарными заводами, лесохимической промышленностью и, особенно, заводами Урала. Для последних пережигали на уголь около 100 тыс. десятин леса ежегодно (41, с.288, 299; 42, с.26). Вырубка самым нега­тивным образом сказывалась и на экологии, и на крестьянском хозяйстве, поскольку изменялся климат, пересыхали реки, выветривалась почва. Еще во второй половине XIX столетия отмечали: «... вся восточная часть по Волге, берега Урала и других рек были покрыты лесами. А теперь, когда лесов здесь не стало, реки обмелели, на те места, где рос могучий лес, надвигаются пески, а вода повсюду иссякает, отнимая у земли последние ее силы» (43, с.97). Все это сказывалось на очень многих сторонах быта и хозяйства. Голодала скотина, поскольку при нехватке дров топили соломой -основным кормом домашних животных большинства хозяйств (44, с.38). Сокраща­лась численность дичи, птицы, рыбы, лишаемых естественной среды обитания. В домостроении на смену качественному материалу все чаще приходили жерди и хво­рост: в частности, для скота вместо срубных хлевов сооружали плетневые полузем­лянки; срубные овины и риги заменяли простейшие овины-шиши (45, с.98,116). Ис­требление липы подрывало основы рогожно-кулеткацкого производства и т.д.
Итак, налицо заметные и существенные различия экологической среды отдель­ных районов Поволжья и Урала. В целом физико-географические условия, наряду с факторами социально-экономического и иного порядка, обусловили ХКТ поволжс­ких татар, в основе которого было пашенное земледелие, дополняемое животновод­ством и промыслами. В пределах ХКТ в различных районах края в силу местных экологических условий в хозяйстве, быту и культуре народа сложились специфичес­кие локальные черты. Таких отличий было тем больше, они резче выступали, чем дальше территориально проживали друг от друга группы татар. И, вместе с тем, по мере развития капитализма, увеличения отходничества, роста пролетариата и буржу­азии, строительства железнодорожной сети, увеличения влияния городской культу­ры и т.п., хозяйственные и этнокультурные различия начинают стираться. Причем, это закономерная тенденция: «... чем более развита социально-экономическая фор­мация, тем больше общих черт складывается в отдельных образах жизни и этничес­ких культурах» (46, с.19). В качестве примера можно привести распространение ев­ропейского костюма среди татар-горожан и, отчасти, селян; увеличивающееся вне­дрение городской обстановки в интерьере деревенской избы и т.д.
Если в целом поволжские татары входили в ХКТ пашенных земледельцев, то внутри отдельных локальных и этнографических подразделений народа земледелие имело ряд различий, обусловленных особенностями экологической среды, социальными, экономическими и иными условиями. Особенно значимыми, и не только для земле­делия, но и различных аспектов материальной культуры народа, были различия в способах восстановления плодородия почв (систем земледелия).
В середине XIX- начале XX в. у татар в разных районах Поволжья и Урала господ­ствовали паровая и залежно-переложняя системы земледелия (карта 2). Первая из них, в силу свойственных ей агротехнических особенностей, тяготела к лесной и северной части лесостепной зоны и позволяла с относительно небольшими энергетическими и финансовыми затратами эксплуатировать малоплодородные почвы лесного типа. За-лежно-переложная система земледелия отличалась экстенсивностью. Некогда господ­ствовавшая на широком пространстве лесостепи Поволжья, к концу XIX в. она сохра­нилась лишь в Заволжье, Южном Приуралье и Зауралье. Эту территорию расселения татар отличали две особенности: преимущественное вхождение в лесостепную и степ­ную зону и удовлетворительное землеобеспечение, то есть два основных условия су­ществования залежно-переложной системы земледелия. Однако экологическая среда в данном случае играла скорее косвенную роль; в тех же почвенно-климатических усло­виях в южных уездах Оренбургской губернии у многоземельных оренбургских каза­ков-татар господствовала переложная система, у татар - государственных крестьян, заметно хуже обеспеченных землей - паровая (47, с.20). Здесь уместно будет привести замечание Я.В.Чеснова о том, что система земледелия - прежде всего исторически сло­жившаяся система, с относительной экологической независимостью (48, с.69).
В тесной и прямой зависимости от господствующего способа восстановления пло­дородия почв были типы применявшихся пахотных орудий. Особенно заметно эта взаимосвязь прослеживается в середине XIX в., поскольку позднее на северо-востоке и востоке Урало-Поволжской ИЭО широко распространяются усовершенствованные сохи - односторонки и полусабаны, обладающие качествами орудий плужного и со­шного типа и, поэтому, с одинаковым успехом применявшиеся в разных почвенных районах и при разных системах земледелия. А в середине XIX в., как, по-видимому, и ранее, орудия сошного типа, прежде всего двузубая соха с перекладной полицей, по своим конструктивным особенностям предназначенная для обработки лесных участ­ков и старопахотных пашен, тяготели к лесной и лесостепной зонам с господствовав­шей паровой системой земледелия (карта 2). Напротив, ареал орудий плужного типа - поволжского сабана - предназначенных для подъема степных черноземных залежей и перелогов совпадает со степной зоной и ареалом переложной системы земледелия.
В большой степени от природных условий зависело территориальное распростра­нение одной из ведущих полевых культур земледелия татар - озимой ржи. Ее ареал практически совпадает с лесной и лесостепной зонами (карта 2) и это не случайно: в степной зоне юго-восточных районов с континентальным климатом, зимними холода­ми и незначительным снежным покровом (на Урале осадков больше, но снег сдувается со склонов ветрами) почва сильно промерзает, что затрудняет или делает невозмож­ным возделывание озимых культур (49, с.36). Кроме того, в лесной зоне с коротким летом и пониженной суммой активных температур посевы озимых позволяют сокра­щать цикл отдыха земли на треть (озимое + яровое + пар) при трехполье по сравнению с двупольем (яровое + пар). Была и другая закономерность: посевы озимых, лучше использующих осенне-весеннюю влагу и меньше страдающие от сорняков, удаются лучше; но большинство хлебов поспевает слишком поздно, чтобы успеть подготовить почву под озимой посев - отсюда неизбежный перерыв и необходимость трехполья (22, с.166). Следует назвать и третью причину совпадения изопрагмы ареала озимой ржи с северной границей степной полосы: юго-восточные и восточные районы со вто­рой половины XIX в. были зоной товарного земледелия, ориентированного на возде­лывание пшеницы, вытеснявшей с полей имевшую лишь местный спрос и продоволь­ственное значение озимую рожь. Пшеница требовала плодородных почв с хорошей механической структурой (чего не могли обеспечить выпаханные пашни трехполья с недостаточным удобрением в лесной и лесостепной зоне), поэтому ее ареал в конце XIX- начале XX вв. совпадает с ареалом залежно-переложной системы земледелия.
Можно говорить о двух комплексах агрокультуры, к концу XIX - началу XX вв. сложившихся у поволжских татар под влиянием экологической среды, социально-экономических условий, развития капитализма и иных причин. Первый из них тяго­теет к лесной и лесостепной зонам и отличается суммой признаков (паровая трех­польная система земледелия, орудия сошного типа, озимая рожь), в разное время привнесенных в земледелие татарского народа и его предков. Второй комплекс, ло­кализованный в степной зоне по ряду параметров (залежно-переложная система зем­леделия, плуг, культура пшеницы) можно считать более традиционным для агрокуль­туры татар, восходящим к отдаленному прошлому народа (28, с.162).
Экологическая среда оказывала влияние и на локализацию отдельных видов про­мыслов у татар. Лесные промыслы : рубка леса, лесосплав, лесохимия, изготовление рогож и т.д., разумеется, тяготели к лесным районам. Так, в Приуралье и на Урале у татар были развиты лесоразработка, мочальный и рогожный промыслы, в зауральс­ких сосновых и березовых рощах - выжигание угля и выгонка смолы и дегтя (50, л.9об.-10; 51, с.68). Лесные промыслы в этих районах стимулировались нуждами про­мышленности: уральские металлургические заводы работали исключительно на дре­весном угле, а деготь и рогожи предназначались для заводских гужевых перевозок. Другим районом концентрации лесных, лесохимических и деревообрабатывающих промыслов было лесистое Предкамье, где сказывалась и близость крупных торговых и промышленных центров - Казани, Нижегородской ярмарки и крупнейшего Волжс-ко-Камского транспортного пути. Те же природные условия обусловили в Приуралье добычу строительного камня, мела и т.п..
Хорошо прослеживается зависимость между экологической средой и пчеловодством, особенно бортевым. Бортничество непременно подразумевало наличие массивов ста­рого глухого леса, поэтому в отдаленном прошлом оно было широко распространено в лесной зоне. Так, в XVI-XVII вв. в Темниковском уезде находились многочисленные бортные ухожеи, принадлежавшие мордве, татарам и русским (52, с.5). Прежде здесь были обширные леса, позднее сильно вырубленные. Вместе с ними исчезали и борти. Поэтому, к середине XIX в. бортничество сохранилось в основном в лесистом Пермс­ком и Башкирском Приуралье. Не случайно, И.Ф.Штукенберг писал: «... все татары в Усть-Ике от Камы до Бугульмы имеют хорошее пчеловодство» (53, с.15). К концу XIX в. по мере сокращения лесов, вырубаемых для нужд промышленности, бортевое пче­ловодство в Приуралье также приходит в упадок и сменяется пасечным.
Способы и приемы охоты, особенно в Приуралье и Зауралье, также во многом зависели от ландшафта конкретного района. В лесной зоне преобладали пассивные виды охоты - устройство ловчих ям, самострелов, постановка петель, пастей, капка­нов, привлечение зверя и птицы приманкой и т.п. (25, с.457; 54, с.17; 55, с.409-423). В степной полосе на открытых пространствах практиковали активные способы охоты: верхом на лошади, ловчими птицами и пр. Пассивные способы охоты у татар явно тяготеют к лесной охотничьей традиции: они характерны многим народам Сибири, а активные - восходят к степным приемам охоты.
Одной из причин возникновения локального многообразия хозяйства и культуры было освоение новых территорий и адаптация к местным условиям, что было след­ствием активных переселенческих движений татар: на протяжении второй половины XVI-XIX вв. шло массовое переселение татар в основном в Приуралье, Урал и Ниж­нее Поволжье. В итоге к началу XX столетия в восточных, юго-восточных и южных районах края образовалась почти миллионная группа поволжских татар (8, табл.3). Миграция представителей этноса в эти районы имела множество последствий.
Л.Н.Гумилев справедливо отмечал, что при миграции «в подавляющем большин­стве случаев способность к адаптации весьма ограничена», что обусловлено стерео­типами в области хозяйственной культуры, сельском зодчестве и т.д. По этой причи­не переселенцы стремились обосноваться в районах, в физико-географическом отно­шении напоминавших прежние места их обитания (56, с.94). Татары-мишари по воз­можности переселялись в Башкирское Приуралье, ландшафт которого напоминает Окско-Сурское междуречье; татары Предкамья - в близкую экологическую среду Восточного Закамья и Пермского Приуралья. В культуре переселенцев сохранялись и продолжали развиваться общие традиции, характерные для коренной территории. Так, присущие домостроительству пермских татар «северные» черты корнями ухо­дят в строительную культуру Заказанья, откуда шло заселение приуральских райо­нов. А у татар-мишарей южной части Осинского и Красноуфимского уездов хорошо просматриваются лесостепные элементы зодчества, подобные традициям южных уездов Окско-Сурского междуречья (57, с.73-74,76). Природной же средой Приура-лья обуславливались только некоторые, преимущественно второстепенные и локаль­ные особенности усадеб и построек переселенцев.
Более контрастным был ландшафт для татар, выходцев из Предкамья и Среднего Поволжья, переселившихся в Южное Приуралье и Нижнее Поволжье, из лесной в степную и полупустынную области. Помимо новых экологических условий, пересе­ленцы попадали в этнокультурное окружение местного населения, часто находивше­гося в различной степени родства с поволжскими татарами, но значительно отличав­шегося хозяйственными и культурно-бытовыми традициями. С течением достаточно длительного времени у переселенцев происходили изменения в хозяйстве и матери­альной культуре, причем степень и глубина трансформации находились в прямой зависимости от различий в экологической среде старых и новых районов обитания.
В непривычном ландшафте домостроительство отличало многочисленные ново­введения. Рельефно, например, виден процесс адаптации строительной техники «лес­ного» типа у татар, переселенцев из Предкамья, в лесостепной и степной зоне При-уралья. Здесь в основе формирования усадеб и построек лежит природообразующий фактор, и лишь затем - этнически окрашенные черты (57, с.82-83,85-86). Помимо экологического фактора на сложение местной строительной культуры оказали влия­ние и межэтнические контакты как с окружающим населением, так и между предста­вителями двух субэтносов татар. Не случайно в районах чересполосного проживания (Уфимская губерния, Бугульминский и Бугурусланский уезды Самарской губернии) самобытные черты в зодчестве казанских татар и татар-мишарей оказались в значи­тельной степени стертыми (57, с.77-78).
Приуральские группы татар в новых местах расселения в той или иной мере вели земледельческое хозяйство. Но значительное место в структуре их хозяйства имело ско­товодство (47, с.17-19; 58, с.78). В отличие от крестьян, занимавшихся преимущественно земледелием, оренбургские и верхнеуральские казаки скотоводство практиковали наря­ду с земледелием и держали заметно большие стада скота, причем, не только крупного рогатого, но и лошадей и овец (59, с.2-3). Многочисленное стадо определяло и специфи­ческие формы содержания скота: даже при обилии сенокосов невозможно было загото­вить достаточное количество кормов впрок, поэтому скот с весны и до осени содержали на подножном корму (щэйлэу), а лошади и овцы зимой и тебеневали (кышлау). Потреб­ность в уходе за скотом, заготовке молочных продуктов обусловили массовый выход населения с домашней птицей, необходимым скарбом и т.д. на летовки - щэйлэу, где жили на заимках - утар. Вблизи пастбищ располагались и участки пашни; здесь же про­изводили весь цикл агротехнических работ, возвращаясь в постоянные населенные пун­кты уже с зерном. Изменения в структуре хозяйства повлекли инновации и в материаль­ной культуре: распространение полуземляных построек для скота, примитивных жилищ на заимках, увеличение доли продуктов животноводства в рационе питания и т.д.
Еще в большей степени скотоводство превалировало у мещеряков и тептярей. В первой половине - середине XIX в. основу хозяйства тех и других составляло не по­леводство: «... у башкир же и тептярей, в особенности в Верхнеуральском уезде, зем­леделие в младенчестве» (60, л.25об.). В это же время И.Дебу отмечал, что мещеряки и башкиры Уфимского уезда, а также татары и тептяри Верхнеуральского уезда зем­леделием почти не занимаются, предпочитая скотоводство, пчеловодство и охоту (61, с.55,58). Так же, как и казаки, тептяри и мещеряки держали много лошадей и овец, тебеневавших зимой; а тептяри Тептяро-Учалинской вол. Верхнеуральского уезда на летовках ставили и юрты (62; 63, с.43-62).
Правомерен вопрос, почему татары - земледельцы, переселившись на Урал и при­уральские районы, обратились к животноводству с элементами кочевого скотоводче-ства. Вероятно, сказались древние скотоводческие традиции, в различной степени и формах сохранившиеся в культуре поволжских татар: это и любовь к коню и домаш­ним животным вообще; и умелая обработка продуктов скотоводства - кожи, шерсти; разнообразные способы заготовки впрок молочных продуктов и другое (64, с.17). В данном случае мы встречаемся с регенерацией скотоводческих традиций, восходя­щих как к протоболгарскому прошлому предков татарского народа, так и средневе­ковым, эпохи Золотой Орды и Казанского ханства, включениям кипчако-ногайского элемента (65, с.79), возродившихся в благоприятных природных условиях (многозе­мелье; пересеченная местность, затруднявшая земледелие, но позволявшая кругло­годичный выпас скота на подножном корме). По видимому, сказалась и поздняя ин­корпорация в среду татар-переселенцев групп кочевников ногайцев и калмыков, про­исходившая уже в новых районах расселения татар (66, с.23; 67). Имело место и этно­культурное влияние кочевых соседей - башкир и казахов: не случайно современники не разделяли хозяйство башкир и мещеряков (61, с.55). Чертами кочевого хозяйства и быта особенно отличались мишари: Н.Попов о мещеряках Пермской губернии пи­сал, что «нравственным состоянием» они похожи на башкир, зимой живут в юртах, летом в вежах (68, с.105). В середине XIX в. И.Штукенберг отмечал, что в отличии от татар - «рачительных земледельцев», у мещеряков земледелие - ничтожно (53, с.12). Суммируя сказанное, можно считать, что в иных экологических условиях в многозе­мельном Приуралье у переселенцев-татар, особенно мишарей возродились и усили­лись древние традиции скотоводческих форм хозяйства и быта.
Более того, в Приуралье у татар складывался иной комплекс хозяйства, иное соче­тание отраслей хозяйственной деятельности, особенностей агрокультуры и т.п. Об­ращает внимание совпадение ареалов преобладания залежно-переложной системы земледелия и скотоводства с элементами кочевничества (карта 2). Это закономерно: в обоих случаях требовались обширные земельные пространства, хозяйственное ис­пользование которых не было бы стеснено жесткими регламентациями (администра­тивными, общинными); они же хорошо дополняли друг друга - залежи служили се­нокосами и выгонами и наоборот.
Иной и значительно более выразительный пример смены одного ХКТ другим пред­ставляют астраханские татары, прежде всего та их часть, которые в XVIII в. со вре­мен персидского похода Петра I осели в низовьях Волги в Астраханском крае. Хоро­шо известны районы исхода представителей двух субэтносов поволжских татар: ка­занских Казанской и Симбирской губерний и мишарей Пензенской губернии. В дан­ном случае мы имеем редкую возможность наблюдать, как происходила трансфор­мация ХКТ пашенных земледельцев в другой ХКТ.
Первым этапом на пути на юг у одной из групп переселенцев был Каменный Яр близ Царицина - Волгограда. В экологических условиях, ещё напоминавших средне-волжские районы, хозяйство местных жителей принципиально мало пока отличалось от хозяйства крестьян Казанской или Пензенской губерний. В его основе также было пашенное земледелие, дополняемое животноводством и промыслами. Новым, на уров­не вспомогательных отраслей хозяйства, было рыболовство, бахчеводство и садо­водство. Но уже на следующем и окончательном месте расселения в прикаспийских полупустынных и, одновременно, заливных лиманных землях происходит полная трансформация ХКТ. От земледелия остается лишь возделывание в небольших раз­мерах проса, а основу хозяйства составляют скотоводство, рыболовство и бахчевод­ство (32, с.34-38; 69, л.361). На смену ХКТ подействовали прежде всего два фактора. Во-первых, специфическая экологическая среда района: жаркий и сухой климат по­лупустыни и продолжительные весенние разливы дельты Волги заметно затрудняли ведение привычного пашенного земледелия. Даже посевы проса велись на осушае­мых с большими затратами при помощи обваловки участках ильменей. В то же время местные условия особо не препятствовали разведению скота и, тем более, делали чрезвычайно выгодным выращивание арбузов - важной продовольственной, фураж­ной и торговой (меновой) культуры местного населения. А бескрайние водные про­странства Волги и Ахтубы, лиманы и заливные ильмени предоставляли практически безграничные возможности для рыболовства.
Показательны особенности трансформации культуры астраханских татар-пересе­ленцев: за сравнительно небольшой исторический срок - 250-300 лет - в новых эколо­гических условиях прежде всего видоизменилось хозяйство, в меньшей степени -жилище. Переселенцы, по возможности, придерживались традиционной кухни и про­дуктов питания; с этой целью рыбу и арбузы обменивали у земледельцев Северного Кавказа и Кубани на зерно и муку.
Пример астраханских татар-переселенцев может служить некоей моделью харак­тера и направления трансформации культуры в новых экологических условиях. Оче­видно, что географическая среда определяет ориентацию в хозяйственной деятель­ности. Но едва ли правомерно считать, что смена хозяйственной культуры неизбеж­но сопровождается сменой быта и культуры вообще (70, с.96). Вслед за Н.А.Бутино-вым и Ю.Н.Куражсковским (2, с.97; 26, с.5) следует признать, что влияние географи­ческой среды зависит и от уровня развития этноса: чем выше последний, тем менее сказываются природные условия на культуре этноса. Поэтому, у астраханских татар при почти полной смене ХКТ мало изменились образ жизни и культура, причем, не только духовная, но и материальная. В этом проявилась и этническая инерция.
* * *
Таким образом, природные условия Поволжья и Урала для татарского народа, в XIX - начале ХХ вв. имевшего преимущественно сельскую локализацию и относив­шегося к ХКТ пашенных земледельцев, играли важную роль и сказывались на мно­гих сторонах хозяйства, быта и культуры.
Особенно тесно связанными с экологической средой были хозяйство и хозяйствен­ная культура. Наглядно видна зависимость между ландшафтом и жилищем, причем влияние природных условий на поселения и усадьбы часто выступало опосредовано через особенности хозяйства и быта. Менее явственна, хотя и несомненна, обуслов­ленность экологической средой характера одежды, пищи и т.д. Даже некоторые эле­менты духовной культуры - обряды земледельческой тематики, например, зависели от окружающей природы.
Вхождение поволжских татар в ХКТ пашенных земледельцев лесной и лесостеп­ной полосы и в Волго-Уральскую ИЭО обусловило в значительной степени унифи­кацию хозяйства, быта и культуры народа. Причем, прослеживается обратная зави­симость: более всего самобытных, этнически окрашенных черт сохранилось в духов­ной культуре, пище, одежде, меньше - в жилище. Почти отсутствуют подобные эле­менты в хозяйстве. Наблюдаемые ареальные и локальные особенности хозяйствен­ной культуры были предопределены в большинстве случаев зональными различия­ми ландшафта. Лишь второстепенные элементы: некоторые сельскохозяйственные культуры, клади снопов и т.д. имели этническую специфику. Точно так же в основе народного зодчества лежал природный фактор; отдельные субэтнические и террито­риальные особенности в поселениях и жилищах просматриваются только в конст­руктивных деталях, декоре, интерьере и т.п. Подобные черты либо отражали соб­ственные этнические традиции, либо были результатом инокультурного влияния.
Заметные изменения в хозяйстве, в меньшей степени - в быту и культуре, происхо­дили при миграциях татар в новые географические южные и юго-восточные районы. Под воздействием местных природных условий и окружающего населения происхо­дит трансформация хозяйственной культуры. Так, на южном Урале у переселенцев значительно возрастает роль животноводчества, отчасти под влиянием местного полу­кочевого населения, отчасти вследствие регенерации давних скотоводческих традиций народа. В контрастно отличающихся экологических условиях Нижнего Поволжья у переселенцев-татар происходит почти полная смена ХКТ: помимо земледелия основ­ными занятиями становятся скотоводство, бахчеводство и рыболовство. Но материаль­ная и, особенно, духовная культура переселенцев отличалась известной этнической инерцией и оказалась в значительно меньшей степени подвержена трансформации.


1. Гумилев Л.Н. О термине «этнос» //Доклады отделений комиссии Географического обще-
ства СССР. Этнография. Л., 1967. Вып.3. С.3-17.
2. Бутинов Н.А. Проблема «природа-культура» в этнографической науке //Роль географического
фактора в истории докапиталистических обществ (по этнографическим данным). Л., 1984.
3. Андрианов Б.В., Чебоксаров Н.Н. К истории хозяйственно-культурной дифференциации
человечества //IX Международный конгресс антропологических и этнографических наук (Чикаго, сентябрь, 1973). М., 1973. Вып.97. С.2-11.
4. Левин М.Г., Чебоксаров Н.Н. Хозяйственно-культурные типы и историко-этнографичес-
кие области //СЭ, 1955. № 4. С.4-12.
5. Вечеслав Н. Экономический быт крестьян Казанской губернии //Труды Казанского губер-
нского статистического комитета. Казань, 1870. Вып. 1-2.
6. Козлов В.И. Жизнеобеспечение этноса: содержание понятия и его экологические аспекты
//Этническая экология: Теория и практика. М., 1991.
7. Андрианов Б.В. Хозяйственно-культурные типы и исторический процесс //СЭ, 1968. № 2.
С.23-33.
Исхаков Д.М. Введение в историческую демографию волго-уральских татар. Казань, 1993.
Рубинштейн Н.Л. Сельское хозяйство России во второй половине XVIII в. (Историко-экономический очерк). М., 1957.

Яцуньский В. П. Основные этапы генезиса капитализма в России //Социально-экономи­ческая история России XVIII-XIX вв. Избранные труды. М., 1973.
Андрианов Б.В., Чебоксаров Н.Н. Хозяйственно-культурные типы и проблемы их кар­тографирования //СЭ, 1972. № 2. С.8-15.
Чеснов Я.В. О социально-экономических и природных условиях возникновения хозяй­ственно-культурных типов (в связи с работами М.Г.Левина) //СЭ, 1970. № 6. С.3-25.
Кузеев Р.Г. Этнические процессы и ступени консолидации тюркских и финно-угорских народов Волго-Уральского региона (эпохи феодализма и капитализма). Препринт докла­да. Уфа, 1887.
Щапов А.П. Сочинения. СПб., 1906. Т.2.
Новиков Ю.Ф. О некоторых закономерностях развития техники обработки почвы в Рос­сии //Материалы по истории сельского хозяйства и крестьянства СССР. М., 1962. Сб.У
Чебоксаров Н.Н., Чебоксарова И.А. Экология и типы традиционного сельского жилища
//Типология основных элементов традиционной культуры. М., 1984.
17. Подольский Р. Дети Земли. М., 1977.
18. Татары. М., 2001.
Этнокультурные процессы в Поволжье и Приуралье (до середины 1980-х годов). Чебок­сары, 1991.
Сборник статистических сведений по Самарской губернии. Отдел хозяйственной статис­тики. Бугульминский уезд. Самара, 1887. Т.5.
Нифонтов А.С. Зерновое производство России во второй половине XIX в. По материалам ежегодной статистики урожаев Европейской России. М., 1974.
Ермолов А.С. Культурные районы в России и русские севообороты //Сельское хозяйство и лесоводство, 1873. Июнь. С.161-166.
Дулов А.В. Географическая среда и история России. Конец XV - середина XIX вв. М., 1983.
Историко-статистическое описание церквей и приходов Казанской епархии. Мамадыш и Мамадышский уезд. Казань, 1904. Вып.\П.
Черемшанский В.М. Описание Оренбургской губернии в хозяйственно-статистическом, этнографическом и промышленном отношениях. Уфа, 1859.
Куражсковский Ю.Н. Очерки природопользования. М., 1969.
Воейков А. Людность селений Европейской России и Западной Сибири. СПб., 1909.
Халиков Н.А. Земледелие татар Среднего Поволжья и Приуралья XIX - начала ХХ вв. М., 1981.
Рабинович М.Г. Древний ландшафт и жилище //СЭ, 1969. №2. С.42-60.
Мухаметшин Ю.Г., Халиков Н.А. Поселения, усадьбы, строительная техника жилища (конец XIX - начало XX вв.) //Пермские татары. Казань, 1983. С.42-67.
Мухамедова Р.Г., Мухаметшин Ю.Г. Жилище чепецких татар в конце XIX- начале XX вв. //Новое в этнографических исследованиях татарского народа. Казань, 1978. С.30-59.
Халиков Н.А. Средневолжские татары в Астраханском крае: традиции и инновации в хозяйственной культуре //Астраханские татары. Казань, 1992. С. 33-48.
Слободин В.М. О кризисе трехполья в России в XIX в. //Ежегодник по аграрной истории Восточной Европы 1966 года. Таллин, 1971. С.280-287.
Ковальченко И.Д. Динамика уровня земледельческого производства России в первой половине XIX в. //История СССР, 1959. №1. С. 53-79.
Природа и население России. СПб., 1906. Ч.3. Вып. 2.
Сборник статистических сведений по Самарской губернии. Отдел хозяйственной статис­тики. Бузулукский уезд. Самара, 1885. Т.3.
Данилова Л.В. Преобразование природного в социальное при натуральной системе про­изводственных сил //Проблемы взаимодействия общества и природы. (Тезисы I Всесоюз­ной научной конференции). М., 1978.
Кабузан В.М. Изменения в размещении населения России в XVIII -первой половине XIX вв. (По материалам ревизий). М., 1971.
Латышев Н. Земледелие и ремесленная промышленность государственных крестьян Уд­муртии в первой половине XIX века //Записки Удмуртского НИИ языка, литературы и фольклора при Совете министров Удмуртской АССР. Ижевск, 1951. Вып.15.
Смыков Ю.И. Животноводство Среднего Поволжья в период капитализма (60-90-е годы XIX в. ) //Исследования по историографии Татарии. Казань, 1978. С.98-113.
Лукьянов П.М. История химических промыслов и химической промышленности России до конца XIX в. М., 1951. Т.Ш.
Цейтлин М.А. Лесная промышленность России и СССР. (Экономические очерки). Лесо­заготовки и лесопиление крепостной России. Л.,1940.
Энгельгарт А.П. Черноземная Россия. Очерк экономического положения края. Саратов, 1902.
Материалы для сравнительной оценки земельных угодий в уездах Казанской губернии. Свияжский уезд. Казань, 1886. Вып.!
Сборник статистических сведений по Самарской губернии. Отдел хозяйственной статис­тики. Ставропольский уезд. М., 1884. Т.2.
Марков Г.Е. Функции этнической культуры в системе образа жизни и жизненных укла­дов //Методологические проблемы исследования этнических культур. Материалы сим­позиума. Ереван, 1978.
Халиков Н.А. Территориальные и этносоциальные особенности традиционного хозяй­ства татар Урала и Приуралья //Приуральские татары. Казань, 1990. С. 19-28.
Чеснов Я.В. Социально-экономические уклады и традиции в агроэтнографии //СЭ, 1972.
№4. С. 64-72.
Халиков Н.А. Хозяйство татар Поволжья и Урала. Середина XIX- начало XX вв. Казань, 1995.
Государственный архив Оренбургской обл., ф.168, оп1, ед.хр.40;
Миронова О. География Уфимской губернии. Краткое описание Уфимской губернии в физическом, этнографическом, промышленном и административном отношениях. Уфа, 1907.
Черменский П.Н. Культурно-исторический очерк Тамбовской губернии. Тамбов, 1926. Вып.!
Статистические труды И.Ф.Штукенберга. Т.1. Описание 24 губерний. Gr.XV. Описание Пермской губернии. СПб., 1858.
Луппов П.Н. Приуральский край. Сборник для народного чтения. СПб., 1902.
Орлов А.П. Отчет о действиях Казанского губернского статистического комитета за 1885 и 1886 годы. Казань, 1888. Вып.П.
Гумилев Л.Н. Этнос как явление //Доклады отделений и комиссий географического об­щества СССР. Этнография. Л.,1967. Вып.3. С.90-107.
Мухаметшин Ю.Г. Общетерриториальные и локальные комплексы усадеб и построек татар Приуральского региона //Приуральские татары. Казань, 1990. С.71-92.
Торговля и промышленность Европейской России по районам. Уральская полоса. СПб., 1911. Вып.У
Торговля и промышленность Европейской России по районам. Юго-восточная скотовод­ческая и рыболовная полоса. Спб.,1911. ВыпУ!
Государственный архив Оренбургской области. Ф.6, оп.8, ед.хр.117.
Дебу И. Топографические и статистические описания Оренбургской губернии в нынеш­нем ее состоянии. М.,1837.
Адельгужин А.А. Сближение наций (Из истории Учалинского района) //Серп и молот, 1985. № 152.
Военно-статистическое обозрение Российской империи. Военно-статистическое обозре­ние Оренбургской губернии. СПб.,1848. ^XIV Ч.2.
Халиков А.Х. Татарский народ и его предки. Казань, 1989.
Кузеев Р.Г. Народы Среднего Поволжья и Южного Урала. Этногенетический взгляд на историю. М., 1992.
Материалы по историко-статистическому описанию Оренбургского казачьего войска. Оренбург, 1904. Вып.5.
Стариков Ф.М. Откуда взялись казаки (исторический очерк). Оренбург, 1884.
Попов Н. Хозяйственное описание Пермской губернии, сообразно напечатанию Санкт-Петербургского вольного экономического общества, сочиненное в 1802 и 1803 г. в г.Пер­ми. Пермь, 1904. Ч.2.
Государственный архив Астраханской обл., ф.857, оп.1, ед.хр.26.
Козлов В.И. Этнос и территория //СЭ, 1977. № 3.
Глава 2. Этносоциальные особенности хозяйственных традиций волго-уральских татар

В сложении особенностей хозяйства, помимо экологической среды, особенно тес­но связанной с земледелием, животноводством, охотой, рыболовством, важную роль играли иные факторы, прежде всего - социально-экономические и политические. Очень многое в хозяйстве и хозяйственной культуре поволжских татар: ориентация на те или иные сферы и виды деятельности, этнические (на уровне субэтносов или локальных групп) и территориальные различия зависело от социального и экономи­ческого положения крестьянства в феодальном обществе и особенностей распрост­ранения капитализма; от форм землепользования и размеров наделов, степени тяже­сти повинностей и податей и др. Рассмотрение некоторых из этих факторов - условий формирования облика хозяйства татар Поволжья и Урала, направление и степень их влияния и составляет цель и содержание настоящей главы.
Объектом исследования служат этносоциальные особенности хозяйства представите­лей двух крупных субэтносов народа: казанских татар и татар-мишарей. В силу ряда при­чин, о чем речь пойдет ниже, для первых ограничимся территорией Среднего Поволжья и Предкамья, для мишарей - Окско-Сурским междуречьем. Касимовские татары, имевшие сложный социо- и этногенез на основе казанско-татарских, мишарских и кипчако-ногайс-ких компонентов, к затрагиваемым нами вопросам имеют меньшее отношение.
Татары Поволжья и Урала в середине XIX - начале XX вв. в социально-экономичес­ком аспекте находились на стадии формирования нации. В недрах татарского обще­ства утверждался капиталистический уклад. Производительные силы этноса достигли достаточно высокого уровня развития в торговле и промышленности (образование фаб­рично-заводских предприятий наряду с прежними мануфактурами, активное торговое предпринимательство и т.д.); в сельском хозяйстве развивались рыночные отношения, сопровождавшиеся порайонной специализацией. Оформлялись капиталистические производственные отношения, выражавшиеся в росте торгово-промышленной и зем­ледельческой буржуазии, промышленного и аграрного пролетариата.
Россия прошлого была сельскохозяйственной страной: в 1913 г. доход от сельского хозяйства составлял 4,6 млрд. руб., от промышленности - 2,3 млрд. руб.(1, с.205). С соци­ально-экономической точки зрения земледелие и крестьянскую промышленность отли­чали мелкобуржуазный, мелкотоварный уклад, выражавшийся соединением рабочей силы и средств производства (2, с.64). Все это было отражением особенности развития капита­лизма в России: в сельское хозяйство, прежде всего - в земледелие, рыночные отношения проникли значительно позднее, чем в промышленность; торгово-предпринимательское
земледелие и животноводство начинают развиваться преимущественно в пореформен­ный период и в тех районах, где для этого существовали благоприятные условия.
Крупные промышленники и купцы-татары сосредотачивались в немногих эконо­мических центрах: Казани, Касимове, Уфе, Оренбурге, Троицке и т.д. Подавляющая часть, около 95% татар Поволжья и Урала, в том числе и торговцы, проживала в сельс­кой местности. Такое положение, по крайней мере - юридически, зафиксировано в ма­териалах Первой всеобщей переписи Российской империи 1897 г. Из этой среды выш­ло немало видных предпринимателей. Так, крестьянин Старо-Тимошкинского приказа Симбирской губ. А.Акчурин начинал со скупки и перепродажи шерсти, а его сыновья в середине XIX в. стали крупными купцами и фабрикантами (3, с.5-6). Или оренбургс­кий купец-миллионер А.Хусаинов, будучи крестьянином, начинал с лоточной торгов­ли (4, с.35-36). Но, повторимся, общим для почти всех татар разных социальных и иму­щественных категорий была принадлежность к крестьянскому сословию.
Из сельских татар 88,7%, по данным той же переписи, основным видом хозяй­ственной деятельности назвали земледелие, остальные - другие виды заработков вне своего надела. Учитывая несовершенство переписи, число занятых неземледельчес­кими промыслами должно было быть большим: в Европейской России даже в сере­дине XIX в., по данным статистических исследований, многие крестьяне только чис­лились таковыми, круглый год или большую его часть занимаясь промыслами, мест­ными кустарными ремеслами, отходничеством, торговлей и т.д. (5). Однако специ­фика татарского общества состояла в том, что и мелкая сельская буржуазия и мало­имущие бедняки, тем более - среднее крестьянство, не порывали с сельскохозяйствен­ным производством. Очень часто сторонние, вне своего надела приработки служили средством поддержать именно крестьянское земледельческое хозяйство. Характер­ный пример: основой существования сельских касимовских татар (Рязанская губ.) была хорошо оплачиваемая частная служба в С.-Петербурге и других крупных горо­дах. Но где бы они ни работали, всегда возвращались домой в определенный срок к началу земледельческих работ (6,с.343,406; 7,с.45-46).
Преимущественно сельскую локализацию имел и такой важнейший вид хозяйствен­ной деятельности татар, как различные промыслы. В силу известных причин (см. ниже), крупной фабрично-заводской (условно говоря - «городской») промышленности повол­жские татары почти не имели. Большинство ремесленных промыслов, в том числе ори­ентированных на широкий рынок, будучи «деревенскими», во многом определялись местными природными и социально-экономическими условиями. Не были исключе­нием и такой распространенный вид деятельности, как отходничество, а также мелкая и средняя торговля. Эти виды хозяйственной деятельности, зачастую не имея непос­редственно субэтнической специфики, характеризовались определенной пространствен­но-временной локализацией, а сравнение их с хозяйством других народов Поволжья и Урала позволяет увидеть некоторые национальные особенности.
Большинство поволжских татар в средние века и новое время подразделялись на две крупные категории: государственных (до XVIII в. - ясачных) крестьян и служилых людей. Первые этнически были преимущественно казанские татары - бывшее феодаль­но-зависимое население Казанского ханства и черносошные крестьяне русских писцо­вых книг. Служилое сословие в эпоху ханства составляли феодалы различных рангов (князья, беки, мурзы), а также тарханы, казаки и т.д., продолжая числиться таковыми и в Русском государстве до начала 2-й четверти XVIII в. Татары-мишари Окско-Сурско-го междуречья в прошлом почти исключительно были служилыми людьми.
Землепользование ясачных/государственных крестьян было общинным. После присоединения Поволжья с татарского тяглого населения поземельный налог взи­мался в форме ясака, восходившего к податной системе Золотой Орды и Казанского ханства (8, с.147-148,150-151; 9, с.327). В начале XVIII в. многообразные формы ис­числения податей были заменены подушным налогообложением и наделением зем­лей по ревизским душам мужского пола. Нововведение, в известной степени, поло­жительно сказалось на увеличении пашни, сняв экономические ограничения, посколь­ку прежнее обложение (по сохам) было поземельным и с увеличением распашки рос­ли подати (10, с.136; 11, с.7). В XIX в. по мере возрастания численности населения, сокращения надельной земли и прогрессирующего роста налогов землепользование и налогообложение по ревизским душам заменялось переделами по наличным ду­шам. Ранее других и в больших размерах новую форму вводили в Поволжье татарс­кие общины, страдавшие от малоземелья.
Служилое сословие у волго-уральских татар формировалось в отдаленном про­шлом. Служба основывалась на военно-ленном (сойюргальном) праве, восходившем через Казанское ханство и Золотую Орду к традициям восточного феодализма (12, с.104). В Русском государстве в эту категорию вошли представители татарской фео­дальной знати - князья, мурзы и др., а также выходцы из крестьян и служилых людей низшего разряда - казаков. Все они наделялись вотчинными и поместными правами, налоговым иммунитетом, причем правительство учитывало, что вотчины были обыч­ным видом кормления феодалов эпохи ханства (13, с.107).
Образование служилого сословия у казанских татар и мишарей происходило по разному. Феодальная знать в Казанском ханстве - князья, мурзы - имели вотчинные права, по социальному положению напоминая русских бояр. После падения ханства крупные феодалы исчезают: большая часть их была физически истреблена, некото­рые крестились и влились в состав русского господствующего класса. Поэтому в се­редине XVII в. в Казанском уезде известен лишь 31 мурза, причем у них вотчинные земли зачастую не превышали наделов ясачных крестьян (14, с.46-47). Немногочис­ленный слой служилых татар низшего разряда складывался преимущественно во 2-й половине XVI-XVII вв. из ясачных крестьян и размерами землевладения они мало отличались от последних (15, с.181).
Служилое сословие у татар-мишарей Окско-Сурского междуречья (мордовско-ме­щерские земли) формировалось параллельно сложению русского дворянства. В севе­ро-западной Новгородской и северо-восточной Владимиро-Суздальской Руси эта со­циальная группа начинает образовываться во 2-й половине XII-XIII вв. (16, с.36). Оче­видно, по мере включения с XIII в. мордовско-мещерских земель в сферу влияния и состав русского государства, практика верстания на службу начинает распространять­ся и на мишарей: уже в начале XIV в. местные князья - татары воюют на стороне рус­ских (16,с.41). В середине XV в. впервые упоминаются и служилые татары-казаки (16,с.43). До этого времени речь может идти лишь о наследственном и достаточно круп­ном вотчинном землепользовании. С XV в. на Руси начинает распространяться и поме­стная форма условного служилого землевладения (17,с.428), на основании которой вер­стались на службу и казаки. Изначально служилое сословие у татар-мишарей отлича­лось многочисленностью (15,с.94), что было следствием активной политики Русского государства (казанские, сибирские и ливонские войны) и непрерывных набегов степ­ных воинских людей. Начиная с золотоордынского времени, часть служилых татар Окско-Сурского междуречья составляли кипчако-ногайские, казанские, крымские вы­ходцы - феодальная знать с подвластными людьми: известные по документам «мор­довские беляки» по существу, князья-вотчинники, владевшие феодом по происхожде­нию безусловно, а не за службу (16,с.37). В составе Русского государства они, как и аристократия бывшего Казанского ханства, быстро обрусели. Гораздо более многочис­ленными были служилые мишари низшей группы. Будучи служилыми «по прибору» и юридически относясь к дворянскому сословию, на деле они составляли категорию по­мещиков без зависимого населения (поместья «с неживущей землей»), известных еще и как однодворцы. Часто при верстании служилый человек получал в поместье свою же собственную землю (15,с.94). Обычно размер реальной земельной дачи был мень­шим, чем поместный оклад. Подобные помещики в экономическом и хозяйственном отношениях мало отличались от окружающего податного населения. Особенно много их было среди темниковских мишарей (18,с.21-22; 19,с.397).
По мере укрепления Русского государства и изменения приоритетов во внутрен­ней и внешней политике, правительство все менее испытывает потребность в службе «инородцев» и берет курс на сокращение сословия служилых татар. Одним из мето­дов была насильственная христианизация: указы 1628; 1649, 1713 гг. запрещали му­сульманам владеть крещеными людьми; за отказ креститься отбиралось зависимое население, помещики переводились в однодворцы, в XVIII в. - в ясачные крестьяне. В 1724 г., а окончательно - в 1786 г. большинство служилых, как и государственные крестьяне, было обложено подушной податью. И хотя соционимы «мурза», «тархан» и другие сохранялись еще долго, с первой четверти XVIII в. служилое сословие татар в Окско-Сурском междуречье и Поволжье прекратило существование.
Важно напомнить, что при всем сходстве между служилыми казанскими татарами и мишарями было одно существенное отличие: последних насчитывалось значительно больше (в середине XVII в. служилых «инородцев» в Казанском уезде исчислялось 478 чел. (14,с.46), в мишарских землях - по меньшей мере 1700 чел. (20,с.56-57) и просуще­ствовали они дольше, чем служилые казанские татары. Большинство у казанских татар в это время составляло ясачное крестьянское население. Такое положение, как увидим ниже, не могло не отразиться на быте, культуре представителей двух субэтносов.
Часть представителей бывшей феодальной знати, не принявшая православия, пе­реходит в купечество. Не случайно, депутат Екатерининской законодательной ко­миссии 1767 г. отмечал, что служилые мурзы «издавна» производят торги (21,с.55).
Этот процесс усилился с разрешением во второй половине XVIII в. служилым людям переходить в торговое сословие: во второй четверти XIX в. татарских купцов в Ка­занской губ. насчитывалось 688 чел., в Рязанской -238, в Вятской - 126, в Нижегород­ской - 18, а в Сеитовой слободе Оренбургской губ. (1792 г.) - даже 1820 чел. (21,с.60), среди которых было немало выходцев из мурз, князей и других представителей вер­хнего слоя служилого сословия.
Как отмечалось выше, большая часть служилых татар, прежде всего - однодвор­цев, были переведены в государственные крестьяне, хотя по прежнему владели зем­лей по наследству (по четвертному праву); в XVIII в. они были введены в подушный оклад, а в XIX в. стали облагаться оброком. Переселившиеся в Приуралье и на Урал в XVII-XVIII вв. служилые татары, преимущественно этнические мишари, в 1799 г. вошли в состав иррегулярного башкиро-мещеряцкого войска, упраздненного в сере­дине XIX столетия. С этого времени и служилые мишари Приуралья официально были приравнены к государственным крестьянам.
Размеры крестьянского землепользования у татар Поволжья и Урала заметно разли­чались в отдельных районах и у разных категорий населения. Так, в конце XVIII в. норма надела для государственных крестьян была установлена в 15 дес. на душу, которая пол­века спустя была сокращена до 8 дес. В середине XIX в. земельный надел крестьян в Казанской губ. составлял около 6 дес., в Вятской губ.- 5 дес. (22, с.107; 23, с.169) Если в средневолжских губерниях в 1860 г. на душу приходилось 4 дес., то в 1900 г. - уже 2,4 дес. (24, с.150). Несколько лучше были обеспечены землей крестьяне Приуралья: в сере­дине XIX столетия - около 10 дес., в конце века - около 5 дес. (24, с.150; 25, с.111).
Изначально землевладение татарских служилых людей в массе не было крупным и уступало, например, поместьям русских дворян: в конце XVI в. русские служилые люди имели не менее 100 четвертей земли, татары - не более 15-20 четв., причем зачастую на пустошах и без крестьян (16, с.62). Различались размеры поместий и внутри сословия: в Казанском уезде лишь 5% служилых татар относились к крупным землевладельцам:с 40-100 и более четв.; 60% имели поместья менее 25 четв. (26, с.66). С течением времени вследствие правительственных мероприятий, направленных на ликвидацию службы нерусских народов, сокращается и землевладение служилых татар. Их четвертное землевладение было наследственным (земли жалованы по «фа­милиям») и спустя определенное время «с тех фамилиев уже великое число душ ум­ножилось» (27, с.389). Помимо демографического фактора - роста населения, семей­ных разделов на сокращении наделов сказывались продажи, заклады земли. Уже во второй половине XVII в. служилые татары жаловались, что из-за безземелья испыты­вают «в хлебопашестве великую нужду» (27, с.389). Так, из 90 темниковских служи­лых татар, упоминаемых под 1675 г., 70 чел. были однодворцами без крестьян; по меньшей мере 10 чел. вообще не имели земли; почти 30 чел. владели наделами в 1-6 четв. (0,5-3 дес.) (28, с.418-426). В Казанском уезде в это же время землевладение служилых татар в среднем составляло 2 дес. (26,с.19). Ограничивались в размерах наделы и без того немногочисленных средних землевладельцев: у саратовских слу­жилых татар, например, в ходе Генерального межевания рубежа XVIII-XIX вв. были отобраны все земли, кроме 15 десятин. В результате к концу XVIII в. землепользова­ние служилых и ясачных татар не только уравнялось, но и отличалось в меньшую сторону у служилых. По данным Генерального межевания у бывших ясачных крес­тьян - казанских татар в Лаишевском уезде на душу приходилось 12,8 дес., в Мама-дышском уезде - 11,8 дес., в Царевококшайском уезде - 14,8 дес., а у бывших служи­лых мишарей Сергачского уезда - 8 дес., Курмышского уезда - 6,6 дес. (29,табл.3). Размеры землевладения сокращались и в дальнейшем: в середине XIX в. в Симбирс­ком уезде у некоторых прежде служилых людей на душу приходилось менее десяти­ны земли (30,с.270). Помимо этой тенденции, развитие социального и имуществен­ного неравенства в бывшей служило-татарской деревне приводило к перераспреде­лению земельных наделов: в одном обществе разница в обеспечении землей могла колебаться от 11 до 422 четв. на владение (19,с.404).
Заметно выделялись количеством земли служилые татары Приуралья. Мишари здесь владели угодиями на правах собственности: указами 1818, 1832 и 1836 гг. раз­меры наделов им были определены в 30 дес. на душу; почти столько же земли имели татары-казаки. Даже к началу ХХ в. у тептярей и служилых татар Оренбургской губ. на наличную душу приходилось не менее 25 дес. Земли (25,с.111).
Выше упоминалось, что служилые татары, прежде всего - однодворцы - до тех пор, пока несли воинскую повинность, от денежных налогов и многих натуральных повинностей были освобождены. Как собственники земли, они не платили и фео­дальной ренты-оброка (государственный поземельный налог). Но по мере ликвида­ции служилого сословия, былые фискальные привилегии ликвидируются. В 1672 г. отменяются тарханные права. В 1724 г. бывшие служилые, переведенные в государ­ственные крестьяне, начинают, наряду с подушной податью, платить и оброк. Доль­ше всего привилегиями пользовались выходцы из бывших господствующих слов та­тарского общества. Так, татары Саратовской губернии, по происхождению мурзы и князья, отказались платить оброчную подать, когда правительство в конце XVIII в. попыталось сделать это (тем не менее, в 1872 г. были все же обложены поземельным налогом, как и государственные крестьяне) (19, с.395). Приуральские татары-казаки поземельный налог не платили вплоть до начала ХХ в., а приуральские мишари до ликвидации башкиро-мещеряцкого войска (середина XIX в.) податей не вносили вовсе.
Что касается ясачных (государственных) крестьян, то они, помимо подушной подати, за пользование землей издавна платили в казну оброк и выполняли ряд повинностей.
При всех социальных и местных различиях в размерах налогообложения, подат­ную политику правительства отличала тенденция к непрерывному росту налогов. В 1724 г. подушная подать составляла 0,74 руб., столетие спустя (в 1839 г.) - 3,3 руб.; за это же время сумма оброка выросла с 0,4 руб. до 3 руб. (9, с.248; 31, с.48-50). В 1886­1887 гг. подушная и оброчная подати были заменены выкупными платежами, в со­вокупности более чем на треть превышавшими прежние налоги. В итоге в середине -второй половине XIX в. на душу приходилось 10-20 руб. всевозможных выплат (19, с.418, 429; 32, с.41; 33, с.55-56). О тяжести податей свидетельствовали хронически растущие налоговые недоимки. В Казанской губ., например, в 1831 г., они достигали
2,5 руб. на душу (23, с.56); в татарских селениях Тетюшского уезда в 1883 г. - свыше 50 руб. на двор (34, с.33).
Заметный след в истории поволжских татар, прежде всего - мишарей, оставило учреждение в 1718 г. Казанского адмиралтейства и образование категории припис­ных к работам в корабельных лесах людей - «лашман». В лашманы записывали не­крещеных татар - преимущественно служилых мишарей Казанской, Нижегородской, Симбирской, Пензенской, Воронежской губ. (35, с.10). В год основания Адмиралтей­ства их насчитывалось 56 тыс. (27, с.233,234), столетие спустя - 234 тыс. чел. (27, с.236). Работа в корабельных лесах продолжалась на протяжении многих поколений татар. Верстались мужчины от 15 до 60 лет на шесть зимних месяцев из расчета 1 конный и 1 пеший с 9 дворов и один человек на год с 25 дворов (27, с.233,234). Опла­чиваемая чисто символически, лашманная повинность была, по сути, натуральной барщиной (36, с.125; 37, с.126). Инспектор по Адмиралтейству Свечин в 1762 г. пи­сал, что приписанные к корабельным лесам «претерпевают отягощение и разорение...». Сами лашманы в прошении к Екатерине II и в Сенат указывали «на тягостное изнуре­ние и бедность от употребления к тем работам» (38, с.54-55).
Приписка к корабельным работам была вторым, после насильственного крещения и лишения поместий, сильным ударом для служилых татар (15, с.115). Положение татар-лашман было еще сложнее, чем татар ясачных. Длительный отрыв часто на значитель­ные расстояния (по мере сокращения корабельных лесов в Казанской губ. лашман по­сылали в Вятскую, Костромскую губ. за 400 и более верст от места жительства), не позволял систематически заниматься каким-либо местным промыслом. В то же время это способствовало росту подвижности населения, развитию предприимчивости, со­циальной и хозяйственной активности, усвоению русского языка, что позднее отрази­лось в заметной мобильности мишарского населения, развитому у них отходничеству.
От размеров обеспечения землей, тяжести податного гнета или повинностей на­подобие лашманной и иных причин зависела хозяйственная ориентация крестьян­ства. Малоземелье в Среднем Поволжье, усугубляемое неплодородными выпахан­ными почвами, в сочетании с чрезмерными налогами вынуждало крестьян искать дополнительные, вне своего надела, приработки на стороне. Та же зависимость хоро­шо просматривается на примере русского крестьянства: наибольшее развитие про­мыслов у них приходилось на густозаселенные, со скудной истощенной почвой Мос­ковскую, Владимирскую, Костромскую, Ярославскую и соседние губ. (39, с.187).
При прочих равных условиях на приоритет, отдаваемый крестьянами тому или иному виду приработков, сказывалось еще и наличие ремесленных традиций, сырья и рынков сбыта. Этим условиям, в частности, отвечали районы Заказанья и Предка-мья, где и существовали издавна у татар кустарные ремесленные промыслы. У татар-мишарей Окско-Сурского междуречья отсутствие последних условий способствова­ло росту отходничества. Наконец, несмотря на доступность сырья и близость рын­ков сбыта, у многоземельных приуральских татар, прежде всего - тептярей, мещеря­ков и казаков - промыслы распространения не получили (40,с.21-22). Даже государ­ственные крестьяне-татары восточных губерний к сторонним приработкам прибега­ли в меньшей степени, чем крестьяне центральных и западных губерний региона. Таким образом, предпочтение, отдаваемое крестьянами отдельным видам сторонних заработков, складывалось в определенную традицию: в старых ремесленных центрах - в Заказанье, например, крестьяне предпочитали кустарное производство. Там, где крестьяне жили преимущественно земледелием, как в Закамье и Южном Приуралье, кустарные ремесла развития не получили, несмотря на доступность сырья и рынки сбыта - уральский промышленный район. Здесь преобладали отход и неквалифици­рованные «черные» работы (41,с.16). Эта тенденция была общей для края: в Вятской «ремесленной» губ. сельскохозяйственными работами по найму занимались 10,6% промысловиков, а кустарей было 42,9%; в «земледельческой» Самарской губ. 47,3% и 20% соответственно (41,с.18).
С отдаленного времени классовому обществу поволжских татар соответствовало имущественное неравенство. С середины XIX в. в складывавшемся в нацию обще­стве социально-классовое расслоение становится заметным и в сельском хозяйстве. Деревня все более размежевывается на сельскую буржуазию и пролетариат с одно­временным сокращением середняцкой прослойки.
Сферы деятельности и вложения капитала мелкой сельской буржуазии у татар были разнообразными: от организации собственного земледельческого хозяйства с примене­нием труда батраков до ростовщичества, спекуляции землей и эксплуатации кустарей. Можно проследить своеобразную специализацию: в земледельческих уездах (Спасском, Чистопольском Казанской губ., Самарском, Бугульминском , Самарской губ. и далее на юг и юго-восток) преобладала организация предпринимательского земледелия в своих хозяйствах, а также купля-продажа (аренда) земли; в уездах с развитой ремесленной де­ятельностью (Казанский, Мамадышский, Лаишевский, Царевококшайский Казанской губ., Елабужский, Малмыжский Вятской губ.) мелкая буржуазия активно участвовала в орга­низации или координации кустарных ремесел, снабжении сырьем и сбыте готовой про­дукции. Наблюдаются и субэтнические особенности: у казанских татар представители мелкой буржуазии предпочитали эксплуатировать односельчан и ближайшую округу, вкладывать капиталы в местную «промышленность» и торговлю; татары-мишари более ориентировались на прибыль от сторонних приработков (см. ниже).
Для татар была характерна особая привязанность к земле и крестьянскому наделу. Далее мы остановимся на причинах этого явления, а пока напомним, что для мало­имущих слоев татарской деревни было типично сочетание земледельческого труда на своем наделе и разнообразных приработков на стороне, как местных, так и отход-нических. Так, кустари в Среднем Поволжье в большинстве случаев не порывали с земледелием (42, с.207). Крестьяне в Предкамье с октября по май работали на кума-чевых мануфактурах, на лето они возвращались к сельскохозяйственному труду и производство останавливалось (43, с.137).
В промыслах также наблюдались определенные территориальные и субэтнические различия. Казанские татары Предкамья больше ориентировались на местные кустар­ные промыслы; мишари Окско-Сурского междуречья - на отходнические заработки (карта 3). Иллюстрацией могут служить жители д.Муравлейка Сергачского уезда Ни­жегородской губ., где в начале ХХ в. из 25 дворов в отход шли 17 чел., а местными, в том числе кустарными промыслами не занимались вовсе (44, с.97, табл.65). Или в При-уралье, где кустарные промыслы у казанских татар все же имели место, мишари зани­мались преимущественно работами по найму в городах и соседних селах (45, с.163). Разумеется, на подобной дифференциации сказывалось наличие или отсутствие сырья и другие причины, о чем упоминалось выше, но с известной степенью вероятности в этом можно усматривать и проявление своеобразной субэтнической традиции.
Обратимся вновь к татарскому населению юго-восточных районов края. Если го­сударственные крестьяне Приуралья и Урала по уровню, характеру и направлению развития хозяйства во многом не отличались от татар Поволжья, то этого нельзя ска­зать о представителях служилого сословия - мещеряках и казаках. В их обществах, в целом экономически более устойчивых и зажиточных, имущественная и классовая дифференциация, по-видимому, не зашла еще так далеко, как у крестьян. Многозе­мелье и определенные привилегии позволяли им успешно вести сельское хозяйство, причем, больше на натуральных началах: у тех же оренбургских казаков, по свиде­тельству П.Н.Распопова, скотоводство было очень развито, но почти исключительно для своих нужд (46, cXXXI). Однако и в их среде на протяжении второй половины XIX в. развиваются процессы имущественной и классовой дифференциации, сопро­вождавшиеся обнищанием части населения. Так, если источники середины XIX в. отмечают, что оренбургские татары, крестьяне и казаки, занимаются почти исключи­тельно хлебопашеством (47, с.46) (следует понимать - сельским хозяйством нату­рального характера), то в конце столетия они работают уже на заводах и золотых приисках Верхнеуральского, Троицкого и других уездов (25, с.127). Последний факт явно свидетельствует о появлении обедневшей прослойки татар, которых теперь не могло прокормить собственное хозяйство. Здесь следует отметить еще одну харак­терную деталь хозяйства оренбургских казаков: в их станицах почти полностью от­сутствовали местные кустари-ремесленники; все необходимые работы и изделия про­изводили пришлые из западных и центральных губерний мастера (25,128). В этом, по-видимому, сказалась хозяйственная ориентация татар-казаков на земледелие и ско­товодство, представлявшие больше экономических выгод, чем кустарные промыс­лы. Последние, как мы уже видели, были прежде всего уделом безземельных или малоимущих слоев населения. У имевших много скота казаков почти единственным и весьма распространенным видом промысла были извоз.
Представляет значительный интерес вопрос о формах землепользования у повол­жских татар, имевших и субэтнические различия: преимущественно уравнительно-общинное у казанских татар и подворно-наследственное у татар-мишарей. Сложение этих особенностей восходит к отдаленному прошлому; формы землепользования с течением времени претерпевали существенные изменения и оказали заметное влия­ние на хозяйство, отчасти - быт и культуру народа.
Характерной особенностью положения татар была относительная экономическая независимость и личная свобода крестьянства. В Среднем Поволжье со времени Волж­ской Булгарии верховным собственником земли был хан и в его лице - государство, а феодальные отношения строились на принципах военно-ленной системы (49,с.130,150). Те же поземельные и феодальные отношения сохранялись и продолжали развиваться в Казанском ханстве: «...сойюргал представляет наиболее типичные отношения казанс­кого феодализма» (50,с.12). В отличие, например от позднего русского поместья, дер­жатель сойюргала не занимался непосредственно организацией сельскохозяйственно­го производства, что представляло крестьянам личную свободу и относительную само­стоятельность в вопросах землепользования и решения хозяйственных проблем.
В Казанском ханстве, как, по-видимому, и ранее мелкое крестьянское землеполь­зование существовало в виде общинной (джиенной) собственности (13, с.17; 50, с.25). Община была совокупным юридическим владельцем, с которым государство или держатель сойюргала осуществляли необходимые податные и другие отношения. Не случайно эту устоявшуюся традицию русское государство сохранило для местных народов и после присоединения Поволжья. Такое положение хорошо прослеживает­ся на примере русского Севера, где среди черносошных крестьян до XVIII в. община владела преимущественно распределением податей и другими финансовыми и адми­нистративными делами, но не поземельными отношениями, то есть крестьяне распо­ряжались землей фактически на правах собственности (51, с.6,12).
В этом проявлялся дуализм сельской общины: частное владение пахотной землей, сенокосом, огородом - результат развития классового общества и имущественного не­равенства, сочеталось с общинным пользованием выгонами, лесом, что восходило к общинно-родовой коллективной собственности (52, с.203). К XVI в. в русской деревне повсеместно сосуществовали и общинно-волостная организация и подворное земле­владение (53, с.101). Сходный характер имела и одновременная сельская община ка­занских татар - джиен. По мере роста населения и сокращения земельных фондов, раз­вития классового неравенства, усилившегося вмешательства государства подворно-на-следственное землевладение сменяется общинным уравнительным землепользовани­ем, а община - джиен уступает место аульной общине. В средней полосе России этот процесс начинается в XVI в., в XVIII в. утверждается окончательно (54, с.94).
У татар-мишарей общины-джиена не было; в большинстве случаев у них изна­чально община была соседской аульной. Формировалась мишарская община не из кровных родственников, а из служилого люда, выходцев из разных мест и в разное время получивших земельные пожалования. Сельские коллективы мишарей не были стабильными: формирование субэтноса сопровождалось массовыми передвижения­ми населения в эпоху монгольского нашествия, в ходе образования служилого сосло­вия, по мере строительства сторожевых линий и т.д.
Между землевладением крестьян и служилых людей были и другие существенные отличия. У первых община была юридическим лицом, защищавшим интересы своих членов от посягательств извне, принимавших новых общинников и т.д. (53,с.106). Что касается служилых татар, то они сами отстаивали свои поземельные интересы: об этом говорят многочисленные жалобы и челобитные, подаваемые от физических лиц, редко - «с товарищи» и почти никогда - от жителей селения-общины. Далее: если в государ­ственной деревне правительство препятствовало выходу земли из тягла, то у служилых земля отчуждалась свободно, поскольку не несла оброчных платежей.
Общинная поземельная собственность была характерна прежде всего для населе­ния бывшего Казанского ханства, то есть преимущественно казанских татар. Так, например, в Мамадышском уезде Казанской губ. с более чем 100 тыс. татарского населения, землю в собственности (по четвертному праву) имели лишь 7 дворов мурз (19, с.413). У преобладающей части татар-мишарей, составлявших служилое сосло­вие низшей категории (однодворцы), землепользование вплоть до XIX в. было под-ворно-наследственным. И хотя у последних общественные и некоторые поземель­ные вопросы также решались сообща, всей сельской общиной (земля переверстыва-лась по жеребьевке смотря по качеству ее и т.д.), частное владение землей предостав­ляло больше экономической и хозяйственно самостоятельности.
Была еще одна причина сложения субэтнических различий в формах землеполь­зования и социальных прерогатив сельской общины. Казанские татары издавна были преимущественно податным населением (ясачными/государственными крестьянами), у которых община служила, особенно с рубежа XVIII-XIX вв., и инструментом про­порционального наложения и взимания налогов; мишарское население в Поволжье до начала XVIII в., а в Приуралье - еще дольше, феодальные повинности несло в виде службы; община у них была призвана выполнять социально-регулирующую и адми­нистративную функции и лишь затем - фискальные и поземельные задачи. С течени­ем времени по мере сокращения и отмены службы, замены ее феодальной рентой (податями и повинностями наподобие лашманной) община у мишарей приобретает те же поземельно-фискальные функции, что и у казанских татар. Но длительное бы­тование специфически отличной формы землепользования наложило отпечаток на отдельные стороны социальной организации, хозяйства и культуры татар-мишарей.
Нечто похожее с функциями общины происходило и у населения Урала, служи­лых казаков и мещеряков. Первоначально при обилии земель ими пользовались «по захватному способу» - каждый пахал и косил, сколько мог (55, с.34). Община в этом случае играла регулирующую, а не поземельно-распределяющую функцию: отводи­лись предпочтительные участки под залежь, выгон и т.д. (55, с.18), назначались сро­ки путины осетровых и решались прочие общехозяйственные задачи. По-видимому, аналогичное положение сохранялось у татарских крестьян в Среднем Поволжье в эпоху Казанского ханства и позднее: «пашня наездом» в XVI-XVII вв., «окольные пашни» у пермских татар, пестрополье в приуральских уездах, как будто бы, говорят об этом: неупорядоченный севооборот означал отсутствие жесткой агротехнической и поземельной регламентации землепользования. По мере нарастания малоземелья начинают переделяться лучшие или ближние земли (55, с.37-38); трехполье подразу­мевает уже полную общинную регламентацию и принудительный порядок севообо­рота (56, с.422), наблюдаемые в XIX в. в западных и центральных регионах края.
В чем же конкретно заключалось влияние формы землепользования и организа­ции сельского общества на особенности татарской деревни? Регулярными передела­ми общинное землепользование в известной мере маневрировало земельным фондом сельского мира, способствовало уравнению размеров надела среди крестьян, предуп­реждая их распыление (57, с.5). Следует подчеркнуть и такое важное свойство общи­ны, как ее коллективизм; в ней «...несомненно развиты очень высокие нравственные начала взаимопомощи»(51, с.50), выражавшиеся в различных видах совместного труда - помочи, общественные работы, наем пастухов и многое другое. Коллективизм об­щины выражался и во временном облегчении податей с экономически слабых хо­зяйств. Конечно, те же помочи часто были плохо прикрытой формой эксплуатации кулаками односельчан, а общинная поддержка слабых хозяев, зачастую, обуславли­валась и стремлением в перспективе не потерять вовсе конкретное тягло. Однако в целом это не умаляет коллективистских особенностей крестьянской общины, в том числе и в сложении этой черты национального характера. Не случайно же современ­ник отмечал, что даже в промышленности и торговле татары ведут дела на «началах товарищества» (19, с.394) .
Поскольку сельская община имела экономический базис, то ей соответствовала и собственная надстройка, отличная от надстройки общества, в недрах которого она существовала - так называемая народная культура. Такой общине была характерна своеобразная двойственность: с одной стороны она обуславливала известный застой в развитии общества - мира, консервировала патриархальный образ жизни; с другой выступала хранительницей культурно-бытовых традиций (58, с.54). Иначе говоря, сельская община служила своеобразным этническим резерватором. У татарской об­щины было и еще одно свойство: в противодействие национально-колониальному гнету самодержавия она несла и защитную функцию, консолидируя родной язык, культуру, быт. Все это придавало особую устойчивость общинным принципам в та­тарской, равно как и в чувашской и марийской деревне (59, с.83).
Развитие общины шло противоречиво: с одной сторон, вследствие имуществен­ной и социально-классовой дифференциации и концентрации угодий в руках зажи­точного меньшинства происходило ее разложение; с другой - круговая порука чле­нов общины в податных обязательствах, заинтересованность господствующих клас­сов способствовали ее сохранению (56, с.420). Землепользование в общине имело и ряд отрицательных черт: это и чересполосица, и вред частых переделов, лишавших крестьян заинтересованности в надлежащей обработке и удобрении земли на дли­тельную перспективу - в наши задачи не входит анализ подобных негативных свойств. Но одна особенность очерченного круга имела далеко идущие последствия.
Известно, что община фактически привязывала крестьянина к земле и наделу, по­скольку для выхода из нее нужны были, наряду с уплатой налоговых недоимок, реше­ние сельского схода. Этому же препятствовал как сам мир, не желавший терять лишнее тягло, так и кулаки, фактически заправлявшие в деревне и не заинтересованные в со­кращении реальных и потенциальных должников и батраков. По этой причине казанс­кие татары в Среднем Поволжье отдавали предпочтение местным видам вненадельных приработков, в том числе - кустарным промыслам. В известной степени это было все­российской особенностью: «Поскольку население было привязано к земле, в деревнях России развивалась мелкая промышленность» (9, с.135). По той же причине в порефор­менное время в Казанской губ. наиболее распространенными были поденная и сдель­ная формы найма, а не наем на определенный срок (60, с.167). У казанских татар имел место и отход, но кратковременный и не дальний. Если же уходили из Казанского, Мамадышского, Царевококшайского уездов Казанской губ. на долгое время, то это были в основном средние и крупные торговцы: «уходящие в отдаленные места получа­ют всегда хорошие барыши и все люди с достатком» (61, с.343). В справедливости этого убеждает и район исхода - преимущественно Заказанье, центр торгового капита­ла. Последний факт относится к середине XIX в.; в дальнейшем, по мере развития ка­питализма, имущественного и социального разложения деревни, отходничество казан­ских татар возрастает. Но это было уже результатом общеисторического процесса.
Иные социально-экономические и хозяйственно-культурные особенности имело подворно-наследственное землепользование. Некогда значительные по размерам част­ные земельные наделы с течением времени из-за семейных разделов, продаж и т.д. сильно измельчали; из-за хищнической эксплуатации пашни упало плодородие почвы и в большинстве случаев в XIX в. эти наделы бывших служилых татар уже не могли прокормить крестьянина. А поскольку у татар-мишарей, в отличие от казанских татар, община не столь выражено играла сдерживающую роль, то для первых было характер­но массовое обращение к сторонним приработкам, часто в форме длительного отхода. Так, у татар Касимовского уезда Рязанской губ., также владевших землей по четверт­ному праву, в конце XIX в. местными промыслами занимались 169 душ мужского пола (из них только 39 - ремесленными), а отходническими - 697 душ (62, с.496) (19,5% и 80,5% соответственно). Характерный штрих: татары-мишари в меньшей степени раз­вивали местные кустарные промыслы в сравнении с казанскими татарами. И здесь дело, как нам представляется, не в отсутствии сырья для ремесленного производства - изве­стно, что, например, в Казанском, Мамадышском, Лаишевском уездах Казанской губ. на привозном сырье успешно существовали многие традиционные ремесла: рогожно-кулеткацкий, скорняжный, деревообрабатывающий и другие промыслы. Очевидно, помимо не столь глубоких традиций ремесленных производств, на предпочтение, от­даваемое татарами-мишарями отходническим промыслам, влияло и отсутствие жест­кой общинной регламентации, меньшая зависимость от своего надела. У владевших землей на правах собственности мишарей, в отличие от казанских татар-общинников, рано начался и процесс имущественного расслоения из-за концентрации земли в одних руках и сокращения у других односельчан. Многоземельные четвертные татары имели землю в собственности, а малоземельные переходили к уравнительно-общинному зем­лепользованию или сдавали свои наделы в аренду.
Община, поддерживая слабые хозяйства, несколько сдерживала расслоение де­ревни; ограничивая хозяйственную самостоятельность, не способствовала выдвиже­нию предприимчивых крестьян (57, с.16,33). Более активно подобные процессы шли в среде татар-мишарей. У последних немаловажную роль в развитии отходнических промыслов играла и психологическая мобильность, способность оторваться за пре­делы своего мира (63, с.57), обусловленная их историей (лашманство, например), лучшим знанием русского языка и т.д.
Рассмотренные выше процессы особенно рельефно проявляли себя до середины XIX в. включительно. Позднее, с широким развитием капитализма в деревне они во многом утратили значение: почти перестает играть регулирующую и сдерживающую роль община («Проникновение капитализма в сельское хозяйство подрывало общину и быстрыми темпами пролетаризировало низшие группы крестьянства» (64, с.29); про­исходит концентрация земли в руках кулаков не только в мишарской, но и в казанско-татарской деревне; и в Среднем Поволжье и Прикамье обедневшие татары начинают все активнее прибегать к отходническим видам промыслов. Во второй половине XIX -начале ХХ вв. резко усиливается миграция татар в Сибирь, Казахстан, промышленные центры (65, с.28). Рассмотренные выше процессы в «чистом» виде происходили в XVII - первой половине XIX в. в недрах феодальной деревни края. В это время при отсут­ствии рынка и спроса на рабочие руки в условиях господства феодальных мануфактур и крепостного труда, разорение части крестьян не только вело к пауперизации, но и вынуждало крестьян, как разбогатевших, так и потерявших возможность прокормить­ся на своей земле, искать приложения капитала или рабочих рук в промыслах или тор­говле. Отсюда, в частности, устоявшееся мнение о «торгашестве» татар («Будучи от природы дурными земледельцами, татары изыскивают всякие способы заработка лег­чайшим образом, увеличивая без нужды число торговцев» (66, с.15).
В национальной истории народа, прежде всего казанских татар, на протяжении сто­летий в Среднем Поволжье и Прикамье существовали два государства: Волжская Бул-гария и Казанское ханство. Традиция государственности предков поволжских татар насчитывала более чем полтысячелетия, поскольку в золотоордынское время Булгария в качестве улуса сохранила территорию, автономию и многие социально-политичес­кие институты. Сохранялись и продолжали развиваться хозяйственные и культурно-бытовые традиции Волжской Булгарии (67, с.68,69; 68, с.109,111,182,183,188; 69, с.55,56). Следовательно, с известными и в нашем случае - несущественными оговорка­ми, Казанское ханство можно считать преемником домонгольской Булгарии (70, с.186,187). Оседлый образ жизни, разделение труда, сложение феодальных центров, образование государства у булгар сопровождалось появлением городов - центров ад­министрации, ремесел, торговли и культуры. Если булгарское, казанско-татарское, бур-тасское и мишарское село развивалось в основном в рамках натурального хозяйства, то города - Биляр, Булгар, Казань, Ошель, Сувар, позднее - Арск, Тетюши, Лаишев и дру­гие были центрами концентрации специализированных ремесел - кузнечного, гончар­ного, ювелирного, косторезного, кожевенного (9, с.104; 49, с.100). Такие ремесла под­разумевали соответствующий уровень подготовки мастеров, сложный инвентарь и ин­струментарий, трудоемкий производственный процесс. Поэтому ремесленники более ориентировались на массовое производство унифицированной продукции, предназна­ченной для рынка. Города одновременно были и крупными рынками - местом обмена между городской ремесленной и деревенской сельскохозяйственной продукцией. Сти­мулировало развитие городских ремесел у булгар и казанских татар и потребность в массовых изделиях (ножи, топоры, оружие, посуда, украшения) для торговли с соседя­ми, откуда поступали сырье и экспортные товары: пушнина, мед, воск, шкуры.
Одним из негативных последствий присоединения Поволжья к Русскому государ­ству, вслед за потерей татарами собственной государственности, было разрушение го­родской культуры и массовое переселение в сельскую местность. На долгое время они были оттеснены от крупных рынков; некоторые прежде широко распространенные про­изводства - гончарное, косторезное, кузнечное - почти полностью исчезают, другие виды - ювелирный, кожевенный, обувной, валяльно-войлочный заметно сокращаются и об­служивают теперь в основном сельскую округу в заказной форме (кустарное ремесло). Крупномасштабные ремесленные производства становятся сферой деятельности русских кустарей и концентрируются преимущественно в городах, пригородных селениях и на оживленных торговых путях: кузнечный промысел - близ Казани, гончарный и ювелир­ный - в Лаишевском уезде Казанской губ. и т.д. Татарские ремесленники сельских райо­нов Заказанья продолжали участвовать в обработке лыка, кожи, шерсти. В XVIII в. на базе этих ремесел возникают крупные производственные центры, достигшие стадии рас­сеянной и собственно мануфактуры: валяльно-войлочный и скорняжный в починке Ше-мордан и округе в Мамадышском уезде, рогожно-кулеткацкий в Царевококшайском уез­де, ткацкий - в Казанском уезде, обувной - в приказанских селах.
Иным было положение в буртасско-мишарских землях в правобережье Волги и в Окско-Сурском междуречье. В силу разных причин предки татар-мишарей своей ус­тойчивой государственности не успели создать. Первые княжества возникают у них лишь во второй половине XIV в. (67, с.110). Булгаро-буртасские городища - феодаль­ные центры или гибнут с монголо-татарским нашествием (Золотаревское, Юловс-кое) или существуют только в золотоордынское время (Наровчат, Темников)(49, с.166,167). Так, здания в Наровчате-Мухше сооружались преимущественно в золото-ордынское время (69, с.100). Поэтому замечание А.Х.Халикова о том, что «...сведе­ния о ремеслах и занятиях тюркоязычного населения Окско-Сурского междуречья у нас крайне скудны» (49, с.175), следует понимать и как отсутствие самих ремесел, особенно тяготеющих к городской культуре и городам. Впрочем, ремесла у предков мишарей - буртасов, конечно же, были: гончарное, металлургическое, кузнечное, де­ревообрабатывающие, а также ткачество, косторезное дело и т.д. - их свидетельства видны на памятниках X-XIII вв. Но здесь мы видим скорее не результат имманентно­го развития, а булгарского влияния. По-видимому, монгольское нашествие и гибель при этом городищ - ремесленных центров, переселение буртас на северо-запад, а по­зднее - многократные переселения на сторожевые линии и в Приуралье, интенсивная кипчакизация не способствовали развитию специализированных «городских» ремес­ленных промыслов. Не случайно в XIX в. ремесла татар-мишарей имели более сель­ский характер: плотницкий, скорняжный, портновский, коновальный, причем - чаще в виде отхода (!). Так, в Темниковском, Шацком уездах Тамбовской губ., в Керенс­ком, Городищенском уездах Пензенской губ. основными промыслами были рубка и пилка леса, плотницкий, столярный и портновский промыслы (71, с.250, 251, 257, 263 и др.). Ведущей сферой деятельности вне крестьянского надела у мишарей были различные виды отходничества (карта 3).
Политический фактор, в частности отношение самодержавия к нерусским наро­дам в Поволжье и Урале, самым существенным образом сказывался на развитии хо­зяйства поволжских татар. Помимо прочего, в основе этой политики лежали два мо­мента. Во-первых, подрыв экономической мощи татарских феодалов, а позднее - про­мышленников и предпринимателей с целью ослабить их влияние на собственный и местные народы. Во-вторых, создание преимуществ для развития русского помещи­чьего и вотчинного хозяйства, благоприятных условий для русского торгово-промыш­ленного капитала на новом волго-уральском рынке. Достигалось это как политичес­кими, так и экономическими средствами: насаждением в крае помещичье-вотчинно-го, монастырского, удельного и государственного землевладения; лишением татарс­ких феодалов зависимого крестьянства; борьбой против «неуказной» промышленно­сти - нарождавшейся сельской буржуазии, причем не только татарской, но и русской.
Мелкие предприниматели, очевидно, причиняли много беспокойства представите­лям крупного торгово-промышленного капитала. Так, купцы Кунгура жаловались на многочисленные мыловаренные, кожевенные и другие «безоброчные» промыслы кре­стьян, чинившие им «...всекрайнее в торгах помешательство и обиду» (72, с.253). Раз­гар борьбы привилегированных компаний и предпринимателей с крестьянскими и сло­бодскими «промышленниками» приходится на 2-ю половину XVII-XVIII вв., время начала формирования капиталистического уклада в недрах феодальной России. Борь­ба эта опиралась на законодательную и судебно-полицейскую поддержку государства. Впрочем, последнее отличалось непостоянством в силу менявшихся внутри- и внешне­политических интересов. Так, петровские указы и постановления 1711, 1719, 1723 гг. разрешали «всем желающим, независимо от чина», устраивать промышленные заведе­ния. Но уже в 1732 и 1734 гг. законодательно было запрещено заводить полотняные мануфактуры крестьянам, что прямо касалось и татарских предпринимателей Казанс­кого и сопредельных уездов. Пик запретов приходится на середину столетия, сильно ограничивая и торговлю крестьян. Несмотря на всю непоследовательность, протекци­онистская политика правительства давала свои результаты. В частности, «постоянно висевшая...над крестьянскими мануфактурами угроза закрытия и конфискации мало должна была, конечно, прельщать крестьянскую буржуазию, как выраставшую из сре­ды самих крестьян-промышленников, так и богатевшую на торговле» (72, cXVI). Дей­ствие указов было несколько ослаблено только во второй половине XVIII в.; по про­мышленности, в частности, было окончательно отменено в 1767-1775 гг., а в 1763 г. были сняты ограничения на торговлю казанским служилым татарам.
На это же время приходится развитие «промышленности» крестьян: депутат Ека­терининской законодательной комиссии сообщал, что «...в разных уездах многие кре­стьяне, о с о б е н н о ж е т а т а р ы (разрядка наша - Н.Х.) завели в деревнях разные заводы...» (43, с.130) (мастерские, предприятия по переработке сырья). Позднее из таких крестьянских «заводов» выросли весьма крупные предприятия, преимуществен­но кумачные, кожевенные, мыловаренные, а также медеплавильные, поташные. Ха­рактерно, что концентрировались они преимущественно в Казанской и Вятской губ.
(73, с.44-50).
К рубежу XVIII-XIX вв. в Прикамье насчитывалось около 25 текстильных ману­фактур, 30 кожевенных предприятий, принадлежащих татарам, в том числе служи­лым людям. Большинство из них были мелкими (73, с.44-50). Но к середине XIX столетия некоторые «крестьянские заводы» достигли весьма крупных размеров: та­кими стали суконные фабрики Акчуриных в Ст.Тимошкино и Гурьевке Симбирской губ. с годовым производством в 175 и 346 тыс. рублей (74, с.28,29). Современники отмечали заметное положение татар в фабрично-заводской промышленности, в том числе текстильной («В Симбирской губернии суконные фабрики, принадлежащие татарам, считаются лучшими» (75, с.175). И все же с течением времени лишь немно­гие крестьянские «заводы» стали крупными предприятиями; другие, не выдержав конкуренции с фабричной продукцией, пострадав от протекционистской политики и иных причин, прекратили существование.
Поэтому крестьянский буржуа, особенно в XVIII в., предпочитал вкладывать ка­питалы в торговлю, а не в промышленность: первая при отсутствии социальных и политических гарантий позволяла быстро свернуть дело и спасти капитал (72, cXXXVI); кроме того, оборот капитала в торговле совершался значительно быстрее, чем в промышленности. Сказывалась и своеобразная этническая традиция, восходя­щая к булгарским временам: недаром многие современники подчеркивали особую склонность татар к торговле. Наконец, господство торгового капитала и торговой буржуазии (русской и национальной) в дореформенной полуфеодальной России обус­лавливалось и узостью рынков сбыта, и нехваткой свободной рабочей силы (76, с.94) для развития промышленности (вспомним, что в петровские времена, например, все мануфактуры обслуживали только армию и флот). Это была общая закономерность: до упрочения капиталистической мануфактуры в экономике господствовал торго­вый капитал (77, с.32 и др.).
Татары в Среднем Поволжье и Прикамье практически монополизировали всю мелкую и разносную торговлю (75, с.175; 78, с.75,149,187). Весьма типичной была их деятельность в качестве прасолов (держали в своих руках, например, скупку яиц в крае) (79, с.235; 80, с.164). Показателен пример каринских татар Слободского уезда Вятской губ., подчинивших себе весь местный рынок пушнины (81, с.23-24). По сути, скупщики-прасолы были представителями мелкого торгового капитала, сложивше­гося в XVII-XVIII вв. в условиях формирования общероссийского рынка из разбога­тевших посадских людей, крестьян, а у собственно татар - и из представителей слу­жилого сословия. Фигура скупщика на местных рынках и в мелкой ремесленной про­мышленности края у татар продолжала господствовать и в XIX в.(82, с.57, прим.3).
Препятствуя торгово-промышленному предпринимательству татар в Поволжье, правительство в то же время поощряло ориентацию татарского купеческого капита­ла на торговлю с Востоком. Одной из важных причин этого было стремление полу­чить новые рынки сырья и сбыта для нарождавшейся российской промышленности. Учитывались давние торговые связи татар с населением юго-восточных районов, народами Средней Азии, использовались их религиозная и культурная близость и знание местных обычаев. В результате они сконцентрировали 3/4 торгового оборота
России со Средней Азией; первые торговые караваны татарских купцов уходили в Хиву, Бухару, Индию еще в середине XVIII в. (83, с.42-43).
Примером такой политики и, одновременно, свидетельством предпринимательс­кой традиции казанских татар может служить история Сеитовой слободы - Каргалов близ Оренбурга. Основанная в середине XVIII в. татарскими купцами как торговый центр на границе со Средней Азией, очень скоро в благоприятных условиях (поддер­жка оренбургской и центральной администрации, обширный восточный рынок ) сло­бода становится крупным центром юго-востока Европейской России не только в тор­говле (сеитовские татары «...явились главными факторами и посредниками в торго­вых сношениях России через Оренбург со Средней Азией»(84, с.350), но и в перера­ботке сельскохозяйственного сырья, а сама Каргала по численности населения, куль­туре, архитектуре приближается к городу.
Татарские купцы в XVIII в. держали в своих руках всю торговлю в двух крупней­ших пограничных центрах - Оренбурге и Троицке (21, с.63). Важно отметить, что по происхождению местное купечество было казанскими татарами, в том числе - кресть­янами: в середине XVIII в. в Оренбурге торговало 38 каргалинских купцов - выходцев из-под Казани, 20 собственно казанских и 13 касимовских торговцев (85, с.241). Купцы Казани и Заказанья вообще играли видную роль в торговле с Востоком: среди них была категория торговцев «бухарюртучи» и сохранилась фамилия Китаевых (21, с.64-65).
По-видимому, не препятствовала царская администрация и традиционной посред­нической торговле татар с марийцами, удмуртами, приуральскими и сибирскими наро­дами. На их территории продолжали существовать центры торговли, возможно еще булгарские фактории: Карино в Слободском уезде и Кестым в Глазовском уезде Вятс­кой губ., Ичкино в Шадринском уезде Пермской губ. В конечном итоге, многие круп­ные торговые центры поволжских татар расположились именно в периферийных и контактных зонах расселения народа: Карино, Кестым, Каргала, Оренбург, Троицк, Ичкино. Исключением были лишь Казань и Касимов, но из двух последних центров множество торговцев так или иначе участвовали в пограничной торговле.
Торговая буржуазия была, разумеется, и среди татар-мишарей. Со второй полови­ны XVI в. благодаря политике царской администрации, направленной на устранение конкуренции казанских купцов, торговля в Окско-Сурском междуречье переходит в руки русских и местных купцов. Способствовало этому и прохождение через район крупных торговых путей на Москву и низовья Волги, Нижний Новгород и Казань (49, с.176). Не случайно, в крупном торговом селе Сасово Тамбовской губ., распола­гавшемся на старинном тракте, была крупная ярмарка (71, с.245, 246). Однако, ни масштабы торговых операций, ни сфера влияния купцов - мишарей не идут в сравне­ние с русским и казанско-татарским торговым капиталом (в середине XIX в., напри­мер, в Пензенской губ. из 378 купцов татар было 25 чел.(86), или 6,6%: в Казанской губ. из 2022 предпринимателей и торговцев татар было 688 (52, с.228), или 34%) (в % пересчитано нами - Н.Х.). Интересы буржуазии, как и наемных рабочих среди миша­рей в большей мере были направлены на крупные города и столичные центры.
Попытки татарской буржуазии организовать промышленное производство в круп­ных размерах и в Предкамье и в Окско-Сурском междуречье, как уже говорилось выше, наталкивалось на организованное и законодательно поддержанное сопротивление рус­ской буржуазии. Поэтому татарам удалось в Поволжье развернуть лишь мануфактур­ную промышленность на базе развитых местных кустарных промыслов и преимуще­ственно в местностях с татарским же населением. Лишь в немногих случаях к XIX в. эти производства переросли в крупные мануфактурные центры, как в починке Шемор-дан Мамадышского уезда Казанской губ. или фабрики, наподобие полотнянно-сукон-ной в Ст.Тимошкино Симбирской губ. В то же время для татарской буржуазии было весьма характерным слияние торгового и промышленного капитала, что являлось об­щероссийской закономерностью: во второй половине XVIII- первой половине XIX в. происходит переход купеческих капиталов в промышленность (9, с.225). Например, в 1803 г. служилый татарин М.Маматов из д.Портинур Малмыжского уезда Вятской губ., распродав в Бухаре крупную партию товаров, там же закупил хлопчатобумажную пря­жу (21, с.64), скорее всего - для своей мануфактуры: казанско-вятский кумачевый рай­он работал на привозной бухарской пряже (43, с.135). Точно так же и каргалинские купцы в XIX в. вкладывали капиталы в местную обрабатывающую промышленность (4, с.22). Крупные купцы Абсалямов, Апанаев, Бикбов, Юнусов и другие одновремен­но были и владельцами кожевенных, мыловаренных мануфактур.
* * *
Подведем итоги. История формирования субэтносов поволжских татар наложила отпечаток на особенности землепользования и социальной организации. Казанские та­тары, со времен Волжской Булгарии и Казанского ханства бывшие феодально зависи­мым и податным (ясачные /государственные крестьяне) населением, пользовались зем­лей на общинно-уравнительных началах. Казанско-татарская община длительное вре­мя сохраняла патриархальные родоплеменные черты и до XIX в. оставалась, по сути, верховным коллективным землевладельцем. Такая община тормозила имущественное и классовое развитие сельского общества, препятствовала нововведениям в хозяйстве, культуре и быту деревни. С другой стороны община казанских татар содействовала сохранению традиционной национальной культуры, духа коллективизма и взаимопо­мощи, свойственных джиенной организации. Привязывая крестьян к наделу и аулу, казанско-татарская община способствовала и развитию местных промыслов и ремесел.
Татары-мишари Окско-Сурского междуречья со средневековья складывались как служилое население, владевшее землей на военно-ленном праве (подворно-четвертное землевладение). Община служилых мишарей изначально была аульно-соседской, вы­полняя прежде всего административные и лишь затем - поземельные функции. Одно­дворцы, по крайней мере юридически, не зависели от надела и сельского мира. А воз­можность отчуждать землю в сочетании с тяготами службы и лашманной повинности обусловили значительное развитие имущественного и социального неравенства. Тата­ры-мишари были более мобильными и активными в хозяйственной дятельности, ос­новное внимание уделяя не местным промыслам, а приработкам на стороне - отходни­честву. Лишенная этноконсервирующей функции (как в патриархальной джиенной общине казанских татар), аульная община была более открыта инокультурному влия­нию: многочисленные русско-мордовские инновации хорошо заметны в языке, быте и культуре мишарей (87, с.251). Сказалось и то, что представители субэтноса давно вош­ли в сферу русского политического и культурного влияния («раньше, чем другие наро­ды Поволжья, встали на путь сотрудничества с русскими» (16, с.29).
Казанские татары, в отличие от мишарей, имели свои государственные образова­ния - Волжскую Булгарию и Казанское ханство, что в условиях оседлого земледель­ческого быта способствовало сложения городов и городской культуры. В середине XVI в. они были утрачены. Татары стали «сельским» этносом: в 1714 г. лишь 0,7%, в 1857 г. - 2% их были горожанами (65, табл.4). Подобная кардинальная перемена ска­залась и на хозяйстве народа, в частности - на особенностях развития ремесел и про­мышленности: средневековые города были центрами высокоразвитых специализи­рованных кустарных ремесел, местом концентрации торгово-ремесленного населе­ния (17, с.438-439). В эпоху генезиса капитализма в России на этой базе, обеспечен­ной квалифицированной и свободной рабочей силой, капиталом, расположенной не­посредственно у рынков сбыта и сырья на важных транспортных путях складывается промышленность. Поэтому из локализованных на селе ремесленных промыслов, хотя и достигших высокого уровня развития и специализации, в ряде отраслей перерос­ших в стадию мануфактуры, крупной фабрично-заводской промышленности татарс­кий капитал создать не смог. Численность даже вполне современных фабрик и заво­дов - в текстильной или кожевенной промышленности, например, была намного мень­шей, чем принадлежавших русским предпринимателям.
Помимо потери государственности и разрушения городской культуры на процессе сложения национальной промышленности сказывался и политический фактор. В XVII-XVIII вв. интересы перешедших в купечество представителей бывшего феодального класса татар и нарождавшейся буржуазии, в том числе - крестьянской, сталкивались со все возраставшим противодействием русского торгово-промышленного капитала. Про­текционистская политика правительства, серией законов и постановлений препятство­вавшая развитию «инородческой» промышленности, в сочетании с национально-коло­ниальным гнетом самодержавия ставили татарских предпринимателей в неблагопри­ятные условия. В таком положении особо привлекательной сферой вложения нацио­нального капитала была торгово-посредническая деятельность. Сказывалась и тради­ционность этой отрасли у татар и их предков, восходившая к временам Волжской Бул-гарии. В Х^И-XIX вв. татары практически монополизировали мелочную торговлю и прасольскую деятельность в крае; занимали они господствующее положение и в тор­говле с Казахстаном, Средней Азией и странами Востока.
Хозяйство, культура и быт татар-мишарей Окско-Сурского междуречья изначаль­но имели сельский характер. Ремесленные промыслы у них чаще ориентировались не на рынок, а на работу по заказу и обслуживали непосредственные нужды кресть­янства. Высокая хозяйственная активность вне своего надела у мишарей была на­правлена преимущественно на различные виды сторонних приработков. Если, сооб­разно особенностям развития российского капитализма, казанско-татарский торго­вый капитал стремился вкладывать средства и в местную промышленность, то у та­тар-мишарей интересы как собственной буржуазии, так и низших слоев общества были направлены за пределы своей округи, на столицы и крупные города России.
Падение Казанского ханства и исчезновение городской культуры в середине XVI в. для поволжских татар имело и еще одно далеко идущее последствие. Верхний слой национального феодального общества, истребленный физически либо влившийся в состав русского дворянства, фактически перестает существовать. Культура соци­альных верхов, бывшая эталоном и предметом подражания для всего общества, в значительной степени сходит на нет. Уцелевшие многочисленные представители мелкого дворянства, преимущественно служилые однодворцы, наряду с сельской буржуазией сами были, главным образом, выходцами из крестьянской среды. Поэто­му национальная культура поволжских татар в XVII-XIX вв. имела сельский харак­тер. Лишь в Заказанье у зажиточного населения еще сохранялись и продолжали раз­виваться элементы полугородской культуры, базировавшейся на былых традициях. Татарское население Казани было немногочисленным (в начале XVIII в. - 1,5 тыс., в середине XIX в. - 6,9 тыс. чел.) и само подвержено русско-европейскому влиянию. В Уфе, Оренбурге, Нижнем Новгороде, Троицке и других городах татары начали се­литься лишь во второй половине XVIII и не могли оказывать существенного влияния на культуру этноса. Все это не способствовало динамичному, разностороннему и са­мобытному развитию национальной культуры. Дисперсное расселение татар в об­ширном Волго-Уральском крае, в удалении от национальных культурных центров, способствовало весьма активным инокультурным заимствованиям от окружающего населения. А в конце XIX - начале ХХ вв. быстрыми темпами через посредство рус­ских распространяется и общеевропейская культура (в костюме, интерьере и т.д.). Впрочем, это тема самостоятельного культуроведческого исследования.
Дробижев В.З. и др. Историческая география СССР. М., 1973.
Чеснов Я.В. Социально-экономические уклады и этнические традиции в этнографии //СЭ,
1972. № 4. С.64- 73.
Юсупов А.И. Далекое и близкое. Ульяновск, 1969.
Баталов Ф.З., Попов С.А. Каргала (Материалы по истории с.Каргала Оренбургской облас-
ти. 1777-1970 гг.). 1973. (Рукопись).
5. Материалы для статистики России, собираемые по ведомству Министерства государствен-
ных имуществ. СПб., 1858. Вып.1.
6. Баранович М. Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Ге-
нерального штаба. Рязанская губерния. СПб., 1860.
Шарифуллина Ф.Л. Касимовские татары. Казань, 1991.
Мухамедьяров Ш.Ф. К вопросу о положении крестьянства в Казанском ханстве //Из исто-
рии классовой борьбы и общественной мысли в Поволжье и Приуралье //Уч.зап.Казанс-кого ун-та. Казань, 1962. Т.122. Кн.2. С.143-161.
9. Хромов П.А. Очерки экономики феодализма в России. М., 1957.
Бурганов В.И. Петр Великий и его время. М., 1989.
Риттих А.А. Зависимость крестьян от общины и мира. СПб., 1903.
12. Степанов Р.Н. К вопросу о тарханах и о некоторых формах феодального землевладения
//Сборник научных работ. Вторая научная конференция молодых ученых города Каза­ни. Казань, 1966.
Фирсов Н. Положение инородцев северо-восточной России в Московском государстве. Казань, 1866.
Мустафина Д.А. Социальное положение крестьян Казанского уезда во второй половине XVII века //Исследования по истории крестьянства Татарии дооктябрьского периода.
Казань, 1984. С.34-52.
Алишев С.Х. Исторические судьбы народов Среднего Поволжья XVI - начала XIX в. М., 1990.
Орлов А.М. Мещера, мещеряки, мишаре. Казань, 1922.
История крестьянства в Европе. Эпоха феодализма. М., 1986. Т.Н.
Сташевский И.Д. Служилое сословие //Русская история в очерках и статьях. Киев, 1912. Т.Ш.
Трирогов В. Община и подать (собрание исследований). СПб., 1882.
Алишев С.Х. Социальная эволюция служилых татар во второй половине XVI-XVIII веков
//Исследования по истории крестьянства Татарии дооктябрьского периода. Казань, 1984.
С.52-69.
Губайдуллин Г. Из истории торгового класса приволжских татар //Известия Восточного фа­культета Азербайджанского гос. университета. Востоковедение. Баку, 1926. Т.1. С.49-74.
Латышев Н. Земледелие и ремесленная промышленность государственных крестьян Уд­муртии в первой половине XIX века // Записки Удмуртского НИИ истории, языка, лите­ратуры и фольклора при СМ Удм.АССР. Ижевск, 1951. Вып.15. С.102-120.
Софронов М.Г. Государственные крестьяне Казанской губернии и реформа П.Д.Киселе­ва. - Дисс....канд.ист.наук. Казань, 1952.
Рубакин Н.А. Россия в цифрах. СПб., 1912.
Труды местных комитетов о нуждах сельскохозяйственной промышленности. XXVII. Оренбургская губерния. СПб., 1903.
Ермолаев И.П. Социально-экономическое состояние Казанского уезда в середине XVII в. (По материалам писцовой книги Семена Волынского) //Проблемы социально-экономичес­кого развития деревни Среднего Поволжья в период феодализма. Казань, 1986. С.13-20.
Документы и материалы по истории Мордовской АССР. Саранск, 1952. Т.Ш.Ч.2.
Документы и материалы по истории Мордовской АССР. Саранск, 1950. Т1.Ч.2.
Гилязов И.А. Землевладение и землепользование татарских крестьян Среднего Повол­жья во второй половине XVIII в. //Исследования по истории крестьянства Татарии доок­тябрьского периода. Казань, 1984. С.69-86.
Липинский А. Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Симбирская губерния. СПб., 1868. Ч.1.
Дружинин Н.М. Государственные крестьяне и реформа П.Д.Киселева. М.-Л., 1946. Т.!
Двадцать пять лет Советской Удмуртии (1920-1945). Ижевск, 1945.
Смирнов Н. Экономический быт крестьян Саратовского и Кузнецкого уездов Саратовс­кой губернии. М., 1884.
Труды статистической экспедиции, снаряженной в 1883 г. казанским земством. Казань, 1884.
Исторический обзор разных названий государственных крестьян //Журнал министерства государственных имуществ, 1857. Ч.62. Вып.2.
Рубинштейн Н.Л. Сельское хозяйство России во второй половине XVIII в. Историко-экономический очерк. М., 1957.
Цейтлин М.А. Лесная промышленность России и СССР. (Экономические очерки) //Лесо­заготовки и лесопиление крепостной России. Л., 1940.
Источники по истории Татарстана (XVI-XVIII вв.). Казань, 1994.
Щапов А.П. Сочинения. Т.2. СПб., 1906.
Халиков Н.А. Территориальные и этносоциальные особенности традиционного хозяй­ства татар Урала и Приуралья //Приуральские татары. Казань, 1990. С.12-28.
Шаховский Н.В. Земледельческий отход крестьян. Спб., 1903.
Смыков Ю.И. Развитие мелкой промышленности в пореформенной деревне Казанской гу­бернии (60-80-е годы XIX в.) //Вопросы истории Татарии. Известия КФАН. Казань, 1962.
С.189-217.
Любомиров П.Г. Очерки по истории русской промышленности XVII, XVIII и начала XIX века. М., 1947.
Глотов С.В. Сергачская деревня //Производительные силы Нижегородской губернии. Н.Новгород, 1929. Вып.2. С.5-98.
Черемшанский В.М. Описание Оренбургской губернии в хозяйственно-статистическом, этнографическом и промышленном отношениях. Уфа, 1859.
Распопов П.Н. Оренбургская губерния в современном ее состоянии. Статистический очерк. Оренбург, 1884. С.ХХХ!
Военно-статистическое обозрение Российской империи. Военно-статистическое обозре­ние Оренбургской губернии. СПб., 1848. ^XiV. Ч.2.

Халиков А.Х. Татарский народ и его предки. Казань, 1989.
Мухамедьяров Ш.Ф. Земельные правоотношения в Казанском ханстве. Казань, 1958.
Риттих А.А. Зависимость крестьян от общины и мира. СПб., 1903.
Татары Среднего Поволжья и Приуралья. М., 1967.
Александров В.А. Обычное право крепостной деревни России. XVIII - начало XIX вв. М., 1984.
Александров В.А. Типы сельской общины в позднефеодальной России (XVII- начало XIX в.) //Проблемы типологии в этнографии. М., 1979. С.128-148.
Кауфман А.К. К вопросу о происхождении русской земельной общины. М., 1907.
Алаев Л.Б. Община //Советская историческая энциклопедия. М., 1967. С.418-424.
Риттих А.А. Крестьянское землепользование. Свод трудов местных комитетов по 49 гу­берниям Европейской России. СПб., 1903.
Шаров В.А. Бытовые функции сельской общины марийского края //Материальная и духовная культура марийцев. Археология и этнография Марийского края. Йошкар-Ола, 1981. Вып.5. С.44-54.
Смыков Ю.И. Крестьяне Среднего Поволжья в период капитализма (социально-эконо­мическое исследование). М., 1984.
Даишев С.И. Отходничество в Казанской губернии //Очерки истории народов Поволжья и Приуралья. Казань, 1967. Вып.1. С.166-173.
Лаптев М. Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Гене­рального штаба. Казанская губерния. СПб., 1861.
Сборник статистических сведений по Рязанской губернии. Касимовский уезд. Рязань, 1890. ТЛШ. Вып.2.
Материалы для статистики России, собираемые по ведомству Министерства государ­ственных имуществ. СПб., 1858. Вып.!
Хромов П.А. Экономика России периода промышленного капитализма. М., 1963.
Исхаков Д.М. Введение в историческую демографию волго-уральских татар. Казань, 1993.
Риттих А.А. Материалы для этнографии России. Казанская губерния. XIV-ая. Казань, 1870.
Кузеев Р.Г. Народы Среднего Поволжья и Южного Урала. Этногенетический взгляд на историю. М., 1992.
Фахрутдинов Р.Г.Очерки по истории Волжской Булгарии. М., 1984.
Халиков А.Х. Монголы, татары, Золотая Орда и Булгария. Казань, 1994.
Алишев С.Х. Казанское ханство: возникновение и развитие //Материалы по истории та­тарского народа. Казань, 1995. С.186-200.
Торговля и промышленность Еропейской России по районам. Центральная хлеботорго­вая полоса. СПб., 1911. Вып.^.
Материалы по истории крестьянской промышленности XVIII и первой половины XIX вв. //Труды историко-археологического института АН СССР. М.-Л., 1935. ТХУ Вып.!
Хасанов Х.Х. Формирование татарской буржуазной нации. Казань, 1977.
Статистический атлас главнейших отраслей фабрично-заводской промышленности Ев­ропейской России с поименным списком фабрик и заводов. СПб., 1873.
Монастырский С.И. Иллюстрированный спутник по Волге. Историко-статистический очерк и справочный указатель. Казань, 1884.
Милов Л.В. О российском типе генезиса капитализма //Новая и новейшая история, 1987. № 2.
С.81-94.
Ковальченко И.Д., Милов Л.В. Всероссийский аграрный рынок. XVIII - начало ХХ века. Опыт количественного анализа. М., 1974.
Романов Н. Краткие очерки уездов Вятской губернии. Вятка, 1875. Вып.!
Демьянов Г.П. Иллюстрированный путеводитель по Волге от Твери до Астрахани. Н.Нов­город, 1901.
Тарапыгин Ф.А. Образовательное путешествие по Волге. Пг., 1914.
Гришкина М.В. Особенности проникновения товарно-денежных отношений в удмуртс­кую деревню XVII-XVIII вв. //Проблемы социально-экономического развития деревни Среднего Поволжья в период феодализма. Казань, 1986. С.20-26.
Демкин А.В. Русское купечество XVII-XVIII вв. Города Верхневолжья. М., 1990.
Гилязов И.А. Развитие торговли у татарского населения Среднего Поволжьяво второй половине XVIII в. //Проблемы социально-экономического развития деревни Среднего Поволжья в период феодализма. Казань, 1986. С.35-44.
Фирсов Н. Инородческое население прежнего Казанского царства в новой России до 1762 года и колонизация закамских земель. Казань, 1869.
Апполова Н.Г. Экономические и политические связи Казахстана с Россией в XVIII - на­чале ХХ вв. М., 1960.
Памятная книжка Пензенской губернии за 1868 и 1869 годы. Пенза, 1869.
Мухамедова Р.Г. К проблеме этногенеза татар-мишарей //Tatarica. Vammala, 1987.
РАЗДЕЛ ВТОРОЙ




Глава 3. Общие методологические аспекты проблемы структуры этноса

В теоретическом плане вопрос о сложности строения этносов и существования в их структуре определенной иерархии этнических и этнокультурных таксонов в оте­чественной этнографической науке был поставлен относительно недавно (1; 2; 3; 4; 5). Опираясь на общеметодологические построения, которые содержатся в указан­ных исследованиях, в настоящем разделе предпринимается анализ проблемы выде­ления в структуре волго-уральских татар этнокультурных и этнических таксонов всех уровней с конечной целью обосновать их дифференциацию на этнографические груп­пы. Другой важной задачей является исследование формирования этнографических подразделений волго-уральских татар. Наконец, рассматриваются и такие имеющие существенное значение параметры изучаемых этнографических групп, как особен­ности их расселения и динамика численности.
Ранее всестороннее исследование данной проблемы сдерживалось как трудностя­ми теоретического характера, так и другими факторами. Среди последних необходи­мо отметить две группы причин. Во-первых, этноним «татары» исторически закре­пился за татарским населением весьма обширного ареала (Волго-Уральский регион, Западная Сибирь, Крым и т.д.), комплексное этнографическое описание которого, позволяющее судить об этнокультурной дифференциации татар не умозрительно, а на научной основе, оставалось незаконченным. Во-вторых, в некоторых районах про­живания татар, (например, на северо-западе Приуралья, в Западной Сибири, в Астра­ханской области) до сих пор продолжаются этнические процессы, затрудняющие однозначное определение этнических границ татарского народа.
К настоящему времени благодаря многолетнему полевому этнографическому изу­чению прежде всего татар Волго-Уральского региона эти затруднения во многом преодолены. Вопрос же об отношении волго-уральских татар к остальным группам с этнонимом «татары» специально не обсуждается (о нем подробнее см.: 6, с.11-25). Наш исходный тезис заключается в том, чтобы татар Волго-Уральской ИЭО считать ядром татарской нации, которая, следовательно, включает в себя и другие группы.
§1. Теоретико-методологические аспекты. Понятийный аппарат
В связи с тем, что в литературе по проблеме дифференциации этноса на таксоны этни­ческого и этнокультурного порядка имеются разногласия, с целью достижения более одно­значной трактовки наиболее спорных моментов считаем целесообразным обсудить внача­ле методологические основы дискутируемых вопросов, включая и их понятийный аспект.
В литературе предлагается различать этнические и этнографические (этнокуль­турные) общности (3, с.46-47; 4, с.81-84). Основным критерием их разграничения Ю.В.Бромлеем было предложено считать наличие (у первых) или отсутствие (у вто­рых) самосознания (4, с.64-65). При таком подходе получается, что указанные два типа общностей имеют самостоятельные «измерения» и собственные таксоны, со­стоящие из нескольких уровней. Действительно, Ю.В.Бромлей полагал, что наряду с основными единицами классификации этнических общностей - этносами, имеются и такие таксоны, которые в иерархии занимают как более нижний, так и более высокий уровни, чем этносы. К первым Ю.В.Бромлей относил субэтносы, которые обладают групповым самосознанием, но по сравнению с этносами этнические свойства у них выражены меньше (3, с.48-49; 4, с.81-83). Ниже субэтносов идут уже элементарные этнические единицы - отдельный человек, семья (4, с.81,83). Более высокий уровень таксонов, чем этносы, образуют метаэтнические общности (3, с.46-47; 4, с.82-83).
Этнографические общности, как полагает ряд исследователей, состоят также из не­скольких уровней таксонов, которые по восходящей выстраиваются следующим обра­зом: историко-этнографические районы - подобласти - области - провинции - группа провинций (1, с.216; 7, с.19). Ю.В.Бромлей этот перечень предпочитает начинать с эт­нографической группы (4, с.84-85). Однако при этом возникает определенное наруше­ние единства основ содержания выделяемых понятий. Как отмечает Н.А.Томилов, при введении в указанный ряд этнографической группы, в числе этнографических общно­стей оказываются как общности, обозначающие «группы населения» (этнографичес­кие группы), так и общности, которые скорее являются «географическими ареалами» (8, с.10). Из этого противоречия Н.А.Томилов предлагает выйти путем признания эт­нографической группы географическим ареалом (8, с.10-11). С этим вряд ли можно согласиться. Выход, на наш взгляд, нужно искать в другом направлении.
Начнем с того, что не все исследователи придерживаются принципа разграничения этнических и этнографических общностей. Так, С.А.Арутюнов среди таксонов этни­ческих общностей, выделяемых ниже уровня этноса, называет субэтносы и этнографи­ческие группы (9, с.26). Да и Ю.В.Бромлей не исключал возможности взаимоперехо­дов между общностями двух типов (4, с.87), то есть его разграничение не является слишком жестким. И такая трактовка имеет смысл. Дело в том, что субэтническое са­мосознание может, видимо, основываться лишь на определенном этнокультурном сво­еобразии. А этнографическая группа, в свою очередь, имея культурно-бытовую специ­фику, способна аккумулировать их на уровне группового самосознания. Поэтому, не отрицая в принципе возможности разграничения этнических и этнографических общ­ностей, мы придерживаемся мнения, что такое разграничение не может быть ни абсо­лютным, ни распространяемым на все этносы. Отсюда вывод: этнографические груп­пы вполне могут быть структурными подразделениями субэтносов.
Выделение и самих этнографических групп сопряжено с определенными трудностя­ми. Ясно, что оно связано с наличием культурно-бытовых и языковых особенностей. Но какова должна быть степень их выраженности? Предлагалось, например, в основу выч­ленения этнографических групп положить не отдельные элементы культуры и языка, а определенные комплексы (10, с.98). Но вряд ли для каждого конкретного случая степень такой «комплексности» может быть совершенно одинаковой. Тем более, что системооб­разующую роль при выделении культурных ареалов могут играть и отдельные компо­ненты культуры, правда, накладывающие в той или иной степени свой отпечаток на дру­гие стороны культуры (4, с.86). Представляется поэтому правильным мнение Ю.В.Бром-лея о возможности существования лингво-этнографических, конфессионально-этногра­фических и хозяйственно-культурных групп (4, с.86). К последней разновидности этног­рафических групп близка, видимо, выделяемая некоторыми исследователями этносоци­альная группа (10, с.100). Следует, правда, отметить, что такие группы хозяйственно-культурного типа точнее было бы именовать этносословными, так как в их основе обыч­но лежит обособление каких-то групп этноса на основе сословной принадлежности.
Не вызывает сомнения существование по меньшей мере двух типов этнографи­ческих групп. Р.Г.Кузеев и Н.Н.Моисеева предложили именовать их «генетическим» и «территориальным» типами (10, с.99). Указанные авторы первый тип этнографи­ческих групп связывают с сохранением родоплеменной структуры, которая в данном случае и выступает системообразующим фактором. «Территориальный» же тип, по их мнению, характерен для периферийных зон, где на основе межгруппового и ме­жэтнического смешения формируется особое локально-этнографическое образова­ние (10, с.89). Кстати, специфику маргинальных зон, связанную со «структурализа-цией» этноса, отмечают и другие исследователи (11, с.174), Принимая идею о двух типах этнографических групп в целом, мы тем не менее склоняемся к тому, что для каждого конкретного этноса смысловое наполнение этих групп будет скорее всего различным. Так, под «генетическими» можно понимать те этнографические группы, которые сформировались еще в период феодализма и в дальнейшем в той или иной мере смогли сохранить свою этнокультурную и территориальную целостность. Тер­риториальными группами можно считать те новообразования, которые сложились позже в результате широкого расселения представителей «генетических» групп и их межгруппового смешения или же в процессе этнического и этнокультурного взаимо­действия первых с представителями других этносов. Разумеется, такая дифференци­ация несколько условна. Например, «генетическая» группа в историческом плане может возникнуть на основе «устоявшейся» территориальной группы. Наконец, сле­дует подчеркнуть еще один момент: возможно существование и таких групп, кото­рые в силу относительно недавнего начала формирования в полностью сконсолиди-рованные этнографические группы еще не сложились, но по некоторым признакам к ним приблизились. Быть может, их необходимо выделить в особый тип «формирую­щихся» этнографических групп. Тем не менее, полноценные этнографические груп­пы должны обладать одним важным признаком - территориальной целостностью (12, с. 142), что не всегда характерно для «формирующихся» этнографических групп.
Очевидным является существование внутренних подразделений этнографических групп, которых уместно было бы именовать этнографическими подгруппами (или просто под­группами). Однако критерии вычленения в рамках отдельных этнографических групп так­сонов еще более нижнего уровня на сегодня еще остаются мало разработанными.
Отдельного обсуждения требует вопрос о соотношении этнокультурных (этнографи­ческих) и этнических общностей с языковыми общностями разного уровня. Б.В.Андриа­нов и Н.Н.Чебоксаров высказывали мнение, что «между основными историко-этногра-фическими и языковыми общностями ... соответствие наблюдается редко» (7, с.22). В качестве исходного этот тезис вполне приемлем, однако, саму проблему не решает. Бо­лее продуктивным необходимо признать подход В.А.Никонова, констатировавшего важ­ность выяснения закономерностей, приводящих «к соответствиям или несоответстви­ям... вместо увлечения поисками всеобщих соответствий» (13, с.22). Можно согласиться с тем, что язык может выполнять ареалообразующую функцию (14, с.388; 4, с. 86; 10, с. 49). Однако вопрос о том, какие факторы - языковые, этнокультурные или этнические, и в какой пропорции должны при этом учитываться, остается неясным. Было, правда, пред­ложено при выделении этнографических групп исходить из принципа «определения сте­пени и глубины корреляции культурных и языковых границ» (10, с.98). Однако, из-за сложности установления такой корреляции использование данного принципа остается малоэффективным. По-видимому, в настоящее время языковая специфика может быть просто констатирована в общем контексте этнокультурного своеобразия этнических и этнографических общностей. Тем не менее и при отсутствии жесткого взаимоувязыва­ния языковых и этнокультурных, а также этнических таксонов, проведение целенаправ­ленного анализа данной проблемы остается актуальным.
§ 2. Историографический обзор
Первая развернутая этнографическая классификация этнокультурных таксонов татар Волго-Уральского региона появилась лишь в 1960-х гг. (15, с.44-48).* По при­знанию Н.И.Воробьева, в основу этнокультурной дифференциации татар Среднего Поволжья и Приуралья им были положены языковые и культурно-бытовые разли­чия, существовавшие внутри татарского населения региона (16, с.9, 39). Но в то же время у Н.И.Воробьева наблюдается некоторое смешение двух «разрезов» этноса -собственного этнического и этнокультурного. Это хорошо видно из сравнения тех таксонов разного уровня, которые были выделены данным исследователем:
1-й уровень - татары Среднего Поволжья и Приуралья как особый этнос - «народ»;
2-й уровень - две «основные группы» (казанские татары и мишари), составляю­щие этот этнос;
3-й уровень - «крупные территориальные группы» в составе «основных групп» (7 - у казанских татар и 4 - у мишарей);
* Позже эта классификация без изменения вошла в коллективную монографию «Татары Среднего Поволжья и Приуралья» (М., 1967). В связи с тем, что автором этой разработки был один и тот же исследователь - Н.И.Воробьев, а материалы 1963 г. сохранились лишь в виде тезисов, мы далее будем ссылаться на развернутый вариант публикации, содержащийся в ука­занной монографии (16, с.38-56).
4-й уровень - «подгруппы» в рамках отдельных (не всех) «крупных территориаль­ных групп».
Верхний уровень, как видно, составляет этнос, а два последних уровня иерархии -скорее этнокультурные образования. Второй же уровень в типологии Н.И.Воробьева имеет промежуточный характер, но ближе к образованиям этнического характера. Кроме того, в этой классификации неясным осталось положение крещеных татар, отнесенных Н.И.Воробьевым к числу «крупных территориальных групп», но вне ра­мок «основных групп» (16, с.39). При таком подходе крещеные татары в иерархии таксонов заняли фактически второй уровень.
При более подробном рассмотрении в анализируемой классификации обнаружи­ваются и другие недостатки. Начнем с того, что выделение средневолжско-приураль-ских татар в качестве особого этноса (народа) не было обосновано; по этому вопросу Н.И.Воробьев остался на уровне традиционного подхода. При подразделении «этно­са» татар Среднего Поволжья и Приуралья на две группы (казанские татары и миша­ри) исследователь исходил из отличий, имеющихся между ними в «быту» и языке. Однако сколько-нибудь системного сравнения элементов культуры мишарей и ка­занских татар мы не находим (хотя разрозненные материалы по отдельным сторонам духовной и материальной культуры приводятся). Создается впечатление, что при отсутствии системно организованного сравнительного этнографического материала Н.И.Воробьев свой вывод о двух «основных» группах базировал больше на выводах диалектологов и на имеющемся бытовом противопоставлении между казанскими татарами и мишарями по известной оппозиции: «мы - они».
Выделение двух последних уровней таксонов, также по данным языка и «быта», при ближайшем рассмотрении во многом оказывается умозрительным. Это видно как на при­мере казанских татар, так и мишарей. Из выделенных Н.И.Воробьевым в составе казанс­ких татар 7 групп (северо-западная, елабужская, юго-восточная, приуральская, пермская, чепецкая и касимовская) более или менее обоснованы критерии вычленения 3-х групп: северо-западной, пермской и чепецкой. Правда, характеристике северо-западной группы Н.И.Воробьев ограничился такими весьма неопределенными признаками, как: «наибо­лее древняя», имеющая «наиболее типичный быт», «компактно расселенная» (16, с.39-41). Вопреки заявлению, выводы диалектологов во внимание не были приняты. Между тем в зоне локализации северо-западной группы диалектологи еще в 1950-е годы выде­ляли нагорный говор с тремя подговорами и заказанский говор (также с тремя подгово­рами) (см.: 17; 18, с.326,328). Елабужская группа была охарактеризована лишь по отно­сительно позднему (в XVI-XVII вв.) формированию и некоторой близости в культуре с удмуртами. Юго-восточная группа, кроме времени формирования (XVIII-XIX вв.), ха­рактеризовалась еще и подверженностью влияния башкир и казахов (16, с.41), но без точного раскрытия степени и форм этого влияния. При характеристике приуральской (или тептярской) группы также наблюдается противоречивость подходов исследовате­ля, обнаруживаемая при обращении к критериям выделения отдельных подгрупп в со­ставе данной группы. Так, выделив в составе приуральской группы челнинско-мензе-линскую подгруппу, Н.И.Воробьев отметил близость части ее к закамской подгруппе, относящейся к иной (юго-восточной) группе. В то же время остальная часть челнинско-мензелинской подгруппы считается им близкой к тептярям северо-западной Башкирии
(особая подгруппа в рамках приуральской группы). Явно недостаточно аргументирова­но и мнение Н.И.Воробьева о «привязке» к тептярям северо-западной Башкирии так на­зываемых учалинских тептярей, локализованных на юго-востоке республики и имею­щих значительные своеобразия в языке (19, с.14; 20, с. 340-342). Из поля зрения Н.И.Во­робьева полностью выпал и вывод диалектологов, сформулированный еще в начале 1960-х гг. о распространении в пределах северо-западного Приуралья (в ареале проживания представителей приуральской группы) двух говоров (мензелинского и бирского) средне­го диалекта (21). Касимовская группа казанских татар была описана Н.И.Воробьевым как неоднородная: с одной стороны она имела близость по языку и быту с остальными группами казанских татар, а с другой, как в говоре, так и в быту имелось много мишарс-ких элементов (22, с.45). Тем не менее, эта группа была причислена к казанским татарам. Видимо, в данном случае Н.И.Воробьев просто следовал за диалектологами, отнесшими касимовский говор к среднему диалекту татарского языка (22).
Что касается внутренних подразделений мишарей, то при выделении в их составе 4-х территориальных групп (окской, правобережной, левобережной и приуральской), Н.И.Во­робьев сам же вынужден был признать, что из-за слабой изученности культуры и языко­вых особенностей мишарей вычленение этих групп следует считать «до некоторой сте­пени условным и неокончательным» (16, с.46). Однако языковая специфика мишарей к этому времени была уже исследована достаточно полно (см., например: 23; 24). К сожа­лению, выводы диалектологов Н.И.Воробьевым не были учтены в полной мере (особен­но это относится к подразделению мишарей по языковым особенностям на носителей «чокающих» и «цокающих» типов говоров). В итоге этнокультурная дифференциация мишарей, предложенная Н.И.Воробьевым, оказалась основанной скорее на географичес­ком принципе, нежели на этнографическом материале. Объяснялось это, в основном, слабой изученностью в тот период традиционной культуры татар-мишарей.
Более удачной оказалось внутреннее подразделение крещено-татарской группы. В ее рамках были выделены 6 подгрупп (предкамская, восточно-закамская, елабужская, чистопольская, молькеевская, нагайбакская). Была высказана мысль и о существова­нии еще одной - бакалинской подгруппы кряшен, правда, не вполне четко (16, с.53).
В целом классификацию Н.И.Воробьева, содержащую достаточно стройную кар­тину этнокультурной дифференциации средневолжско-приуральских татар на таксо­ны разного уровня, безусловно, следует оценивать положительно. Недостатки же этой классификации, заключаются в двух моментах. Во-первых, Н.И.Воробьевым не были предложены четкие критерии выделения этнокультурных и этнических таксонов в составе средневолжско-приуральских татар. Во-вторых, им в должной мере не был поставлен вопрос о соотношении этнографического и языкового материала.
В дальнейшем в ряде работ казанских этнографов проблема этнокультурной диф­ференциации татар Волго-Уральского региона была поставлена более углубленно. Так, Р.Г.Мухамедова предложила новые подходы к членению татар-мишарей право­бережья Волги. При этом татары-мишари были определены ею как «этнографичес­кая группа» средневолжско-приуральских татар (25, с.5). В составе данной этногра­фической группы она выделила 9 «групп» (сергачскую, хвалынскую, карсунскую, кузнецкую, керенскую, лямбирскую, темниковскую, инсарскую и буинскую) (25, с.25-
27). Хотя указанные группы носят чисто географические наименования, они были выявлены по культурно-бытовым особенностям. Правда, в ее классификации обна­руживается терминологическая нечеткость: группой именуется как таксон более вы­сокого уровня, так и более низкого. Такая нечеткость не случайна. Дело в том, что этнографический материал вообще привел Р.Г.Мухамедову к выводу, что мишари имеют фундаментальную двучленность. Она пишет: «наиболее самобытными в куль­турно-бытовом отношении являются мишари сергачской и темниковской групп». Эти две группы были ею определены как «основные»; другие же рассматривались как возникшие на основе смешения первых двух (25, с.27). Тем не менее, вывод, который напрашивается, а именно вхождение остальных «групп» в состав одной из двух «ос­новных групп», не последовал. Видимо, анализируемая ситуация была не такой про­стой, что видно из попытки Р.Г.Мухамедовой взаимоувязать этнокультурные и язы­ковые материалы. Так, она отметила, что «в языке северных групп, например, буин-ской, преобладают элементы сергачской («ц-оканье»), а южных (кузнецкой, кулат-кинской и др.) - элементы темниковской группы («ч-оканье») (25, с.32). Но полного соответствия языкового и этнографического материала не обнаружилось. Например, представители лямбирской группы, являясь по языку «чокающими», по элементам культуры имели довольно значительное сходство с «ц-окающей» сергачской груп­пой (25, с.27). Совпадения языковых и культурных параметров были более характер­ны для «низового» звена: три из выделенных этнографическим путем групп (темни-ковская, лямбирская и инсарская) совпали с ареалами отдельных говоров (соответ­ственно, с темниковским, лямбирским и рузаевским) (25, с.32, прим.109). Но и здесь полного совпадения не было: носители сыркыдинского говора в этнокультурном плане были объединены с татарским населением керенской группы (25, с.32). В целом, не­смотря на некоторую незавершенность, классификация Р.Г.Мухамедовой оказалась гораздо более обоснованной, чем схематическое подразделение мишарей, предло­женное Н.И.Воробьевым. Особенно значимым можно считать вывод о делении та­тар-мишарей правобережья р.Волги на две основные этнокультурные группы, сфор­мировавшиеся на основе разных этнических компонентов.
Новые моменты в этнокультурном членении татар-кряшен (в пределах территории Татарстана) были предложены Ю.Г.Мухаметшиным. Общий подход его к крещеным татарам заключается в том, что он считает их «одной из территориальных групп казан­ских татар» (26, с.154). В рамках данной «территориальной группы» были выделены 4 «локальные группы»: западнопредкамская, елабужская, западнозакамская (чистополь­ская) и восточнозакамская (26, с.157). Отметим, что как определение кряшен «террито­риальной группой», так и вычленение вышеназванных 4-х групп (с определением «ло­кальные») в целом соответствуют классификации Н.И.Воробьева. Однако Ю.Г.Муха-метшин углубил эту классификацию. В частности, им было выяснено существование внутри «локальных групп» еще более мелких «подгрупп». Например, западнопредкам-ские кряшены были подразделены на северную и южную подгруппы (26, с.157). Был поставлен и вопрос о близости северной части восточнозакамской группы с кряшена-ми елабужской группы (26, с.157). Таким образом, предложенная Ю.Г.Мухаметши­ным схема деления кряшен на этнокультурные группы разного уровня выглядит так: казанские татары (без определения таксономического положения) - кряшены как тер­риториальная группа - отдельные локальные группы - подгруппы. Схема, как видим, достаточно стройная. Но и она не лишена определенных недостатков. К их числу прежде всего следует отнести неполную аргументированность вывода об отнесении кряшен к казанским татарам. Во-первых, часть западнозакамских кряшен, по признанию самого Ю.Г.Мухаметшина, является христианизированными мишарями; они имели и некото­рые культурные особенности (26, с.70,117-121,144). Во-вторых, существуют и другие группы кряшен, которые не могут быть отнесены непосредственно к казанским тата­рам (например, молькеевские кряшены). Далее, группа крещеных татар формирова­лась не только за счет христианизированных казанских татар или мишарей, но и за счет нетюркского в основе населения, вошедшего в состав татар в результате ассимиляции. Эти моменты Ю.Г.Мухаметшиным также отмечаются (26, с.156). Наконец, нельзя не обратить внимания на наличие в культуре кряшен слоя, связанного с христианством и русской культурой, что придает специфичность этой группе (26, с.29). Все это показы­вает, что вопрос о положении крещеных татар в этнической структуре средневолжско-приуральских татар нуждается в дальнейшем обсуждении и уточнении.
В 1970-1980 гг. был предпринят более или менее системный анализ особенностей культуры ряда групп средневолжско-приуральских татар. Эта работа проводилась в рамках «Историко-этнографического атласа татарского народа» и нашла отражение в нескольких сборниках.
Анализ статей сборника, посвященного чепецким татарам (27), позволяет заключить, что вопрос о месте чепецких татар в этнической и этнокультурной структуре средневол-жско-приуральских татар не нашел однозначного решения. С одной стороны, Р.Г.Муха-медова в статье вводного характера чепецких татар называет «группой», относя ее к общ­ности татар Среднего Поволжья и Приуралья (27, с.5). С другой стороны, в совместной статье Р.Г.Мухамедовой и Ю.Г.Мухаметшина на основе материалов по традиционному жилищу сделано заключение о том, что несмотря на наличие «региональной специфи­ки», народное жилище находит аналогии главным образом в среде казанских татар (27, с.58). В то же время данные по свадебной обрядности, проанализированные Р.К.Уразма-новой, показали ее близость с обрядностью, характерной как для казанских татар, так и татар-мишарей (27, с.84-85,92-93). В одном исследователи были едины: чепецкая группа состоит из двух «подгрупп» (нукратской и верхочепецкой), а последняя - из двух «кус­тов» («кусты» были выделены не по всем разделам культуры). Таким образом, выделе­ние чепецких татар в качестве самостоятельной этнографической группы, состоящей из двух подгрупп, и, возможно, из еще более низкого уровня этнокультурного таксона типа «куста», можно считать относительно полно фундированным, однако, вопрос о вхожде­нии выделенной группы в этнокультурный таксон более высокого ранга - в состав общ­ности казанских татар или мишарей, остался открытым.
В сборнике, посвященном пермским татарам, содержится достаточно полная харак­теристика этой группы, включая и языковые особенности. Во введении пермские тата­ры названы «своеобразной территориальной группой» татар Волго-Уральского регио­на (28, с.3). По особенностям хозяйства и материальной культуры, а также и по духов­ной культуре (в первую очередь, по специфике общественных праздников и обрядов), пермские татары «тянут» к казанским татарам (28, с.35,89-90,99,114, 117,127). В то же время по отдельным элементам культуры имеется близость с мишарями (28, с.90, 99, 117, 135). Наличие специфики в культуре пермских татар позволяет определить ее ско­рее как этнографическую группу. По некоторым данным внутри этой «группы» могут быть выделены две «зоны» («первая» и «вторая» - так они условно названы Ю.Г.Муха-метшиным - 28, с.90). В некоторых статьях сборника делаются определенные заявки на выделение этнокультурных таксонов еще более низкого уровня, чем «зоны» (см.:28, с.89-90,119 и др.), но они терминологически не определены и географически локализо­ваны не четко. В целом группа пермских татар может быть отнесена к этнокультурной общности казанских татар, но с определенными оговорками.
В монографии Ф.Л.Шарифуллиной, посвященной исследованию материальной культуры касимовских татар, был рассмотрен и вопрос о месте их в этнокультурной структуре средневолжско-приуральских татар. Касимовские татары ею были опре­делены как «группа поволжских татар» (29, с.106). В то же время она склоняется к мнению о том, что несмотря на наличие в культуре касимовских татар ряда элемен­тов, характерных как для казанских татар, так и для мишарей, рассматриваемая груп­па в культурном плане имеет «неповторимый облик» (29, с.107). Аналогичная фор­мулировка содержится и в другой работе, в которой касимовские татары называются «самостоятельной этнической единицей в составе поволжских татар» (30, с.24). В отчетливой форме вопрос о месте касимовских татар в иерархии этнокультурных общностей средневолжско-приуральских татар Ф.Л.Шарифуллиной все же не был сформулирован; полученный ответ поэтому носит несколько расплывчатый харак­тер. В то же время заслуживает внимания ее вывод о существовании в составе «груп­пы» касимовских татар трех «территориальных подгрупп» (двух «аймаков» - Белого и Черного, а также подгруппы «Черные зыбыны» - см.: 29, с.51-53, 102).
В сборнике «Приуральские татары» ставится вопрос об определении места татарс­кого населения весьма обширного региона - Приуралья, в этнокультурной структуре «татарской нации». При комплексном анализе этнокультурной ситуации в Приуралье обнаружились серьезные трудности этнокультурной (в том числе и языковой) диффе­ренциации татарского и башкирского населения северо-запада Приуралья (31, с.4). Общий вывод заключается в том, что ни в культурно-бытовом, ни в языковом отноше­ниях между татарским и башкирским населением данной зоны различий нет; этничес­кое самосознание также не четкое. Однако рассматриваемый ареал носит не переход­ный характер, а образует локальный вариант татарской культуры (31, с.10). Тем не менее, в сборнике проблема определения статуса татарской этнокультурной зоны При-уралья в общей структуре историко-этнографической области татар Волго-Уральского региона однозначного решения не нашла. Предварительные подходы суммируются следующим образом. Часть исследователей (Ю.Г.Мухаметшин, Р.К.Уразманова, Ф.Ш.Сафина) склоняется к тому, чтобы видеть в культуре татар Приуралья некую ка­чественную специфику, сводящуюся к ее «смешанности». Правда, Ю.Г.Мухаметшин отмечает «незавершенность» формирования в рассматриваемом ареале «этнографичес­кой целостности» (31, с.87). Другие исследователи (Н.А.Халиков, С.В.Суслова) акцен­тируют внимание на локальной дробности этнокультурных параметров при явствен­ной близости их к культуре казанских татар (в основном), мишарей и кряшен (особен­но четко такой вывод прослеживается у С.В.Сусловой). Обращает на себя внимание то, что в отдельных статьях, содержащихся в сборнике, употребляется довольно сложный, но не единообразный терминологический аппарат: Ю.Г.Мухаметшин выделяет райо­ны - подрайоны (или зоны) - локальные участки; С.В.Суслова употребляет понятия «ареал» - зона - отдельные включения; Р.К.Уразманова выделяет этнокультурную группу
локальные подгруппы - отдельные ареалы; Н.А.Халиков отмечает районы (или зоны)
локальные группы - группы, имеющие «некоторые отличия». Однако при отсутствии качественной однообразности этих терминов, они не образовали взаимосвязанную «сеть» и иерархия этнокультурных образований Приуралья осталась не выявленной.
В 1991 г. был издан сборник «Этнокультурное районирование татар Среднего По­волжья» (32). Авторы этого издания вопрос культурной дифференциации волго-ураль-ских татар рассматривают применительно к области первоначального складывания их основных этнических формирований - к Среднему Поволжью. В ряде основных мо­ментов выводы большинства исследователей об этнокультурном членении татар в Сред­нем Поволжье совпали. Так, в рамках рассматриваемого района у татар были выделе­ны два основных этнокультурных ареала - казанско-татарский и мишарский (для обо­значения этих ареалов Р.К.Уразманова употребляет термин «комплекс» (32, с.94,99), а Ю.Г.Мухаметшин - «этнографический комплекс» (32, с. 131)). Правда, по разным эле­ментам культуры границы ареалов совпали лишь приблизительно, главным образом потому, что некоторые исследователи (Ю.Г.Мухаметшин и Ф.Ш.Сафина - см.: 32, с.76, 131) кроме двух указанных этнокультурных ареалов выделили еще и третий - смешан­ный или переходной («приволжско-заволжский» - по Ю.Г.Мухаметшину и «централь­ный» - по Ф.Ш.Сафиной). Внутри больших этнокультурных ареалов были более или менее последовательно обозначены таксономически нижестоящие этнокультурные образования. По материалам одежды и украшений в пределах казанско-татарского (цен­трального) этнокультурного ареала были намечены «этнокультурные зоны» кряшен (их две; но по одежде еще отдельную зону представляют молькеевские кряшены). Они вычленились по отношению к татарам-мусульманам. В западном (мишарском) этно­культурном ареале обнаружены 4 «зоны» - северная (сергачская), южная (темниковс-кая), северо-западная (касимовская) и заволжская (последняя сформировалась не пол­ностью) (32, с.45-66). Анализ общественных праздников и обрядов позволил Р.К.Ураз-мановой говорить о существовании внутри казанско-татарского «комплекса» 5 «ареа­лов» и об обособленном положении кряшен (фактически последние в значительной мере могут претендовать на статус самостоятельного «ареала»). Мишарский «комп­лекс» не дал четких внутренних «ареалов», тем не менее, удалось зафиксировать суще­ствование 3-х самостоятельных «ареалов» (в Сергачском, Ставропольском и Чисто­польском уездах соответственно), да еще примерно на таком же уровне обособленнос­ти оказались касимовские татары (32, с.78-103). Изучение ткачества показало бытова­ние в восточном (казанско-татарском) ареале 5 «комплексов» заказанского, чепецкого
(с глазовским вариантом), сарапульского и двух кряшенских (предкамского и елабуж-ского). В западном (мишарском) ареале таких «комплексов» обнаружено 3 («цокаю­щих» и «чокающих» мишарей, а также касимовских татар). В центральном ареале от­дельно выделяются комплексы чистопольских и молькеевских кряшен, кроме того, самостоятельный комплекс образуется на стыке двух основных ареалов - Тетюшский, Свияжский, Цивильский, Спасский и Чистопольский уезды Казанской, часть Симбир­ской и Самарской губерний (32, с.67-77). На основе исследования усадеб и хозяйствен­ных построек, Ю.Г.Мухаметшин сделал предварительный вывод о существовании в пределах казанско-татарского (предкамского) этнографического комплекса двух «ло­кальных комплексов» (или этнографических групп): заказанской и чепецкой. Равный им статус имеют западнопредкамские и елабужские кряшены (видимо, как одна груп­па - см.: 32, с.137). В свою очередь, часть этих групп была подразделена на отдельные «участки» или территориальные (этнографические) подгруппы. Таковых в заказанс-кой группе было выделено 3 (центральная, южная и восточная), а в чепецкой - 2 (нук-ратская и чепецкая). Наконец, сами подгруппы могут состоять из отдельных «локаль­ных районов». Их 3 (казанский, западный, северный) в составе центральной подгруп­пы и 2 (юкаменский и кестымский) - в составе чепецкой подгруппы. В рамках мишар-ского (Окско-Сурско-Приволжского) этнографического комплекса нижестоящие эт­нокультурные таксоны Ю.Г.Мухаметшиным не были выделены (возможно, из-за неза­вершенности анализа). Это же относится и к Предволжско-Заволжскому (смешанно­му) комплексу. Тем не менее заметим, что в составе последнего комплекса оказались касимовские татары, население Елатомского уезда Тамбовской губ., сергачские миша­ри, северные от Симбирска уезды Предволжья, Западное Закамье и смежные террито­рии Заволжья (Ставропольский и Самарский уезды Самарской губ.) (32, с.126-137).
Таким образом, несмотря на достаточно детальное рассмотрение вопроса об этно­культурном районировании татар в Среднем Поволжье, и в данной работе не удалось добиться унифицированного подхода к этнокультурной дифференциации татар, что объяс­няется как теми теоретическими затруднениями, о которых уже говорилось, так и слож­ностью вычленения этнокультурных таксонов лишь у части татар Волго-Уральской ИЭО.
Еще в двух сборниках (33; 34), на основе комплексного подхода рассматриваются этнокультурные особенности двух групп кряшен - молькеевской и нагайбаков, занимаю­щих особое положение не только в структуре волго-уральских татар в целом, но и среди подразделений самих кряшен. В итоге детального анализа традиционной культуры в пер­вом из них было доказано, что молькесвские кряшены сформировались на «стыке» чу­вашского и татарского этносов, причем сам «татарский» их компонент сложился под воздействием этнического элемента, связанного с кыпчакско-ногайским миром (33, с.15). Значительную роль в сложении нагайбаков сыграли ногайско-кыпчакские группы, нахо­дившиеся, однако, в составе «арских» татар, то есть казанско-татарского субэтноса. Кро­ме того, обособлению нагайбаков от остальных татар способствовало как наличие в их составе ассимилированных тюркских (но не волжско-уральского происхождения) и не­тюркских компонентов, так и, особенно, вхождение их в казачье сословие при постепен­ном территориальном отделении от основных групп волго-уральских татар (34, с.4-18 ).
Глава 4. Проблемы этнокультурной дифференциации волго-уральских татар


§ 1. Основные принципы этнокультурного районирования
При вычленении таксонов этнического и этнокультурного характера в составе общности татар мы будем опираться как на проведенный общетеоретический анализ проблемы, так и на результаты историографического обзора. Предпочтение отдается изложению основных принципов культурно-этнической дифференциации.
Наивысшая этническая единица, с которой мы имеем дело -это общность волго-уральских (средневолжско-приуральских) татар. Данная общность выступает в двух ипостасях - как этническая и как этнографическая (этнокультурная). В первом «раз­резе» она именуется нами «ядром татарской нации». При рассмотрении во втором «плане» - этнокультурном или этнографическом - эта же общность может называть­ся «историко-этнографической областью татар Волго-Уральского региона». В содер­жательном плане данная этнокультурная «область» будет состоять из тех элементов культуры, которые являются общими для всех волго-уральских татар. Языковым выражением существования этнической и этнокультурной общностей волго-уральс-ких татар является татарский литературный язык, основанный как на среднем, так и на западном диалектах народно-разговорного языка (18, с.583; 21, с.74). М.З.Закие-вым высказывалось мнение о том, что еще до формирования современного татарско­го литературного языка возник «общенародный разговорный язык», вобравший «наи­более общие черты основных (среднего и западного - Д.И.) диалектов (35, с.148; см. также: 36, с.22-23). Несмотря на то, что данный тезис еще нуждается в дополнитель­ном обосновании, он должен быть принят во внимание. Но уже при рассмотрении круга вопросов, связанных с ядром татарской нации, приходится констатировать сле­дующее немаловажное обстоятельство: единые с татарами по культуре и языку так называемые северо-западные башкиры, при наличии собственного этнического са­мосознания не могут рассматриваться в системе этнической структуры татар Волго-Уральского региона; они могут входить лишь в этнокультурную и языковую общно­сти волго-уральских татар. Однако конкретное «размежевание» этих различающих­ся между собой структур сильно затрудняется запутанностью в ряде районов северо­западного Приуралья этнической идентификации (31). Данное обстоятельство будет проявляться и на нижеследующих уровнях рассматриваемых нами таксонов.
На следующей ступени в этнической структуре ядра татарской нации выделяются основные этнические подразделения средневолжско-приуральских татар, которых мы
предлагаем именовать субэтносами. Их, по нашему мнению, три: казанские татары, мишари и касимовские татары. В ракурсе этнографического членения субэтносы бу­дут давать определенные этнокультурные ареалы, которые можно называть подо­бластями (казанско-татарская, касимовская и мишарская подобласти). Имеется и язы­ковое «выражение» субэтнических общностей: на западном диалекте татарского на­родно-разговорного языка говорят мишари, а на среднем - казанские татары (подроб­нее см.: 37). Сложнее с касимовскими татарами. Некоторые лингвисты разговорный язык касимовских татар определяют в качестве говора среднего диалекта татарского языка (22). Другие исследователи высказывают несколько отличное мнение. Так, Н.А.Баскаков место народно-разговорного языка касимовских татар в диалектной системе татарского языка склонен обозначать как «среднее положение» между сред­ним и западными диалектами (38, с.159; близкую точку зрения см.: 39; 40). Видимо, в данном случае можно полагать, что междиалектный характер говору касимовских татар придает самостоятельный статус, близкий к уровню диалекта.
Но на субэтническом уровне полного соответствия этнического и языкового «раз­резов» не наблюдается. Во-первых, в Приуралье в ряде районов мишарские говоры испытали сильное воздействие со стороны носителей среднего диалекта и во многом потеряли свои специфические черты, сблизившись в языковом отношении с казански­ми татарами (19; 41, с.9-15; 42, с.8, 16-18; 43, с.114). Во-вторых, для территории северо­западного Приуралья характерна, как мы уже указывали, этническая неоднородность носителей среднего диалекта, подразделяющихся на «татар» и «башкир» (44; 45). Эт­нокультурные материалы во многом дают аналогичный результат (подробнее см.: 31).
На субэтническом уровне имеются еще две достаточно неординарные проблемы. Первая связана с результатами взаимодействия трех субэтносов. Дело в том, что су­бэтносы сформировались в географически определенных ареалах, в пределах кото­рых они и дают четкие этнокультурные подобласти. Но в результате миграционных процессов часть представителей субэтносов достаточно широко расселилась, испы­тав этнокультурное воздействие друг друга. Теоретически можно предположить, что на этой основе могут сформироваться новые подобласти, характерной чертой кото­рых является смешанность основных этнокультурных параметров. Аналогичный ре­зультат может получиться и при ассимиляции в районах миграции значительных групп иноэтнического населения. В целом такие «вторичные» подобласти можно рассмат­ривать как этнографические общности переходного типа между «первичными» по­добластями. Однако в некоторых случаях такие подобласти именно в силу смешан­ного характера их этнокультурных параметров способны приобрести самостоятель­ное значение. Поэтому данная проблема требует специального изучения.
Вторая из трудных проблем связана с существованием конфессиональных различий внутри этнокультурной общности волго-уральских татар. По нашему мнению, конфес­сиональная общность крещеных татар (кряшен) целиком не «вмещается» в рамки ни одного из трех субэтносов или подобластных этнокультурных ареалов. Но отдельные группы кряшен так или иначе можно рассматривать и внутри субэтносов и их этнокуль­турных ареалов. Возникающую таким образом трудность мы предлагаем преодолеть сле­дующим образом. Во-первых, крещеных татар в целом предлагается именовать субкон­фессиональной общностью. При этом будет учтен как «сквозной» (по отношению к трем отмеченным выше субэтносам) характер группы, дающий возможность поставить кре­щеных татар на один уровень с субэтносами, так и наличие у нее выраженных черт субэт­нического характера (особое этноконфессиональное самосознание). Ясно, что имея оди­наковое с субэтносами положение, общность крещеных татар в содержательном плане от них будет отличаться. Наиболее важным отличием можно, видимо, считать присут­ствие крещеных татар как отдельной общности при этнографической классификации и проблематичность их объективизации в этническом «разрезе» средневолжско-приураль-ских татар (тем не менее необходимость учета последнего плана проблемы с повестки дня не снята). В целом нужно подчеркнуть, что в этнокультурном отношении крещеные татары ближе всего к вышеуказанным «вторичным» подобластям.
Далее обратимся к более детальному обоснованию наших тезисов. Как уже указы­валось, выделение субэтносов связано с наличием группового самосознания. По наше­му мнению, по отношению к казанским татарам и мишарям такое осознание шло на основе реальных языковых и культурно-бытовых различий. Известно, что носители западного (мишарского) и среднего (казанско-татарского) диалектов по языку разли­чают друг друга до сих пор. В прошлом имелись и достаточно заметные этнокультур­ные различия между казанскими татарами и мишарями, фиксировавшиеся на уровне массового самосознания (часть их в начале XX в. обобщил Г.Н.Ахмаров - см.: 46). Не­возможно полностью согласиться и с мнением некоторых исследователей об отсут­ствии в прошлом среди мишарей правобережья Волги следов «мишарского» самосоз­нания (об этом писали: 48, с. 125). Напомним, что в 80-х гг. XIX в. Е.А.Малов отмечал, что пензенские мишари считают себя «коренными мишарями» (48, с.6). В середине XIX в. мишарское население Нижегородской губ. именовало себя «мещеряками» (49, л.1). Да и по переписи 1926 г. часть татар-мишарей Пензенской губ. отнесла себя по национальности к «мещерякам» (50, табл.Х). По данным Ф.Н.Гайнутдинова, в 1930-х гг. горьковские мишари хотя и называли себя «мусульманами», не отказывались и от названия «мишари» (51, л.31). В конце 1940-х гг. среди тех же татар зафиксировано выражение «мишарский народ» (52, с.205). В то же время нужно признать, что далеко не все татарское население, выделяемое на основе этнографических и диалектологи­ческих исследований в качестве мишарей, имело специфическое «мишарское» само­сознание. Судя по материалам, собранным Г.Н.Ахмаровым в конце XIX - начале XX вв., часть мишарей называла себя «настоящими» или «коренными» татарами, припи­сывая этноним «мишар» другим группам (46, с.32-38). Этот феномен обнаружен при полевых исследованиях в правобережных районах Волги и нами (см.: 53).
Известно также, что так называемые «темниковские» мишари предпочитали имено­вать себя в начале XX в. темен (45, с.32). Некоторые следы функционирования само­названия темен фиксировались как в 1930-х гг., так и в 1960-х гг. (51, л.31; 23, с.126). Да и в Приуралье среди переселенцев отмеченное самоназвание бытовало довольно устойчиво (54, с.239; 45 и др.). Но тут важно подчеркнуть не это, а механизм оппозиции по принципу «мы - они». Все дело в том, что казанские татары всех носителей западно-
го диалекта были склонны считать мишарями. В свою очередь мишари выделяли себя в некоем противопоставлении к казанским татарам. Не последнюю роль при этом игра­ло длительное бытование в определенных ареалах расселения мишарей особого этно­нима. Внутриэтническая дифференциация средневолжско-приуральских татар на су­бэтносы казанских татар и мишарей основывалась именно на существовавших куль­турно-бытовых и языковых различиях, фиксировавшихся на уровне группового само­сознания. Вместе с тем, в результате консолидационных процессов большая часть ми­шарей уже в конце XIX - начале XX вв. своим родным языком считала татарский. А согласно переписи 1926 г. они себя по национальности назвали татарами (за исключе­нием части пензенских мишарей). В Приуралье консолидационные процессы протека­ли более замедленными темпами, но и там к концу XIX - началу XX вв. были созданы предпосылки для быстрейшего их завершения (итоги см.: 31). Поэтому выделение су­бэтносов казанских татар и мишарей актуально больше в историческом плане.
Комплекс данных, связанных с вычленением субэтноса касимовских татар, был про­анализирован ранее (см.: 55, с.72-75; 29; 30). Подчеркнем лишь некоторые существен­ные моменты этой проблемы. Нам представляется, что касимовские татары осознавали себя в качестве особой этнической единицы в результате противопоставления прежде всего мишарям, как ближайшим татароязычным соседям. В литературе некоторые фак­ты этого плана известны. Так, Е.А.Малов в конце XIX в. указывал на то, что мишари касимовских татар не считали «своими» (48, с.8). В 1920-х гг. Дж.Валидов сообщал, что и касимовские татары себя отнюдь не признавали мишарями (38, с.54). Наши поле­вые материалы полностью подтверждают эти выводы (56; 53). Видимо, оппозиция по типу «мы - они» между мишарями и касимовскими татарами во многом строилась на основе языковых различий. Одним из особенностей языкового поведения касимовских татар было их «двуязычие»: по наблюдениям Л.Т.Махмутовой, в 1950-х гг. молодое поколение касимовцев разговаривало не только на своем, местном говоре, но и умело вести разговор «по-мишарски». Наличие в традиционной культуре касимовских татар специфических черт, о чем уже говорилось, также способствовало конкретизации груп­пового самосознания. Механизм действия этого самосознания был, надо думать, весь­ма своеобразным. Так, по мнению Л.Т.Махмутовой, касимовские татары всех татар, за исключением себя, склонны были «называть мишарями» (22, с.4).
Правда, абсолютизировать обособленность касимовских татар было бы неверно. Еще Б.А.Куфтин писал, что «...с большим распространением грамотности в белом аймаке полу­чает преобладание литературное казанское наречие» (57, с.141). Да и Ф.Л.Шарифуллина пришла к выводу, что в конце XIX - начале XX вв. отмечается сильное влияние на традици­онную культуру касимовских татар со стороны казанско-татарской культуры, особенно ее общегородского слоя (29; 30). Эти наблюдения важны тем более, что мы в лице касимовс­ких татар имеем дело с численно небольшой и относительно сильно урбанизированной группой. Поэтому, определение касимовских татар в качестве субэтноса правомерно в ис­торической ретроспективе (но оно актуально и для конца XIX - начала XX вв.).
На основе этностатистических источников нам удалось проследить изменения чис­ленности субэтносов волго-уральских татар за период около двух столетий (таблица 1).

Субэтносы Годы, численность (тыс.чел. и %)

1719 1744 1762 1782 1795 1833 1857 1897
казанские татары, % 175,5 217,4 267,4 345,6 417,8 712,7 994,7 1621,3

67,3 66,5 67,8 68,0 68,0 70,5 70,6 72,8
касимовские татары, % 5,8 4,9 4,5 5,2 5,2 6,1 6,4 5,7

2,2 1,5 1,2 1,0 1,0 0,5 0,4 0,2
мишари,
% 79,5 104,8 124,8 158,5 193 300,1 414,8 622,5

30,5 32,0 31,0 31,0 31,0 29,0 29,0 27,0
Таблица 1. Динамика численности субэтносов волго-уральских татар в XVIII-XIX вв.
Источники: см. в: 58.
Как показывают приведенные в этой таблице данные, в XVIII-XIX вв. казанские татары составляли до 2/3, а мишари чуть менее 1/3 от общей численности волго-уральских татар. Доля же касимовских татар была незначительной и имела тенден­цию к постепенному снижению ( о причинах этого явления см. далее). Постепенное увеличение удельного веса казанских татар в XIX в. объясняется особенностями эт­нических процессов, прежде всего в северо-западном Приуралье. На этом вопросе мы остановимся ниже. Имеющиеся о численном соотношении субэтносов волго-ураль-ских татар цифры позволяют заключить, что наряду с другими факторами консоли­дация волго-уральских татар вокруг казанско-татарского субэтноса объясняется и демографическими причинами - многочисленностью последних.
Разбирая кряшенскую проблему, следует подчеркнуть конфессиональный харак­тер рассматриваемой общности. Отсюда вытекает ряд последствий. Главное из них заключается в том, что продолжительное пребывание в лоне православной церкви привело к обособлению крещеных татар от татар-мусульман не только в религиоз­ной, но и в культурно-бытовой сферах. Более того, приобретение крещеными татара­ми черт эндогамности привело к их этнической изоляции от остальных татар. Поэто­му многие новые явления, характерные для этноса в целом в XVII-XIX вв., не прони­кали в среду кряшен (особенно те, что были связаны с мусульманским миром). Кро­ме того, темпы развития общности кряшен были более замедленными, городской слой у них практически отсутствовал, влияние городской культуры было незначи­тельным. Кряшены, вплоть до 1920-1930-х гг. одевавшиеся в домотканые одежды, даже внешне отличались от татар-мусульман. Православная церковь и миссионеры приложили максимум усилий для предохранения кряшен от влияния со стороны та­тар-мусульман. Да и политика мусульманских клерикальных кругов на изоляцию татар от влияния всего русского и от кряшен, как иноверцев, также способствовала консер­вации обособленного положения кряшен среди общей массы татар (26, с.28). Во вто­рой половине XIX в. часть кряшенской интеллигенции начала выступать с тезисом о том, что «кряшены...не есть татары, а представляют из себя отдельную нацию» (59, с.273). И некоторые миссионерствующие исследователи предпочитали видеть в кря-шенах отдельное «племя» (60). Не случайно, конечно, образование в 1919 г. в Казани при губернском отделе национальностей особого «кряшенского» подотдела (61). Во время же переписей 1920 и 1926 гг. группа «кряшен», как известно, фигурировала в числе этнической единицы. Причем этноконфессионим «кряшен» керэшен осозна­вался крещеными татарами как этноним.
Одним словом, оснований считать крещеных татар особой (субконфессиональ­ной) общностью более чем достаточно. Другое дело, какая эта общность - этногра­фическая или этническая. Мы склоняемся к мнению о том, что кряшены являются этнокультурной (этнографической) общностью. Именно поэтому, несмотря на суб­конфессиональный статус этой общности, какого-либо единого «кряшенского» диа­лекта не существует, хотя в языке отдельных групп общие черты имеются (62, с.10). Этнографический характер общности подтверждает и рассмотрение «генетическо­го» аспекта кряшенской проблемы. Как показали диалектологические исследования, языковые особенности крещеных татар Заказанья можно связывать с теми диалект­ными особенностями, которые характерны для основной массы татар этого района (62; 63). Даже такая своеобразная группа крещеных татар, как «нагайбаки», имевшая свое групповое самосознание, в языковом плане близка к татарам Заказанья (62, с.39). И это, видимо, не случайно: скорее всего нагайбаки по своему происхождению были связаны с заказанскими кряшенами (64, с.3; 65, с.13; 66, с.65-66; 62, с.38). Этногра­фические исследования также позволяют утверждать, что большинство будущих кря-шен к моменту их крещения находилось уже в общем массиве татарского населения (26). Кроме того, в конце XIX-начале ХХ вв. наблюдалось массовое отпадение кря­шен в мусульманство, когда более 40 % их приняли ислам (67, с. 97). Эти «новые мусульмане», практически идентичные по культурно-языковым параметрам с осталь­ными татарами-мусульманами, усиливают впечатление об этническом единстве кря-шен с остальными татарами. В то же время было бы неверно отрицать иноэтнические включения в состав крещеных татар (26, с. 26-28, 155-157; 62). Но в целом картина от учета фактов такого рода существенно не меняется.
Опираясь на уже отмеченные источники, нами была восстановлена динамика чис­ленности крещеных татар в XVIII-XIX вв. (таблица 2).
Таблица 2. Динамика численности кряшен в XVIII-XIX вв.


Годы 1719 1744 1762 1782 1795 1833 1857 1897
численность кряшен, тыс.чел. 17 23 30,3 35,1 40 68,7 86,3 110
% 6,5 7 7,6 7 6,5 6,7 6 4,9

Источники: см. в: 58.
Согласно этим сведениям, максимальный показатель удельного веса крещеных татар среди волго-уральоких татар был достигнут после сильнейшего давления на татар-мусульман в первой половине XVIII в. с целью насильственной их христиани­зации. В дальнейшем, в связи с началом постепенного отпадения крещеных татар в мусульманство, удельный вес кряшен в общей численности татарского населения Волго-Уральского региона начал сокращаться, составив к концу XIX в. менее 5 %.
Теперь перейдем к этнографическим группам, по нашей классификации образую­щим внутреннюю структуру субэтнических общностей татар Волго-Уральского ре­гиона. Очевидно, субконфессиональная общность крещеных татар имеет свои струк­турные подразделения, которые также целесообразно именовать этнографическими группами, хотя надо признать, что кряшенские этнографические группы имеют оп­ределенные отличия от тех групп, которые выделяются в рамках субэтносов.
В этнокультурном отношении выражением существования этнографических групп волго-уральских татар являются определенные культурные ареалы - районы. А эт­нографическим подгруппам, на которые в ряде случаев могут подразделяться ука­занные группы, будут соответствовать этнокультурные подрайоны.
Весьма важно различать «генетические» (первичные) и «территориальные» (или «вторичные») этнографические образования. В связи с тем, что формирование сред­невекового татарского этноса происходило главным образом в Поволжье (16, с.8-21; 68, с. 79-85; 69, с.166-187; 70, с.142-192), первый тип групп и подгрупп следует ис­кать прежде всего в указанном ареале. Однако было бы ошибочным не учитывать достаточно раннее участие приуральского населения как в этногенезе татарского на­рода, так и прямое «вливание» его в состав татарского этноса на этапе позднего фео­дализма и капитализма. Поэтому ограничение локализации групп и подгрупп «гене­тического» типа лишь Средним Поволжьем было бы не вполне точным. В то же вре­мя ясно, что многие «вторичные» этнографические образования татар сложились во второй половине XVI-XVIII вв. именно в Приуралье.
§ 2. Этнокультурные общности татар Волго-Уральской историко-этнографической области
Сложная этнокультурная структура волго-уральских татар может быть раскрыта во всей полноте лишь на основе картографирования элементов их традиционной куль­туры. Нами ставится задача более детального обоснования выделения этнокультур­ных таксонов всех уровней в составе этнокультурной общности татар Волго-Уральс-кого региона. Предстоит также выяснить их типологическую принадлежность и мес­то в этнокультурной структуре рассматриваемой общности.
Этнокультурные общности субэтнического уровня
На основе наложения друг на друга комплексных карт была получена сводная карта, характеризующая этнокультурные общности субэтнического уровня (карта 4). Эти общности вычленяются в рамках историко-этнографической области татар Вол-го-Уральского региона как определенные «сгустки» культурных изоглосс в масшта­бе подобластей. Общий вывод, вытекающий из анализа сводной карты, вполне со­гласуется с теоретическими подходами, предложенными нами ранее. Так, достаточ­но отчетливо выделяются казанско-татарская и мишарская этнокультурные подобла­сти. Самостоятельный характер крещено-татарской этнокультурной общности так­же не вызывает сомнений. Новым результатом следует признать выявление обшир­ного ареала со смешанной культурой. К нему примкнули касимовские и часть нук-ратских (Слободской уезд Вятской губ.) татар. Но между этими двумя «островными» ареалами есть значительная разница: татарское население Слободского уезда по боль­шинству культурных параметров входит в казанско-татарскую подобласть, занимая обособленное положение в основном в силу специфики свадебной обрядности; с ка­симовскими татарами ситуация иная - у них наблюдается смешанность практически по всем параметрам культуры. Именно поэтому касимовско-татарскую подобласть можно считать самостоятельной этнокультурной общностью.
Следует разобраться и с этнокультурным ареалом смешанного характера. Важ­нейшей особенностью данного ареала является то, что внутри него изопрагмы, ха­рактеризующие отдельные аспекты традиционной культуры, дают большой разброс и фактически внешние границы смешанной зоны сильно колеблются в зависимости от того, какой элемент культуры кладется в основу картирования. Такой «неустояв­шийся» характер культуры рассматриваемой подобласти позволяет видеть в ней об­разование более позднее и «вторичное» по отношению к другим подобластям. В сме­шанной подобласти достаточно явственно выделяются (карта 4) две зоны - средне-волжская (I) и приуральская (II), в содержательном отношении явно различающиеся. Первая зона отражает в основном взаимодействие казанско-татарской и мишарской подобластей. Приуральская зона имеет более сложную структуру: в ней наряду с культурным взаимовлиянием двух основных средневолжских подобластей обнару­живается как результат их смешения в Среднем Поволжье (то есть перенос культур­ных особенностей, характерных для зоны I, при исторически хорошо известном про­движении татарского населения на восток), так и воздействие более раннего местно­го населения Приуралья (известного главным образом как башкиры, но не только).
Таким образом, в составе этнокультурной общности волго-уральских татар выде­ляются следующие подобласти: казанско-татарская, мишарская, касимовско-татарс-кая, крещенотатарская и смешанная (с двумя зонами). Первые три из них связаны с субэтносами волго-уральских татар, а крещенотатарская - с субконфессиональной общностью кряшен. Первичными подобластями являются казанско-татарская и ми-шарская. Касимовско-татарская в эту группу может быть отнесена лишь с оговорка­ми. Остальные подобласти относятся к числу вторичных. Особенностью крещенота-тарской подобласти является отсутствие у нее сплошной территории, что связано с историей образования группы крещеных татар.
Теперь обратимся к выявлению этнокультурных общностей нижеследующего по­рядка - уровня этнографических групп.
Этнокультурные общности уровня этнографических групп
Соответствующие этнографическим группам этнокультурные ареалы - районы, представлены на карте 5. Они выделяются в пределах подобластей. При этом, одна­ко, необходимо иметь в виду следующее. Во-первых, при вычленении этнокультур­ных районов смешанная подобласть начинает дробиться и некоторые ее части оказы­ваются в составе первичных подобластей; отчетливее проявляются и переходные (сме­шанные) районы. У некоторых немногочисленных подразделений (например, у ка­симовских татар) этнокультурные районы уровня этнографических групп не обнару­живаются. В итоге касимовско-татарская подобласть сближается с районом. Во-вто­рых, густота культурных изоглосс у разных этнокультурных районов оказывается неодинаковой - они гуще у более древних (первичных) районов по сравнению со вторичными. Наконец, и на уровне этнокультурных районов далеко не все парамет­ры культуры совпадают друг с другом (особую дробность обнаруживают изоглоссы, связанные с традиционными праздниками и обрядами). Поэтому этнокультурными районами приходится признавать те ареалы внутри подобластей (в некоторых случа­ях - между ними), в пределах которых изопрагмы, отражающие разные элементы культуры, дают относительно большее совпадение.
В казанско-татарской подобласти выделяются 4 таких района: центральный, чепец-кий, пермский и сарапульский (последний - смешанный). Показательно, что татарское население Нагорной стороны (Toy ягы),* на субэтническом уровне вошедшее в состав смешанной подобласти, на уровне этнографической группы оказалось в общем этно­культурном пространстве с татарами Предкамья. Тем не менее, следует подчеркнуть не­сколько обособленное положение рассматриваемого населения в культурном плане в рамках центрального района. Сарапульский район занял самостоятельный статус в силу его переходного положения между чепецким, центральным и пермским районами.
В мишарской подобласти обнаруживаются 2 района: южный (темниковский) и переходной (смешанный) - темниковско-пензенский. Последний является переход­ным прежде всего в отношении к северному (сергачскому) району, выделяемому в рамках смешанной подобласти (зона I). Кроме того, особым районом в составе пос­леднего является касимовский. Довольно обширный переходный район между ос­тальными районами зоны I и районами казанско-татарской подобласти был обозна­чен нами как средневолжский смешанный ареал (район).
Во II зоне смешанной подобласти по многим параметрам культуры, хотя и не вполне совпадающим территориально, наиболее отчетливо выделяется тептярско-башкирс-кий район. Самостоятельными районами являются оренбургский и зауральский (пос­ледний - в значительно большей мере) Еще два ареала видятся в качестве переход­ных: среднеуральский - между пермским, тептяро-башкирским и зауральским; юго-восточный - между двумя последними, оренбургским и, частично, средневолжским.
В крещенотатарской подобласти можно отметить 5 районов: молькеевский, чистополь­ский, казанско-татарский, елабужский, нагайбакский. Два последних не вполне самостоя­тельны и имеют определенное тяготение к казанско-татарскому этнокультурному ареалу.
* Это территория Свияжского и Тетюшского уездов Казанской губ. с примыкающей к ним частью Буинского и Симбирского уездов Симбирской губ. (во второй половине XVI - середи­не XVIII вв. они образовывали Свияжский уезд).
По типологической принадлежности три этнокультурных района, выделенных в составе казанско-татарской подобласти - центральный, чепецкий и пермский, отно­сятся к числу генетических (первичных). Сарапульский район скорее всего более поздний (территориальный или вторичный). В рамках мишарской и смешанной по­добластей к типу генетических относятся южный (темниковский) и северный (сер-гачский) районы. Темниковско-пензенский оказывается вторичным по отношению к только что отмеченным двум районам. Касимовский район, как уже было указано, можно с некоторыми оговорками причислять к генетическому типу, памятуя тем не менее, что он, видимо, все же более «молодой» по сравнению с основными этнокуль­турными районами, выделенными в Среднем Поволжье (за исключением средневол-жского смешанного, который относится к числу вторичных). Все этнокультурные ареалы, обнаруживаемые в зоне II смешанной подобласти, можно считать более по­здними (вторичными). Однако высокая «плотность» культурных изопрагм, выделя­ющих тептярско-башкирский район, позволяет считать его образованием, близким к генетическому типу. Это связано со значительным участием в формировании данно­го района местного этнокультурного компонента.
Этнокультурные районы, выделенные в пределах крещенотатарской подобласти, ближе к формированиям вторичного типа. Правда, относительно более первичным по отношению к елабужскому и нагайбакскому ареалам, выступает казанско-татарс-кий район, что явно связано с историей сложения группы крещеных татар.
Этнокультурные общности уровня этнографических подгрупп
Прежде чем приступить к обзорной характеристике полученных данных, обобщен­ных на карте 6, сделаем несколько предварительных замечаний. В целом подрайоны выявляются в рамках этнокультурных районов. Однако, во-первых, не все районы диф­ференцируются на подрайоны, во-вторых, в некоторых случаях подрайоны охватыва­ют части смежных районов (это характерно прежде всего для смешанных ареалов). Кроме того, обычно подрайоны локализуются по небольшому числу параметров куль­туры (иногда - по одному-двум). Последнее обстоятельство не только делает их грани­цы весьма зыбкими (по одному элементу культуры подрайон может входить в один, по другому - в другой район), но и увеличивает возможность субъективных ошибок при проведении таких границ. Тем не менее, этнокультурные подрайоны объективно су­ществуют и имеют свое собственное место в иерархии этнокультурных общностей. Более того, без выявления подрайонов характеристика этнокультурных районов была бы далеко не полной. Наконец, подрайоны, как и этнокультурные таксоны вышестоя­щих уровней, могут быть двух типов - генетического (первичного) и территориального (вторичного). Естественно, что типологическая принадлежность подрайонов опреде­ляется тем, в состав какого - генетического или территориального района они входят.
Структура подразделения районов, относящихся к казанско-татарской подоблас­ти, представлены на карте 6.
В рамках центрального района выделяются шесть подрайонов (I-VI). Согласно гео­графическому положению этих подрайонов, предлагаются следующие их обозначения: I
северный, II - восточный, III - южный, IV - приказанский, V - западный (нагорный), VI
юго-восточный несколько выходит за пределы центрального района, охватывая и смеж­ную часть сарапульского района. Кроме последнего (VI), все остальные подрайоны мож­но считать генетическими, правда, приказанский (IV), имеет довольно четкие признаки переходности - прежде всего, между южным и западными подрайонами.
Чепецкий район делится на два подрайона - I (нукратский) и II (верхочепецкий или глазовский).
Пермский район также состоит из двух подрайонов - северного (I) и южного (II). Струк­турные подразделения как чепецкого, так и пермского районов, являются генетически­ми. Подрайон II чепецкого района исторически более поздний, чем нукратский.
В пределах южного (темниковского) района мишарской подобласти более или менее явственно обнаруживаются четыре подрайона: I - северный (лямбирский); II -восточный (кузнецко-хвалынский), охватывает и часть средневолжского смешанно­го района; III - западный, IV - юго-восточный (заволжский). Причем восточный (II) подрайон. Следует отметить, что по нескольким элементам культуры выделяются лишь I и II подрайоны, остальные - по одному признаку, что делает их границы весь­ма зыбкими. Северный (лямбирский) подрайон имеет некоторые черты первичности; кузнецко-хвалынский подрайон как и подрайоны III, IV ближе к вторичным образо­ваниям, хотя и не лишен признаков образования генетического типа.
В смешанной подобласти деление районов на подрайоны целесообразно рассмат­ривать по зонам. В рамках I зоны на правобережье Волги в части средневолжского района довольно отчетливо просматривается подрайон I (буинско-симбирский). Само­стоятельный характер приобретает соседний ареал, так как он «выталкивается» при проведении границ кузнецко-хвалынского и буинско-симбирского подрайонов. Этот подрайон обозначим как II (корсунско-сенгилеевский). Похоже, что он занимает пере­ходное положение между несколькими ареалами (прежде всего, между буинско-сим-бирским и кузнецко-хвалынским подрайонами). На левом берегу Волги в пределах той же зоны намечаются два подрайона - III (чистопольский) и IV (ставропольский).
В приуральской зоне (II) этнокультурные подразделения выделенных ранее райо­нов отличаются значительной дробностью - тут локализуются девять подрайонов (I-IX). Ядровое положение, несомненно, занимает I подрайон (северо-западный), в значи­тельной мере повторяющий очертания тептяро-башкирского района. Однако от после­днего некоторые ареалы отошли к другим подрайонам - в основном, за счет смешан­ных районов. Так, вычленяются западный (II) и центрально-приуральский (III) подрай­оны (оба - на основе части тептяро-башкирского и юго-восточного смешанного райо­нов). По некоторым признакам, на оставшейся территории последнего и части орен­бургского района выявляется юго-западный (IV) подрайон. В итоге самостоятельным подрайоном (V - южным) оказывается остальная территория оренбургского района. Таким же образом определились границы VI (северного) подрайона (путем расшире­ния ареала среднеуральского смешанного района к югу через включение смежных тер­риторий тептяро-башкирского и зауральского районов). Рядом вырисовывались кон­туры VII (северо-восточного) подрайона (за счет частей последних двух ареалов). Ос­новная часть зауральского района подразделилась на два подрайона (VIII - северно-зауральский и IX - южно-зауральский). Все отмеченные выше подрайоны, за исключе­нием северо-западного, вторичны. Северо-западный подрайон, согласно более ранне­му определению, ближе к этнокультурным формированиям генетического типа. Из-за позднего образования большинство подрайонов приуральской зоны имеют весьма рых­лые границы, проведенные по одному-двум параметрам культуры.
Крещенотатарская подобласть в ряде районов (молькеевский, чистопольский, на-гайбакский) на таксоны уровня подрайонов не дифференцируется. Тем не менее, в рамках казанско-татарского и елабужского районов этнокультурные подрайоны об­наруживаются. В казанско-татарском ареале выделяются подрайоны: северный (А) и южный (Б). В юго-восточный подрайон (В) объединяются часть кряшен Восточного Закамья казанско-татарского района (север Мензелинского уезда) и елабужский рай­он. На остальной территории определяются границы восточно-закамского подрайо­на (Г). Между некоторыми из указанных подрайонов имеется частичная близость (например, между северным и юго-восточным ареалами). По-видимому, кряшенские подрайоны повторяют в некоторой степени ареалы аналогичного уровня, характер­ные для центрального района казанско-татарской подобласти.
Глава 5. Этнографические группы волго-уральских татар: опыт системного анализа

Наряду с субэтносами этнографические группы образуют важнейшую составную этнической структуры волго-уральских татар. Проведенный в предыдущей главе ана­лиз этнокультурных аспектов дифференциации рассматриваемой общности, позво­ляет поставить на научную основу проблему выделения в ее составе этнографичес­ких групп. Одним из условий, обеспечивающих объективность критериев вычлене­ния этнографических групп, является учет языкового (диалектологического) факто­ра. Поэтому этот вопрос нуждается в самостоятельном изучении применительно к этнографическим группам (связь субэтносов с диалектами татарского народно-раз­говорного языка была рассмотрена выше). Естественно, при этом необходимо при­нять во внимание уже отмеченную относительную самостоятельность этнокультур­ных и языковых процессов. Кроме того, при характеристике вопроса взаимосвязи культурных и языковых факторов следует признать факт существования у волго-ураль-ских татар географических особенностей, оказывающих влияние на эту взаимосвязь. Суть данных особенностей заключается в том, что подразделения народно-разговор­ного языка уровня этнографических групп и подгрупп (говоры и подговоры) находят большее соответствие этнокультурным общностям волго-уральских татар аналогич­ного уровня (районы и подрайоны) главным образом в Среднем Поволжье. В При-уралье положение иное. В этой зоне одни и те же говоры могут быть присущи как татарам, так и башкирам. Да и представители разных субэтносов здесь могут иметь общий говор. Наконец в Приуралье в силу влияния разных причин (территориальная обособленность, особенности этнического окружения, продолжительность контак­тов с этим окружением и т.д.) даже представители одной этносословной группы мо­гут быть носителями разных говоров. Поэтому для этого ареала учет языковых осо­бенностей при их совмещении с результатами этнокультурной группировки, нужда­ется в дополнительном обосновании исходя из истории формирования, специфики самосознания, сословной принадлежности.
§ 1. Этнографические группы в составе субэтноса казанских татар
В центре этнической территории казанских татар - в Предволжско-Предкамском ареале - нами был выделен центральный этнокультурный район с шестью подрайо­нами. В языковом отношении эта зона также неоднородна - в ее рамках локализова­ны 7 говоров среднего диалекта (3 - в Предволжье: нурлато-кайбицкий, камско-устьин-ский, буинско-тарханский; 4 - в Предкамье: ашитский, шошминский или малмыжс­
кий, мамадышский и лаишевский) (см.: 69; 70; 71; 72). Вместе с тем, нельзя преуве­личивать языковые различия в Предволжско-Предкамском ареале. Дж.Валиди, на­пример, отметив некоторые отличия диалектного характера в языке татар Предвол-жья и Предкамья, одновременно подчеркнул наличие многих общих моментов меж­ду говорами, распространенными на рассматриваемой территории (39, с.57). Упот­ребление диалектологами таких понятий, как «группа нагорных» и «группа заказан-ских» говоров (71, с.613-614) свидетельствует о большой близости между собой пред-волжских и предкамских групп говоров. Известно также, что нагорные говоры испы­тали заметное воздействие мишарского диалекта и, в определенной мере - чувашско­го языка (71, с.67). В то же время группа заказанских говоров характеризуется не­сколько иным влиянием (73; 74; 75). Нельзя не учитывать и наличие между Предвол-жьем и Предкамьем мощной водной преграды, до некоторой степени затруднявшей общение татарского населения этих двух территорий. Да и возникновение со второй половины XVI в. двух крупных административно-территориальных единиц - Свияж-ского и Казанского уездов - первого в Предволжье, второго в Предкамье, не могло не наложить отпечатка на этнокультурные и языковые процессы, происходившие в их рамках. Напомним, что эти уезды просуществовали до административных реформ 70-х гг. XVIII в., то есть более двух столетий.
Однако вряд ли правомерно считать татарское население Предволжья и Предка-мья двумя самостоятельными этнографическими группами. Скорее всего, «двучлен-ность» Предволжско-Предкамской зоны не выходит за рамки особенностей культу­ры субэтнического уровня (вхождение татар Нагорной стороны в смешанную, а Пред-камья в казанско-татарскую подобласти). Конечно, данная особенность не может не повлиять на специфику культуры нижеследующих этнокультурных таксонов. Тем не менее, по комплексу признаков Предкамско-Предволжский ареал образует единый этнокультурный район. Татарское население, имеющее культурные особенности, присущие этому району, может считаться отдельной этнографической группой. За ней целесообразно сохранить название центральной группы.
Наша попытка совместить этнокультурные подрайоны с ареалами распростране­ния отдельных говоров Предволжья и Предкамья (карту говоров этой зоны см.: 75, с.7), не увенчалась успехом: частично совпали лишь территории восточного и южно­го подрайонов с ареалами мамадышского и лаишевского говоров соответственно. Причем относительно большее соответствие наблюдалось во втором случае. В итоге, этнографическими подгруппами были определены носители тех культурных особен­ностей, которые характерны для этнокультурных подрайонов. Правда, здесь имеется одно исключение - оно связано с юго-восточным подрайоном (татарское население Елабужского и Сарапульского уездов Вятской губ.). Прежде всего заметим, что насе­ление этих уездов в значительной своей части состояло из крещеных татар. После­дние, как особое этнокультурное формирование, не входят в состав юго-восточного подрайона. Кроме того, в этих же уездах жили и представители самостоятельного тептяро-башкирского района (подробнее о них см.: 76). Диалектологические иссле­дования подтверждают данный вывод. Так, Д.Б.Рамазанова, выделившая тептярско­башкирскую часть населения Елабужского и Сарапульского уездов (с некоторыми другими татарскими группами) как носителей агрызского подговора мензелинского говора, отмечает близость языка северной половины рассматриваемой территории к заказанским говорам (77, с.60; 78, с.35). Аналогичное мнение высказывала и Ф.С.Ба-язитова (79, с.216). Лишь оставшуюся часть татарского населения, живущую глав­ным образом в соседней с Мамадышским уездом территории Елабужского уезда, можно считать собственно носителями культурных особеннестей юго-восточного подрайона. Их и можно было бы считать отдельной этнографической подгруппой центральной группы. Юго-восточная этнографическая подгруппа представляется относительно более поздним (вторичным) формированием, чем и объясняется сме­шанность (переходность) ее культурных параметров (кроме прочих компонентов, в сложении этой подгруппы участвовали и чепецкие татары, что отразилась на куль­турной специфике юго-восточной подгруппы - см.: 80. с.11; 81; 82, с.26; 83, с.91).
Языковая и этнокультурная неоднородность центральной этнографической группы говорит о сложности ее этнических компонентов и древности ее формирования. Эта группа восходит, по меньшей мере, к периоду Казанского ханства. Некоторые из вхо­дящих в нее этнографических подгрупп отражают деление этого государства на «дару-ги», бывшие отдельными княжествами: южная подгруппа входила в состав Ногайской даруги, восточная - Зюрейской. Приказанская подгруппа по одним элементам культу­ры «тянет» к западной подгруппе, по другим - к южной. Возможно, что та ее часть, которая локализуется западнее Казани, совместно с западной (нагорной) подгруппой относились к Галицкой даруге (см.: 54, с.225). Можно высказать предположение о том, что такое «раздвоение» приказанской подгруппы связано с проникновением в ареал ее локализации этнических групп кыпчакско-ногайского происхождения, сосредоточен­ных на территории Ногайской даруги Казанского ханства ( об этом подробнее см.: 84).
Несколько иная ситуация наблюдается при рассмотрении северной подгруппы - она занимает территорию двух даруг - Алатской и Арской. Тут возможно несколько объясне­ний. Во-первых, при выделении северной подгруппы использованный нами материал мог оказаться недостаточно представительным. Во-вторых, нельзя исключить и то, что применительно к рассматриваемой подгруппе даружное деление являлось более поздним и прошло по уже сложившемуся этническому формированию. Так, Н.Б.Бурганова счита­ет, что малмыжский говор (основная территория Арской даруги) характеризуется диа­лектными явлениями, идущими с запада (особенности ашитского говора) и с юга (при­знаки мамадышского говора) (75, с.9). Последние два говора были распространены соот­ветственно на территориях Алатской и Зюрейской даруг. Но в целом вопрос о взаимосвя­зи этнокультурных подгрупп центральной группы казанских татар с административно-политическими образованиями периода Казанского ханства (даруги) требует дальней­шего изучения (о некоторых аспектах этой весьма сложной проблемы см.: 84 ).
О выделении в составе субэтноса казанских татар следующей - чепецкой этногра­фической группы, писал еще Н.И.Воробьев (16, с. 44-45). Проанализированные нами материалы позволяют согласиться с этим мнением: население чепецкого этнокуль­турного района явно образует отдельную этнографическую группу (чепецкая груп­па). По языковым особенностям эта группа является представителем самостоятель­ного (нукратско-глазовского) говора (85; 86). В данном случае языковые и этнокуль­турные границы совпадают. В связи с тем, что чепецкая группа достаточно хорошо исследована (см.: 27; 87; 88), остановимся лишь на ключевых моментах ее этничес­кой истории. Ряд исторических данных говорит о том, что предки чепецких татар до середины XV в. входили в состав центральной группы субэтноса казанских татар (84, с.31-42). А в XVI в. известны случаи вливания в ряды чепецкой группы выходцев из Заказанья (87, с.27).Не случайно у части чепецких татар был распространен тот вари­ант сабантуя, который бытовал в ряде татарских деревень западной зоны Казанского уезда (89, с. 97). Однако территориальное обособление чепецких татар от централь­ной группы произошло довольно рано - не позже середины XV в. (27, с.62; 88, с.177). Фактически эта группа сформировалась одновременно с центральной этнографичес­кой группой (если и позже, то ненамного). В условиях удаленности от последней чепецкие татары выработали ряд специфических культурных черт. К тому же, у че-пецких татар ясно прослеживаются несколько этнических компонентов. Один из них, составивший суперстрат чепецких татар, был связан по происхождению с кыпчака-ми. Другой компонент, известный с ХУП в. как «бесермяне», был скорее всего бул-гарского происхождения, но несколько смешанный е южными удмуртами (27, с.60-68; 87). Бесермянский компонент является субстратным. При довольно значительной территориальной удаленности от центральной группы, между кыпчакским и бесер-мянским компонентами с давних пор (не позже середины ХV в.) начался процесс этнического смешения. Этот процесс стимулировался частичной генетической бли­зостью контактирующих групп, а также длительным совместным проживанием, оди­наковой конфессиональной принадлежностью (часть бесермян, крещеных в первой половине XVIII в., в дальнейшем этнически обособилась). К началу ХХ в. чепецкие татары не менее чем на 1/3 (с учетом смешанных браков - еще более) являлись быв­шими бесермянами, к тому времени почти полностью утратившими свою этничес­кую специфику. Практически к началу XX в. был завершен процесс этнического вза­имодействия бесермянского и кыпчакского («татарского») компонентов чепецких татар. По переписи 1926 г. в Глазовском уезде бесермяне, вошедшие в состав татар, отдельно не выделялись. Лишь в Слободском уезде в крупном селении чепецких та­тар Карино (Нукрат) бесермяне в 1926 г. себя выделили в качестве особой этничес­кой единицы. Но это было связано скорее уже не с этническими процессами, а с со­циальной неоднородностью населения этого села. Раннее начало формирования че-пецких татар позволяет отнести эту группу к типу генетических. Исторически татар­ское население Глазовского уезда образовалось за счет выходцев из Слободского уезда Вятской губернии (миграция происходила в XVII - начале XVIII вв.). Но этнокуль­турные процессы среди татар Слободского и Глазовского уездов имели отличия. В нукратском подрайоне (Слободской уезд) закрепились особенности, больше харак­терные для культуры суперстрата, а в Глазовском - модифицированный вариант куль­туры субстрата. Отсюда и деление чепецкой группы на две этнографические под­группы - нукратскую и верхочепецкую (глазовскую).
Пермской этнографической группой в составе субэтноса казанских татар надо счи­тать татароязычное население пермского этнокультурного района. Она всесторонне ис­следована (28; 90; 92; 93; 94), что избавляет нас от необходимости подробного рассмот­рения истории ее формирования. Язык этой группы имеет статус отдельного говора (пер­мский говор) среднего диалекта (90). Часть пермских татар в некоторых работах считают и носителями свердловского говора того же диалекта, при этом подчеркивая его бли­зость к пермскому говору (95, с.70). В целом языковые и этнокультурные границы у пермских татар достаточно хорошо совпадают. Но у этой группы имеется одна особен­ность, связанная с ее локализацией в Приуралье. Речь идет о том, что часть носителей пермского говора и элементов культуры пермского района по этнической принадлежно­сти считаются башкирами (это население в основном расселено в бассейне р.Тулвы в Осинском уезде Пермской губ. - современная территория Бардымского района Пермс­кой обл., частично - в Красноуфимском уезде той же губернии).
У пермских татар можно выделить три этнических компонента - поздний - поволж-ско-татарский, затем ногайско-кыпчакский и ранний - тюрко-угорский (подробнее об этом см.: 94). Последние два компонента в одинаковой степени участвовали в форми­ровании как татар, так и башкир Пермского края. Более того, в ряде документов XVII в. башкиры Осинского уезда Пермской губ. также называются «татарами». Поэтому эт­ническая дифференциация тюркоязычного населения 4-х уездов Пермской губ. (Перм­ского, Осинского, Кунгурского, Красноуфимского) на «татар» и «башкир» была во многом условной. Некоторые исследователи полагают, что деление в Пермском крае татароязычного населения на «башкир» и «татар» было связано с вхождением с XVII в. этих двух групп в две разные административные единицы - первых - в Уфимский уезд и вторых - в Кунгурский уезд. Действовал следующий механизм - оказавшиеся в Кун-гурском уезде стали ясачными и получили название «ясачных татар», а попавшие в ведомство г.Уфы (в более раннее время - г.Осы, ставшего центром Осинской «дороги» Уфимского уезда) были наделены вотчинными правами и именовались «башкирами» (45, с.147). Такой фактор, несомненно, действовал. Но разделение по административ­ной линии было не единственной причиной деления тюркского населения Пермского края на два этнических образования. Нельзя, например, не заметить, что пришлые из Среднего Поволжья татары-мигранты XVII-XVIII вв., судя по источникам, в большем числе осели в Кунгурском уезде (28, с.155-161; 92; 96, с.52; 97). По ревизским матери­алам за 1760-е гг. видно, что между «татарами» и «башкирами» Пермского края под­держивались весьма интенсивные брачные связи: из 1211 браков, зафиксированных среди пермских татар, 204 (17%) приходилось на браки татар с «башкирами». Но при этом татары своих женщин за башкир, видимо, не выдавали (во всяком случае, в нашем источнике указаний на это не содержится - см.: 98). Как видим, «татары» в данном случае выступают в определенной степени как самостоятельная группа. Могут иметь место и некоторые другие факторы, усилившие дифференциацию единого в своей ос­нове населения Пермского края (см., например, мнение М.А.Усманова о роли в этих процессах ногайского компонента - 99, с.52).
Часть пермских «башкир» в результате этнических процессов к началу XX в. стали считать себя татарами. Из 3377 «башкир» Пермского уезда (деревни Кояново и Култа­ево, имевших особую близость к соседним татарам) по переписи 1926 г. 968 человек отнесли себя к татарам. Несколько позже и остальные стали считать себя татарами (92, с.10). Поэтому для начала XX в. «башкир» Пермского уезда (так называемые «мулгай-нинцы») нужно считать частью пермских татар. И для более раннего времени они ско­рее в этническом отношении были татарами, являясь «башкирами» лишь в сословном смысле. Примерно так же изменялась этническая идентификация «башкир» Красно-уфимского уезда: к началу XX в. население ряда деревень (это: Бишково, Коянково, Озерки, Рахмангулово, Усть-Баяк, Усть-Бугалыш) местные статистики считали баш­кирами по сословию, но по «национальности» определяли их «татарами». По переписи 1926 г. жители более десятка деревень Красноуфимского уезда (кроме отмеченных выше, за исключением д.Озерки, еще следующие селения: Гайна-Бисерть, Еманзельга, Бехметково, Биткинино, Кургат, Урмикеево и Азигулово (в последней - более полови­ны жителей) предпочло отнести себя к татарам. Другая группа, назвавшаяся в 1926 г. «башкирами» (деревни: Сызги, Озерки, Азигулово (вторая половина населения), Артя-Шигир, Уфа-Шигир, Акбашево, Аракаево, Перепряжки), в конце 1950-х гг. считала себя уже татарами (92, с.12-20). Можно думать, что «башкирский» компонент татар Красноуфимского уезда уже в начале XX в. был ближе к татарам и, несмотря на неза­вершенность их перехода к этому времени к татарской этнической идентификации, они должны рассматриваться как часть пермских татар. Проблематичным является вхождение этой группы в состав башкирского этноса и в более ранний период.
Вместе с тем, часть башкир бывшего Осинского уезда сохранила за собой этноним «башкиры», продолжая во время переписей и в советский период фиксироваться как башкиры. Правда, по полевым материалам диалектологов видно, что татароязычное население Бардымского района Пермской обл. имеет очень расплывчатое этническое самосознание, предпочитая себя называть «башкирскими татарами» (44, с.147). Слож­ность этнической идентификации данной группы отразилась и в том, что некоторые исследователи предпочитают ее представителей именовать «татаро-башкирами» (100, с.253). Действительно, в языковом и этнокультурном планах это население является частью пермского этнокультурного района. Имея нечеткое самосознание, оно очень близко к пермским татарам. Однако учитывая, что население Бардымского района Пер­мской области продолжает считаться в официальной статистике «башкирами», а самое главное, отнесло себя к башкирам во время переписи 1926 г., мы не можем в полной мере считать их частью пермской этнографической группы. Хотя очевидна и вся ус­ловность деления татароязычного населения Пермского края на «башкир» и «татар».
Таким образом, к пермским татарам для начала XX в. мы будем относить татароязыч-ное население Пермского, Кунгурского, Осинского и Красноуфимского уездов Пермс­кой губ., за исключением «башкир» бывшего Осинского уезда. В целом группа пермских татар сформировалась довольно рано - не позже середины XVII в. В этом плане она мог­ла бы считаться «генетической» группой. Но в XVII-XVIII вв. местное тюркское населе­ние переживало процесс этнического взаимодействия с пришлыми татарами из Средне­го Поволжья, выступавшими как представители вполне сформировавшейся этнической общности. Последнее обстоятельство придает группе пермских татар характер некото­рой «территориальности». Специфическая особенность этой группы - промежуточность по типологической принадлежности, имеет весьма важное последствие, которое сводит­ся к следующему: эта группа по мере углубления в прошлое будет иметь более расплыв­чатые параметры и неясную этническую принадлежность. Для современного периода пермские татары имеют нечеткую этническую границу лишь в некоторых районах.
В пределах группы пермских татар могут быть выделены северная и южная под­группы, соответствующие двум этнокультурным подрайонам. Южная подгруппа ха­рактеризуется большим присутствием «башкирского» компонента и этнокультурной смешанностью населения, особенно на территории Красноуфимского уезда (см.: 92, с.12-20). Часть татароязычного населения Осинского и Красноуфимского уездов Пер­мской губ. по культуре характеризуется как отдельный район (среднеуральский сме­шанный район). Тут мы имеем дело с влиянием этнокультурных подразделений та­тар, локализированных южнее. Изучение истории формирования татароязычного населения Красноуримского и Осинского уездов подтверждает этот вывод (92).
Теперь обратимся к тем группам, которые в этническом отношении могут быть от­несены к субэтносу казанских татар, но по культуре входят в смешанную подобласть. Исторически эти группы образовались за счет переселенцев в обширный регион Юж­ного Приуралья из Среднего Поволжья в XVI-XVIII вв. Но в Приуралье переселенцы перемешались не только друг с другом, но и с более ранним местным тюркским насе­лением. Некоторые аспекты этой проблемы мы уже рассматривали в связи с пермски­ми татарами. Как нами уже указывалось, аналогичная ситуация была характерна в це­лом для всего северо-западного Приуралья. Поэтому при строгом подходе отнесение приуральских татар в состав субэтноса казанских татар вызывает некоторые затрудне­ния. Причин тому по меньшей мере две. Во-первых, переселенцы, будучи выходцами из различных групп и подгрупп казанских татар средневолжского ареала, сильно пере­мешались между собой и уже в силу этого в структуре этнических подразделений ка­занских татар должны занять самостоятельное положение. Во-вторых, наличие у при­уральских татар местного («башкирского») компонента усиливает обособленность при­уральской группы и выводит ее отчасти за рамки субэтноса казанских татар.
Но при определении места приуральских татар в этнической структуре волго-ураль-ских татар мы все же должны учитывать как генетическое родство татарского насе­ления Предволжско-Предкамского и Приуральского ареалов (в т.ч. и близость их ран­них этнических компонентов), так и языковую и этнокультурную общность татарс­кого населения указанных районов. В целом, чтобы подчеркнуть особое положение татар Приуралья (без мишарей) в составе субэтноса казанских татар, мы сочли необ­ходимым определить статус основных подразделений татар Приуралья в ранге эт­нографических групп.
Наиболее многочисленную группу татар Приуралья, входящую в состав субэтноса казанских татар, образуют тептяри - в прошлом особая сословно-этническая группа. Н.И.Воробьев выделял их под наименованием приуральской группы казанских татар. Но представители этой группы в северо-западной части Приуралья (основная террито­рия расселения тептярей) были теснейшим образом связаны с другой сословно-этни­ческой группой - башкирами. Этническое взаимодействие представителей этих двух групп на северо-западе Башкирии продолжается и сейчас (см.: 101; 102, с.26; 103; 104, с.24-39; 33). Поэтому, данную этнографическую группу целесообразно именовать теп-тярско-башкирской. Этой группе будет соответствовать тептяро-башкирский этнокуль­турный район. Фактически подавляющее большинство представителей тептярско-баш-кирскай группы разговаривает на мензелинском и очень близком к нему, бирском го­ворах* среднего диалекта (сводную характеристику см.: 21; 43; 79; 44). Не исключено, что последний говор выделяется в качестве особой единицы благодаря воздействию языковых особенностей местного компонента - башкир**. Показательно, что из-за бли­зости мензелинского и бирского говоров для их дифференциации диалектологи были вынуждены прибегнуть к фактору самосознания (109, с.10).
В состав тептярско-башкирской группы можно включить и некоторые другие под­группы, территориально оторванные от основного массива (это тептярское населе­ние Бугурусланского и Бузулукского уездов Самарской губ., Оренбургского, Верх­неуральского уездов Оренбургской губ. и Златоустовского уезда Уфимской губ.). При этом, однако, нарушается одно из основных требований, предъявляемых к этногра­фической группе - территориальная ее целостность. Правда, тептярско-башкирская группа относится к числу особой - этносословной разновидности этнографических подразделений. Для этносословных групп, по нашему мнению, допустима некоторая экстерриториальность. К тому же, окраинные группы тептярей являются или выход­цами из центральной зоны их расселения, или же состоят из тех же компонентов, что и основное ядро тептярско-башкирской группы. В целом же, окраинные подразделе­ния тептярей можно рассматривать как обособленные части единой этносословной общности - тептярско-башкирской группы.
Важно подчеркнуть, что во всех случаях, когда башкиры на северо-западе Приуралья действительно отделяют себя до настоящего времени от татар (этническое самосозна­ние!), несмотря на существование языковой и культурно-бытовой общности, мы должны рассматривать первых как представителей башкирского, а вторых, как татарского этно­сов. Хотя эта грань на северо-западе Приуралья уже давно была довольно неопределен­ной, что требует конкретного анализа этнической ситуации в каждом отдельном случае.
* Мензелинский говор является основным и занимает большую территорию (Елабужский и Сарапульский уезды Вятской губ.; Бугульминский уезд Самарской губ.; Мензелинский, Бе-лебеевский, Уфимский, Стерлитамакский (частично) и Бирский (частично) уезды Уфимской губ.). Бирский говор распространен в центральной части Бирского уезда Уфимской губ. (см.рис.12 в работе Д.Б.Рамазановой - 44, с.142).
** Эти башкиры имели определенные этнические особенности по сравнению с носителями мензелинского говора. Во-первых, в конце XVIII в. их селения в основном состояли из сословно однородного населения (вотчинников) (см.: 105). По переписям 1920 и 1926 гг. часть этих баш­кир своим родным языком указала «башкирский» (106; 107). Во-вторых, носители бирского говора в основном (за исключением племени танып) состояли из кыпчакских родоплеменных групп (племена елан, уран, урман-герей, иректе (см. работу Р.Г.Кузеева - 108, с.316-376).
По типологической принадлежности тептярско-башкирская группа относится к «тер­риториальному» типу. Она начала формироваться со второй половины XVI в. на базе двух сословных групп - вотчинников («башкир») и припущенников («тептярей»). При­чем первоначально у каждой группы была своя этническая основа - у вотчинников она состояла из местного тюркского населения (которое состояло из башкир), а у припущен-ников - из пришлых групп в основном казанско-татарского населения. Как в XVII, так и в XVIII-XIX вв., вотчинники и припущенники образовывали отдельные сословные груп­пы, хотя в XIX в., особенно во второй его половине, эти группы стали объединяться в одну, правда, не совсем на равных началах. Но сословные перегородки не смогли предот­вратить этнического смешения представителей обеих групп. В результате такого смеше­ния и сформировалась в основном в XVIII-XIX вв. этносословная тептярско-башкирская группа (подробнее см.: 110; 111; 76; 67; 82). Эта группа имеет и некоторые признаки «генетического» типа (например, давность начала формирования, довольно четкое отде­ление от соседних групп, культурно-бытовая общность в основных районах расселения). Данное обстоятельство в значительной степени связано, видимо, с наличием в составе тептярско-башкирской группы субстратного местного компонента.
Хотя абсолютное большинство представителей тептяро-башкирской группы при­знали себя по переписи 1926 г. татарами, в некоторых зонах расселения этого населе­ния в этнических процессах имелась своя специфика. В основном следует обратить внимание на локальное своеобразие этнических процессов в среде тептярско-башкир-ской группы. Одназначная картина наблюдалась на территории Республики Татарстан. В юго-восточных районах республики, куда вошли представители тептярско-башкир-ской группы (территории бывших уездов: Елабужского, Сарапульского - Вятской губ., Мензелинского - Уфимской губ., Бугульминского - Самарской губ. ) все они отнесли себя во время переписи 1926 г. к татарам (см. подробнее: 110; 111; 67).
За пределами Татарстана ситуация была более сложной. Так, в той части Самарской губ., которая сохранила старое название, по переписи 1926 г. большинство представи­телей тептярско-башкирской группы назвалось татарами, но часть предпочла отнести себя к башкирам (население деревень Нижнее Кутлумбетево, Новое Султангулово, Старое Мукменево Бугурусланского уезда, Кундузлы-Тамак, Ишмурзино, Красная Ме­четь (Кызыл Мечеть) Бузулукского уезда (112). Однако во время последующих пере­писей в этих селениях фиксировались одни татары. Оставшиеся на территории Орен­бургской губ. тептяри также назвали себя во время переписи 1926 г. татарами. Нам думается, что в конце XIX - начале XX вв. «башкирское» население Бугурусланского и Бузулукского уездов Самарской губ. являлось уже частью татарского этноса. Тептярс-ко-башкирская группа жителей этих уездов в этнокультурном отношении была несколь­ко неоднородной (об этом говорит вхождение их как в юго-восточный смешанный, так и оренбургский районы). Но последние были близки между собой (это видно и из того, что территории двух смешанных подрайонов - западного и юго-западного, частично перекрыли ареал двух отмеченных выше районов). Материалы диалектологов дают аналогичный результат: тептярское и тептярско-башкирское население Оренбургско­го, Бугурусланского и Бузулукского уездов является носителем абдуллинского говора среднего диалекта и смешанного говора, возникшего в результате взаимодействия пер­вого говора с каргалинским говором. В этом ареале сложно говорить об устойчивых этнокультурных границах. Поэтому тептярско-башкирское население указанных уез­дов можно рассматривать не только как часть тептярско-башкирской группы (в каче­стве ее юго-западной подгруппы), но и как некоторое самостоятельное образование, но с очень «рыхлыми» параметрами (формирующаяся подгруппа). Последнее связано с достаточно поздним началом сложения юго-западной подгруппы (не ранее XVIII в., скорее даже во второй половине этого столетия - см.: 113, с.11-14).
Близкое положение имеют еще две группы населения, размещенные на юго-восто­ке и северо-востоке Республики Башкортостан (по дореволюционному администра­тивно-территориальному делению, соответственно Верхнеуральский уезд Оренбургс­кой и Златоустовский уезд Уфимской губ.). Учалинские тептяри (Верхнеуральский уезд) во время переписи 1926 г. назвали себя по национальности «тептярями», «татарами», «тептяро-татарами». Позже они считались татарами, в том числе и по паспортам (114). Но где-то с конца 1950-х гг. во время переписей эта группа стала причисляться к баш­кирам, хотя ее представители и не забыли свою тептярскую принадлежность. В этно­культурном отношении они являются представителями зауральского района (верхнеу-ральско-троицкий подрайон). По языковым особенностям они образуют особый говор (смешанный, татарско-башкирский), в большей мере относящийся к диалектной сис­теме башкирского языка (20, с.342). Учалинские тептяри начали формироваться как особая подгруппа не ранее 40-х гг. Х^Ш в. (115, с.104-107). К тептярско-башкирской группе их можно причислять только по этносословной принадлежности (как юго-вос­точную ее подгруппу). Златоустовские тептяри в 1926 г. определили свою националь­ность как «татары» и «тептяро-татары» (116). В одном населенном пункте (д.Абдулли-но) население разделилось на «башкир» и «татар» (у такого деления имелись свои при­чины - см.: 117, с.12-14). Во время последующих переписей златоустовские тептяри продолжали считать себя татарами (лишь в д.Абдуллино сохранялось деление на две части). По культурным особенностям они относятся к зауральскому району, но на уровне подрайона входят в состав северо-восточного подрайона, объединяющего и часть тер­ритории тептярско-башкирского района. Поэтому их связь с тептярско-башкирской группой более очевидна. Язык их, образующий златоустовский говор среднего диалек­та*, подвергся существенному влиянию башкирского языка. По-видимому, златоус-товских тептярей надо считать северо-восточной подгруппой тептярско-башкирской группы. Время ее формирования - конец XVII - XIX вв. (117, с.4-18).
* Этот говор общий для тептярей, мишарей и соседних башкир (115, с.4-18).
Северо-западную часть Республики Башкортостан следует выделить отдельно. Она соответствовала к 1926 г. территории примерно 3-х кантонов (Бирского, Уфимского и Белебеевского), образованных на основе соответствующих уездов бывшей Уфимс­кой губ. В этой зоне во время переписи 1926 г. представители тептярско-башкирской группы назвали себя «татарами», «тептяро-татарами», «тептяро-башкирами» и реже «башкирами» (118), Обращаем внимание на то, что мы имеем в виду только тех «баш­кир», которые были тесно связаны с тептярями и тяготели к татарскому этносу. В дальнейшем это население в основном называлось татарами, частично - башкирами.
Однако никакой устойчивости в отнесении себя к той или иной группе у представи­телей тептярско-башкирского этнографического подразделения не наблюдалось: если, например, население того или иного населенного пункта в 1959 г. отнесло себя к башкирам, в 1970 г. оно могло быть записано татарами и наоборот. Как мы уже нео­днократно подчеркивали, отсутствие на территории расселения тептярско-башкирс-кой группы этнических границ между татарами и башкирами есть реальный факт, поэтому отделение по переписи 1926 г. этих двух групп друг от друга достаточно условно. Хотя, во время статистических подсчетов, связанных с определением чис­ленности татарского населения по переписи 1926 г., мы старались все группы, на­звавшие себя «башкирами», не включать в состав татар (кроме тех, кто имеет татарс­кое происхождение или признало себя татарами в 1930/80-х гг.).
На юго-западе Республики Башкортостан (эта территория в 1926 г. относилась к Стерлитамакскому кантону) этническая ситуация в целом была более четкой, границы между татарами и башкирами - более определенными. Но в смешанных татаро-баш­кирских селениях (обычно на западе и северо-западе уезда) этническая дифференциа­ция татар и башкир была сходной с северо-западной частью Башкортостана (119).
Итак, тептярско-башкирская этносословная группа является одним из крупных и дос­таточно монолитных в этнокультурном отношении подразделений субэтноса казанских татар. Культурное своеобразие этой группы обусловлено не только участием в ее форми­ровании выходцев из среды различных групп и подгрупп казанских татар, которые в Приуралье перемешались между собой, но и ассимиляцией в составе татар к началу XX в. около 140-160 тыс. башкир (заметим, что эти ассимиляционные процессы напоминали и консолидацию этнически очень близких между собой групп). Несмотря на специфич­ность культурного облика рассматриваемой группы, по ряду элементов культуры (таких этнически представительных, как одежда, обряды и праздники) она сближается с сред-неволжскими группами казанских татар. Именно это обстоятельство и сыграло решаю­щую роль при отнесении тептярско-башкирской группы к субэтносу казанских татар.
Ичкинская группа в классификации Н.И.Воробьева не упоминается. Ичкинские та­тары расселены в Зауралье: по дореволюционному административно-территориально­му делению их селения входили в состав Шадринского уезда Пермской губ. (деревни Ичкино, Кызылбаево, Кырчино, Сибиркино, Терсяк) и Челябинского уезда Оренбургс­кой губ. (Ачликулево, Альменево, Вишняково, Иванково, Тузово, Учкулево). Ф.Ю.Юсу­пов к этому списку добавляет еще селения Черная речка (Кара елга), Октябрь, Усманово и Усть-Багаряк (120). Первые две деревни возникли, видимо, лишь в ХХ в., а последние две, по нашему мнению, не относятся к ичкинским татарам. Еще П.С.Паллас выделял эти населенные пункты отдельно, называя их жителей «багаряцкими татарами» (121, с. 360). А во время переписи 1920 г. население этих двух деревень, в отличие от ичкинских татар, назвало себя мишарями (122, с.75-84). На бытовом уровне ичкинские татары называют себя «ичкинцами» - эцкеннэр (120, с.60). По этнокультурным особенностям входят в зау­ральский район (образуя, наряду с некоторыми другими группами, северный подрайон). Ичкинские татары являются носителями самостоятельного - ичкинского говора средне­го диалекта (123, с.60-135). Но этот говор испытал определенное влияние как со стороны западного и восточного диалектов татарского языка, так и башкирского языка (123, с.63-66). В основном, этнокультурные границы северного подрайона совпадают с ареалом распространения ичкинского говора.
В литературе первые сведения об этой группе появились в середине XVIII в. в трудах П.И.Рычкова, сообщившего о проживании ичкинских татар в Исетской провинции Орен­бургской губ. (124, с.370). Академик И.Фальк называет их «итскимскими магометански­ми татарами» (125, с.325, 339). П.С.Паллас, в 1770 г. лично побывавший в некоторых населенных пунктах этой группы, называет их «ичкинскими казаками» (121, с.760). П.И.-Рычков отметил 3 селения представителей этой группы (Ичкин, Терсяк и Сибирки), а П.С.Паллас побывал в деревнях Ичкин и Могильная. В 1784 г. это население было сосре­доточено в 5 «юртах» (Ичкинском, Кызылбаевском, Терсякском, Могильном и Алабуж-ском). После 1784 г. первые 3 юрта (заметим, что к Кызылбаевскому юрту относилась еще деревня Кырчино, а к Ичкинскому - деревня Сибиркино) отошли к Шадринскому уезду Пермской губ. (126, л.223 об.), а последние 2 юрта (с деревнями Учкулево и Виш-няково) стали числиться в составе Челябинского уезда Оренбургской губ. (127).
Основными этническими компонентами ичкинских татар явились, видимо, выход­цы из различных групп казанских татар. Во всяком случае в начале XIX в. сами ичкин-ские татары указывали, что «предки и прадеды наши и деды...были служилые тата-ры...и мурзы...из Казанской и Уфимския уездов» (в подлиннике так - Д.И.) (128, л.1, 5 об.). Некоторые факты, в частности, название одного из населенных пунктов ичкинс-ких татар - Терсюк, указывают на возможность участия в их формировании пермских татар (о названии «терсяк» см.: 92, с.17). Об этом же свидетельствуют и другие данные. Так, академик И.Фальк указывает, что ичкинские татары «перешли сюда 150 лет (на­зад - Д.И.) из Казани и Перми» (125, с.325). П.С.Паллас и И.Г.Георги также говорят об их переселении со стороны Казани. После введения в Приуралье в конце ХУШ в. кан-тонной системы, объединенные в составе первого - мишарского кантона (Челябинский уезд) и Ш - башкирского кантона (Шадринский уезд) ичкинские татары стали имено­ваться мишарями и даже башкирами. Но от этого их этническое самосознание не изме­нилось: в 1819 г. ичкинские татары в специальном прошении писали, что «родовое...их название татар неизвестно почему переименовано...называют (их) мещеряками». Чи­новник, занимавшийся этим делом в 1824 г., констатировал: «восстановить в перво­бытное предков их состояние...с наименованием по-прежнему татарами, которое ме-щерятское звание не по роду их, на них возложено» (128, л.5-7). Но в XVII - первой половине XVIII вв. ичкинских татар с мишарями, тем более с башкирами, не путали.
Ичкинская группа относится к типу территориальных этнографических групп. Начало ее формирования относится по разным данным к концу XVI - началу XVII вв. По сведениям процитированных выше путешественников XVIII в. получается дата 20 -70-е гг. XVII в. В некоторых документах приводится дата получения ичкинскими татарами жалованных грамот - около 70-х гг. XVII в. (128, л.1об.).
В своих преданиях ичкинские татары указывают точную дату переселения в Зау­ралье - в 1585-1586 гг. (123, с.160, 475). Последняя дата может быть связана с круп­ным походом Московского государства против Сибирского ханства (129, с.207). Но возможна и другая датировка. Известно, что в 1650 г. после основания острожков Усть-Миасского и Исетского «из Казани были переведены сюда иноверцы, которые по требованию казаков все приняли православную веру» (130, с.11). Причем казаки этих «острожков» (наряду с основанными в 1668 г. Терсютским и Шадринским ост­рожками) стали известны как исетские казаки. Они называли себя и беломестными казаками (130, с.12). В то же время в 1684 г. и ичкинские татары называли себя «бело­местными казаками» (128, л.1об). Возможно, устойчивое сохранение у них самоназ­вания эцкеннэр связано с их былой принадлежностью к привилегированному служи­лому сословию. Правда, в дальнейшем они считались и ясачным населением (123, с.62). Но еще в 1726 г. ичкинцы служили при драгунском полку, в 1736 г. их исполь­зовали против восставших башкир (128, л.1-2). Позже, как уже отмечалось, они ока­зались в составе башкирского войска.
Одно из селений ичкинских татар (Трех-Озерки Челябинского уезда) в 40-х гг. XIX в. вошло в состав земель оренбургских казаков и население этой деревни было причис­лено к казачьему сословию. Однако, чтобы не дробить единую по происхождению груп­пу, в дальнейшем жителей этой деревни будем причислять к составу ичкинских татар. По переписи 1926 г. ичкинцы все называли себя татарами (131, с.76). Поэтому, безос­новательно утверждение отдельных исследователей о том, что ичкинские татары счи­тают себя сейчас башкирами (132, с.136-137). Татарское самосознание у них устойчиво сохраняется (об этом свидетельствуют как материалы переписей 1950-1980-х гг., так и полевые данные, собранные казанскими этнографами; см. также: 123, с.60).
До сих пор мы имели дело с вполне оформившимися этнографическими группами казанских татар. Но в структуре этого субэтноса имеются и не сложившиеся в пол­ном смысле в этнографические подразделения (группы, подгруппы) единицы. Они сосредоточены в смешанной подобласти - в приуральской ее зоне.
Речь идет прежде всего о двух районах - юго-восточном смешанном и оренбургс­ком. Примерно на этой территории Н.И.Воробьев выделял юго-восточную этногра­фическую группу (16, с.41). Ее территорию он охарактеризовал следующим образом: «...занимает территорию, расположенную полосой к югу от р.Камы восточное р.Шеш-мы, главным образом в бассейне р.Зай; далее полоса тянется к юго-восточному углу территории ТАССР, затем выходит за ее пределы, достигает г.Оренбурга (Сеитова слобода), отсюда простирается, с одной стороны, по Северному Казахстану, с ... дру­гой - проникает за Урал...» Таким образом, речь идет о татарском населении Мензе-линского уезда Уфимской, Бугульминского, Бугурусланского, Бузулукского уездов Самарской и Оренбургской губерний. Уже говорилось о расселении на части этой территории представителей тептярско-башкирской группы. Тем не менее, в литера­туре встречается мнение о том, что «оренбургских татар» следует считать самостоя­тельной «территориальной» группой волго-уральских татар (133, с.103). Действитель­но, ареал распространения юго-восточного и оренбургского этнокультурного райо­нов в содержательном плане не умещается в понятие «тептярско-башкирская груп­па». Это связано с историей его заселения. Во-первых, татары в рассматриваемые районы начали переселяться относительно поздно - не ранее 30-40-х гг. XVIII в. При­чем значительная часть мигрантов, а в Оренбуржье даже преобладающая доля, была так или иначе связана с правительственной колонизацией. Во-вторых, далеко не на всей этой территории (например, в западных частях Бугульминского, Бугурусланс-кого и Бузулукского уездов) к моменту заселения их татарами, имелось более раннее тюркское население. А там, где такое население было (например, башкиры в Орен­буржье), оно обладало существенными культурно-бытовыми особенностями, затруд­няющими этнокультурные контакты между пришлым татарским и местным башкир­ским населением. В-третьих, в юго-восточных районах, локализованных частично на стыке двух зон (I и II) смешанной подобласти и недалеко от совершенно иной исто-рико-этнографической области (Казахстан и Средняя Азия), встретились миграцион­ные потоки выходцев из среды различных субэтносов волго-уральских татар, испы­тав и некоторое воздействие населения Казахстана. Все эти факторы отразились на этнокультурном облике, особенностях расселения татар и на их сословном составе. В общем плане об этом можно отметить следующее:
У представителей этой группы, в отличие от остального татарского населения Приуралья, слабее выражено влияние башкир. В то же время в нескольких районах имелись «некоторые черты полукочевого хозяйства и быта» (133, с.103), что связано не только с влиянием соседних тюркских народов (башкир, казахов), но и, возможно, с определенными этническими особенностями тех компонентов, которые вошли тут в состав татарского населения.
Смешение казанских татар с мишарями, а также их чересполосное расселение, при­вели к выработке новых этнокультурных параметров. Диалектологи, во всяком случае, такие факты отмечают. Так, камышлинский говор, распространенный на территории Бугурусланского и Бузулукского уездов Самарской губ., выделявшийся как особый го­вор в составе среднего диалекта татарского языка, имел и определенные особенности, присущие западному диалекту (см.: 134; 135, с.129). Взаимовлияние западного и средне­го диалектов татарского языка в Оренбуржье отмечает З.Р.Садыкова (113, с.17-18 и др.).
В связи с тем, что при освоении Оренбуржья и примыкавших к нему территорий, кроме вольной была значительной и правительственная колонизация, татарскому насе­лению этого ареала было присуще деление на множество сословных групп. Кроме тра­диционного подразделения на «ясашных» и «служилых», татарское население юго-восточных районов делилось еще на «чемоданных (ямских)», «мещан», «купцов», «ка­заков», «тептярей», «тархан», «башкир», «мещеряков», «нагайбаков» (113, с.15).
Управление потоком мигрантов со стороны правительственных органов приве­ло к тому, что расселение татар оказалось довольно дисперсным, хотя и имевшим определенные «сгущения».
По нашему мнению, татарское население ареала распространения юго-западного и оренбургского этнокультурного районов следует считать не консолидированной этног­рафической группой субэтноса казанских татар. Против консолидационных процессов действовали следующие факторы: относительно позднее заселение; дисперсность рассе­ления; сословная пестрота. В то же время имелись и факторы, действовавшие в направле­нии усиления внутригруппового сплочения: наличие ареалов компактного расселения татарского населения; активная межпоселенная миграция в пределах сословных групп (например, казаков): регулярные связи между целым рядом селений по характеру дея­тельности (между «ямскими» татарами); наличие крупных поселений торгового характе­ра (Сеитова Слобода), являвшихся центрами «притяжения» татарского населения значи­тельных территорий. В результате действия указанных противоречивых тенденций, к концу XIX - началу XX в. в культуре татар Оренбуржья был выработан ряд общих эле­ментов. Но в целом сохранились как «родство и преемственность ... с основными группа­ми татарского этноса», так и внутренняя неоднородность их культуры (133, с.103). Об этом же говорит и выделение в ареале юго-западного и оренбургского этнокультурного районов нескольких подрайонов (западного, юго-западного, южного). Причем часть тер­ритории тептярско-башкирского района сомкнулась с частью территории юго-западного смешанного района (центрально-приуральский подрайон). При языковой характеристи­ке татарского населения Оренбуржья видим такую же картину. З.Р.Садыкова пишет, что здесь довольно устойчиво сохраняются «основные черты «материнских» диалектов и говоров...не образовался единый говор, не завершилась нивелировка говоров даже сосед­них населенных пунктов» (113, с.16).
Тут были распространены абдуллинский (Бугурусланский и Бузулукский уезды Самарской губ.), каргалинский (Оренбургский и Орский уезды Оренбургской губ.) и смешанный (каргалинско-абдуллинский - в районе стыка двух говоров) говоры сред­него диалекта татарского языка. Как мы уже отмечали, абдуллинский говор характе­рен и для тептярско-башкирского населения данного ареала. За этой неконсолидиро­ванной этнографической группой предлагается закрепить название юго-восточной группы (по Н.И.Воробьеву, но в несколько более узком понимании).
Юго-восточную группу в целом описывать довольно трудно. Поэтому, далее пред­лагается характеристика наиболее крупных составных частей этой группы. К ним можно отнести татар-казаков, сеитовских татар и «ямских» татар. Анализ начнем с татар-казаков, с которыми связана значительная, если не основная, часть этнокуль­турной специфики татар юго-восточной группы.
Специально вопрос о татарах в составе казаков до сих пор в литературе не подни­мался. Н.И.Воробьев также не выделил эту весьма своеобразную часть татар юго-восточной группы. Между тем татары входили в состав Оренбургского (большая часть) и Уральского казачьего войска. Как известно, формирование оренбургских казаков было связано с основанием в 30-40-х гг. ХУШ в. Оренбургской военной линии (глав­ным образом по рекам Уралу, Самаре и Сакмаре). Оренбургское казачье войско было организовано из казаков и служилых людей разного рода, отчасти и ясачного населе­ния, приписанных к городам Уфе, Самаре и прилегающих к ним крепостей.
С самого начала формирования группы оренбургских казаков в их состав вошло и татарское население (130, с.28-31). П.И.Рычков сообщает, что недалеко от пригорода Алексеевска «имеется Татарская слобода, называемая Мочинская...Татара...все служат казачью службу обще с нынешними Самарскими и Алексеевскими казаками» (124, с.312). Эти казаки относились к ставропольской дистанции и находились довольно далеко от основной группы оренбургских казаков. Кроме того, по Самарской дистанции (тоже в некотором отдалении от оренбургских казаков) татары-казаки числились еще при крепо­стях Борской и, возможно, Бузулукской (основаны в 1737 г. - см.: 124, с.322-323). В Уфим­ском уезде жили крещеные казаки-нагайбаки, о которых речь пойдет далее.
Наряду с русскими татары-казаки отмечаются в крепостях Озерной (основана в 1736 г.) и Красногорской (основана в 1741 г.) (см.: 124, с.331-332; 136, с.152). По данным академика И.Фалька (сведения за 1760-е гг.), они жили еще в крепостях Пре-чистинской (основана в 1743 г.) и Орской (основана в 1742 г.) (125, с.232, 250). Осно­ванный в 1742 г. редут Никольский также имел татарское население (137, с.62). В 1770-начале 1780-х гг. к Оренбургскому казачьему войску была причислена и часть татарского населения Сеитовой слободы (130, с.67; 136, с.95). По V ревизии (1795 г.) в окрестностях г.Оренбурга числилось много селений, жители которых - татары, яв­лялись казаками (полностью или частично). Это следующие населенные пункты: Сеитова слобода; д.Зубочистенская (при креп. Татищенской); Нижеозерная крепость, слобода Чеснокова (при этой крепости); деревни Верхние и Нижние Чебенки; кре­пость Орская; крепость Ильинская; редут Никольский; станция Гирьяльская при кре­пости Красногорская; сельцо Чанышево; д.Ново-Умерово; д.Аблязово (жители - слу­жилые «мещеряки») (138). Татары деревень Верхние и Нижние Чебенки были из се-итовских татар и татар Вятской губ.; деревни основаны в конце ХVШ в. (113, с.10). Чесноковская слобода была основана в 1800 г. сеитовскими татарами (136). В 1819 г. из этой же слободы татары были переселены в редуты Гирьяльский и Никольский. Туда же (в 1819 г.) переселились жители д.Ново-Умерово (139, л.65,89; 127, с.74). В 1800 г. к казакам была причислена часть татар д.Абдуллово, в 1799 г. - татары д.Ниж-нее Ибраево Оренбургского уезда (140). Очевидно, они были»из сеитовских татар (141; 142, с.269). В 1824 г. в Алабайтальский отряд переселились татары-казаки из Гирьяльской и Никольской станиц (143). Вообще, в конце XVIII - первой трети XIX вв. внутри всех населенных пунктов татар-казаков из Оренбургского казачьего войс­ка происходила интенсивная межпоселенная миграция (140; 143; 144). В результате произошла внутренняя консолидация татар-казаков.
Еще одной составной частью оренбургских казаков являлись «кундровские» и «сол-танаульские» татары (ногайцы). Они около 1745 г. были переведены из Казанской гу­бернии на территорию Оренбургской губернии (подробнее см.: 145, с.10; 146, л.4 об.; 147; 148, с.329). Переселенцы были поселены около редута Желтого - отдельной Кун-дравинской слободой (1745 г.), а в 1768 г. в Воздвиженской крепости и в Никольском редуте (125, с.232; 148, с. 329). Эти ногайцы сильно перемешались с средневолжско-приуральскими татарами и уже в XIX в. не отличались от остальных татар- казаков (147, с.5). Говор их в целом сходен с говором остальных татар-казаков (113, с.95.).
В конце XVIII - первой трети XIX в. группа оренбургских татар-казаков в основ­ном сформировалась. Однако в 40-х гг. XIX в. начался следующий этап истории этой группы. Он был связан с получением Оренбургским казачьим войском сплошной территории. При этом в состав оренбургских казаков были включены крестьяне д.Аху-ново (из мишарей; часть населения стала казаками) Верхнеуральского уезда; Новое Аджитарово, Токтыбай, Булатово, Казбаево и Аминево Троицкого уеда (население первого селения состояло из мишарей, последнего - из тептярей); д.Трех-Озерки (ич-кинские татары) Челябинского уезда Оренбургской губ. В 1843 г. в Зауралье, частич­но и на территорию Оренбургского уезда, были переселены и нагайбаки. В Оренбур­гском уезде они были расселены в станицах Ильинской, Неженской, Гирьяльской и Алабайтальской (137, с.61; 113, с.11; 149, л.37). Последние отпали в мусульманство и оказались в общем составе татар-казаков, исповедовавших ислам.
Таким образом, основное ядро оренбургских татар-казаков сформировалось в 30­90-х гг. XVIII в. преимущественно за счет казанских татар (113, с.11). Одним из этни­ческих компонентов их стали ногайцы. Вошедшие же в их состав в 40-х гг. XIX в. новые группы из мишарей, ичкинских татар и тептярей с остальными татарами-каза­ками в этнокультурном плане полностью так и не слились.
Среди уральских казаков татары в 70-х гг. XIX в. составляли около 5,5% от общей численности (150, с. 313). В преданиях казаков, записанных от атамана Ф.Рукавиш­никова, эти сведения восходят скорее всего к данным П.И.Рычкова (148, с.291). В 1721 г. говорится: «...прадеды и деды их...пришли...русские с Дону и из иных горо­дов, и татары из Крыму и Кубани и из других магометанских народов...» (151, с.65). Таким образом, скорее всего татары в составе уральских казаков имелись с самого начала формирования уральского (яицкого) казачества. Возможно, что татарская груп­па в составе уральских казаков имела определенную этническую специфику (ногай­ское происхождение). В конце XVIII в. среди уральских казаков отмечаются кунд-ровские татары (152, с.132). Этнокультурная специфика татарского населения в со­ставе Уральского казачьего войска отмечалась как в XVIII, так и в XIX вв. Например, П.И.Рычков сообщает, что уральские казаки наряду с другим скотом, содержат «не­мало верблюдов, ...а особливо находящиеся в корпусе их татары» (124, с.299). В пер­вой четверти XIX в. А.Левшин писал о том же: «Большая часть татар и калмыков в уральском войске состоящих, летом кочуют в кибитках со всем скотом своим, а на зиму возвращаются в домы» (153, с.53). Выход уральских казаков-татар на летовку зафиксирован и полевыми наблюдениями Ю.Г.Мухаметшина (154, лл.11-12). Воз­можно, этнокультурная специфика этой группы была связана также наличием в ее составе выходцев из среды казахов. Во всяком случае в отдельных татарских насе­ленных пунктах (в д.Мухраново) потомки казахов имеются (154, л.11 об, 12). Выше отмечалось и участие ногайцев в сложении группы татар - уральских казаков.
Однако в формировании уральских татар-казаков волго-уральские татары сыграли скорее всего основную роль. Так, в крупном селении Мухраново жители отмечают пере­селение предков «со стороны Казани» (154, л.11 об.). Действительно, по материалам 1762­1782 гг. видно, что в «Мухранове хуторе» жили тогда «ясачные и служилые татары» (155, с.162). З.Р.Садыкова также отмечает, что селения Мухраново и Мустаево основаны татарами из «Уральского и Астраханского краев» и беглецами из «Казанского края». В начале XIX в. из с.Мухраново выселилась д.Ново-Кинделька (Кундузлы). Татарское на­селение (например, с.Озерки) других населенных пунктов уральских казаков также было связано с волго-уральскими татарами (113, с.13). Именно поэтому язык жителей всех этих селений относится к каргалинскому говору среднего диалекта (113, с.140-141). Эта часть уральских казаков в XIX - начале XX вв. постоянно называлась татарами (155; 156).
В 30-х гг. XIX в. татары, входившие в состав Уральского казачьего войска, жили в 15 селениях* , а также в г.Уральске (где была особая «Татарская слобода»). Наиболее значительные группы татар имелись в селениях Мухрановском, Мустаевском, Озер-ском, Кушумском и Богдановском. В 60-х гг. XIX в., как впрочем и позже, татары-казаки продолжали жить во многих из этих селений.
Второй крупной составной частью татар юго-восточной группы являются сеитов-ские татары - население основанной в 1745 г. Сеитовской (Каргалинской) слободы. Так как история основания этой слободы достаточно известна (см.: 16, с.42; 113, с. 5­6), мы остановимся лишь на тех этнических компонентах, которые легли в основу сеитовских татар. Безусловно, это население должно быть отнесено к казанским та­тарам: при основании Сеитовой слободы там поселились выходцы из центральной (82%) и чепецкой (18%) этнографических групп (в основном - из района Заказанья -см.: 158, лл.1-293; 159). В конце XVIII в. в слободе отмечена незначительная группа касимовских татар (159; 160). Кроме того, с середины XVIII в. в Сеитовой слободе поселялись «бухарцы», «хивинцы», «персы», «кашгарцы», «турки», правда, крайне малочисленные, но частично навсегда оставшиеся среди татар (в конце XVIII в. их насчитывалось 61 чел. мужского пола, но жены у многих были татарками (159, л.229). О «бухарцах» в слободе сообщали и отдельные исследователи XVIII в. (см.: 125, с.233; 148, с.136). Отдельные случаи поселения в конце XVIII в. мишарей среди сеитовских татар также имели место (140). Однако абсолютное большинство сеитовских татар были выходцами из среды субэтноса казанских татар.
Жители Сеитовой слободы в первое время после основания относились к сослови­ям «купцов» и «мещан» (так называемые «торговые татары» - см.: 161). Однако в дальнейшем часть населения (менее состоятельные жители) попали в сословие «кре­стьян». В 1788 г. татары Сеитовой слободы из крестьян, мещан и купцов (всего 2674 чел.) были причислены к «иррегулярным войскам» (указ сената об этом последовал в 1792 г. - см.: 162, л.516). В начале XIX в. часть казаков перешла в «башкирское» звание и оказалась в составе башкирско-мещеряцкого войска (139). Последнюю группу иногда в источниках именуют «башкирцами». Но местная администрация прекрасно знала» что это были за «башкирцы» (142, с.268).
* Это следующие населенные пункты: форпосты Мухраново, Озерский, Глинский, Козул-бинский, Чижинский 1-й, Катальковский, хутора Мустаево, Кинделинский, Пороговский, Комосовский, Кеушумский, Богдановский, Прорвинский, Карташовский, Чесанский (157).
Сеитовские татары принимали активное участие в освоении юго-восточных районов. Нами уже было отмечено участие представителей этой группы в формировании татарс­кой части оренбургских казаков. Кроме того, сеитовские татары расселялись и севернее -на территории Уфимской губернии. Так, по материалам конца XVIII в. сеитовские тата­ры отмечены в 4-х самых южных селениях Стерлитамакского уезда: Сухом Изяке, Арс-ланово, Зириклях и Зяк-Ишметеве (160). Во второй половине XIX в. последнее селение относилось к Бурзянской волости Оренбургского уезда, а остальные - к Покровской во­лости Стерлитамакского уезда. Тогда же в ревизских материалах указывается на прожи­вание сеитовских татар в деревнях Балыклы, Денискино, Атачево и Стерлибаш того же уезда (163; 139, л.31). Еще две деревни - Яширган и Айдаралино (Белебеевский уезд Артюховская волость) были также основаны сеитовскими татарами (43, с.56). Все эти населенные пункты близко примыкали к другим татарским селениям Оренбургского уезда Оренбургской губ. Поэтому район проживания сеитовских татар в южной окраине Уфим­ской губ. в этнокультурном отношении близок к Оренбуржью.
Роль сеитовских татар в формировании юго-восточной группы была весьма зна­чительной. Именно она была констатирована диалектологами, назвавшими один из основных татарских говоров Оренбуржья каргалинским. Фактически сеитовские та­тары и стали своеобразным ядром, вокруг которого сформировалась основная часть юго-восточной группы - оренбургские татары.
Третьим элементом татар юго-восточной группы были «чемоданные» (ямские) татары. Еще в 1743 г. правительством было предложено населить «иноверцами» из Уфимского уезда дорогу от Оренбурга до Казани (до Кичуевского фельшанца) с тем, чтобы они содержали «почтовой дороги почтовых лошадей». В 1749 г. этим «иновер­цам» были обмежеваны земли по Ново-Московской дороге. Селения их находились на расстоянии от 20 до 40 верст (то есть на расстоянии дневного перегона). Почтовую «гоньбу» это население исправляло «безденежно», за что было освобождено от «рек­рутских поборов» (подробнее см.: 164; 165; 166). Татары-ямщики, по данным на на­чало XIX в., населяли 5 селений в Оренбургском (Биккулово, Дюсметево, Мустафи-но, Сарманаево, Юзеево), 5 - в Бугурусланском (Наурузово, Кутлумбетево, Якупово, Тирес-Усманово, Шалты) и 4 - в Бугульминском (Альметево, Карабаш, Дымская и Кандыз Татарский) уездах (165). Перечисленные деревни были «чисто» ямщицкими. На самом деле «ямские татары» были расселены гораздо шире. Так, в Бугульминс-ком уезде в конце XVIII в. они, кроме отмеченных, имелись еще в 12 селениях, а в Бугурусланском уезде - в 4-х (см.: 167). Необходимо специально подчеркнуть, что именно «ямские татары», населявшие главным образом западную половину Бугуль-минского уезда, обеспечили этнокультурную связь татар этого уезда с татарами Орен­буржья (см. на карте 6, например, выделение западного подрайона в зоне II смешан­ной подобласти). Фактически абдуллинский говор тянется полосой вдоль Ново-Мос­ковской дороги (мы уже указывали на близость к нему и камышлинского говора).
«Ямские» татары в своей основе состояли из казанских татар. Об этом говорят многочисленные исторические материалы XVIII-XIX вв. Так, З.Р.Садыкова приво­дит ряд данных, показывающих, что населенные пункты Ст.Якупово, Ст.Аширово, Ст.Кутлумбетево, Наурузово были заселены казанскими татарами с некоторым вклю­чением мишарей; деревни Оренбургского уезда - Дюсметево, Юзеево, Биккулово, Мустафино, Сарманаево были основаны также казанскими татарами (113, с.6-7). О том же говорят и другие данные (168). Следует только заметить, что ко времени пе­реселения на Ново-Московскую дорогу многие татары уже жили в Уфимском уезде, очевидно, на территории будущего Бугульминского уезда - в качестве «тептярей», «ясачных» и «служилых» татар. Вдоль этой дороги и были поселены те «иноверцы», которые были «найдены...подлежащими к высылке на прежние жилища... , которые сами просили, чтобы на той дороге поселить» (164, л.413). Связь их с территорией Бугульминского уезда доказывается тем, что в 1757 г. они состояли «под ведомством бывшей Бугульминской земской конторы в Надыровской волости... » (164, л.415). Кроме того, «ямские» татары весьма часто жили рядом или в смешанных селениях с тептярями. В документе начала XIX в. про последних сказано: «...а протчие на той же дороге поселенные и в подушном окладе положенные русские и из иноверцев в теп-тярском окладе от содержания той почты были уволены» (164, л.415). Видимо, часть «ямских» татар с течением времени опять перешла в сословие тептярей.
Таким образом, группа татар юго-восточных районов сформировалась главным образом в XVIII в. Основную роль при этом сыграли казанские татары. Кроме того, определенные включения мишарей и касимовских татар в состав татар юго-восточ­ной группы также нельзя отрицать. Еще одним компонентом оренбургских татар (глав­ным образом, среди казаков) стали ногайцы. Незначительные включения имелись из среды тюркского населения Средней Азии и Казахстана.
Наконец, можно отметить еще одну сословную общность, успевшую приобрести оп­ределенную этнокультурную специфику, хотя полностью и не оформившуюся в само­стоятельную этнографическую единицу. Речь идет о группе крепостных татар. Основ­ная трудность при их выделении заключается в том, что крепостные татары практически перестали существовать уже к началу 60-х гг. XIX в. (169, с.68) и их приходиться выяв­лять лишь ретроспективным путем. Более всего эта группа имеет сходство с этносослов-ными подразделениями. Но как особая этнографическая единица она выделяется слабо. Этому способствует как давняя отмена крепостного права и развитие бывших крепост­ных татар в общем русле с остальным татарским населением, так и их значительное этни­ческое единство с казанскими татарами. Тем не менее некоторое этнокультурное своеоб­разие, связанное с особенностями их формирования, у татар - крепостных крестьян име­ло место. В силу ряда исторических причин до середины XIX в. просуществовали только две относительно большие и компактные группы крепостных татар - на территории Ела-бужского уезда Вятской губ. и Белебеевского уезда Уфимской губ.
На территории Елабужского уезда в XVIII - середине XIX вв. татары - крепостные населяли 7 селений: деревни Терся, Балтачево, Биктово, Назяр, Туба, Мордово и Чиш-ма (170; 171; 162). В ХVIII-XIX вв. они принадлежали в основном татарским поме­щикам Тевкелевым (до 1718 г. владельцем татар-крепостных было семейство Яуше-вых) (173, с.21); в первой трети XIX в. д.Мордва принадлежала Юнусовой, а сельцо Назяр - наследникам Г.Муратовой (172, л.122).
В Белебеевском уезде в XVIII-XIX вв. крепостные татары жили в 8 населенных пун­ктах (Килимово, Ново-Килимово (с XIX в.), Новое Балтачево, Ахуново, Новое Ахуно-во (с XIX в.), Ломово, Тюрюш-Тамак, Карьявдино). В ХЛТП в. они полностью, а в XIX в. - частично, принадлежали тем же Тевкелевым (174). В XIX в. две деревни - Тюрюш-тамак и Ломово- принадлежали Черкасовым. Исторически более ранним является пер­вый куст - елабужская подгруппа. Поэтому обзор начнем с этой подгруппы.
Первые достоверные сведения о татарах-крепостных на территории будущего Ела-бужского уезда относятся к самому началу XVII в. В писцовой книге Казанского уезда 1602-1603 гг. сказано: «... А князю Багишу (Яушеву - Д.И.) окладу с сыном...дано ему государево денежное жалование волость Терса на реке на Каме» (175, с.39). О населе­нии «волости» там же сказано: «... а в ней чювашских и бобыльских... 28 дворов» (175, с.41). В 1640 г. население «волости Терси» и починка Туба также называется «чувашс­ким» (176, л.6). В писцовой книге 1646 г. «крестьяне» Яушева отмечены уже в 9 селе­ниях (деревни Терся, Назяр, Назярбаш, Аккозино, Агрыз, Ерыклы, Мордовская, Ар-даш, Псеев - см.: 177). Упомянутые в документах «чуваши», по нашему мнению, не имели какого-либо отношения к этническим чувашам, представляя из себя один из этнических компонентов казанских татар (87; 178). К началу XVIII в. татарское населе­ние Терсинской волости было уже закрепощено, хотя и не смирилось с этим (173, с.56-56). В XVIII в. крепостное татарское население жило в Елабужском уезде в следующих селениях: Терся, Назяр, Мордвинково, Чишма, Болтачево, Туба, Биктово. В дальней­шем ареал расселения татар-крепостных за эти рамки не вышел.
В целом до начала XVIII в. елабужские татары-крепостные формировались на ос­нове казанских татар (возможно, с некоторыми иноэтническими вкраплениями, на что указывает название деревни Мордвинково (Мордва). Однако после смены в на­чале XVIII в. владельцев, в их составе появились новые компоненты. Дело в том, что прежний помещик (Яушев) был из казанских татар, а новый - Тевкелев - из касимов­ских. После приобретения новых владений он перевел туда часть своих крепостных из Касимовского уезда (в частности, в д.Терся - см.: 179). Кроме того, в конце XIX в. татары из села Терся указали, что часть жителей села «более 200 лет назад» (то есть в конце XVII в.) переселилась из «деревни Ахманово Белебейского уезда» (180). Как известно, в конце XVIII в. в этом населенном пункте жили «старокрещеные казаки» -будущие нагайбаки и «новокрещеные татары» (181). Возможно, что переселенцы были из числа ясачного новокрещеного населения. Основателем другого селения елабуж-ских татар-крепостных - Балтачево - считался «тептярин Балтач» (180).
Таким образом, этнический состав елабужских крепостных татар был довольно смешанным (казанские татары разных групп, касимовские татары, возможно, морд­ва). Но в целом этническую основу этого населения составляли казанские татары. Об этом свидетельствуют и языковые данные. Так, Д.Б.Рамазанова отмечает, что в ареа­ле расселения бывших крепостных татар в Елабужском уезде говор населения очень близок к среднему диалекту и татарскому литературному языку (78, с.71; 77, с.60). Все же воздействие этнических компонентов на культуру елабужских крепостных татар прослеживается (например, наличие в ряде деревень, в том числе и в районе проживания потомков крепостных татар Елабужского уезда, обычая коллективных игрищ с чаепитием на природе, характерного и для касимовских татар - см. 182, с.68).
Формирование второй подгруппы татар-крепостных, живших в Белебеевском уез­де, пока документировано плохо. Но известно, что в 60-х гг. Х^Ш в. на территории этого уезда уже существовало 6 селений, населенных крепостными татарами Тевкеле-вых (Килимово, Ахуново, Новое Балтачево, Новое Ломово, Карьявдино и Устюмово ­см.: 174). Часть этого населения (например, жители д.Новое Балтачево) были переведе­ны из среды рассмотренной выше елабужской подгруппы крепостных татар. Видимо, имело место и переселение из районов прежнего проживания Тевкелевых - Касимовс­кого уезда. На это, как-будто, указывает название населенного пункта Ломово - так назывался уездный центр в Пензенской губ. (г.Верхнее Ломово). В документах отмече­ны и отдельные случаи перевода касимовских татар-крепостных в деревни Килимово и Ахуново (183). В целом, в формировании белебеевской подгруппы крепостных татар роль переселенцев из состава касимовских татар была, видимо, несколько выше.
С описанными выше подгруппами крепостных татар было связано татарское населе­ние еще одного села, находившегося на территории Оренбургского уезда. Речь идет о с.Тамгачи (Алмалы), принадлежавшего с конца XVIII в. помещикам Тимашевым. Это село (под тем же названием) с XVII в. находилось на территории Ногайской даруги Ка­занского уезда и принадлежало Яушевым (177). В 1744 г. село еще отмечается в Казанс­ком уезде, но во владении Тевкелевых (184). В 1795г. владельцами села был уже Н.И.Ти-машев и оно находилось в Оренбургском уезде (185, л.170). В конце XVIII в. в д.Тамгачи были переведены (куплены или получены в результате брачных связей) татары-крепост­ные из д.Ново-Балтачево Белебеевского уезда и д.Терся Елабужского уезда (185, л.194). После освобождения от крепостной зависимости татары в 1853 г. были изгнаны помещи­ком со своих земель. Часть из них поселились в Сеитовской слободе (10 семей), в Орен­бурге (12 семей), в Сакмарском городке, в д.Ташла (Алмалы) (186). Переселившиеся же в 1860 г. основали д.Уранбаш (Алмалы) Оренбургского уезда (об этом см.: 186).
С XVIII в. в источниках упоминаются еще несколько населенных пунктов, основным населением которых были крепостные татары. Это д.Кадыкеево (принадлежала Тевкеле-вым) и Верхние Ерыклы (владение Яушевых) в Мензелинском уезде (174). В XIX в. эти селения продолжали существовать. К ним добавились еще 4 деревни Это Агирди (принад­лежала Максютовым), Кугуль (владение Черкасовых), Сорокамыш (владение Байряковых) и Узытамак (принадлежала Алкиным) в Уфимском уезде (см.: 187). Формирование крепо­стного татарского населения этих деревень не вполне ясно. Скорее всего эти крепостные имели то же происхождение, что и рассмотренные нами подгруппы крепостных татар.
Таким образом, группа крепостных татар наиболее компактными ареалами выде­ляется в Елабужском уезде Вятской и Белебеевском уезде Уфимской губерний. Кро­ме того, отдельные селения крепостных имелись в Мензелинском и Уфимском уез­дах Уфимской губ., а также в Оренбургском уезде Оренбургской губ. Население мно­гих помещичьих селений было тесно связано между собой (общее происхождение, межпоселенные миграции), что в определенной степени привело к консолидации этой группы как особой этносословной единицы. Правда, полного внутригруппового сбли­жения не произошло, главным образом в связи с дисперсным расселением крепост­ных татар. Однако на уровне двух ареалов расселения крепостных татар (елабужской и белебеевской) внутригрупповые связи были весьма интенсивными (этому способ­ствовала и принадлежность крепостных татар указанных ареалов одному владель­цу). Татарское население этих ареалов выступает в некоторой степени как основная часть группы крепостных татар. В большинстве своем в этнокультурном отношении они оказались близкими к соседним этнографическим группам (к тептярско-башкир-ской и юго-восточной). Хотя не следует забывать и об их особенностях формирова­ния, наложивших отпечаток на их культуру.
Итак, в составе субэтноса казанских татар выделяются 6 этнографических групп (центральная, чепецкая, пермская, тептярско-башкирская, ичкинская, юго-восточная), а также существовавшая до 60-х гг. XIX в. группа крепостных татар. Юго-восточная группа являлась не консолидированной и состояла из ряда более монолитных под­групп (татары-казаки, сеитовские татары, татары-ямщики). Тептярско-башкирская группа и группа крепостных татар были этносословными образованиями. К этому же типу этнографических подразделений можно отнести и подгруппу татар-казаков. Центральная, чепецкая и пермская группы относятся к типу генетических (первич­ных). Ряд черт генетического образования имеет и тептярско-башкирская группа, являющаяся в целом вторичным формированием. В еще большей мере к последнему типу этнографических групп могут быть причислены такие этнографические подраз­деления, как ичкинская, юго-восточная, крепостные татары.
Демографические параметры основных этнографических групп казанских татар приводятся в таблице 3. По имеющимся данным видно, что по численности ведущее положение в структуре субэтноса казанских татар занимала центральная группа. Весь­ма многочисленными были также составляющие основную часть татар Приуралья группы - тептярско-башкирская и юго-восточная.
Таблица 3. Динамика численности этнографических групп казанских татар в XVIII - середине XIX вв.


Этнографические группы казанских татар Годы и численность, в тыс. чел.

1719 1744 1762 1782 1795 1833 1857
Центральная 163 153 179 217 255 413 527
Тептярско-башкирская 8,4 36,4 37 58 77 153 240
Юго-восточная - 21 41 56 69 118 187
Пермская 3,5 4,5 6 8 9,7 15 20
Чепецкая 1,8 1,6 2,4 3,1 3,7 6,5 7,9
Ичкинская 1,9 1,2 * * 3,6 6,7 12,5

Источники см. в: 55. Примечание. * - нет сведений
§ 2. Этнографические группы в составе субэтноса касимовских татар
Касимовскими татарами традиционно считается татарское население г.Касимова и Касимовского уезда Рязанской губ. (29). Кроме того, еще три татарских населенных пункта (Высокое, Шильня, Толстиково), относившихся в первой половине XVIII в. к Касимовскому уезду, во второй половине столетия стали входить в состав Елатомского уезда Тамбовской губ. (188, с.96). Население этих деревень (а в уезде имелись и другие татарские селения) является также составной частью касимовских татар (189).
При рассмотрении проблемы этнических границ субэтноса касимовских татар обращает на себя внимание прежде всего такой аспект, как связь татар Касимовского уезда и прилегающих территорий (уезды: Елатомский, Шацкий, Тамбовский и, отча­сти, Темниковский - в составе Тамбовской губ.). К концу XIX - началу XX вв. в 3-х первых уездах селений с татарским населением было уже немного. В Шацком уезде - 4 деревни - Большой и Малый Студенец, Тарханы, Татарское Тенсюпино. Кроме того, татар до середины XIX в. отмечали еще в д.Ишеева Гора. Возможно, что они там жили и в конце XIX - начале XX вв. Но в материалах переписи 1926 г. татары в этом селении уже не отмечены. В Елатомском - 7 деревень: Азеево, Бастаново, Бог-даново, Торопово, Высокое, Шильня, Толстиково; в Тамбовском уезде - одна дерев­ня - Татарщино или Тенишево. В более ранний период на территории этих уездов татарского населения было значительно больше. Например, в начале XVIII в. в соста­ве Кадомского уезда (на его основе позже образовались уезды Шацкий, Елатомский и частью, Темниковский) насчитывалось 28 населенных пунктов с татарским населе­нием (190). По архивным материалам за 1762 г. отмечены брачные связи татар д.Азе-ево с татарским населением 8 деревень Касимовского уезда и с посадскими татарами г.Касимова. Касимовские татары в XVIII в. заключали браки и с населением тех та­тарских деревень, которые в начале XVIII в. относились к Кадомскому, а потом - к Темниковскому уездам (это Торопово, Иванково. Молочная Гора - см.: 190). Такая же традиция была обнаружена и для конца XIX - начала XX вв. во время экспедици­онного обследования в 1983 г. татарского населения некоторых из указанных выше селений (Азеево, Бастаново, Тархани, Толстиково и Высокой). Было установлено, что между касимовскими татарами в классическом смысле (т.е. татарским населени­ем Касимовского уезда) с одной стороны, и населением деревень Азеево, Бастаново, Тархани - с другой, издавна заключались браки (52). В плане поиска объяснения гео­графии брачных контактов касимовских татар представляется перспективным обра­щение к вопросу об этническом облике татарского населения сопредельных Каси­мовскому уезду территорий. Такая работа была проделана нами на основе выявления фамильного состава татар Кадомского уезда по данным за 1714 г. (см. табл.4). В дру­гих селениях того же уезда с татарским населением, кроме перечисленных в таблице 4, отмечаются следующие фамилии: князья Розгильдеевы, Кашаевы, Мансуровы, Дювеевы, Илышевы, Енголичевы, Кугушевы; мурзы Бактигозины, Кашаевы, Кама-ловы, Енголычевы, Кикичевы, Чермонтаевы; татары Алишевы, Девятовы, Рохины, Кокаевы, Борисовы, Буткины (190). По полевым данным также установлен фамиль­ный состав 12 селений интересующего нас ареала (по некоторым населенным пунк­там список неполный (см. табл.5). Как видно, наблюдается вполне определенная, хотя и далеко неполная, преемственность между данными XVIII-ХХ вв.
Эти сведения о татарах прилегающих к Касимовскому уезду территорий, позволя­ют поставить вопрос об их этнической близости (в ряде случаев - родстве) с касимовс­кими татарами. Татар, имеющих фамилии Маматовы, Ширинские, Чанышевы, Кашае-вы, Ишеевы, Дювеевы, можно прямо связывать с выходцами из Касимовского уезда и г.Касимова: их однофамильцы (фамилии подчеркнуты прямой линией) известны сре­

№№ пп Населенные пункты Социальное положение и фамильный состав татар
1 Торопово мурза Маматов; князья Алеев и Чанышев
2 Богданово мурза Ширинский
3 Азеево мурза Багишев; татары Багишев, Бурнашев, Берешев, Курмашев, Абаев, Курманин, Урманин
4 Атенино мурзы Алышев, Елышев, Ибышев, Исеев, Енголычев, Куткин; князь Мансуров
5 Иванково князья Дювеев, Агишев
6 Молочная Гора мурзы Кульдеяров, Чекаев, Сакаев, Чижаватов
7 Верки татары Агишев, Утяшев, Утяганов, Байтеряков
8 Мансурово Старое и Новое князья Мансуровы, Кашаевы, Чегодаевы; мурза Хозин
9 Чернышево мурза Бахтыгозин
10 Кожбуктино мурза Кашаев; татары Батыев, Битеев, Тютеев
11 Камалово мурза Битаев; татарин Кокаев
Таблица 4. Фамильная структура татарского населения Кадомского уезда в начале XVIII в. *
* Подчеркнутые фамилии имеют отношение к касимовским татарам. Источники: 190; 192.
ди татар Касимовского уезда как по материалам XVIII в. (см.: 193; 194), так и по совре­менным данным (53). Кроме того, еще ряд фамилий (они подчеркнуты в таблице), ха­рактерные для татарского населения деревень Азеево, Алешино (Ишеева Гора), Ка-раулово, Бастаново, широко представлены у касимовских татар. Наконец, полученный вывод можно подкрепить и историческими материалами. Как видно из табл.5, в д.Тар-хани жили Гильдеевы. Не исключено, что они происходят от того мурзы Гильдеева, сын которого, князь Кугушев, отмечен в 1646 г. среди татар г.Касимова (194). В том же источнике в г.Касимове фиксируются мурза Муратов и князь Семинеев. До настояще­го времени Семинеевы и Муратовы известны среди касимовских татар (первые - в д.Та-тарбаево, вторые - в д.Болотце). Но они же живут в деревнях Азеево и Караулово (Се­минеевы). Чикеевы, живущие и сейчас в д. Бастаново, восходят, видимо, к татарину Нуралейко Чикееву из д. Собакино Касимовского уезда (отмечен в 1627 г. - см.: 195, с.142). Утяшевых (живут в Азеево) можно было бы связать с татарином Утешевым, отмеченным среди касимовских татар в 1627 г. (195, с.81). Скорее всего, к Давликее-вым восходят также живущие в Азеево Давлеевы - в Касимовском уезде Еникей абыз Давликеев отмечен в 1627 г. (193, с.142). (Напомним, что выпадение буквы «к» харак­терно для касимовского говора). Мурзы Алишевы (Алышевы, Елышевы), жившие в 1714 г. в д.Атенино, могут быть связаны с князьями Алишевыми, потомки которых в 1646 г. жили в г.Касимове (194). Кстати, в Касимовском уезде вплоть до XX в. отмеча­лись селения Алишево и Алькисево, явно названные по фамилии Алишевых.

№№ пп Населенные пункты Фамильный состав татар
1 Азеево Бурнашевы (29), Бисеровы (23), Бегишевы (23), Канцеровы (19), Урмановы (12), Каиповы (11), Табеевы (11), Бекбулатовы (8), Кожбахтеевы (7), Абаевы, Муратовы, Такташевы, Ерзины (по 5), Танеевы (4), Тагаевы (3), Семенеевы (3), Утешевы, Маматовы, Колаковы, Хакимовы (по 2), Тюменевы, Чанышевы, Сакаевы, Исеевы, Байковы, Агиловы, Бершиевы, Енгулатовы, Беляшевы, Худяковы, Бегловы, Можаровы, Москаровы, Батраковы, Заировы, Девлеевы,Мусины, Кутлаевы (по 1) и др.
2 Алешино (Ишеева Гора) Саадаевы, Тюменевы
3 Тархань Михалевы (6), Кудяковы (5), Саадаевы (4), Кильдеевы (3)
4 Тенсюпино Енгалычевы, Маматкозины
5 Студенец Большой Сакаевы, Девлятовы
6 Студенец Малый Енгалычевы
7 Верки Бахтыгозины, Байтеряковы
8 Чернышево Бахтыгозины
9 Торопово Чанышевы, Маматовы, Сакаевы
10 Караулово Сакаевы, Урмановы, Бегловы, Семенеевы
11 Иванково Кашаевы, Бахтыгозины, Тетеевы, Челяновы
12 Бастаново Енгалычевы, Борамыковы, Кудяковы, Симашевы, Клевлеевы, Тынчеровы, Елинеевы, Садаевы, Канеевы, Музаффаровы, Урусовы, Тахтыгановы, Давлекамовы, Кантимировы, Чикеевы
Таблица 5. Фамильная структура татарского населения бывшего Кадомского уезда по современным данным*.
* Примечание: В скобках указана частотность фамилий. Источник: 53.
Другие топонимы в Касимовском уезде также помогают вскрыть родство некото­рых фамилий, характерных, например, для татар Елатомского уезда, с касимовскими татарами. Так, в Касимовском уезде в XVIII - XX в. существовала татарская деревня Барамыково (Барамык). Нельзя не заметить, что татарская фамилия Борамыковы, встречающаяся среди татар в д.Бастаново, связана с этим топонимом. Такую же кар­тину мы обнаруживаем при сравнении других топонимов. Так, в Касимовском уезде вплоть до начала XX в. существовала деревня Биркеево с татарским населением. Аналогичный топоним - деревня Верки (по татарски - Берке) есть в Темниковском уезде (среди жителей этого селения имелись Утешевы).
Косвенным путем связь татар Кадомского уезда (в границах XVIII в.) с касимовс­кими татарами, можно обнаружить и при анализе происхождения других фамилий. Так, в XVIII в. среди татар Кадомского уезда были довольно широко представлены Агишевы (князья, татары), в частности, в селениях Иванково и Верки. Эти Агишевы

происходят от Тюменевых, что отчетливо видно из материалов, относящихся к кон­цу XVI в. (см.: 196, с.32). Фамилия же Тюменевых до сих пор бытует у касимовских татар. Кроме того, в Касимовском уезде в XVIII-XX вв. существовала д.Темгенево, населенная татарами. Происхождение названия этого села от фамилии Тюменевых достаточно прозрачно (тем более, что татарское название селения -Теменеу).
В общем русле анализируемого материала остановимся и на татарском населении д.Татарщино (Тенишево) бывшего Тамбовского уезда Тамбовской губ. По полевым данным, среди населения этой деревни представлены следующие фамилии (в скоб­ках указана частотность фамилий): Милушевы (11), Енгалычевы (6), Чанышевы (5), Вишняковы (5), Девлятовы (3), Тенишевы, Сакаевы, Булушевы, Курмаевы (по 2), Белоусов (1) (53). Целый ряд представленных фамилий встречается у касимовских татар. О Чанышевых уже было сказано выше. Милушевы, вероятно, вышли из среды касимовских татар. Об этом может свидетельствовать топоним Малишево (название татарской деревни, существовавшей в Касимовском уезде в 1715 г. - см.: 197). В свою очередь, этот топоним может иметь отношение к «Казанскому князю Малиша сыну», который в первой половине ХУ! в. владел одним из мордовских «беляков» (197, с.75). Фамилия Курмаевых, известная среди татар д.Татарщино, до сих пор бытует среди касимовских татар (в д.Болотце). Да и Тенишевых нельзя рассматривать лишь как «мишарских» мурз. В 1627 г., например, среди приказных людей касимовского царе­вича, был известен Авликей мурза Тенишев (195, с.81). Кроме того, князь Кугушев (а Тенишевы происходят от Кугушевых - об этом см.: 198, с.74-75) в 1627 г. владел отмеченной нами выше д.Биркеево, а в 1629 г. Олмакай князь Кугушев назван «каси­мовским татарином» (199, с.132). Поэтому браки между касимовскими татарами и населением д.Татарщино, отмечаемые в 1762 г., не являются случайными (200). По документам начала XVIII в. известно, что жители д.Тенишево на территорию Там­бовского уезда переселились из Шацкого около 1702 г. (188, с.273; 201, с.102-103).
Таким образом, анализ фамильного состава татарского населения Елатомского, Шацкого, Тамбовского и частично Темниковского уездов Тамбовской губ., позволя­ет говорить о формировании татар этих уездов в значительной степени за счет вы­ходцев из состава касимовских татар. Причем выселение их на эти территории и обо­собление началось весьма рано. Кадомский мурза Исеней упоминается уже в 1552 г. (198, с.76). В.В.Вельяминов-Зернов отмечает «кадомских» татар в 1562 г. (200, С.453). В 1564 г. упоминаются (201, с.93) и «цненские» татары, в которых, скорее всего, надо видеть татарское население позднейшего Шацкого уезда. Да и другие данные гово­рят о том же. В 1515 г., например, упоминается о подготовке нападения ногайцев на «Ондреева городища да на Бостопово (вероятно, Бостоново - 203, с.194). О прожива­нии татар на этой территории еще до основания г.Шацка (дата основания - 1551-1553 гг.) известно по преданиям (204, с.73). По мнению информаторов, д. Азеево была основана в 1575 г. (53, л.83). Документальные материалы, собранные В.В.Вельями­новым-Зерновым показывают, что в 20-х гг. XVII в. на территории Елатомского уез­да находились владения касимовского царевича Сеит-Бурхана, Шакуловых и других касимовских татар и мурз (195, с.149, 175 и др.).
К этим историческим материалам можно добавить и некоторые полевые данные. По мнению информаторов из д.Азеево, местному кладбищу «лет 350»; до того, как это кладбище возникло, покойников везли хоронить в «Касимов» (рассказчики весь­ма красочно описывали нам, как их предкам в весеннее половодье приходилось 60 км плыть на лодках, чтобы доставить тела покойников «в Касимов» (53, лл.82,97). Насе­ление д.Бастаново до сих пор помнит, что одним из трех основателей селения был Давлекамов (53). Как мы уже отмечали, Давлекамовы живут и в селениях собственно касимовских татар (в Тарбаево и Шильня). Таким образом, рассмотренные предания подтверждают, этнические контакты татарского населения деревень Азеево и Баста-ново с татарами Касимовского уезда.
Однако часть фамилий не находит аналогий среди фамилий касимовских татар. Но они хорошо представлены среди темниковских («чокающих») мишарей (см., на­пример, материалы переписи 1715 г. по Темниковскому уезду: 205). Поэтому, рас­сматривать татар указанных выше уездов как «чистых» касимовских татар мы не можем; они, скорее всего, результат смешения касимовских татар с мишарским насе­лением. Правда, необходимо подчеркнуть, что темниковские мишари имеют значи­тельную этнокультурную близость к касимовским татарам.
По мнению диалектолога Л.Т.Махмутовой, «современные говоры села Бастаново и деревень по р.Цна (то есть Тархань, Тенсюпино, Б.Студенца, Алешино - Д.И.) могут быть объединены под общим названием бастанский говор». Кроме того, в этом же аре­але выделяются мишарские говоры «чокающего» (дд.Верки, Чернышево) и «цокаю­щего» (Азеево, Татарщино и др.) типов. Но последние говоры «в той или иной степени обладают общими с касимовскими и бастанскими говорами чертами» (205, с.30-31). Бастанский говор имеет как в фонетическом, так и морфологическом отношениях сход­ство с касимовским говором и говорами, входящими в мишарский диалект. Причем специфические морфологические особенности бастанского говора, с одной стороны сближаясь с особенностями касимовского и близких территориально мишарских гово­ров, с другой - имеют общность с кумыкским и ногайским языками (206, с.47). Возни­кает вопрос: рассматривать ли бастанцев (воспользуемся этим термином для обозначе­ния татарского населения прилегающих к Касимовскому уезду территорий) в структу­ре этнографических подразделений касимовских татар или же мишарей?
Этнокультурные материалы однозначного ответа на этот вопрос не дают. На уровне этнографических групп территории Елатомского и Темниковского уезда образуют смешанный район (темниковско-пензенский). Да и на уровне субэтническом терри­тории Касимовского и Елатомского уездов сомкнулись в рамках смешанной подо­бласти. Но население Шацкого и Тамбовского уездов оказалось ближе к мишарям (южный этнокультурный район). К тому же следует помнить, что смешанность куль­туры темниковско-пензенского района связана и с его промежуточным положением между южным (темниковским) и северным (сергачским) районами. Языковые дан­ные показывают примерно такую же картину: с одной стороны, бастанский говор самостоятелен (имеет одинаковый с касимовским говором статус), с другой - сбли­жается как с касимовским, так и с соседними мишарскими говорами.
В такой ситуации полезно учесть мнение самого населения о своей этнокультур­ной принадлежности.
Если обратиться к мнению касимовских татар (в узком смысле) и бастанцев, можно получить следующий результат. Касимовские татары, за редким исключением, бастан-цев «своими» не считают и не включают их в структуру существующих в среде каси­мовских татар внутригрупповых подразделений (189; 29; 53). Бастанцы (в частности, население деревень Азеево, Бастаново и Тархань) сами себя также не относят к каси­мовским татарам, отмечая, что касимовские татары (кэчимнэр) и разговаривают не­сколько по-другому (53, лл.31,73,95). Но в то же время они не считают себя и мишаря­ми, относя к последним татар «со стороны» Пензы, Ульяновска, Горького, Дракино, иногда Темникова (53, лл.62,72,99). Бастанцы себя считают «настоящими татарами, мусульманами» (без татар, чын меселман» - 53, л.92). Правда, информаторы из д.Азее-во говорили о том, что население д.Бастаново называет их «мишарями». Некоторые информаторы указывали также, что касимовские татары называют их как «азеевскими татарами» {Эже татарлары), так и «азеевскими мишарями» {Эже мишэрлэре) (53, лл.92,99). Как видим, картина получается несколько противоречивой, тенденция обо­собления бастанцев как от мишарей, так и от касимовских татар достаточно заметна.
В связи с возникшей неопределенностью в вопросе о месте бастанцев в этничес­кой структуре средневолжско-приуральских татар, обратимся к этнографическому членению собственно касимовских татар (Касимовский уезд и три селения: Высокое, Шильня, Толстиково Елатомского уезда). По нашему мнению, рассмотрение внутри-группового деления касимовских татар позволит вернуться к проблеме бастанских татар с новых позиций.
В 1920-х гг. В.А.Гордлевский выделил среди сельских касимовских татар на три подгруппы: а'аймак' (белый аймак), 'ара айма' (черный аймак) и 'ара зыбыннар (чер­ные зипуны) (18, с.30-31). Подробно этот исследователь указанное деление не анали­зировал, хотя отметил, что к первой подгруппе относились «четыре села» - дурт сала (Царицыно, Тарбаево, Болотце и Подлипки), а к третьей - заречные татары; всех ос­тальных касимовцев он причислил к «черному аймаку». В то же время Б.В.Куфтин полагал, что «белый аймак» включает 7 селений (правда, он их не перечислил). На правом берегу р.Оки он локализовал деревни из подгруппы «черных зипунов». Гра­ницы «черного аймака» Б.А.Куфтиным не уточнялись, очевидно, предполагалось, что к этому подразделению будут относиться оставшиеся селения (57, с.140-141).
На внутригрупповом делении касимовских татар довольно подробно остановилась Ф.Л.Шарифуллина. Согласившись с мнением своих предшественников относительно трехчленного деления касимовских татар, она к «белому аймаку» отнесла 5 селений (Под­липки, Царицыно, Тарбаево, Болотце и Тебеньково), указав на то, что четыре первых из них в народе известны и под общим названием дурт сала. В подгруппу «черных зипу­нов» она включила 8 селений, расположенных на правом берегу р.Оки (Толстиково, Се-итово, Ананьино, Рудаков, Экса, Колумбердеево, Баишево, Сафоново), которые, как ока­залось, в народе еще известны как у'яр татарлары (приокские татары). По ее мнению, в середине XIX в. в «черный аймак» входило 67 деревень. Правда, ею перечислены лишь
30 селений, причем 14 из них отнесены к числу прекративших существование как татар­ские поселения в середине XIX - начале XX вв. (205, с.119-120). Заслуживают внимания и некоторые другие наблюдения Ф.Л.Шарифуллиной о внутригрупповой дифференциа­ции касимовских татар, в первую очередь, связанные с поиском истоков существовавше­го у них деления на три части. Так, она выдвинула гипотезу о том, что деление на «бе­лый» и «черный» аймаки связано с общепринятым у тюрок делением на две стороны -два крыла. Для обоснования своей позиции она привела несколько аргументов. Во-пер­вых, термин «аймак» у касимовских татар применяется в смысле территориального объе­динения. Во-вторых, информаторы население «белого аймака» считали за более куль­турную и имеющую более высокое благосостояние, группу. В то же время у тюрок эпи­тет ак «белый» традиционно был связан с обозначением социальных верхов (207, с.99; 29, с.51). Однако при этом осталось необъясненным существование у касимовских татар в прошлом не двух, а трехзвенного деления.
С целью выяснения истоков трехчленного деления касимовских татар нами был проведен анализ имеющихся историко-этнографических материалов с привлечением полевых данных. Ниже излагаются основные итоги проведенного исследования (208).
По полевым данным, представители «белого аймака» себя чаще именуют дурт саланыкылар - «четырехсельскими». Они полагают, что «черноаймачники» их име­нуют так же. Кроме того, население «белого аймака» определяет себя еще и как кэчим халкы («касимовский народ») или как мвселманнар «мусульмане». Себя «белоаймач-ники» считают более культурными. Эту характеристику подтверждают и «черноай-мачники», полагающие, что по сравнению с ними население из «белого аймака» в прошлом было более богатым и культурным. Было также выяснено, что «черноай-мачники» представителей «белого аймака» на самом деле именуют как «четырех-сельскими» (варианты: дурт сала и дурт сала халкы), так и «белым аймаком» а' айма'. Некоторые же информаторы из числа лиц из «черного аймака» указывали, что «белоаймачники» себя именовали и «белым аймаком» (а' айма' дип узлэре дэ эйттё).
Теперь обратимся к характеристике «черного аймака». Сами представители этой группы считают, что их наименование связано, с одной стороны, с тем, что их «черно-аймачниками» называют представители «белого аймака», а с другой - «черных зипу­нов». При этом название «черный аймак» они объясняют своей принадлежностью в прошлом в основном к крестьянству. Лица из «белого аймака» солидарны с такой са­мооценкой последних. Они прямо говорили, что «черным аймаком» рассматриваемое население считалось по нескольким причинам: они жили на «черной стороне» (кара як); больше занимались крестьянским трудом и перебивались на «хлебе с солью» (ипи - тоз белэн тордылар), тогда как у «белоаймачников» было больше купцов. Оказалось, что люди из «белого аймака» представителей «черного аймака» называли или «наро­дом черного аймака» ('ара айма'халкы), или просто «черным аймаком» ('ара айма1).
Представители же «черных зипунов», население «белого» и «черного» аймаков особо не диференцировали, склоняясь к мнению, что обе эти подгруппы образуют «касимовский народ» - кэчим халкы или «касимовскую сторону» кэчим ягы, они «чер­ными зипунами» кара зыбын дип их именует именно «касимовский народ». Назва­ние же их происходит от того, что у них, с одной стороны, по сравнению с «касимов­ской стороной» язык более «грубый», а с другой - по одежде из черной шерсти -черных зипунов - кара зыбын, которые у них бытовали в прошлом. «Белоаймачники» заявили, что «черные зипуны» были очень «темным народом» («кара тормышлы ха-лык»). Ими отмечалась и их языковая специфика (примешивание буквы «д» к букве «з» - напр., бодз вместо боз). На этих моментах и строилось осознание «белоаймач-никами» своеобразия «черных зипунов». Что касается «черноаймачников», то они в целом солидаризовались с «белоаймачниками» в оценке «черных зипунов». Но у них были и свои собственные представления о последних. Так, «черноаймачники» о «чер­ных зипунах» высказывались в том смысле, что они были «народом» еще более тем­ным, чем они сами» (бездэн дэ карарак халык), отчетливо называя представителей данной подгруппы «народом черных зипунов» (кара зыбын халкы). Другие детали оценки «черноаймачниками» «черных зипунов» такие: фиксировались определенные различия в языке и одежде (без конкретизации); особо подчеркивалось умение «чер­ных зипунов» обращаться с лошадьми (вплоть до того, что они, якобы, умели «разго­варивать» с лошадьми - алаша белэн свйлэшэ торган булганнар). Полевые материалы позволяют сделать следующие выводы:
Выявлено противопоставление между «черными зипунами» и двумя остальны­ми подгруппами касимовских татар («белый» и «черный» аймаки), воспринимаемых представителями «черных зипунов» как некая целостность - «касимовский народ». У такого противопоставления имелась и объективная культурно-языковая основа.
В подразделении части касимовских татар на «белый» и «черный» аймаки су­щественную роль играл социальный фактор: первые имели по сравнению со вторы­ми более высокий социальный статус. Обращает, однако, на себя внимание то, что представители обеих групп по отношению друг к другу применяли термин «халык» (народ), имеющий определенную этническую нагрузку.
Население из подгруппы «черный аймак» реально взаимодействовало с «черны­ми зипунами», тогда как создается впечатление, что население белого аймака с «чер­ными зипунами» взаимодействовало больше через представителей «черного аймака».
4. Социальный статус «черных зипунов» был явно ниже, чем у «черноаймачников».
Проведем четкую локализацию трех подразделений касимовских татар. Согласно
сведениям, собранным нами среди касимовских татар, к «белому аймаку» в прошлом относились не только 4 крупных села (Яубаш - Болотце, Татарбай - Тарбаево, Шырын - Подлипки, Бием сала - Царицыно), но и 4 небольших селения (Барамык - Барамыко-во, Кылчык - Кулчуково, Кибэнак или Ибэнэ - Кебеньково, Курски или Коверское).
* В работе Шарифуллиной в состав селений «черных зипунов» наряду с д.Экса включает­ся и д.Ананьино (206, с.121). На самом деле название Экса носила татарская часть д.Ананьино (см.:189,с.20).
К «черным зипунам» информаторы относили татарское население правобережья р.Оки (деревни: Тустик - Толстиково, Ташлык или Кулбердеево, Сахун - Сафоново, Байыш - Баишево). Видимо, к их числу следует отнести и татарское население селе­ний Экса*, Сеитово и Рудаково (в начале XX в. в них татары еще жили). Кроме того, отдельные информаторы в число «черных зипунов» включали и жителей деревень Бастаново и Молочная Гора, относившихся вообще-то к иной группе - к бастанским татарам. Поэтому большинство информаторов это мнение отвергало.
В составе «черного аймака» перечислялись 18 населенных пунктов (Субак - Соба-кино, Алекич - Алькечиво, Пулянка - Поляны, Тюменеу - Темгенево, Куснек - Кушнико-во, Чуриче - Черечеево, Аджурман - Джегурманово, Дебенэк - Дубники, Чуманай -Кадышево, Бирке - Беркеево, Тэнкэз - Танкачево, Чутай - Четаево, Казак - Казаково, Мэскэу - Мачково, Мынты - Мунтово, Шакшан - Шегашаново, Карлар - Ахматово, Элеш - Алишево). Кроме того, к этой же группе можно, видимо, отнести еще два селе­ния - Кечек - Кучуково и Халым - Халымово (207, с.119). Но в последней деревне тата­ры не жили уже в середине XIX в. (209). Поэтому отнесение ее к «черному аймаку» требует дополнительного обоснования. Ф.Л.Шарифуллина к «черному аймаку» отнес­ла также деревни Тубэн авыл - Шилино и Югары авыл - Высокая Елатомского уезда (207, с.120). Однако наши полевые материалы не позволяют делать столь однозначно­го вывода. Так, население д.Шилино отрицает свое вхождение в состав «черного айма­ка», указывая на отдельное положение своего села - безненец авыл аерым. Более того, информаторы сообщили, что жители д.Шилино в случае прихода в их селение «черно­аймачников», говорили: кара айма'халкы килде - «пришел народ черного аймака», т.е. в данном случае налицо определенное противопоставление себя сообществу «черного аймака». Представители «белого аймака» также не причисляют эти два селения к «чер­ному аймаку». Но в то же время жители д.Шилино и д.Высокое во время праздников и свадеб тесно общались с татарами из «черного аймака», во всяком случае, с населени­ем некоторых деревень (например, д.Ахматово) (56). Поэтому эти два селения следует рассматривать как тяготеющие к «черному аймаку».
* В татарском языке есть слово ядэч и связанная с ним игра ядэч аеру (210, с.628). Суть игры заключается в том, что два спорщика после заключения пари с применением специаль­ной птичьей косточки, стремятся во что бы то ни стало выиграть (из игры выходить нельзя). При этом два спорщика становятся двумя составными одной системы. По мнению лингвиста Р.Г.Ахметьянова,высказанного автору во время личной беседы, этимология слова ядэч/ядэш, кроме прочего, связана и с дуальной системой организации общества (соперники одновре­менно выступают как элементы единой социальной структуры).
Значительный интерес представляют данные, указывающие на существование в прошлом между разными подгруппами касимовских татар как определенного проти­вопоставления, так и сближающих их моментов. Нам приходилось слышать от «чер-ноаймачников», что население «белого аймака» было их «потомственными врага­ми». Если представители подгрупп «черный аймак» и «черные зипуны» работали вместе и первые по отношению ко вторым употребляли термин кара зыбын, в ответ «черные зипуны» их называли тем же именем кара зыбын. Наконец, удалось зафик­сировать довольно любопытное явление, когда «черные зипуны» называли «черно-аймачников» труднопереводимым словом ядэшлэр. Анализ этого понятия показыва­ет*, что применение его по отношению к «черноаймачникам» являлось выражени­ем, с одной стороны, единства двух подгрупп, а с другой - их отличия. О некоем единстве «черного аймака» и «черных зипунов» свидетельствует еще один факт: та­тары, входящие в первую подгруппу, во время ссоры между собой - бербере белэн кырышканда называли друг друга кара зыбын.
Брачные связи касимовских татар также заслуживают внимания. Так, представите­ли «белого аймака» заключали браки с «черноаймачниками» (более распространен­ным были браки мужчин из первой подгруппы с женщинами из второй подгруппы), но не заключали браки с «черными зипунами». В то же время «черноаймачники» поддер­живали брачные связи с «черными зипунами», а также с бастанскими татарами. С пос­ледними такие же связи были и у «черных зипунов» (207; 191; 200). Жители деревень Шилино и Высокая имели брачные контакты как с населением «белого аймака» (де­ревни Царицыно и Тарбаево), так и «черного аймака» (д.Темгенево). Кроме того, они были связаны через браки и с д.Азеево. Получается как бы два брачных круга, хотя и не полностью изолированные: круг «белого аймака», связанный с «черным аймаком» и круг «черного аймака» с «черными зипунами», включающий и бастанских татар.
На наш взгляд, приведенные выше факты отражают некоторые важные аспекты внутригрупповой дифференциации касимовских татар. Эта дифференциация видна и на культурологическом материале.
У касимовских татар выделяются два основных комплекса женских головных убо­ров - тастарный и платочный (210, с.11; 4, с.76-77). Первый из них был более характе­рен для «белого аймака» и «черных зипунов», а второй (со своеобразным повязыва-нием платков - авыз бэйлэу) - для «черного аймака» (10, с.146; 211, с. 12-13; 29, с.76-77). Аналогичный способ повязывания платков был распространен в прошлом среди костромских татар - ногайцев по происхождению (212, с.141). Тастарный комплекс был распространен у ряда групп мишарей (темниковских, лямбирских, сергачских) и у бастанских татар (29, с.77). Однако с последним комплексом вопрос обстоит слож­нее. По данным Ф.Л.Шарифуллиной, составной частью его был волосник - солавесь, баш 'эме, состоящий из двух элементов - шапочки-повязки и отдельного накосника -чэч-кап. Такой же волосник существовал и у мишарей д.Азеево (212, с.140). Но вот что интересно: чэч-кап был характерен для «чокающих» (южных) мишарей, а сола-весь/ сылапцу/солауц - для «цокающих» - северных (сергачских) (25, с.101-102). При­чем у последних он скорее всего был одним из древних элементов головного убора. Во всяком случае, у лямбирских мишарей, сохранивших культурную близость с сер-гачской группой, несмотря на «чокающий» говор, волосник, конструктивно близкий к чэч-кап, назывался салавыч (25, с.101-102, рис.б).
Кроме того, ряд своеобразных черт, присущих в большей степени одежде подгруп­пы «черный аймак», частично и «белого аймака» (наличие камзолов с отрезной спин­кой, штанов с ромбовидной вставкой, нагрудников больших размеров), находят анало­гии среди костромских татар (212, с.146). Таким образом, у «белого» и «черного» айма­ков обнаруживается общий этнокультурный компонент, возможно, ногайского проис­хождения. Причем «ногайских» черт больше у «черноаймачников». Но в то же время намечается общность, основанная на существовании у «белого аймака» и «черных зипу­нов» «мишарского» этнокультурного компонента. Но этот этнокультурный компонент сочетает традиции двух групп мишарей, существенно отличающихся друг от друга.
Итак, внутригрупповое деление касимовских татар имеет весьма сложный харак­тер. Несмотря на то, что «белый» и «черный» аймаки не слишком дружественно от­носились друг к другу, между ними существовали брачные и иные связи. Правда, своеобразные. То, что мужчины-белоаймачники женились больше на женщинах из «черного аймака», свидетельствует о более низком социальном статусе представите­лей последней подгруппы.
Намечается определенное единство (близость) между «черным аймаком» и «чер­ными зипунами» (через браки, этнонимию), хотя и противоречивое. Заметен фено­мен «скользящего» характера определения уровня «культурности» друг друга: «бе-лоаймачники» более отсталыми считали «черноаймачников», которые в свою оче­редь к таковым причисляли «черных зипунов». Такую же картину мы наблюдаем и в сфере культуры. Например, у «черного аймака», своеобразие культуры которого до­статочно выражено, можно обнаружить «мишарские» элементы культуры (210, с.12). А у «черных зипунов» в культуре имеются «ногайские» черты (210, с.13). В целом эти данные говорят о том, что этнокультурное членение касимовских татар суще­ствует лишь в виде определенной тенденции. Кроме того, дифференциация касимов­ских татар на три подгруппы зиждется не только на этническом и культурном свое­образии, сколько на основе социальных различий.
Для лучшего понимания истоков деления касимовских татар на несколько частей, следует рассмотреть исторические материалы.
Согласно ландратской переписи начала XVIII в. татарское население Касимовского уезда делилось на 2 «стана» - «Царицынский» и «Ахматовский» (197). В первом из них насчитывалось 12 селений, названия даются по источнику (Царицыно, Торбаево, Болот­це, Подлипки, Тебенеково, Немичево, Коверская, Кучукбаево, Борамыково, Сафоново, Баишево, Кулабердеево). Во втором «стане» перечислены 38 татарских селений (Чегур-маново, Большое Мышаево, Алькеево, Урсаево, Темешево, Коркадышево, Полянки, Ку-ликеево, Кучниково, Мунтово, Алишево Большое и Малое, Ахматово, Шегашаново, Высокая, Шинулаи, Тонкачево, Человеково, Собакино, Казаково, Масково, Дубниково, Дорошево, Кадишево, Темгенево, Мамишево, Четаево, Халимово, Кунчюково, Рудако-во, Екса, Елмаково, Толстиково, Сеитово, Шемякино, Фроловская, Микулино, Смаилов-ка, Ташенка). Нетрудно заметить, что с «Царицынским станом» в основном совпадает «белый аймак», а «Ахматовскому стану» соответствует «черный аймак». В этой структу­ре места для «черных зипунов» не оказалось - они разделены между двумя «станами».
Двучленное деление касимовских татар можно обнаружить и в более ранних до­кументах. Так, в 1622 г. упоминаются «касимовские князья и мурзы и татары Царево двора и Сеитова полка» (195, с.34). А в 1579 г. известны «Царев двор» и «Сеитов двор» (196, с.81). В обоих случаях они фиксируются как воинские подразделения. Деление на две части у касимовских татар восходит к начальному периоду существо­вания Касимовского ханства. Можно высказать предположение, что «Ахматовский стан» был назван по имени одного из двух князей хана Касима - Ахмата (202, с.30). С этой личностью скорее всего связано и название д.Ахматово - Карлар. Более того, еще В.В.Вельяминов-Зернов установил, что в Касимовском ханстве действительно существовало деление на два крыла (196, с.403). Поэтому подразделение касимовс­ких татар на «белый» и «черный» аймаки в первую очередь следует увязывать с бо­лее ранним делением на два крыла, которое впоследствии приобрело социальный характер. При этом, однако, нельзя исключать из рассмотрения и вопрос об этничес­кой основе внутригрупповой дифференциации касимовских татар.
Как было уже отмечено, в культурном отношении к мишарям ближе всего находи­лись «черные зипуны». Этот вывод сделал еще Б.А.Куфтин, который писал, что у заок-ских татар «заметны некоторые мишарские черты». Он также полагал, что «настоящие касимовцы» эту подгруппу «иногда» называют «просто мишарями, несмотря на разли­чия в языке с последними» (57, с.141). Вряд ли можно сомневаться в том, что в состав касимовских татар вошел «мишарский» компонент. Скорее всего, этнокультурную близость касимовских татар с мишарями обеспечивают именно «черные зипуны». Воз­можно, что эта связь проходит через бастанских татар. Но заметим, что последние сбли­жаются с мишарями лишь частично, выступая одновременно и как представители «но­гайского» этнокультурного типа. А этот тип, как мы уже видели, был характерен как для «черного» и «белого» аймаков, так и, в меньшей степени, «черных зипунов». Фак­тически, таким образом, обнаруживается определенное единство как субстрата так и суперстрата всех указанных групп. Очевидно, этнокультурные различия в районе г.Ка­симова основывались не на абсолютных различиях этнических компонентов, участво­вавших в формировании касимовских татар и бастанцев, а на степени представленнос­ти этих компонентов у разных групп татарского населения.
При обсуждении вопроса об этнической основе внутригрупповой дифференциации касимовских татар нельзя пройти мимо еще одного вопроса. Дело в том, что в культуре населения «белого аймака» имеется множество параллелей с казанскими татарами (212, с.13). Отчасти, это явление можно объяснить тесными связями этой группы с казански­ми татарами в XIX - начале XX вв. Кроме того, имеются и факты переселения в среду касимовских татар татарского населения из Казанского ханства в средневековье (30, с.22-23). По нашему мнению, о наличии в составе касимовских татар еще одного (кро­ме ногайского) общего с казанскими татарами компонента, могут свидетельствовать и некоторые другие данные. Обращает на себя внимание одно место из договорных гра­мот от 1483 г. великих князей Ивана Васильевича (Московского) и Ивана Васильевича (Рязанского), где сказано, что у касимовского царевича Данияра «черными людьми, которые царевичю ясак дают», были: «бесермянин, Мордвин, Мачярин» (213, с.126). В 1539 г. среди населения, живущего в Темникове» (очевидно, в Темниковском уезде), упоминаются «татары из тарханов и башкирцев и можерянов» (214, с.31). Очевидно, что «можеряне» и «мачяри» (от слова «мачярин») - это мишари. Под «тарханами и башкирцами», по нашему мнению, имелись в виду ногайцы (см.: 84). А вот наименова­ние «бесермянин» требует объяснения. Оно явно не относится к мишарям. В то же время хорошо известно, что вплоть до конца одна из групп населения Казанского хан­ства, связанная, по мнению академика М.Н.Тихомирова, с волжскими булгарами, в русских летописях именовалась «бесермянами» (215; см. также: 87; 84). Не исключено поэтому, что в состав касимовских татар (в первую очередь в «белом аймаке») вошел и этот «бесермянский» компонент. В таком случае наличие этого компонента могло по­служить дополнительным фактором, приведшем к этнокультурному обособлению на­селения «белого аймака» в составе касимовских татар.
Рассмотрение вопроса об этнографических подразделениях касимовских татар позволяет сделать несколько выводов:
Представителями субэтноса касимовских татар в историческом плане надо при­знать не только татарское население Касимовского, но и ряда соседних уездов (Ела-томского, Шацкого, Тамбовского, частично и Темниковского).
Но в этнокультурном отношении ближе всего к населению Касимовского уезда оказалось татарское население Елатомского уезда.
В лице касимовских татар мы имеем относительно небольшую численно и дос­таточно компактно расселенную локальную общность (территориально несколько оторванными были только бастанцы). Поэтому в ее пределах этнокультурные разли­чия имели размытый характер (об этом еще в начале XX в. писал Б.А.Куфтин - см.: 56, с.140). Тем не менее, этнокультурная дифференциация, отразившаяся и на уровне группового самосознания, у касимовских татар существовала до начала XX в.
Субэтнос касимовских татар можно подразделить на четыре этнографические группы: «белый», «черный» аймаки, «черных зипунов» и бастанцев (бастанских та­тар). Согласно статистическим данным, среди касимовских татар группа «белый ай­мак» численно преобладала над остальными подразделениями субэтноса, хотя и не­намного (55, с.168). Но, в силу специфики общности касимовских татар, эти группы (особенно первые три) больше напоминают этнографические подгруппы, так как ком­пактное расселение и малочисленность не позволяла им сохранять выраженную куль­турную отличительность. Бастанцы в составе субэтноса занимали обособленное по­ложение, сближаясь по ряду культурных и языковых параметров с субэтносом ми­шарей. Но они, в то же время, сближались и с «черными зипунами». Общегрупповое самосознание (один из основных признаков субэтноса) было присуще, в наибольшей степени, в основном лишь «белому», «черному» аймакам и в меньшей мере «черным зипунам». Особое положение «бастанцев» в этом отношении свидетельствует о пе­реходном положении данной группы между двумя субэтносами - мишарями и каси­мовскими татарами. А потому отнесение бастанских татар к касимовско-татарской общности в определенной мере носит несколько условный характер.
§ 3. Этнографические группы в составе субэтноса мишарей
В результате вовлечения в ХЛТ-ХЛТП вв. в процесс правительственной колониза­ции в Волго-Уральском регионе у мишарей сложилось дисперсное расселение. При их миграциях в этот период в ряде районов произошло определенное смешение выходцев из «первичных» (генетических) подразделений мишарей, сопровождавшееся образо­ванием их «вторичных» (территориальных) групп со своей этнокультурной специфи­кой. Действие указанных факторов затрудняет выявление этнографических подразде­лений в структуре рассматриваемого субэтноса. Решение данной проблемы возможно лишь при учете совокупности как историко-этнографических, так и языковых данных.
Разделение мишарей на две части в этнокультурном отношении проявляется еще на субэтническом уровне: в Среднем Поволжье в собственно мишарскую подобласть вошли только южные их группы; северные оказались в смешанной подобласти (см. карту4). Когда Р.Г.Мухамедова высказывала мнение о существовании двух наиболее «само­бытных» этнокультурных групп мишарей в Среднем Поволжье - сергачской и темни-ковской (25, с.27), она «улавливала» именно отмеченное выше их деление на две подо­бласти. Но саму проблему «двухчленного» подразделения мишарской общности Р.Г.Му-хамедова анализирует лишь на уровне этнографических групп, как бы выводя за скоб­ки вышестоящий - субэтнический уровень. Поэтому при рассмотрении комплексов женской одежды, выделенных на исследуемой территории, она к числу «наиболее са­мобытных» причисляет не только комплексы, характерные для сергачских и темни-ковских, но и лямбирских мишарей (население Саранского уезда Пензенской губ.) (25, с.125). А так как первые две группы квалифицируются ею в качестве двух «основных» компонентов мишарей (216, с.120), то есть объявляются фактически группами генети­ческого типа, возникает вопрос о типологической принадлежности носителей этно­культурных особенностей, характерных для лямбирских мишарей.
Ответ на него может быть получен только при рассмотрении всех уровней этнокуль­турных общностей мишарей. Нами была установлена сложность структуры этих общно­стей (см. карты 5 и 6). Во-первых, были выделены два смешанных района, образующих переходный ареал между северными и южными мишарями (это темниковско-пензенс-кий и средневолжский районы). Во-вторых, обнаружился некоторый сдвиг границ тем-никовского (южного) района на север за счет смешанной подобласти. Одновременно более четко выступили границы собственно северного (сергачского) и южного (темни-ковского) районов. В рамках первого делений на подрайоны обнаружено не было. Иначе обстоит дело в южном районе, который подразделился на четыре подрайона (северный -лямбирский; юго-восточный - заволжский; западный; восточный - кузнецко-хвалынс-кий). На самом деле при выделении этих четырех подрайонов оставшаяся территория южного района может претендовать на статус еще одного самостоятельного (пятого) подрайона, образующего как бы основное его ядро (очертания этого подрайона в значи­тельной мере повторяют внешние границы темниковского района). Кроме того, и сред-неволжский смешанный район распался на четыре структурных подразделения - под­районы (см. карту 6). Как видно из представленных данных, в этнокультурном отноше­нии лямбирские мишари являются не более чем подгруппой в составе южной группы. Но, тем не менее, рассматриваемое население не полностью «укладывается» в предло­женную схему, имея довольно своеобразные этнокультурные параметры.
* У сергачских мишарей это квмеш кукрэк, у лямбирских - пирта (25, с.117.). Распростра­ненность у лямбирских мишарей пирта подтверждается и архивными данными (217).
По ряду элементов традиционной культуры (25, с.100-122) эта группа сближается с сергачскими мишарями. Например, женский волосник у них назывался почти так же, как и у сергачских мишарей - сылавыч. Несмотря на различия в названиях*, до­вольно близкую форму у представителей обеих групп имели нагрудные украшения. Далее, как у сергачских, так и у лямбирских мишарей нагрудник кукрэкчэ украшался полосками разноцветной материи. Кроме того, туникообразная рубаха у лямбирских мишарей часто шилась из пестряди, как и у молодых женщин из сергачской группы. Наконец, из двух вариантов свадебной обрядности, распространенных среди татарс­кого населения правобережья Волги, для лямбирских мишарей был характерен именно тот вариант, который близок к «сергачскому» (25, с.157).
Одновременно у них наблюдаются и некоторые этнокультурные параллели с темни-ковскими мишарями, повязывание нижнего платка - в кукеш; несмотря на название сала-выч, их волосник по форме был близок к чэч кап темниковских мишарок; отсутствие у них широко распространенных у сергачских мишарей суконных чулок - сыкна цылка.
Следует подчеркнуть, что для лямбирской группы были характерны и некоторые специфические культурные особенности. Например, у них зафиксирован кашпау -«чепец, убранный серебряными монетами» (217). Р.Г.Мухамедова считает кашпау составной частью тастарного комплекса. Этот элемент головного убора не обнару­жен ни у темниковских, ни у сергачских мишарей, хотя бытовал у соседей лямбирс-кой группы - у мишарей Корсунского уезда Симбирской губ. В последнем случае возможно образование селений Корсунского уезда за счет переселения из Саранско­го уезда Пензенской губ. Правда, некоторые данные как-будто бы могут свидетель­ствовать о более широком распространении в прошлом кашпау среди мишарей. Во всяком случае, аналогичный кашпау головной убор был зафиксирован в XVIII в. И.Ле­пехиным у «татар» (мишарей), живших в бассейне р.Черемшан. Но и они могли вы­селиться из районов проживания лямбирской группы. Нельзя не отметить наличие «кашпау» еще и у молькеевских кряшен, но высока вероятность их этнических свя­зей с мишарями (об этом см. далее). Конечно, следует учесть мнение Р.Г.Мухамедо-вой о вероятности вытеснения более широко распространенного в прошлом у миша­рей кашпау другими головными уборами (25, с.110). Но это не более чем предполо­жение. К тому же, при этом остается не выясненной причина сохранения кашпау лишь у лямбирских и, возможно, связанных с ними, корсунских мишарей.
В целом, несмотря на значительную близость элементов культуры сергачских и лям-бирских мишарей - этот факт впервые четко констатировала Р.Г.Мухамедова (25, с.120), лямбирские мишари, вне всякого сомнения, являются носителями и «темниковской» культурной традиции, хотя и, быть может, в меньшей степени. Вопрос о своеобразных элементах традиционной культуры лямбирских мишарей может быть решен лишь при более широком привлечении комплекса материалов историко-этнографического и язы­кового плана. Поэтому в русле выяснения подходов к проблеме этнографических под­разделений мишарей обратимся к данным о классификации мишарских говоров.
Большинство татар-мишарей являются носителями западного (мишарского) диалек­та. Лишь в некоторых районах Южного Приуралья имеются мишари, полностью или частично потерявшие свои языковые (диалектные) особенности. Как полагает Л.Т.Мах-мутова, в мишарском диалекте, сформировавшемся в рамках относительно компакт­ной территории в районе исторической Мещеры, уже к началу XVI в. были представле­ны говоры двух «типов»: цокающие и чокающие (42, с.16). Обращаем внимание на то, что понятие «тип» говоров у Л.Т.Махмутовой является синонимом понятия «группа» говоров. К цокающим относятся 4 говора в Среднем Поволжье (сергачский, дрожжа-новский, чистопольский, мелекесский) и байкибашевский говор, распространенный в Приуралье (в Башкортостане). С определенными оговорками к цокающему «типу» можно отнести и не оформившиеся в самостоятельные говоры (подговоры) языковые ареалы, представленные жителями отдельных селений, расположенных в бассейне рек Цна и Мокша (Азеево, Сургодь, Тархань, Горенки, Тат.Лундан, Татарщино и др.) (час­тично указанные селения относятся к бастанской группе или подверглись их влиянию).
Классификация чокающих говоров более сложна. Этот «тип» говоров еще в ранний период своего формирования распался на темниковский и лямбирский «подтипы». Первый из них состоит из собственно темниковского говора, распространенного в за­падных районах Мордовии и языкового ареала, локализованного в южных районах Мордовии и на смежной территории Пензенской области (север, юго-восток). Кстати, Н.Б. Бурганова была склонна считать языковой ареал юга Мордовии самостоятельным рузаевским говором (23, с.93). Второй «подтип» представлен лямбирским говором на востоке Мордовии. Это, так сказать, типичные чокающие говоры. Кроме них имеются еще два смешанных чокающих говора: кузнецкий - на юго-востоке Пензенской обл., хвалынский - на юге Ульяновской обл. Л.Т.Махмутова предлагает рассматривать эти говоры как результат смешения двух более ранних чокающих говоров - лямбирского и темниковского. Именно этим объясняется и рыхлость границ ареалов кузнецкого и хвалынского говоров. По соседству с представителями рассматриваемых говоров чо­кающего «типа» расселено еще некоторое число мишарей*, также чокающих, но в силу, видимо, относительно позднего заселения, не консолидировавшихся в четкие языко­вые ареалы (говоры/подговоры). В языковом отношении эти группы предлагается рас­сматривать как примыкающие вообще к чокающему «типу» говоров (42, с.17).
Примерно такое же положение в системе чокающих говоров занимают распрост­раненные на юго-западе Башкортостана, стерлитамакский и в смежных северо-за­падный районах Оренбургской области, шарлыкский говоры (43, с.114; 109, с.17-18). Данные говоры испытали значительное, хотя и не совсем равномерное, влияние сред­него диалекта татарского языка и башкирского языка (42, с. 17; 43, с.17-18).
Таким образом, в составе говоров чокающего «типа» насчитывается 4 говора в Среднем Поволжье (темниковский, лямбирский, кузнецкий и хвалынский) и 2 - в Южном Приуралье (стерлитамакский и шарлыкский); имеются и языковые ареалы чокающего типа, не дифференцированные на отдельные говоры/подговоры.
* Речь идет, главным образом, о татарском населении Чембарского уезда Пензенской губ. (они известны как алтавыл), Корсунского уезда Симбирской губ. (деревни Горинки, Голы-шевка, Стрельниково, Дракино, Шлемас, Нагаево, Уразовка) и отдельных селений (о них см.: 145) Астраханской губ. (Маляевка, Бахтияровка, Малые Чапурники) и Самарской губ. (в Ново-Узенском и Николаевском уездах).
Для полноты языковой характеристики мишарей следует отметить и те их группы, которые потеряли к настоящему времени свою языковую специфику. Так, Т.Х.Хайрут-динова, изучавшая распространенный на северо-востоке Башкортостана (территория бывшего Златоустовского уезда Уфимской губ.) златоустовский говор, отмечает учас­тие в формировании носителей указанного говора мишарей, скорее всего цокающих (117, с.7-17). Однако сейчас особенности западного диалекта в этом говоре сохрани­лись лишь в некоторой степени; говор в целом относится к среднему диалекту при наличии существенных черт влияния башкирского языка (117, с.16-18). Аналогичную ситуацию можно наблюдать и в ряде татарских селений Зауралья (расположенных на территории бывших Шадринского и Челябинского уездов). В указанном районе был описан сафакульский говор, в формировании носителей которого, как полагает Ф.Ю­.Юсупов, участвовали и мишари (123, с.137). По нашим данным, эта группа целиком состоит из мишарей. Но в языке сафакульцев мишаризмы отражены слабо. Сам говор скорее характеризуется значительной близостью к башкирскому языку.
Обобщая изложенный выше материал по западному диалекту,можно высказать пред­положение о том, что в тот период, когда мишарская этническая общность развивалась относительно самостоятельно (до середины XVI в.) представители ее скорее всего гово­рили на двух близких диалектах. Позже в результате широкого расселения мишарей и в силу влияния различных, в том числе и неязыковых причин, на основе этих диалектов образовались две группы говоров с примыкающими к ним неоформившимися в четкие языковые ареалы группами. На востоке Приуралья и в Зауралье мишари вообще потеря­ли свою языковую специфику. Основным в языковой дифференциации западного диа­лекта является подразделение его на говоры цокающего и чокающего «типа». В пределах последнего заслуживает внимания выделение темниковского и лямбирского «подтипов».
Если попытаться совместить этнокультурные и диалектологические материалы, исходным можно считать следующее положение: этнокультурная традиция, наибо­лее ярко представленная у сергачских мишарей, в той или иной мере наблюдается, во-первых, у других групп цокающих мишарей, в тои числе и у живущих по сосед­ству с темниковской группой, во-вторых, у тех, кто несмотря на чокающий говор, в языковом отношении несколько отличается от носителей темниковского говора. Но если мы будем связывать «сергачскую» этнокультурную традицию с цокающими мишарями, возникает вопрос о причинах сохранения этой традиции у безусловно чокающих лямбирских мишарей (23, с.100; 42, с.17).
В этом плане весьма показательны некоторые особенности лямбирского говора. Как видно из анализа языкового материала, несмотря на противопоставление лям-бирского говора как чокающего к цокающему сергачскому говору, между ними вы­является и определенное единство (204, карты № 1-11 в 24 и № 1-12). Кроме того, по тем языковым явлениям, по которым рассматриваемые говоры оказываются близки­ми, в одну общую с ними группу включается население следующихдеревень: Сурго-ди (Спасский уезд Тамбовской губ.); Тат.Лундана, Горинки, Тат.Шелдаиса, Тат.Ни-китино (Керенский уезд), Латышевки, Яндовищи, Ниж.Урледима, Тат.Пишли, Пен-зятки, Щербаково, Тат.Свербейки (Инсарский уезд), Лямбири (Саранский уезд), Ко-былкино и Кутеевки (Чембарский уезд) - все Пензенской губ. (см.: 23; 24; 42). Такое единство вряд ли случайно, особенно, на фоне других данных.
Согласно материалам переписи 1926 г., часть татарского населения Пензенской губ. назвала себя по национальности «мещеряками» (218; 50, табл.Х; 67, с.100). Изу­чение этих сведений показало, что в 1926 г. «мещеряками» в Пензенской губ. в боль­шинстве случаев записались те татары, которые так или иначе среди чокающих ми­шарей выделялись некоторыми языковыми особенностями (часть населенных пунк­тов этих мишарей перечислена выше). В то же время остальные чокающие мишари назвали себя «татарами» (во всяком случае этот вывод полностью относится к носи­телям темниковского говора). В этом же русле можно трактовать и некоторые поле­вые данные. Так, касимовские и бастанские татары упорно называли «мишарями» не только татар, живущих ««в стороне» Сергача, Ульяновска, «Нижгара», но и живу­щих «в стороне» Пензы» (53, лл.24,62, 72,139 об.).
Опираясь на проанализированный выше материал, можно предположить, что у лямбирских мишарей обнаруживается общий с сергачской группой этнокультурный компонент. По-видимому, выделение лямбирской группы как носителей особого «под­типа» чокающего говора имеет прямое отношение к проявлению языкового своеоб­разия этого общего с сергачскими мишарями этнокультурного компонента.
Но для правильной интерпретации этнокультурных и диалектологических мате­риалов по лямбирской группе необходим сопоставительный анализ выявленных в составе мишарской субэтнической общности двух основных культурно-языковых ареалов - северного - с цокающими и южного - с чокающими говорами.
Накопленный к настоящему времени этнографический материал позволяет обна­ружить у сергачских мишарей определенные параллели с культурой финно-угорских народов. По мнению С.П.Толстова, нашивки на традиционной женской рубахе юле кулмэк сергачских мишарей восходят к угорской традиции (219, с.24). К угорской же традиции Р.Г.Мухамедова относит широкое применение представителями этой группы аппликации при украшении не только женских рубах, но и головных уборов, а также нагрудников (216, с.121). У сергачских (в некоторых случаях и у лямбирских) миша­рей сохранились следы почитания медведя, также широко распространенного у угор­ских народов. К ним можно отнести: наряжение в начале XX в. в праздничные дни человека медведем (в более раннее время отмечалось вождение по селам дрессиро­ванных медведей); широкое бытование у мишарей патронимических прозвищ, обо­значающих «людей из рода медведя» аюныкылар, аю халкы; использование у лям-бирских мишарей знахарями медвежьих когтей; употребление у сергачских миша­рей медвежьего сала в качестве лекарства (25, с.188-189. Подробнее о «медвежьем промысле» в Сергачском уезде и об участии в нем татар, см.: 220, с.433-434).
Нельзя не обратить внимание и на цоканье северной группы мишарей. Хотя в ли­тературе и высказывалось мнение, что это явление «некогда...было характерно...для части тюркских племен, которые впоследствии...оказались на разных территориях» (42, с. 65), география цокания довольно узка: это явление характерно - на западе для части караимов, балкарцев, азербайджанцев и на востоке - для сибирских татар, а также представителей одного из киргизских племен (42, с.65). При этом цоканье рус­ской мещеры (подробнее см.: 221) и соседней мордвы следует, видимо, рассматри­вать как результат воздействия на них исторической «мещеры» (42, с.66). Возможно, что указанная языковая особенность существовала среди этнических групп булгаро­хазарского круга. Во-всяком случае, Э.И.Азизов считает, что «цокание было харак­терно для языков тюрок савиро-хазарского союза» (222, с.161). В этом же духе ин­терпретируется и одна из работ А.Н.Самойловича. Попытавшись наметить культур­но-географические районы тюркского мира, этот исследователь выделил «окско-вол-жско-камско-тобольский культурно-географический район» и в его пределах обна­ружил два «слоя» культуры: более древний и исторически более поздний. Первый из них им определен как «чувашско-башкирско (частично) - мишарско-финский», а вто­рой как «татарский» (с отнесением сюда другой части башкир). Если последний пласт, по мнению рассматриваемого автора, можно связывать с «обитателями оседло-тур­кестанского района», то у более раннего культурного «слоя» намечается связь с кара­чаевцами, балкарцами, крымчаками и караимами (223, с.211). Вряд ли можно сомне­ваться в том, что существует определенная параллель между явлением цокания и выводами А.Н.Самойловича. Установление такой связи не противоречит имеющим­ся сведениям о значительности угорского и в целом достаточно раннего компонента в составе племен булгаро-хазарского происхождения. В целом напрашивается вывод о наличии в составе цокающих и некоторых чокающих мишарей (с «сергачским» вариантом культуры) одного из ранних этнических компонентов татар-мишарей. Близ­кий вывод содержится и в работах Р.Г.Мухамедовой (см.: 25; 216).
Формирование второй этнокультурной группы мишарей - южной (темниковской), обычно связывается с активным участием кыпчаков. Это точка зрения заслуживает внимания. Однако приводимые в ее обоснование материалы по культуре (по одежде, головным уборам, духовной культуре, терминам родства и др. - 25, с.88-220) имеют один существенный недостаток: они имеют широкое распространение у многих тюрк­ских народов и с трудом могут быть интерпретированы как кыпчакское наследие. Не безупречна и применяемая обычно методика выявления «кыпчакского» слоя (компо­нента) в культуре. Например, Р.Г.Мухамедова предлагает выявить этот слой в культу­ре мишарей путем установления аналогий с культурой тех тюркских народов, которые имели тесные этногенетические связи с кыпчаками (216, с.122). Такой подход, однако, имеет, по меньшей мере, два серьезных недостатка. Во-первых, кыпчаки относятся к числу весьма древних этнических образований и, по всей вероятности, участвовали в формировании многих более поздних тюркских племен, передав им некоторые соб­ственные этнокультурные особенности. Во-вторых, в период Золотой Орды разные группы кыпчаков находились в соседстве с оседлым населением нескольких историко-этнографических областей с различным этническим составом (Волго-Уральский реги­он, Средняя Азия, Кавказ). Естественно, в этих условиях этнокультурные параметры кыпчаков могли трансформироваться неодинаковыми путями. Поэтому кросскультур-ный анализ, несомненно, имеющий большое значение, требует не только специально разработанной методики, которая еще не предложена, но и учета широкого круга исто­рических источников. Ниже основное внимание будет уделено анализу именно исто­рических материалов, свидетельствующих о проникновении поздних кыпчаков (шире - выходцев из степного ареала Золотой, Орды) в районы проживания мишарей.
Одним из важных источников по этнической истории мишарей являются истори­ческие предания, зафиксированные среди них с конца XVIII в. К сожалению, далеко не все они, относительно места записи, точно документированы. Тем не менее, они пред­ставляют значительный интерес. Так, в наказе татарских мурз Пензенского и Саранс­кого уездов Пензенской губ. от 1767 г. говорится: «В древние времена...предки...выхо-дили...из Золотой Орды, что ныне именуется Акстуба» (Цитировано по: 198, с.68). Де­путаты-мишари из Приуралья в 1794 г. сообщали: «мещерятский...народ...переселился в Россию...в 1482/83 гг. из Золотой Орды» (224, с.574). В конце XVIII в. мишари Екате­ринбургского уезда Пермской губ. указали, что предки их «обитали прежде всего в Крыме, перешли и переселились в Шатер-Булгаре в 1484 г.» (225, с.35). Целый ряд таких преданий относительно «выхода» предков из «Ахтубы», «Касимова», «Сарая» ( обобщенно - «из Золотой Орды») среди мишарей в начале XX в. записал Г.Н.Ахмаров (46, с.32-39). Заслуживает внимания и историческое предание, несомненно татарско-мишарского происхождения, попавшее в Летопись Саровской пустыни. Согласно это­му преданию, в районе впадения реки Саровки в реку Сатис (описываемый район нахо­дится на смежной территории Ардатовского уезда Нижегородской и Темниковского уезда Тамбовской губерний) существовали 4 татарских города, «царственнейшим» из которых был город Сараклыча. Около 1389 г. потомок Сараклыча князь Бехан «со всем родом своим...чадцами и домочадцами» переселился из города Сараклыча и из других городов «за реку Мокшу», в Темниковскую сторону и поселился там...во вновь постро­енном городке» (226, л.13 об.). Вариант этого предания, включающего родословные татарских князей, обнаружен М.Г.Сафаргалиевым в фондах бывшего Саровского мо­настыря. О родоначальнике татарских князей Бехане говорится: «При великом князе Дмитрии Ивановиче и сыне его Василии Дмитриевиче был из Золотой Орды князь Бехан, а житие имел на устье рек Сарова и Сатиса, в которое место по запустошении ево (по другой редакции - «от мору» и от рати Рязанской), на том старом городище, а ныне на том месте построена Саровская пустынь. В то же время оный князь Бехан по власти Золотой Орды царя, владел многими окрестьинскими городами и другими жи­лищами татарскими и мордовскими» (198, с.69).
В первую очередь такие предания бытовали, видимо, среди потомков мурз и кня­зей. Повышенная концентрация последних была характерна именно для районов про­живания чокающих мишарей, что отчетливо видно по материалам ландратской пере­писи 1715 г. (см.:190; 192; 205; 227; 228). Неудивительно, что для указанных районов М.Г.Сафаргалиев смог собрать многочисленные свидетельства (в том числе и генеа­логические записи) о переселении золотоордынских феодалов в зону позднейшего проживания темниковских мишарей.
Проникновение золотоордынских тюрок на территорию формирования темниковс-ких мишарей началось довольно рано. На этой территории в XIV в. (примерно до 70-х гг. XIV в., хотя В.Л.Егоров время полного запустения датирует началом в. - см.: 229, с.106) существовал золотоордынский город Мохша Мукшы, известный в XIX в. как На-ровчатское городище (227). В русских летописях под 1361 г. отмечается миграция в рай­он этого города выходцев из Золотой Орды: «...князь Ординский Тагай... от Бездежа и
Наручадь ту страну отнял себе и ту живяше и пребываше» (228, с.71). Спустя четыре года этот князь продолжал жить в «Наручади» , так как в той же летописи под 1365 г. сказано: «Того же лета Тагай князь Ординский из Наручади прииде ратию татарскою... » (230, с. 79). В исторических преданиях пензенских мишарей говорится об их былых связях с Наровчатом: они указывали, что «у них был хан Нурчат» (48, с.20).
Приведем еще один факт, подтверждающий наше мнение. В начале XVI в. на конт­роль за Касимовским ханством претендовали крымские ханы. При этом свои претен­зии они обосновывали следующим образом: в письме крымского хана Мухаммед-Ги-рея Василию III от 1516 г. сказано, что «князья его (крымского хана - Д.И.), а особливо Ширинские (выделено нами - Д.И.) и мурзы для того не соглашаются дать великому князю присягу, что на Мещерский городок, принадлежавший некогда Крыму, посажен был Ших-Али, единоплеменник Ордынским царям» (231, л.158). Возможно, тут речь идет о принадлежности этого городка и территории, «тянущей» к нему, выходцам из «рода» крымских ханов (правили в 1486-1508 гг.). На это намекает следующее место из послания крымского хана от 1518 г.: «царская фамилия не мало оскорбляется содержа­нием в России Ших-Алея...владеющего уделом и людьми, принадлежавшими прежде царю Нурдовлату» (231, л.164). Однако возможно и другое объяснение притязаний крымских феодалов: не исключена, например, принадлежность в более раннее время территории Мещеры Ширинам. Во всяком случае, до 1382 г. (до покупки Дмитрием Донским) Мещера принадлежала потомкам некоего князя Бахмета сына Усеинова Ширинского, завоевавшего эту территорию выйдя из «Большой Орды» (198, с.68-69). Немаловажно и то, что «род» Ширинов играл видную политическую роль в Касимовс­ком ханстве вплоть до его ликвидации (см.: 84, с.191-193; 205). Так что особое внима­ние крымских Ширинов к Мещерской территории могло объясняться былыми связями района исторической Мещеры с более южными районами Золотой Орды.
В пользу данной точки зрения можно привести и некоторые косвенные соображения. По мнению А.А.Короткова, после потери значения города Укека (Увека) феодальный центр из этого города мог переместиться в Мохши-Наровчат (230). В то же время извес­тно, что среди 10 административных единиц (иклимов), на которые делилась Золотая Орда, был и Крым «с главным городом Солхат/Сулгат или просто Крым...со включением Укека в Поволжье, важного для крымских караванных сношений... » (232, с.35). Весьма вероятно поэтому, что крымские связи с Укека перешли вначале в Мохши - Наровчат, а затем - в Мещерский городок - Касимов. Недаром в районе рек Ломово, Инсарка, Ате-марка и Корсунка проходила Крымская дорога (233, с. 13) и территорию южнее города Ниж.Ломов в писцовых книгах называли «Крымскою стороною» (234, л.40).
Для XVI-XVII вв. имеются и другие сведения, свидетельствующие о наличии на территории уезда города Темникова позднезолотоордынских выходцев. Так, в гра­моте князю Еникею от 1539 г. говорится: «...пожаловал князь Еникея Тенишева, сына Кугушева, велел есми татар из тарханов и башкирцев и можерянов, которые живут в Темникове, судить и ведать по старине...как наперед сего судил и ведал отец его Тениш...» (214, с.31). Мы уже указывали ранее, что под «тарханами и башкирцами» в данном случае имеются в виду скорее всего ногайцы. О ногайцах в этом районе есть и другие сообщения. Так, мишари из д.Митрялы Темниковского уезда Тамбовской губ. считали себя потомками трех татарских князей - Урусова, Илышева и Нураева (235, с.51). По меньшей мере, один из этих князей - Урусов - был ногайским князем (236, с.109). В этом же уезде другое татарское селение - Княжево, носило второе название - Старое Мансурово. Оно в прошлом было центром административного де­ления -»Мансырова стана» (237). Тут жили князья Мансуровы (140; 192; 238).
Не исключено, что эти топонимы и сами Мансуровы имеют отношение к сыну Еди-гея Мансуру (умер в 1437 г.). Кроме того, к достаточно аргументированному мнению М.Г.Сафаргалиева о золотоордынском компоненте темниковских мишарей добавим еще один относительно поздний документ - жалованную грамоту от 1618 г. Согласно ему, «касимовские», «кадомские», «темниковские», «цненские» и «арзамасские» кня­зья и мурзы названы «братьями» князей, мурз и татар «алаторских» (239, с.22). При учете приведенных выше данных о золотоордынско-тюркском, в том числе и ногайс­ком происхождении части мишарей, особенно их социальной верхушки, значение упо­мянутого выше «братства» довольно прозрачно: речь, надо полагать, идет об общности этнических корней одного из относительно поздних этнических компонентов миша­рей, сконцентрированного больше в районе формирования темниковской группы.
Подводя итоги изложенному материалу, достаточно уверенно можно утверждать о важности участия золотоордынско-тюркского компонента в формировании темни-ковской группы. Этот компонент скорее всего сложился в два этапа: на основе по-зднекыпчакских (XIII-XIV вв.) и ногайских (XV-XVI вв.) включений. Однако пред­ложенный подход к этнической истории рассматриваемой группы не вполне удов­летворителен: недостаточно улавливается то обстоятельство, что золотоордынско-тюркский компонент мишарей в определенной мере мог участвовать в формирова­нии культуры кочевого населения периода Золотой Орды в целом, включая и ногай­цев. Поэтому впредь до специальных исследований, «сергачский» и «темниковский» типы культуры мишарей предлагается рассматривать больше как локальные вариан­ты синхронного, а не диахронного порядка.
При определении статуса лямбирского этнокультурного компонента особое значе­ние имеют исторические сведения. По данным И.Д.Воронина, населенные пункты лям­бирских мишарей Черемишево, Щербаково, Лямбирь, Пензятка, Тат.Свербейка были заселены около 1640 г. мурзами и служилыми татарами, переведенными на Атемарс-кую черту из Темниковского уезда (240, с.186). Об этом же говорят и другие материа­лы. Так, население д.Щербаково в первой трети XIX в. утверждало, что из жалованной грамоты от 1686 г. видно о поселении их отцов и дедов «после Атемарских писцовых книг» (241, л.5). Если считать два поколения («отцов» и «дедов») за 50 лет, получается та же дата, что и у И.Д.Воронина. Причем, зафиксированные в конце XVIII - первой трети XIX в. фамилии Утешевых, Тонгалычевых, Абдуловых, Бичуриных, Девлеткиль-деевых, Кугушевых, Шахметовых и Терегуловых были характерны и для татарского населения Темниковского уезда (см.: 241; 242). Приведем еще один ранний документ, свидетельствующий об участии выходцев из Темниковского уезда в формировании лямбирских мишарей. В 1563 г. мещерские писцы дали земельные владения «Дивлет-
Кильдею в Мещере, в Темниковском уезде... » (243, с.2). Как мы уже видели, в XVII в. потомки Девлет-Кильдея оказались в числе лямбирских мишарей.
Справедливости ради необходимо указать, что в литературе относительно заселе­ния района крепости Атемара существуют и другие точки зрения. Например, А.Хво-щев отмечает (правда, в предположительной форме) заселение Атемара и, отчасти Саранска, переселенцами из Нижегородской губернии (244, с.46). Со ссылкой на мнение И.Д.Воронина говорит о переводе засечных сторожей Алаторской засеки на Саранскую черту и В.И.Лебедев (233, с.27). Если правильна последняя точка зрения (она, по нашему мнению, обоснована слабее), этнокультурные особенности лямбир-ских мишарей могли сформироваться и за счет смешения выходцев из состава носи­телей сергачского культурного типа с темниковскими мишарями. Но последний вы­вод имеет одно ограничение, связанное с проблемой определения первоначального района формирования самих сергачских мишарей. Дело в том, что в районе поздней­шего проживания сергачских мишарей (бассейн р.Пьяны), татарское население фик­сируется документально не ранее второй половины XVI в. ( об этом писал еще А.А. Гераклитов - см.: 245, с.10). Лишь в отдельных родословных содержится информа­ция, допускающая возможность проживания татар в этом ареале в середине Х\П в. (246, с.6-18; 247, с.27). Кроме того, неизвестный автор «Этнографических заметок о татарах Нижегородской губернии» (написаны около 1830-х гг.), пишет, что мишари «...здесь поселились...еще до времени Ивана Грозного; во время его походов против Казани они были уже коренными жителями на сих местах. Это видно, между прочим, из их заунывной песни на взятие Казани, где они с великой скорбью вспоминают счастливую жизнь своих предков» (49, л.1). Однако лишь на основе исторической песни такой вывод делать нельзя. Тем более, что среди татар-мишарей Нижегородс­кой губ. были и выходцы из состава казанских татар. Переселенцы же в бассейн р.Пья-ны являлись выходцами из территории исторической Мещеры, о чем свидетельству­ют многочисленные документы (248, с.154; 245, с.12; 249, с.36-37, 102, 104, 180, 194, 198, 212 и др.; 250, с.183; 251, с.76; аналогичное мнение высказывала и Р.Г.Мухаме­дова - 25, с.18-21). Но в таком случае получается, что принципиальной разницы при расшифровке этнокультурного своеобразия лямбирских мишарей выход их из Тем-никовского уезда или из района Алатырской засеки не имеет: фактически происхож­дение этого населения, скорее всего, было общим, хотя и при разном соотношении «темниковского» и «сергачского» этнокультурного комплексов.
Итак, наиболее приемлемой представляется гипотеза о том, что на исторической тер­ритории Мещеры еще в XVI в. продолжалось взаимодействие двух этнических общнос­тей - «можарской» и «татарской» (золотоордынско-тюркской). В результате миграцион­ных процессов XVI-XVII вв. этот процесс географически «расщепился». В тех районах, где более сильным оказалось влияние «можарского» этнокультурного комплекса, сфор­мировался «сергачский» культурный район, носителями которого оказались цокающие мишари; в тех ареалах, где большее значение приобрел второй этнокультурный комп­лекс, сложился «темниковский» культурный район, характерный в целом для чокающих мишарей. В некоторых случаях, однако, в силу, видимо, относительного равновесия двух указанных выше составных, образовался вариант смешанного этнокультурного типа, представленный, в частности, у лямбирских мишарей. Смешанность последних и делает, по-видимому, лямбирский этнокультурный комплекс в значительной мере самостоятель­ным. Отсюда вывод: генетическими этнографическими группами в составе мишарей ока­зываются северная (сергачская) и южная (темниковская) группы. Более поздней (вто­ричной) является лямбирская этнографическая группа (она, однако, не лишена и некото­рых черт формирований генетического характера).
Провести же четкую границу между северной и южной группами мишарей даже в районах, близких к исторической Мещере, довольно трудно. Тем не менее, языковые и этнокультурные особенности, наряду с некоторым своеобразием этнического са­мосознания («мишарское» самосознание было наиболее характерно для северной груп­пы и для некоторых других цокающих и частью чокающих групп, а представителям южной группы было присуще в целом самосознание принадлежности к группе темен), позволяют утверждать, что подразделение субэтноса мишарей на две основные (ге­нетические) этнографические группы имеют основополагающее значение. Можно полагать, что в прошлом именно представители этих групп разговаривали на двух близкородственных диалектах «цокающего» и «чокающего» типов. Хотя некоторая расплывчатость границ внутренних подразделений мишарей и затрудняет их демог-рафо-статистическую характеристику, тем не менее достаточно уверенно можно го­ворить о численном перевесе северной группы, сыгравшей при формировании ми-шарского субэтноса роль своеобразного ядра данной этнической общности (4, с.107).
Между северной и южной групами мишарей в Среднем Поволжье образовались еще две переходные этнокультурные общности - темниковско-пензенская и средневолжская смешанная. Первая их них находится на древней этнической территории мишарей, но име­ет весьма зыбкие очертания: в этом ареале нет даже особого говора. Поэтому мишарей, относящихся к темниковско-пензенскому этнокультурному району, нецелесообразно от­носить к самостоятельной этнографической группе. Их скорее можно считать несколько обособленной подгруппой южной (темниковской) группы мишарского субэтноса.
Самостоятельной этнографической группой вторичного характера, несмотря на языковую неоднородность (о причинах языковой дробности будет сказано далее), является население, локализованное на территории распространения культурных осо­бенностей средневолжского смешанного района. В формировании этой группы ос­новную роль сыграли выходцы из генетических подразделений мишарей (особенно из северной группы). Но в ее сложении участвовали и касимовские, а в контактных зонах - также и казанские татары.
Сложным является вопрос о статусе приуральских мишарей. Имеющиеся при реше­нии данного вопроса трудности носят двоякий характер. Во-первых, мигранты в Приура-лье территориально настолько оторвались от мишарей Среднего Поволжья, что не могут рассматриваться в структуре их средневолжских этнографических подразделений. Тем более, что переселенцы в Приуралье испытали сильное этнокультурное воздействие ка­занских татар (главным образом, тептярско-башкирской группы), местами и башкир. Во-вторых, мишари с самого начала переселения на восток образовывали в Приуралье осо­бую служилую группу полусословного характера (см. материалы по XVI - началу XVIII вв.: 123, с.72-73; 252, л.3; 224, с.574-581; 43, с.51-65; 253, с.493). С 1747 г. им было велено «служить» вместе с башкирами на Оренбургской и Сибирской линиях (123, с.73; 254, с.511-513). А указом от 10 апреля 1798 г. для башкир и мишарей была введена система управления, просуществовавшая до 1865 г. и оформившая создание башкирско-мишарс-кого («мещеряцкого») войска (см., например: 224, с.6, 391-394, 567-568, 574-577). 5 из 16 кантонов в войске были «мещеряцкими» (255, с.307). В 1863-1865 гг. кантонная система была ликвидирована, но при этом входившие в «башкирское войско» мишари получили по 30 десятин земли на душу (как и тептяри), то есть в два раза больше, чем «гражданс­кие» припущенники (подробнее см.: 255, с.312-313; 256, с.63-65; 257, с.165; 259, с.346; 258). Таким образом, даже во второй половине XIX - начале XX вв. сословный характер группы мишарского населения Приуралья сохранялся, хотя и в видоизмененной форме (на базе специфики землевладения). Правда, не все мишари Приуралья относились к слу­жилым, так называемым «военным» припущенникам (этот вывод основывается на доку­ментах XVIII в. - 260, л.56; 261, л.337; 262, л.364). В то же время в сословие служилых «мещеряков» попасть было несложно: в XVIII в. для этого было достаточно показаний двух свидетелей, подтверждающих принадлежность челобитчиков к населению той или иной мишарской деревни Уфимского уезда (43, с.52). В целом специфика приуральских мишарей заключается в «стертости» у них многих, присущих мишарям в Среднем По­волжье культурно-языковых особенностей (31; 42, с.17). Данной группе поэтому не соот­ветствует самостоятельный этнокультурный район. Очевиден и сословный характер рас­сматриваемой группы (этим и объясняется значительная ее территориальная распылен­ность, определенная языковая дробность). Поэтому приуральских мишарей следует ква­лифицировать как этнографическую группу этносословного типа.
Часть группы в составе мишарского субэтноса состоит из ряда этнографических подгрупп. В рамках южной (темниковской) группы выделяются 4 подгруппы: тем-никовская, восточная (саратовская), западная и юго-восточная (заволжская). Первой из них соответствуют темниковский, второй - кузнецкий и хвалынский (весьма близ­кие между собой) говоры. Язык представителей последних двух подгрупп не офор­мился в самостоятельные языковые подразделения (говоры или подговоры) (42, с.17).
* До 1536 г. старый г.Темников находился на месте с.Старое Городище Темниковского уезда. Точное время его основания неизвестно. Согласно русским летописям, в 1536 г. «пре-ставлен град Темников на иное место, на реце Мокше же» (263, с.89). До 1576 г. на месте брошенного уже городища находились владения татар (264, с.13).
Темниковская подгруппа является наиболее древней частью южной группы ми­шарей. Она во многом оказалась «материнской» по отношению к остальным под­группам с «чокающими» говорами. Расселение мишарей из Темниковского уезда началось еще во второй половине XVI - первой трети XVII вв. Первоначально наблю­далось постепенное освоение татарами южной части самого Темниковского уезда. Так, в челобитной мурз, татар, мордвы и ямщиков Темниковского «города» на имя царя Алексея Михайловича говорится: «...до Казанского взятья поставлен город Тем­ников по сю сторону уезда*, в лесу, за рекою...Мокшею...для приходу казанских во­инских людей... а уездные села и деревни и емская слобода все на напольной сторо­не» (265). В 1563 г. князю Девлет-Кильдею в Темниковском уезде была дана пустошь около р.Урей - там в то время начиналось дикое поле (266, с.2). С 1586 г. «по другую сторону Мокши» отмечается д.Малое Пурдышково с двором князя Кулунчака Ени-кеева; в 1595 г. его двор находился в починке Исеев Гильдина. Рядом имелись владе­ния татар деревень Шешеди и Буртас (266, с.112,132). Эти селения первоначально относились к Мещерскому уезду (Замокшанский стан), а с 20-х годов XVII в. - к Аксельскому стану Темниковского уезда (267, с.123; 268, с.67).
В первой трети XVII в. в Темниковском уезде фиксируется целый ряд других та­тарских селений: Ардашево (1604 г.), Русаново (1614 г.), Карино, Чекаево, Урей (1611 г.), Дракино (1613 г.), Матрал, Нов.Пичиполонга (Можаровская), Лаколей, Вечкени-но, Ирсит (1620-22 гг.) (268, с.175-177; 269, с.182-186; 248, с.222). Многие из этих деревень были переписаны в составе Темниковского уезда в 1614 г. (270, с. 54-55; 271). Движение мишарей в южном и юго-восточном направлениях было связано с построением между 1636-1648 гг. «на напольной стороне...за Темниковым» вала и засечных крепостей (Верхнего и Нижнего Ломова, Инсара, Саранска, Симбирска и др.). Согласно заявлению самих татар, как были построены «... в прошлых годах...за Темниковым...новые города...старые засечные крепости...оставлены и засечные сто­рожи сведены на вечное житье (в 1647 г.) в новые города... в новом городе Инсаре» (265). Однако выселились не все татары. В том же документе сообщается: «Темни-ковская старая засека еще не оставлена». Фактически именно на территории старого Темниковского уезда и были образованы позднейшие Темниковский уезд Тамбовс­кой губ. и Краснослободской уезд Пензенской губ.
В результате миграций первой половины XVII в. была заселена территория буду­щего Инсарского уезда Пензенской губ. Так, в 1642 г. упоминаются «служилые ате-марские татары...по Инзарской дороге» (271, с.133). Около 1646 г. была основана д.Исенские Поляны (272, с.410), отмеченная в 1671 г. в Инсарском уезде (273, с.337). Еще в 1632 г. темниковским татарам было отделено поместье на диком поле у речки Шуструе (Шекстрове) (272, с.403), где было основано селение, известное в 1675 г. (273, с.345) и входившее в более позднее время в состав Краснослободского уезда Пензенской губ. Некоторые данные о продвижении татар в направлении Инсар и Краснослободского приводит и Р.Г.Мухамедова (25, с.22). В 1663 г. была построена Пензенская слобода (233, с.93), с основанием которой связано образование татарс­ких деревень Шелтаис и Синорово (274, с.11), последняя из которых находилась уже недалеко от территории будущей Саратовской губ. В районе расселения темниковс-кой подгруппы наблюдается достаточная однородность культурно-языковых пара­метров, что связано с выселением представителей данной подгруппы с достаточно компактной территории старого Темниковского уезда.
На этом фоне несколько выделяется западная подгруппа, локализованная в Чембар-ском уезде Пензенской, Тамбовском и Борисоглебовском уездах Тамбовской губер­ний. Тому были свои причины. По документам видно, что некоторые татарские дерев­ни (например, д.Мочалейка) Чембарского уезда были основаны выходцами из «Керен­ской округи д.Ст.Чиуш» (275, с.1). Об этом же свидетельствует существование в Ке­ренском уезде Пензенской губ. д.Мочалейка. Кроме того, название одного из селений Чембарского уезда - Кикино, скорее всего восходит к фамилии Кикичевых. которые в 1633 г. упоминаются именно в Керенском уезде (276). А татарские селения Тамбовско­го и Борисоглебовского уездов Темниковской губ., образовавшиеся где-то около нача­ла XVIII в. (277, с.288), выделились из состава Шацкого уезда (201, с.102-103). Эти данные позволяют наметить несколько иные истоки западной подгруппы. По грамо­там от 1658 г. на территории Керенского уезда отмечены «кадомские мурзы» (278, с.148). В начале XVII в. в Кадомском уезде числились следующие татарские деревни: Покровское (так же называлось и татарское село в Тамбовском уезде в начале XVIII в. - см.: 277, с.288; 201, с.102-103), Чиуш (Тат.Лаколей*), Акаево, Подлесово; в 1610-1630-х гг. - Баисово, Тонеево, Кулыково, Крутец, Иванково, Торопово, Новое Еникеево, Веч-кенино, Старое и Новое Мансырово, Шигалеево, Екшеево, Муратово, Микитино, Ту-гушево (Деребердеево), Азеево; в 1649 г. известны Сыркыды, Акбердеево, Кулаково, Кущапино и др. На территории Шацкого уезда с начала XVII в. отмечается д.Б.Студе-нец; с 1620-х гг. были переписаны Агламазово, Березовка, Караулово, Новоселок, Ала-куш, а в 1640-х гг. - Выползово. Новинок, Лоткозино, М.Студенец (см.: 279, с.4; 273, с.304-415; 280, с.370; 281, с.194; 282, с.П; 268, с.138; 283, с.31; 284, с.85,130-131; 179, с.269; 285, с.66; 286, с.2,22,35,130,134; 287, с.66,69,119,129; 288, с.56,60-61; 275, л.3; 289, л.2-2об.; 241, л.6-13об.).
Упоминание в Кадомском уезде д.Сыркыды показывает, что там уже в первой половине XVII в. имелись «цокающие» мишари (о говоре населения этой деревни см.: 23, с.93). Они могли участвовать в формировании западной подгруппы. Но боль­шее значение в сложении данной подгруппы сыграли Тенишевы. Мамины, Акчури-ны, Кудашевы, Маматовы, Темгеневы, Тарбеевы, Еникеевы, Лоткозины, Кикичевы, Неверовы, Кашаевы, Ширинские, Тимиревы, Карачюрины и др. (290, с.57), часть из которых связана с касимовскими и бастанскими татарами. Заключение браков пред­ставителями рассматриваемой подгруппы в XVII в. не только с мишарями из темни-ковской подгруппы, но и с бастанскими татарами, говорит о том же (291).
Прежде чем обратиться к двум остальным подгруппам южной группы (саратовс­кой и заволжской), которые сформировались относительно поздно, следует деталь­нее рассмотреть историю сложения отдельных подразделений средневолжской сме­шанной группы, состоящей из четырех подгрупп: буинско-симбирской, корсунско-сенгилейской, чистопольской и ставропольской. По языковым особенностям населе­ние, образующее эти подгруппы, является носителем 3-х говоров: дрожжановского, чистопольского, мелекесского. Вторая подгруппа по языку не выделяется.
* Название д.Тат.Лаколей упоминается и в другом документе: в 1629-30 гг. царем Михаи­лом Федоровичем было указано на необходимость «обозреть приписанные к г.Нижнему Ло­мову от Красные Слободы села и деревни татарские Дивеево (Татарская Инсара тоже), Лако-лей Татарский, Исангушский починок» (238, л.42).
Буинско-симбирская подгруппа складывалась с середины XVII в. и ее история во многом была связана с основанием крепости Симбирска в 1648 г. (292, с.22). Уже в
1648 г. по «ведомству» г.Симбирска числились «служилый тархан Енубячка Бакшан-дин с товарищи» (293, с.206). По «Строельной книге г.Симбирска» за 1653-1654 гг. в Симбирском уезде указываются больше десятка татарских деревень (294, с.71-85). А по «Приходно-расходной книге Синбирской приказной избы» за 1665-1667 гг..в этом уезде насчитывалось около 30 татарских селений (296). Татарское население Сим­бирского уезда переселилось из разных районов проживания мишарей, в основном «цокающих». Об этом можно заключить не только из языковых данных (42, с.16), но и из исторических материалов. В частности, Е.А.Малов приводит предания об осно­вании деревень Кара-Кита и Тат.Тюки Буинского уезда Симбирской губ. выходцами «из Рязани» около 300 лет тому назад (48, с.8). Действительно, около 1649 г. в д.Кара-коте упоминается «Васка Богданов с товарищи» (25, с.21). Судя по фамилии Богда­нов, они были выходцами из Кадомского или Темниковского уездов. Селение Ст.Сту-денец Суук Су того же уезда было основано переселенцами (частью мурзами) «из Темникова» (45, с.36). Это подтверждает и Л.Ш.Арсланов (72, с.29).
Сюда же переселились мигранты и из среды сергачской группы. Так, с.Нов. Сту-денец было заселено мишарями «с реки Пьяны» в 1662 г. (72, с.26). Ими же в середи­не XVIII в. было основано с.Мочалей Буинского уезда (72, с.26. Одноименное селе­ние находилось в составе Корсунского уезда Симбирской губ.). Также сергачскими мишарями были заселены деревни Шигирдан и Тат.Сугут этого же уезда (69, с.25-27). Участие северной группы мишарей в формировании рассматриваемой подгруп­пы обосновывается и данными из архива Баюшевых (297).
Вместе с тем, некоторые из деревень Симбирского уезда в XVII в. были основаны казанскими татарами (294, с.83). Кроме того, в ряде селений этого уезда в 1660-х гг. тата­ры жили совместно с «чувашами» (296). Этими «чувашами» могли быть не только этни­ческие чуваши, но и казанские татары. Например, в д.Елхово-Озерной, в которой наряду с татарами упоминались и «чуваши» (см.: 293), в начале в 1648 г. поселились выходцы из Свияжского уезда, к которым в 1664 г. добавились мишари (298, с.11). Наконец А.Н.Бу­латов сообщает (299, с.190), что население отдельных деревень Буинского и Симбирско­го уездов имеет отношение к ногайцам. В плане поисков в этом направлении отметим, что турецкий путешественник Э.Челеби в XVII в. мусульманское население Алатырско-го уезда, принявшее активное участие в освоении территории Симбирского уезда, делит на «хешдеков» (так он именует и казанских татар) и на «иман садак» (300, с.133). Причем последних, называя их «татарами», он отмечает и в числе жителей окрестностей Терской крепости (300, с.128). По-видимому, в данном случае речь идет о ногайцах. Любопытно, что в Симбирском уезде существовало татарское селение «Кырык Садак». А «кырык» -это родоплеменное подразделение в составе ногайцев (301). Не исключено, что ногайс­кий компонент буинско-симбирской подгруппы образовался за счет мигрантов из райо­на проживания бастанских татар. Но доказать это пока не представляется возможным. Смешанность населения этой подгруппы привела к формированию ее как самостоятель­ного этнокультурного подразделения мишарей.
Корсунско-сенгилейская подгруппа образовалась при проведении в 1648 г. новой Корсунской засеки. В том году было велено переписать «курмышских неверстанных мурз и татар» с тем, чтобы «взяти на службу...на вечное житье... в Корсунь и во все города и остроги, которые устроены подле Корсунской засеки». Переписанных оказалось 435 че­ловек (292, с.22). В 1652 г. на этой «черте» служилым конным татарам д.Ногаевы (50 чел.) была отведена земля на речке Сухом Корсунове (293, с.206). В сметной росписи 1661 г. татары отмечаются по Корсунской черте в Тальском остроге и в крепости Корсун (233, с.78-80). В отказных книгах 1670-79 гг. упоминаются станичные татары д.Сенги-лейки (25 чел.) (292, с.206). Судя по документам, часть этих татар были мишарями из Курмышского уезда - то есть выходцами из среды северной группы (см. также: 25, с.123).
Преобладали же, видимо, мигранты из состава лямбирской группы. Во-первых, по материалам женской одежды представители карсунско-сенгилейской подгруппы близки к лямбирским мишарям (хотя имеется и общность с сергачской группой) (25, с.123). Во-вторых, по преданиям, жители д.Тат.Голышевка (Аксу) Карсунского уезда пересе­лились из д.Таулы (скорее всего имеется в виду д.Тавла Саранского уезда Пензенской губ.). Кроме того, некоторые из селений рассматриваемой подгруппы (Ахметли, Б.Сай-ман, Тат.Калда, Ст.Тимошкино), входившие в состав Корсунского уезда в конце XVIII в. (301), находились по соседству с деревнями Верх.Салман (Сайман, Идекей), Ново-Тимошкино и Мамезерово (184). Но в 60-х гг. XVIII в. известно с.Макмазарово в Тем-никовском уезде (302). Очевидно, из этой деревни и выселились жители д.Мамезерово Симбирского уезда. Недаром некоторые исследователи отмечали возможность учас­тия татар из Темниковского уезда в освоении района Карсунской «черты» (265; 233, с.80). Кроме того, в Инсарском уезде Пензенской губ. существовала д.Верхняя Сал-мовка (Сайман). А до XVIII в. территория этого уезда относилась к Саранскому уезду, то есть население проживало совместно с лямбирской группой. По мнению Р.Г.Муха-медовой, комплекс женской одежды мишарей Инсарского уезда имеет много общего с лямбирским комплексом (25, с.122). Поэтому можно полагать, что из Темниковского уезда в направлении Карсунской крепости мигрировали больше представители лям-бирской группы. Смешение выходцев из состава северной и лямбирской групп и при­вело к сложению специфических особенностей карсунско-сенгилейской подгруппы.
Чистопольская подгруппа начала образовываться после построения Закамской ли­нии (по направлению Белый Яр - Тиинский острог - Кичуйский острог - Заинск - Ново-Шешминск - Мензелинск) в 1652-1656 гг. (232, с.89-92). В 1661 г. в «Казанском уезде по Ногайской дороге за Каму реку» в д.Урень (Янтудино) была дана земля 19 «мещеря­кам». К ним переселились татары из разных деревень Симбирского, Саранского и Сви-яжского уездов (294, с.160). По данным Г.И.Перетятковича, в конце 1670 - начале 1680-х гг. в верховьях р.Майны появились 28 дворов татар из Свияжского уезда (из деревень Анеут, Еркеево, Ниж.Тархан). Они затем были переведены в д.Баран, основанную та­тарами из Свияжского уезда. Тогда же выходцы из Саранского и Симбирского уездов основали д.Чердаклы. В начале 90-х гг. XVII в. из переселенцев Темниковского и Сим­бирского уездов образовалась д.Уренбаш, а из мигрантов Свияжского уезда - д.Ураево. В конце XVII в. из д. Каракит Симбирского уезда выселились жители д.Ертуганово Чистопольского уезда. Из того же уезда в конце XVII в. переселились жители д.Бог-дашкино. Из д.Анеут Свияжского уезда переселились татары д.Яркуль (около 1692 г.).
Еще в 1668 г. переселенцы из Симбирского уезда - ясачные татары и чуваши основали д.Нараткуль (Еремкино). В 1680-х гг. служилые мишари положили начало д.Ахметево. Около 1668 г. в районе речек Шия и М.Черемшана упоминаются татарские деревни Долгое Озеро, Рыскино, Тюгеево. По грамоте от 1671 г. было положено начало д.Тах-тала. В 1692 г. отмечаются «старые деревни» Лебяжье Озеро и Быково Поляна (304, с.287-331). По нашим подсчетам, в итоге активной миграции татар в Западное Закамье во второй половине XVII - начале XVIII вв., к первым десятилетиям XVIII в. в этом районе насчитывалось до 70 мишарских, ясачных и крещено-татарских деревень (под­считано по: 305). Преобладало мишарское население.
Таким образом, чистопольская подгруппа образовалась главным образом за счет переселенцев из правобережных районов р.Волги. Основную роль при этом сыграли выходцы из среды цокающих мишарей. Но имелись и мигранты из Темниковского уезда (42, с.7). Об участии в формировании этой подгруппы лямбирских мишарей свидетельствует бытование среди части их в XVIII в. головного убора «кашпау» (25, с.110). Кроме того, по некоторым преданиям отдельные села (например, д.Ст.Ибрае-во Чистопольского уезда) были основаны переселенцами «со стороны Пензы» (306, с.282). Наконец, одной из особенностей чистопольской подгруппы являлось длитель­ное соседство с казанскими татарами, в итоге которой чистопольский говор испытал сильное влияние среднего диалекта (306, с.177-181). Этнокультурные данные гово­рят о том же (см. также наблюдения Р.Р.Мингуловой: 306, с.5).
Ставропольская подгруппа сформировалась не ранее второй половины XVII - на­чала XVIII вв. в основном за счет выходцев из среды мишарей Симбирского уезда; но были и мигранты из Саранского, а также Свияжского уездов (304, с.255,292,294). Таким образом, данная подгруппа образовалась из тех же компонентов, что и чисто­польская. Хотя можно допустить, что в состав ставропольской группы могли войти и ногайцы с правобережья Волги (см. близость по некоторым параметрам культуры с частью кряшен Казанского и Лаишевского уездов Казанской губ. и с пермскими та­тарами - 307, с.113). Кроме того, на эту подгруппу большее воздействие оказали пред­ставители тептярско-башкирской группы казанских татар (территориально носители камышлинского говора близки к ней).
Вернемся к двум оставшимся подгруппам (восточной и юго-восточной) южной груп­пы мишарей. Первая из них начала складываться не ранее второй половины XVII в., скорее всего, около 80-х гг. XVII в., то есть после проведения Сызранско-Пензенской сторожевой линии (302, с.306; 272, с.409). Ряд документов показывает, что татарское население Саратовской губернии (восточная подгруппа) образовалось из выходцев из разных уездов с мишарским населением. Так, по данным за 1745 г. видно, что деревни Адельшино, Елань Кадада, Багильдино, Новоселки, Чирикли, Индерки были основаны мишарями из Пензенского уезда (в последнем селении были и переселенцы из Саранс­кого уезда), а д.Исекеево - из Саранского уезда (308). По II ревизии из 35 татарских деревень будущей территории Саратовской губ. 10 были образованы за счет переселе­ний из Пензенского, 2 - из Пензенского и Саранского, 3 - из Темниковского и 1 - из Симбирского уездов (жители остальных селений по местам выхода не определены ­см.: 308; 309). Мишарское население Петровского уезда Саратовской губ. также высе­лилось между 1723-1744 гг. из д.Вершаут Пензенского уезда (310). Кроме того, такие деревни как Верх.Мастяк, Ендовка, Зеленовка, Лебожайка, Кармалей, Чертанли, Ки-рюшкино были основаны мишарями из Симбирского уезда; Усть-Карновар - выходца­ми из Алатырского, Касимовского, Темниковского уездов; Озерки (Терешка) - мигран­тами не только из Симбирского, Алатырского, Темниковского и Пензенского уездов, но и Казанского; выходцы из Казанского уезда имелись и в д.Лебожайка (311). Жители д.Ахметли Сенгилеевского уезда Симбирской губ., бывшие скорее всего переселенца­ми из Керенского уезда Пензенской губ. (312, л.5), позже имели владения и в д.Нов.Зим-ницы Хвалынского уезда Саратовской губ., куда, надо думать, часть их выселилась. Поэтому следует согласиться с мнением Л.Т.Махмутовой, пришедшей на основе ана­лиза преданий саратовских мишарей к выводу, что они пришли «из Темникова» и «ча­стью из бывшей Симбирской губернии» (42, с.126).
Таким образом, на территории Саратовской губ. столкнулись две «волны» пересе­ленцев из среды южных и северных групп, а также лямбирских мишарей. Отсюда ясно, почему в хвалынском говоре «четче, чем в кузнецком, прослеживается общ­ность его с лямбирским, а также в какой-то степени и с сергачским говорами», тогда как на западе ареала распространения кузнецкого говора «более четко...проявляются особенности темниковского говора, а на востоке...меньше» (42, с.17). Этнокультур­ные материалы дают такой же вывод. Так, по описаниям начала XX в. одежда сара­товской подгруппы больше напоминала одежду темниковских мишарей (314, с.3-4). Хотя Б.М.Соколов по поводу мишарей Петровского уезда замечает, что «здешние татары... по говору и отдельным фактам быта резко делятся на две группы» (315, с.20). Несмотря на некоторое преувеличение, характеристика Б.М.Соколова должна быть признана справедливой: видимо, саратовская (восточная) подгруппа, включив­шая ряд компонентов, к началу XX в. еще не успела полностью сформироваться в подгруппу с однотипной культурой (см. также: 42, с.9-11).
Юго-восточная (заволжская) подгруппа возникла в результате переселения в кон­це XVIII в. части представителей саратовской подгруппы на левый берег р.Волги. Первое селение Ново-Узенского уезда Самарской губ. - Осинов Гай Иске Узин было основано в 1780 г. выходцами из Хвалынского уезда Саратовской губ. (42, с.11). К началу XIX в. в уезде существовало еще одна деревня - Алтата, которая была заселе­на выходцами из Кузнецкого уезда (в документе сказано: «...живущих... и наперед переводимых в оную (деревню - Д.И.) 2000 душ некрещеных татар» - 316, л.68-69). В первой половине XIX в. на территории Ново-Узенского уезда было уже 4 крупных татарских села; все они образовались за счет переселений из Саратовской губ. (42, с.12). Д.Нов.Елюзань Николаевского уезда скорее всего также возникла на основе переселения населения из Саратовской губ. (в Кузнецком уезде этой губ. имеются три татарских населенных пункта с названием «Елюзань»). В языковом отношении мигранты до сих пор не отличаются от носителей говоров, характерных для террито­рии Саратовской губ. По-видимому, специфика их культуры сформировалась под воздействием географической среды и этнокультурных контактов с тюркским насе­лением Нижнего Поволжья (об особенностях культуры этих групп см.: 317). В целом юго-восточную подгруппу скорее всего надо рассматривать как значительно обосо­бившуюся часть восточной (саратовской) подгруппы.
В приуральской группе можно обозначить 5 подгрупп, правда, не имеющих ярко выраженных этнокультурных признаков. Это уфимско-бирская, белебеевско-стерли-тамакская, оренбургская, северо-восточная и зауральская подгруппы. Каждой из них соответствует отдельный говор (по порядку перечисления: байкибашевский, стерли-тамакский, шарлыкский, златоустовский и сафакульский - см.: 21; 43, с.114; 113, с.16-17; 117, с. 8-10; 120, с.136).
Начало группе приуральских мишарей было положено еще в 80-х гг. XVI в. Извес­тно, что мишари участвовали в основании г.Уфы в 1586 г. В составе жителей г.Уфы «татары» упоминаются и в 1591-1592 гг. (318, с.26). Об отправлении мишарями «казац­кой службы» в 1598 г. во «вновь построенном г.Уфе» сообщается в документах (252, л.З; 224, с.581; 124, с.72-73). По грамоте от 1686 г. «мещерякам» было велено «служить по городу Уфе» наряду с «тутошними дворянами и иноземцами». В 1699 г. этих служи­лых «мещеряков» насчитывалось 748 «человек» (то есть взрослых глав «дворов») (124, с.72). Первоначально они концентрировались на северо-западе Уфимского уезда по соседству с г.Уфой. В XVII в. в этом районе в документах упоминаются следующие селения мишарей: Тупеево (1620 г.), Янагушево (1667 г.), Тюрюшево (1680 г.), Султи-но (1689 г.), Байбаково (1699 г.) (319, с.319,334,336); Кулбарисово (Сабаево), Сюнеево, Иванаево, Кемеево, Бабаево, Мрясимово,Ум-кеево, Деуш, Урюш (1659-1700 гг.), Ток-маклы, Мусино (начало XVIII в.). По переписи 1720 г. из 41 деревни «служилых меще­ряков» Уфимского уезда 39 находились на северо-западе этого уезда (34 - по Осинской и 5 - по Казанской «дорогам» - 43, с.52). Согласно переписным книгам 1722-1723 гг., по Казанской и Осинской «дорогам отмечены 80 деревень служилых татар и мишарей, тогда как по Симбирской «дороге» - лишь 39 (подсчитано по: 320).
Приведенные данные свидетельствуют, что наиболее ранней подгруппой приураль­ских мишарей является уфимско-бирская. Среди них, по-видимому, преобладали «цо­кающие» мишари. Во-первых, байкибашевский говор, распространенный в ареале про­живания представителей этой подгруппы, относится к «цокающим» говорам (42, с.16). Во-вторых, в их исторических преданиях говорится о приходе предков из «Симбирс­кой губернии», из района «Алатыря» и «реки Пьяны» (21, с.69-70). О том же говорится в «Записке Оренбургского правления по вопросам управления разными группами на­селения Башкирии» (1800 г.). В частности, в документе сказано: «Сей народ (мишари -Д.И.) не коренной Оренбургской губернии, но перешедший по нынешнему положе­нию Симбирской губернии из Алаторского и Симбирского уезда» (224, с.581). В про­шении мишарских депутатов от 1794 г. также говорится, что их предки вначале жили на Нагорной стороне Волги, а потом «были командированы... с протчими великорос­сийскими войсками,...сперва для смирения...ногайцев и защищению вновь пришедших тогда в подданство башкирцев, ...а потом против сих самих башкирцев в 1676 г.» (224, с.574). Именно после событий 1676 г. служилые мишари начали, видимо, расселяться дальше от г.Уфы. Во всяком случае, в упомянутом документе сообщается, что после
1676 г. предки мишарей «были оставлены между селениями их (башкир - Д.И.) для жительства и для примечания, ... и для безопасности г.Уфимска» (224, с.574).
Приток мишарей в западные и юго-западные районы Приуралья - туда, где сформи­ровалась их белебеевско-стерлитамакская подгруппа, происходил в конце XVII - первой половине XVIII вв. Миграция сюда продолжалась и во второй половине XVIII в. (под­робнее об этом см.: 43, с.19-82; 42, с.8; 67). При этом среди переселенцев оказалось много выходцев из среды южной (темниковской) группы мишарей (312, с.9,14-15; 322; 323; 43, с.321). Хотя сюда же в XVIII в. и позже мигрировали и представители уфимско-бирской подгруппы (43, с.52-53). В итоге у мишарей Стерлитамакского и смежной части Белебе-евского уездов Уфимской губ. сложился самостоятельный стерлитамакский говор, носи­тели которого и образовали отдельную подгруппу приуральских мишарей.
Образование оренбургской подгруппы мишарей было связано с началом освоения Оренбуржья в середине XVIII в. Как нами уже отмечалось, мишари вошли в состав местных групп казаков. Но массовое переселение мишарей в этот район начинается лишь в конце XVIII в. (113, с.13). В 1795г. было переписано население «новозаведен-ной» д.Баширово Бузулукского уезда, жители которой переселились из Буинского уез­да Симбирской губ. Примерно тогда же мигранты из «Симбирского наместничества» -судя по названиям селений - мишари, основали деревни Мулюково, Биккулово и Иман-гулово. В 1779 и 1789 гг. в с.Чеганлы, основанное еще в 1759 г., подселились мишари из Саранского уезда Пензенской губ. Жители д.Абдрахманово являются выходцами (около 1832 г.) из д.Богдан Краснослободского уезда Пензенской губ. Миграция миша­рей в Оренбуржье продолжалась и в XIX в. Так, в 1842 г. выходцами из д.Тукаево Стерлитамакского уезда Уфимской губ. была основана д.Тукаево Оренбургского уез­да. Тогда же примерно возникли деревни Новомусино, Яфарово, Султакаево Оренбур­гского уезда Оренбургской губ. Они были заселены выходцами из Пензенской губ. Другой населенный пункт - д.Ибраевка, по соседству с указанной выше д.Тукаево, была основана в 1872 г. переселенцами из Инсарского уезда Пензенской губ. (они некоторое время жили и в Бугульминском уезде Самарской губ.). Согласно преданиям, д.Ислаев-ка Оренбургского уезда основана пензенскими мишарями в 80-х гг. XIX в. (подробнее см.: 113, с.13-15). В некоторых случаях мишарское население рассматриваемой под­группы поселилось совместно с казанскими татарами (113, с.14; 322). Таким образом, данная подгруппа характеризуется как относительно поздним формированием, так и участием в ее складывании представителей разных групп и подгрупп мишарей (темни-ковской, лямбирской, белебеевско-стерлитамакской подгруппы приуральской группы).
История образования северо-восточной подгруппы приуральских мишарей детально исследована Т.Х.Хайрутдиновой. По ее мнению, эта подгруппа сложилась с конца XVII - по конец XVIII вв. за счет внутренних миграций самих приуральских мишарей (глав­ным образом, путем переселений из среды уфимско-бирской подгруппы) и в результате переселений из Среднего Поволжья. Среди последних были и выходцы из состава север­ной (сергачской) группы мишарей. Но особенностью северо-восточной подгруппы явля­лось их проживание в большинстве случаев совместно с представителями тептярско-башкирской группы казанских татар (117, с.8-16), что, несомненно, оказало существен­ное влияние на язык и культуру мишарского населения рассматриваемой подгруппы.
Зауральская подгруппа мишарей (Екатеринбургский и Шадринский уезды Перм­ской губ. и Челябинский уезд Оренбургской губ.) первоначально входила в состав Исецкой провинции, где в 1739 г. насчитывалось 546 душ служилых «мещеряков» (323). Точное время их обоснования в Зауралье неизвестно. Имеющиеся в нашем рас­поряжении документы указывают на 1730-е годы (326, л.23 об.). По архивным делам видно также, что земли за ними были закреплены в 1748 г. по указу Оренбургской губернской канцелярии «за верную службу» (326, л.14-15 об.). Возможно, что внача­ле эти мишари жили в Шадринском уезде, откуда потом переселились в Челябинс­кий уезд Оренбургской губ. (327, л.3-5 об.). По-видимому, в Зауралье мишари пере­селились из района проживания представителей уфимско-бирской подгруппы. Об этом свидетельствует следующий факт: в 1770-х гг. среди мишарей Челябинского уезда имелись мурзы Киреевы (326, л.13), которые известны и в составе мишарей уфимско-бирской подгруппы (в 1722 г. Киреев был сотником мишарей Осинской «дороги» Уфимского уезда - см.: 316). В пользу такого мнения говорит и вывод Ф.Ю.Юсупова о близости сафакульского говора к пермскому, бирскому и мензелин-скому говорам среднего диалекта (120, с.136), характерных для татар северо-запад­ных районов Приуралья. Нельзя не отметить и возможность участия в формировании зауральских мишарей выходцев из состава бастанской группы (такой вывод делается нами на основе обнаружения среди мишарей д.Мансурово Челябинского уезда мурз Мансуровых (326, л.14)). Последние, видимо, оказались среди мишарей еще в пери­од их продвижения из Среднего Поволжья в Приуралье. В Зауралье мишари испыта­ли сильное воздействие башкирского языка и культуры (120, с.135-138).
Приведенный нами анализ причин формирования среди приуральских мишарей разных подгрупп, позволяет сделать вывод о том, что с одной стороны эти подгруп­пы образовались за счет смешения выходцев из состава первичных и вторичных групп самих мишарей. С другой стороны, большое значение имело и этнокультурное воз­действие окружающего населения, в первую очередь, казанских татар: несложно за­метить (см. карту5), что отдельные подгруппы мишарей в Приуралье расселялись в ареалах локализации этнокультурных районов казанских татар.
Таким образом, в составе субэтноса мишарей выделяются 5 этнографических групп (северная, южная, лямбирская, средневолжская смешанная и приуральская). Север­ная (сергачская) и южная (темниковская) группы относятся к типу генетических (пер­вичных). Некоторые черты генетического образования имеет и лямбирская группа, в целом являющаяся формированием более поздним (вторичная группа). К последне­му типу относится и средневолжская смешанная группа. Приуральская группа ми­шарей, являющаяся этносословным образованием, является вторичной.
§ 4. Этнографические группы в составе субконфессиональной общности кряшен
Крещенотатарская этнокультурная подобласть не имеет сплошной территории, образуя анклавы в пределах казанско-татарской и смешанной подобластей. При этом неизбежна определенная связь этнокультурных и языковых таксонов кряшен и та­тар-мусульман: во-первых, крещеные татары до христианизации были частью татар­ского населения, образующего указанные подобласти; во-вторых, если даже по тем или иным причинам (например, из-за особенностей этнической истории) будущие кряшены до обращения в провославие не входили в общие с соседними татарами-мусульманами этнокультурные структуры, позже в силу длительного проживания в их окружении, они могли в определенной мере подвергнуться влиянию более много­численных татар-мусульман. Кроме того, достаточно широкая расселенность креще­ных татар, в том числе и благодаря миграционным процессам, при их этнокультур­ной неоднородности, делает невозможным проведение внутренней дифференциации на этнографические подразделения без предварительного выявления отношения раз­ных групп кряшен друг к другу. При этом возникает проблема «совмещения» диа­лектологических и этнокультурных таксонов, причем такое «совмещение» не может быть полным - культура и язык кряшен, как и остальных групп татар, обладают отно­сительной самостоятельностью. Тем не менее, определенная связь между этнокуль­турной и языковой спецификой отдельных групп кряшен может быть обнаружена.
По мнению диалектологов, языковые таксоны крещеных татар интегрированы в единую диалектную систему с говорами, характерными для татар-мусульман: к сред­нему диалекту относятся 3 говора - заказанских кряшен, кряшен Нижнего Прикамья и нагайбаков (73; 63; 74; 75; 120; 123; 79; 328; 329; 62); 2 говора - подберезинских (моль-кеевских) и чистопольских кряшен, входят в состав западного диалекта (17; 72; 328). Правда, несмотря на то, что говор подберезинских (молькеевских) кряшен в целом от­носится к западному диалекту, реальное его положение в диалектной системе татарс­кого языка характеризуется более сложными связями. Ф.С.Баязитова указывает, что данный говор является «своеобразным», так как вобрал в себя черты как западного, так и среднего диалектов и испытал определенное влияние чувашского языка (62, с.194).
В некоторых случаях прослеживается глубокое единство между народно-разговор­ным языком татар-мусульман и соседних с ними кряшен. По мнению Н.Б.Бургановой, при изучении языковых особенностей кряшен Заказанья обнаруживается единство ос­новных особенностей говора крещеных татар с теми диалектными особенностями, ко­торые были, видимо, характерны для остальных татар в XV-XVI вв. (63, с.86). Несмот­ря на такое единство, говоры крещеных татар имеют отличия от остальных татарских говоров. Думается, что вычленение кряшенских говоров в диалектической системе та­тарского языка идет в основном по линии общекряшенской специфики в языке, кото­рая, надо полагать, более всего сосредоточена в области лексики. По мнению Ф.С.Бая-зитовой, в говорах кряшен прослеживается два специфических слоя - древний пласт (термины родства, обрядовая терминология) и более поздний слой, связанный с обря-дово-культовой терминологией православного происхождения (62, с.196-197). Далее, для отдельных подговоров кряшен Заказанья характерно сохранение ряда языковых явлений в более четком и системном виде, нежели в говорах соседних с ними татар-мусульман (75, с.11). Последнее обстоятельство позволяет поставить следующий воп­рос: не является ли кряшенская специфика в языке в значительной мере следствием общей изоляции крещеных татар после их христианизации? На это прямо указывает в своей последней работе Ф.С.Баязитова (62, с.198). Да и Н.Б.Бургановой высказывалось мнение о более позднем, по сравнению с другими татарскими говорами Заказанья, фор­мировании говора кряшен этого ареала (75, с.11).
Два кряшенских говора (заказанский и Нижнего Прикамья) делятся еще на подго­воры. Первый из них подразделяется на 7 подговоров (пришошминский, примешин-ский, ташкирменский, прикамский, пакшинский, вятский и кукморский - см.: 62, с.18-20. Первые четыре подговора были ранее выявлены Н.Б.Бургановой (63)). Говор кря-шен Нижнего Прикамья состоит из 4-х подговоров (елабужского, челнинского, заин-ского и бакалинского - 62, с.29-37).
По диалектологическим данным кряшены представляются общностью, единство которой на языковом уровне обеспечивалось их специфичной лишь в определенной мере татароязычностью; дифференциация крещеных татар по языку идет в пределах диалектной системы татарского языка на 3-х уровнях: на первом - они распадаются на две диалектные группы (мишарские и казанско-татарские говоры); на втором -диалектные группы членятся на отдельные говоры (в пределах мишарского диалекта на говоры чистопольских и подберезинских кряшен, в пределах среднего - на говоры заказанских, нижне-прикамских кряшен и нагайбаков). Особое положение в диалек­тной системе татарского языка народно-разговорного языка локальных групп кря-шен четко зафиксировано именно в их статусе отдельных говоров; на третьем - часть говоров (заказанский и нижнеприкамский) распадаются на ряд подговоров.
Можно утверждать, что самостоятельного «кряшенского» варианта культуры не существует. Как было установлено еще Ю.Г.Мухаметшиным, по таким важным эле­ментам культуры, как внутренняя планировка и убранство жилища, одежда, украше­ния, утварь и пища кряшены проявляют общность с остальными татарами, прежде всего казанскими, но не только. В целом же своеобразие культуры кряшен в значи­тельной степени связано как с наличием в их культуре финно-угорского слоя, так и с существованием довольно обширного пласта, связанного с христианизацией и уси­лением на этой основе контактов с русским населением. Кроме того, наблюдалась и консервация в материальной культуре кряшен некоторых архаических особеннос­тей. В конечном итоге специфика культуры кряшен объясняется в основном именно сочетанием тюркских (в том числе архаических), финно-угорских и русско-право­славных черт, выступавших в синтезированном виде (26, с.154-156).
Вполне определенно можно говорить и о наличии в культуре кряшен двух доволь­но четко локализованных этнокультурных традиций, одна из которых больше связа­на с субэтносом казанских татар, а другая - с мишарями. В то же время наблюдается некоторая «стертость» культурных особенностей, присущих тем кряшенам, которые являются носителями этнокультурных признаков, характерных для мишарского су­бэтноса. Данное обстоятельство связано, надо думать, с локализацией крещеных та­тар с мишарскими признаками культуры в ареале распространения культуры, отно­сящейся к смешанной подобласти.
С казанскими татарами большую близость имеют заказанские и нижнеприкамские кряшены, а также нагайбаки, которые до 40-х годов XIX в. были составной частью кря­шен Нижнего Прикамья. Определенная близость с культурой мишарей наблюдается у кряшен чистопольских (26, с.24,39,70,109,117-121,144) и молькеевских (33; 330, с.30-31).
По этнокультурным параметрам достаточно отчетливо выделяются молькеевские кряшены и нагайбаки (им соответствуют молькеевский и нагайбакский районы). Последние вычленяются не только по особенностям культуры, но и по наличию груп­пового самосознания.
Дифференциация остальных групп кряшен на основе этнокультурных материалов требует дополнительного анализа этих данных. Объясняется это тем, что прочие группы кряшен не имеют четко очерченных культурных ареалов, оставаясь скорее определен­ными «сгустками» не вполне совпадающих между собой элементов культуры. Учитывая этнокультурную близость западнопредкамских и восточнозакамских (по терминологии Ю.Г.Мухаметшина) кряшен, мы объединили их в один казанско-татарский район. Прав­да, при этом проблема «рыхлости» границ части указанных выше культурных ареалов сохранилась. Так, еще Ю.Г.Мухаметшиным отмечалось сходство в материальной куль­туре (главным образом в одежде) части западнопредкамских (север Мамадышского уез­да Казанской губ.) и елабужских кряшен. У последних, в свою очередь, имелась опреде­ленная общность с культурой северной части восточнозакамских кряшен (26, с.157).
При рассмотрении вопроса о культурных ареалах кряшен необходимо учесть и существование в составе перечисленных выше районов отдельных подрайонов. Под­районами можно считать северный, южный и восточно-закамский в составе казанс-ко-татарского и юго-восточный - в рамках елабужского районов.
Итак, в этнокультурном плане в пределах кряшенской подобласти прослеживают­ся казанско-татарские (собственно казанско-татарский, елабужский и нагайбакский) и мишарские (молькеевский и чистопольский) ареалы. По определенной концентра­ции культурной специфики в части из этих районов обнаруживаются более мелкие подразделения, реальная связь которых между собой достаточно сложна.
В ряде случаев совмещение лингвистических и этнокультурных ареалов находят достаточно полное соответствие. Так, молькеевские кряшены и нагайбаки являются носителями самостоятельных говоров: первые - подберезинского, вторые - нагайбакс-кого. Поэтому молькеевских кряшен и нагайбаков можно считать самостоятельными этнографическими группами кряшен. В лице этих двух групп мы имеем дело с кряше-нами, относительно изолированными территориально. В данном случае совпадение языковых и этнографических материалов предопределено и этим обстоятельством. Но такой же результат получается и в некоторых других случаях. Так, достаточно хорошо соответствуют друг другу чистопольский этнокультурный район и ареал распростра­нения чистопольского говора, хотя полного их совпадения и нет. Как видно из схемы распространения говоров татар-кряшен, помещенной в книге Ф.С.Баязитовой (62, с.14), чистопольский говор локализован (за исключением, видимо, одного населенного пун­кта) западнее р.Шешма. Между тем, этнокультурные материалы дают несколько иную картину. Согласно данным Ю.Г.Мухаметшина, элементы культуры, характерные для чистопольских кряшен, проникают в ряде случаев и в междуречье Шешмы и Зая (26, рис.19,24,28), то есть туда, где локализуется казанско-татарский район кряшен.
В шешминско-заинском междуречье обнаруживается смешение двух этнокуль­турных ареалов кряшен. В этой связи интерес представляет характеристика языко­вых особенностей этой группы крещеных татар. Именно в зоне смешения этих двух этнокультурных районов (южная часть заинско-шешминского междуречья) распрос­транен особый - заинский подговор, входящий в нижнеприкамский говор среднего диалекта. Но несмотря на вхождение его в состав среднего диалекта, он имеет бли­зость к другому - западному диалекту татарского языка (62, с.33-35). По мнению Ф.С.Баязитовой в некоторых селениях кряшен (деревни Савалеево и Сарапала) - но­сителей заинского подговора, жили не только кряшены из мишарей, но и чуваши (62, с.34). Это подтверждается историческими документами. Согласно им, в конце XVIII в. из 5 селений этих кряшен (Ильтен-Бута, Савалеево, Светлое Озеро, Сарапала и Тюгеевка) лишь в одном (в Светлом Озере) жили «старокрещеные татары»; в других селениях население состояло из «крещеных татар» и «чувашей» (Тюгеевка, Савалее-во, Ильтен-Бута) или одних «чувашей» (в Сарапала) (331). Какой же из этих двух компонентов - «татарский» или «чувашский» сближает заинский подговор с запад­ным диалектом? По-видимому, при поиске ответа на этот вопрос нужно принять во внимание как территориальную близость носителей заинского подговора к кряше-нам чистопольского ареала, так и участие в формировании молькеевских кряшен, говор которых относится к западному диалекту, «чувашского» компонента (подроб­нее об этом см. далее). Отсюда вывод: хотя в целом под чистопольскими кряшенами (чистопольская этнографическая группа) следует понимать население 9 селений Чи­стопольского и Спасского уездов (в первом - деревни Белая Гора (Покровское), Бах-та, Сосновый Ключ, Тавели, Алексеевский выселок, Ишалькино, Черабатырово, во втором - Крещеный Баран и Старое Лебедино) Казанской губернии, необходимо иметь в виду, что в южной части заинско-шешминского междуречья (Мензелинский уезд Уфимской губ.) имеется переходная подгруппа от чистопольских кряшен к креще­ным татарам с казанско-татарской культурной спецификой.
Совмещение лингвистических групп (заказанского и нижнеприкамского говоров) с казанско-татарским этнокультурным ареалом является довольно сложной задачей. Тут мы сталкиваемся не только с культурной неоднородностью кряшен, но и с рас­пространением одного и того же (нижнеприкамского) говора в двух этнокультурных районах (в казанско-татарском и елабужском).
По целому ряду элементов материальной культуры в Западном Предкамье выделя­ются крещеные татары Северного Заказанья (26, с. 179,122-123,137,139-140,143-144). В районе расселения последних диалектологи фиксируют два подговора - пришош-минский и кукморский. Однако мнения исследователей относительно территории рас­пространения первого из этих подговоров совпадают не полностью. Ф.С.Баязитова счи­тает (62, с.27-29), что этот подговор распространен в 7 селениях (Биктяшево, Дурга, Старая Ципья, Верхняя Чура, Малая Чура, Поршур и Нусла) Малмыжского уезда Вят­ской губ. В то же время Н.Б.Бурганова к числу носителей данного подговора относит и жителей дд.Яныли, Субаш (видимо, д. Верх.Субаш), Сардабаш, Апазово, Урясбаш (63). По поводу последних следует отметить, что население деревень Яныли, Сардабаш,
Апазово к началу XX в. полностью отпало в мусульманство, следовательно, может быть причислено к кряшенам лишь в историческом плане. А жители д.Урясбаш, как и дд. Нижний Уряс, Ошторма-Юмья, Сардаусь Мамадышского уезда Казанской губ. являются носителями кукморского подговора заказанского говора (62, с.26). По наше­му мнению, их также можно считать северозаказанскими кряшенами.
Распространенность среди кряшен Северного Заказанья самостоятельных подго­воров требует своего объяснения. Основным фактором, видимо, является некоторая территориальная оторванность указанных двух групп кряшен. Жившие в Малмыжс-ком уезде находились в окружении татар-мусульман - носителей малмыжского гово­ра, а крещеные татары северной части Мамадышского уезда (носители кукморского подговора) занимая ареал, переходный от зоны распространения малмыжского гово­ра к следующему району, где для татар-мусульман был характерен мамадышский говор, испытали воздействие последнего (62, с.29; 72, с.8). Вместе с тем, в этнокуль­турном отношении северозаказанские кряшены характеризовались некоторыми об­щими чертами культуры. Например, кряшены юга Малмыжского уезда не входили в общую джиенную систему с соседними татарами-мусульманами. Возможно, что джиены вообще не были характерны для них. Хотя у этих кряшен все же зафиксиро­вано проведение в Петров день молодежных игрищ (62, с.28), которые могут быть элементом джиенной системы, но не обязательно (см.: 182, с.56-73). Среди же кря-шен севера Мамадышского уезда проведение джиена, причем совместно с татарами-мусульманами, отмечено лишь в д.Сардаусь (333, с.50).
В сложении северо-заказанских кряшен заметно участие удмуртов. Так, названия селений Дурга, Ципья, Юмья, Чура могут быть объяснены, исходя из удмуртских воршудных имен (26, с.22; 334, с.117). И по народным преданиям, деревни Биктяше-во, Чура, Поршур и Яныли были основаны удмуртами (26, с.22). Тесная связь между населением деревень Малая Чура, Поршур, Кушкет-баш, в том числе и на основе существования удмуртского компонента, в конце XIX в. еще сохранялась в памяти жителей этих деревень (335, с.129,136). В татарско-удмуртской д.Ошторма-Юмья, выселившейся из удмуртского с.Старая Юмья ( 335, с.134), в говоре кряшен и удмур­тов не случайно имеются общие термины родства (62, с.28-29).
Следующее «сгущение» этнокультурных особенностей кряшен казанско-татарского района приходится на территорию Лаишевского уезда Казанской губ. (26, с.157). Здесь диалектологами выделяется примешинский подговор кряшен, распространенный в 11 селениях: Альведино, Крещ.Казыли, Крещ.Серда, Кибечи, Ковали, Янцевар, Нырсывар, Толкияз, Таутермень, Колкомерка и Иксуар. По их мнению, в формировании носителей примешинского подговора участвовали кыпчакско-ногайские группы (63, с.86; 62, с.20).
Крещеных татар еще одного населенного пункта Лаишевского уезда - д.Ташкир-мень Ф.С.Баязитова считает представителями отдельного подговора (ташкирменско-го) в составе говора заказанских кряшен (62, с.20). Однако по некоторым элементам культуры (например, головным уборам женщин - см.: 26, рис.19,24) население этого села в целом смыкается с кряшенами с примешинским подговором. В то же время за­метны и своеобразия в их материальной культуре. В частности, можно указать на но­шение жителями этого села носков в полоску наподобие мордовских; лапти у них так­же имели сходство с удмуртскими и мордовскими; наконец, сороку они носили с при­крепленными на висках утиными перьями - последний способ находит аналогии также у мордвы. Еще до революции некоторыми исследователями высказывалось мнение о частичном заселении д.Ташкирмень в прошлом мордвой - возможно, мордвой-карата-ями (26, с.108-109, 113). В источниках есть данные и о другом этническом компоненте кряшен: по сведениям первой половины XVIII в. в д.Ташкирмень произошло переселе­ние «чувашей» (336). Не исключено, что эти «чуваши» были близки к тем «чувашам», которые вошли в состав молькеевских кряшен (см., например, некоторую близость таш-кирменского подговора к мишарскому диалекту - 62, с.22-23). Однако в основе своей население с.Ташкирмень в этническом отношении было однородным с населением других кряшенских селений Лаишевского уезда. Это видно по материалам начала XVII в., в частности, по писцовой книге 1602-1603 гг. (175, с.41-42). Об этом же говорят и другие факты. Например, жители д.Ташкирмень в Троицу, как и носители примешин-ского подговора, проводили праздник, аналогичный джиену татар-мусульман (333, с.40; 62, с.22). Кроме того, ташкирменский подговор близок к примешинскому подговору (62, с. 20). Поэтому в состав примешинских кряшен следует включить и жителей д.Таш-кирмень, не забывая, однако, что в их формировании участвовали и иные, чем при сложении основной массы примешинских кряшен, компоненты.
Довольно четко по этнокультурным данным выделяются крещеные татары цент­ральной части Западного Предкамья - района верхнего течения р.Меши (26, с.113,117-118,121,124) - Лаишевского, Мамадышского и уездов Казанской губ., всего 18 селе­ний: в Лаишевском уезде: Уреево-Челны, Иванаево, Алан-Полян, Старый Карабаян; в Мамадышском уезде: Никифорово, Владимирово, Кулущи, Албаево, Крещ.Пакшин, Субаш, Тямти, Большой Арташ, Верхний Арняш, Урманчеево, Малый Машляк, Ше-морбаш (63; 62, с.25). Упоминаемая Ф.С.Баязитовой в числе этих селений д.Б.Маш-ляк (62, с.25), по нашему мнению, из списка должна быть исключена - она была насе­лена татарами-мусульманами. К вышеназванным населенным пунктам следует ско­рее всего добавить еще 3 деревни - Юкачи, Старое и Новое Максимово Мамадышс-кого уезда, жители которых были включены в общую систему летних праздников носителей прикамского подговора (см.: 333, с.56). Тут распространен прикамский подговор заказанского говора (62, с.25). Единство их, кроме языковых данных, дока­зывается тем, что крещеные татары обозначенных деревень были тесно связаны между собой проводимыми ими джиенами чук, чук бэйрэме. Всего у них насчитывалось 6 следовавших друг за другом летних праздников (333, с.55-56; 62, с.27).
Несмотря на существование этнокультурной специфики, кряшены с прикамским подговором имеют определенное тяготение к носителям примешинского подговора. В языке этих двух подгрупп имеются явные черты сходства (например, по применению особенно глубокозаднеязычного звука «к» - 62, с.56). Возникает вопрос, а не имеют ли прикамские кряшены общие с примешинскими кряшенами этнические истоки? Дей­ствительно, выявлены исторические факты, которые позволяют наметить направление решения данного вопроса. В частности, по преданиям, зафиксированным среди жите­лей с.Карабаян (Богородское) в конце прошлого столетия, их предки были, по одной версии, выходцами из села Казыли, по другой - «Из Астрахани» (337, с.98). Население д.Субаш (Дюртиле) связывало себя с этими же предками (335, с.122). Д.Казыли была населена примешинскими кряшенами. Выход «из Астрахани» может быть объяснен двояко: тут речь идет или о селе Астрахани Лаишевского уезда (русское село), или же о городе Астрахани. В любом случае, упоминание в легендах Астрахани заслуживает внимания. Дело в том, что в памяти жителей с.Карабаян (Богородское) сохранились сведения об одном из их родоначальников - Исхаке, бывшем «княжеского рода», и при «взятии Казани командовавшем арскими наездниками, казаками» (335, с.122)
Общеизвестна роль ногайской конницы в последний период существования Казан­ского ханства (подробнее см.: 338, с.173-175). К тому же, с «арскими татарами» были связаны именно группы кыпчакского происхождения (88). На такую связь намекает и предание об основании с.Никифорово Чиябаш некими «Нукратау», «Кунанкози» и «Чиканай» (335, с.132). Возможно, что первое наименование связано с нукратскими татарами, вопрос о кыпчакском компоненте которых уже обсуждался. Аналогично можно трактовать и данные об основании д.Тямти (Бахты враг) татарином, вышедшим «из Бухарии» и «крещеным в Казани» (335, с.142). Наконец, согласно рассказам жите­лей с.Старая Икшурма, их предки занимались некогда разбоем, причем одного из раз­бойников звали «Ногаем» (335, с.124). Таким образом, налицо ряд фактов, говорящих об участии ногайско-кыпчакских групп в формировании как кряшен с примешинским, так и с прикамским подговорами. По-видимому, языковые различия двух подгрупп кряшен больше связаны с воздействием соседних говоров мусульманско-татарского населения (лаишевского - на примешинский подговор и мамадышского - на прикамс-кий подговор). Следует, однако, признать, что полной ясности в этнической истории кряшен с прикамским подговором еще нет. Так, необходимо констатировать, что при-камские кряшены были самостоятельными в культурно-бытовом отношении от сосед­них татар-мусульман. Во всяком случае, летние праздники (типа джиена) у них были «замкнуты» в своей среде. Правда, Н.Б.Бургановой было высказано мнение, что до крещения часть прикамских кряшен, возможно, входила в общую джиенную систему с татарами-мусульманами (333, с.55). Но эту точку зрения пока нельзя считать доказан­ной. Кроме того, среди прикамских кряшен население отдельных селений отличается своеобразием. Так, по языку выделяются кряшены д.Крещеный Пакшин (пакшинский подговор). Ф.С.Баязитова установила, что предки их переселились из района прожива­ния татар-мишарей в Западном Закамье, в том числе и крещеных (чистопольская груп­па). Именно поэтому в языке жителей этого селения наблюдается переплетение осо­бенностей, характерных для мишарского и среднего диалектов (62, с.24-25). В этно­культурном отношении жители д.Крещеный Пакшин несколько отличаются от осталь­ных прикамских кряшен и имеют тяготение к кряшенам елабужского этнокультурного района. Имея в виду, что переселенцы из Чистопольского уезда Казанской губ. (креще­ные мишари?) участвовали в формировании населения и некоторых других деревень прикамских кряшен (например, с.Богородского (Карабаян) - см.: 337, с.98-99), жителей д.Крещеный Пакшин мы склонны считать частью прикамской подгруппы. При этом очевидно наличие переходных черт в культуре населения д.Крещеный Пакшин.
Определенными этнокультурными особенностями отличаются и крещеные татары, населявшие часть Мамадышского уезда, прилегавшего к р.Вятка (это жители следую­щих деревень: Старого и Нового Мочалкино (Мочального Озера), Комаровки, Лыяшия (Уткино), Зюрей, Дюсметево, Крещеной Ерыксы (Кумызанбаш), Васильеве (Эжмэк). Упоминаемая Ф.С.Баязитовой в числе селений привятских кряшен д.Нов.Кумызан (62, с.25), была на самом деле населена татарами-мусульманами. Характерной особеннос­тью привятских кряшен является их близость в этнокультурном отношении к елабуж-ским кряшенам (подробнее см.: 26, с.106, 108, 113-117, 124, 142, 157). В языковом отно­шении привятские кряшены выделяются в самостоятельную единицу - они являются носителями вятского подговора в составе заказанского говора (62, с.25). По языковым параметрам данная группа имеет некоторую двойственность. С одной стороны она об­наруживает близость с елабужскими кряшенами (например, замещением в ряде слов «g»˜«3» - см.: 62, с.63). С другой стороны, привятским кряшенам присуще активное употребление интердентального «d», что не типично для елабужских кряшен (60, с.25, 31). Соответствием «g»˜«3» привятские кряшены в языковом плане не выходят за рам­ки тех говоров (пришошминского и мамадышского) татар-мусульман, которые рас­пространены в восточной половине Заказанья (62, с.63). Что касается активного интер­дентального «d», то оно относится к числу существенных признаков соседнего мама-дышского говора (75, с.6). Материалы диалектологов, таким образом, могут свидетель­ствовать о близости этнических истоков привятских кряшен и носителей мамадышско-го говора. О том же, по-видимому, говорит и вхождение некоторых селений привятс-ких кряшен (например, д.Дюсметово) в общую джиенную систему с татарами-мусуль­манами (333, с.47; 75, с.27), для которых характерен мамадышский говор. Историчес­кие данные подкрепляют данную точку зрения. Так, по преданиям жителей д.Зюри, их предки выселились из д.Ст.Зюри (335, с.123). Жители последнего селения -татары-му­сульмане, являющиеся представителями мамадышского говора. Другое селение при-вятских кряшен - Васильево, было основано выходцами из д.Ишкеево (335, с.120), тоже татаро-мусульманского селения Мамадышского уезда.
Что касается этнокультурной близости рассматриваемой подгруппы к елабужским кряшенам, она может быть объяснена историческими причинами. Например, по данным ландратской переписи 1715 г. селения привятских кряшен относились к сотне, куда вхо­дили и жители кряшенских деревень, расположенных на левом - елабужском берегу р.Вят-ка (339). Очевидно, с одной стороны в данном случае мы имеем результат постепенного переселения заказанских кряшен в восточном направлении (в том числе и за р.Вятку). Нос другой стороны, ко времени переселения этого населения, территория будущего Ела-бужского уезда уже, скорее всего, была заселена тюркскими группами, частью со второй половины XVI в. также крещеными, которые и оказали влияние на переселенцев. Поэто­му привятскую подгруппу можно считать близкой к елабужской, хотя и самостоятель­ной этнокультурной единицей. Эти кряшены фактически являлись переходной этнокуль­турной общностью от кряшен казанско-татарского района к елабужскому району.
Крещеные татары Елабужского уезда Вятской губ., несмотря на то, что по языко­вым особенностям они близки к восточнозакамским кряшенам (статус их языка - ела-бужский подговор в составе нижне-прикамского говора - 62, с.31-33), в силу ряда эт­нокультурных особенностей были определены нами в качестве самостоятельной - ела-бужской этнографической группы. Исследователи подчеркивают участие в их форми­ровании финно-угорского (удмурты, марийцы) компонента. Но не это самое главное при их характеристике. Дело в том, что эти кряшены считаются коренными жителями Елабужского уезда. Об этом можно заключить и из баитов. Так, в известном «баите о Елабуге» говорится о том, что в период присоединения «Елабуги» (Алабуга) к Русско­му государству, были крещены Саралы и Сейтяк (или Сейтякбек) (340, с.127). Некото­рые из этих антропонимов (например, Сейтяк) сохраняются до настоящего времени в виде топонимов (д.Сейтяково в Елабужском уезде, населенная крещеными татарами). Кроме того, можно предположить, что на территории Елабужского уезда жили тюрки-зированные угорские группы (79, с.52-54; 94, с.78-79). Возможно, именно участие этих групп в сложении елабужских кряшен и придает им этнокультурную специфику (по нашему мнению, сходство их культуры с культурой южных удмуртов связано с этим же обстоятельством - в состав последних явно вошли угры (См.., например: 341; см. также дискуссию об этнониме гайна у удмуртов (342, с.40-41; 343; 105, с.341).
Порым, Тулабай (62, с.31). Кряшены, кроме того, в Елабужском уезде жили еще в деревнях Ибраш, Тогаево, Нов.Гришкино, Гаранькино, Ниж.Тыловой, Ямушан Ключ, Балдейка, Боисо-во, Бол.Еловое (Архангельское), Мал.Еловое, Мал. Шурняк, Ниж.Куклюк, Студеный Ключ, Атияз, Нов. и Среднее Утяганово, Максимово, Ашпайкино, Сейтяково, Шарберде, Паново, Рождественское (Мещеряково).
Верх., Сред. и Новый Багряж, Поповка, Большие Аты, Чабья, Мал.Ерыклы, Балчиклы, Клят-ли, Кашаево, Наримановка, Байданкино, Верх.Юшады, Старый Мелькен, Кадряково, Ляки, Крещ.Шуран, Усы (последняя деревня относится к Белебеевскому уезду).
Восточнозакамская подгруппа крещеных татар (Мензелинский и Белебеевский уезды Уфимской губ.) в составе казанско-татарского района занимает особое поло­жение. По языковым данным они объединяются с кряшенами елабужского этнокуль­турного района в одну группу с нижнеприкамским говором (62, с.14). Правда, в рам­ках данного говора восточнозакамские кряшены обособляются как носители челнин-ского и бакалинского подговоров (62, с.31-33): первый распространен в 22 селени­ях Мензелинского, а второй - в 7 Белебеевского уездов Уфимской губ. (62, с.32-
33,35). Их специфика заключается в том, что по отношению к другим подгруппам, выявленным в рамках казанско-татарского района, они образуют вторичную подгруп­пу. В историческом плане они являются выходцами из районов проживания различ­ных подразделений кряшен казанско-татарского района. Кроме того, в их формиро­вании участвовали и переселенцы из среды елабужских кряшен. Таким образом, вос-точнозакамские кряшены во многих отношениях являются смешанными (характер­ная черта вообще всех подразделений татар в Приуралье).
По имеющимся историческим документам, наиболее раннее упоминание двух селе­ний (деревни Ляки и Багряж) восточнозакамских кряшен в Уфимском уезде относится к 1676 г. (26, с.23; 62, с.29). Причем д.Ляки была основана переселенцами из д.Юкачи Мамадышского уезда. Миграция в Восточное Закамье вряд ли началась ранее проведе­ния Закамской линии в 1652-1656 гг. (66, с.65-66). Некоторые другие селения, напри­мер, д.Наримановка и д.Чабья, были также основаны выходцами из Мамадышского уезда (62, с.32). Мигранты из сел Карабаян, Ст.Икшурма (Мамадышский уезд) и Янце-вары (Лаишевский уезд) положили начало д.Мелькен (62, с.30). Судя по тому, что жены кряшен селений Мелекес и Айталан были из деревень Зюрейской и Арской «дорог», эти деревни также были созданы переселенцами из Предкамья (62, с.30). Ю.Г.Муха-метшин приводит предания о переселении предков кряшен в д.Налим из «Казанского царства», а в д.Ниж.Чыршылы - «из под Казани» (26, с.23). В целом о таком же направ­лении миграции кряшен говорят и другие факты. Так, обнаруживается повторение многих названий населенных пунктов восточнозакамских кряшен в названиях селений Предкамья: Кабан-Бастырык и деревни Кабан недалеко от г.Казани; Большие Аты и деревни Аты в Казанском уезде; Мал.Ерыклы и Ерыкса в Мамадышском уезде; Нов.-Маты (Арняш) и деревни Арняш в Мамадышском уезде; Утарово и д.Атар (Утар) Ка­занского уезда и т.д. Кроме того, по переписи 1715 г. Арская и Зюрейская «дороги» Казанского уезда имели продолжение в Восточном Закамье, включая и населенные пункты кряшен (344; 345). Это, по нашему мнению, связано с направлением миграци­онного потока из правобережья Камы в районы Восточного Закамья. Этнокультурная близость восточнозакамских кряшен к остальным подгруппам казанско-татарского района возникла именно на основе участия выходцев из Предкамья в формировании кряшен Восточного Закамья. В то же время часть восточнозакамских кряшен имеет общность и с елабужскими кряшенами, что также объясняется переселением после­дних в Восточное Закамье (кстати, статус двух подговоров - челнинского и елабужско-го, в пределах единого - нижнеприкамского говора, свидетельствует о былых истори­ческих связях указанных подгрупп кряшен).
Крещеные татары Белебеевского уезда Уфимской губ. среди восточнозакамских кряшен несколько выделяются. Объясняется это, главным образом, тем, что бака-линские кряшены до 1842 г. были ближайшими соседями нагайбаков, в ряде случаев населяя с ними одни и те же деревни. В отличие от нагайбаков, которые в XVIII в.
назывались «старокрещеными казаками», их соседи - будущие бакалинские кряше-ны в XVIII в. были ясачным населением - «старокрещеным» или «новокрещеным». Они, судя по материалам XVIII в., из селений Уфимской губ. по мере крещения в ряде случаев переводились в ведомство Нагайбацкой крепости (346, л.530,657). При­чем «новокрещены» часто были из тептярей; ясачных «старокрещен» иногда называ­ли «татарами» (но не всех). В конце XVIII в. между старокрещеным служило-казачь­им (будущие нагайбаки) и ясачным ново- и старокрещеным (из «тептярей» и «та­тар») населением поддерживались довольно интенсивные брачные связи (347). Фак­тически до начала 40-х гг. XIX в. в районе Нагайбацкой крепости шел процесс фор­мирования одной из локальных групп кряшен. Однако после переселения нагайбаков на восток ситуация в этом районе изменилась. Возможно, на опустевшие земли на-гайбаков были переселены крещеные татары из других районов, например, Казанс­кой губ. (62, с.35). Но основная часть кряшен бакалинской группы отмечалась в рай­оне Нагайбацкой крепости уже в XVIII в. (181). Причем население 5 деревень (Бузю-рово, Новые Маты, Новое Иликово, Курчеево и Утарово) тогда считалось «ясачными старокрещеными татарами»; в деревнях Умирово и Ахманово совместно со старо­крещеными казаками жили «новокрещеные татары»; в селениях Балыклы, Бакалы, Старые Маты и Шарашлы отмечаются «новокрещеные тептяри» (в последних трех -наряду с казаками). Лишь в двух деревнях (Старое Азмеево и Базгия) этнический состав жителей имел определенные своеобразия. Население первого селения в конце XVIII в. состояло из «башкир», тептярей и крещеных марийцев. После ухода нагай-баков сюда переселились крещеные татары и чуваши - носители челнинского подго­вора из нескольких селений кряшен Мензелинского уезда. А марийцы в начале XX в. выселились в отдельное село (62, с.36). Население д.Базгия в конце XVIII в. в боль­шинстве своем считалось «новокрещеными чувашами», частично - «новокрещеными татарами». Там жили и старокрещеные казаки (181). Вплоть до начала XX в. в дерев­не деление на «татар» и «чуваш» сохранялось. В преданиях жителей селения отмеча­ются и роды «мари» и «мордва», но их было немного. Родным языком всех групп населения д.Базгия является татарский (62, с.37).
Итак, бакалинские кряшены являются довольно смешанной в этническом отноше­нии подгруппой. Основу их, несомненно, образовали «старокрещеные татары», скорее всего, выходцы из Предкамья. Но в их состав вошли как крещеные тептяри, так и пред­ставители других народов Поволжья (главным образом, ассимилированные татарами чуваши, отчасти - мордва и марийцы). Нельзя также не отметить определенную роль в формировании группы бакалинских кряшен и мишарей (как сообщает Ф.С.Баязитова, предки кряшен из д.Нов.Балыклы считались «тюменцами» твмэннэр, то есть были мишарями - 62, с.36). Последнее указывает на возможность участия в сложении бака-линских кряшен групп, близких к чистопольским кряшенам (недаром носители заинс-кого подговора входят в состав кряшен с нижнеприкамским говором). Но более всего бакалинские кряшены, конечно, испытали воздействие нагайбаков. Однако культура последних не выходит за рамки культуры казанских татар (и кряшен в том числе). Не исключено, что в состав группы бакалинских кряшен в дальнейшем придется вклю­чить еще некоторое число кряшен, живущих в Республике Башкортостан. Это населе­ние 4-х селений (Надырово, Минеуз Вотский, Шидали Вотские, Юлдашево Верхнее или Новый Киргиз) бывшего Бирского уезда Уфимской губ. В формировании населе­ния указанных деревень активную роль сыграли удмурты (по-видимому, к настояще­му времени ассимилированные). Пока жители этих селений не были объектом специ­альных этнографических и лингвистических исследований.
Таким образом, в рамках казанско-татарской группы кряшен можно выделить 4 подгруппы: северную - Малмыжский уезд Вятской и часть Мамадышского уезда Ка­занской губерний; южную -Лаишевский и Мамадышский уезды Казанской губ.; вос-точнозакамскую - Мензелинский и Белебеевский уезды Уфимской губ.; юго-восточ­ную, которая занимает переходное положение между елабужскими и казанско-татар-скими подгруппами. В их формировании участвовали разные этнические компонен­ты: в северной подгруппе большую роль сыграли финно-угорские, в южной - кып-чакско-ногайские. Восточно-закамская подгруппа сложилась на базе смешения вы­ходцев из этих двух подгрупп при участии елабужских кряшен, других народов По­волжья (марийцы, удмурты, чуваши). Важно подчеркнуть, что этнографические под­разделения казанско-татарской группы кряшен во многом повторяют деления, суще­ствующие в рамках субэтноса казанских татар. Так, южная подгруппа кряшен соот­ветствует южной же подгруппе центральной группы казанских татар; восточно-за-камская в целом соответствует северозападной подгруппе тептярско-башкирской группы; северная подгруппа в основном находится на территории северной подгруп­пы центральной группы, хотя и выходит за ее территорию (например, локализуясь частично и в ареале восточной подгруппы той же группы); юго-восточная подгруппа частично оказывается в рамках юго-восточной же подгруппы центральной группы казанских татар. Все это, на наш взгляд, говорит о генетическом единстве кряшен казанско-татарской группы с татарами-мусульманами. Наличие финно-угорского и кыпчакско-ногайского компонента в составе кряшен не противоречит нашему выво­ду - указанные группы вошли и в состав татар-мусульман.
Следующая группа - молъкеевские кряшены - населяют 9 деревень - Молькеево, Хозесаново, Суринское или Янгозино, Нижний или Старый Кырбаш, Большое Тя-бердино, Старое Тябердино - в Цивильском и Баймурзино, Полевая Буа, Старый Кырбаш - в Тетюшском уездах Казанской губ. По вопросу об их формировании выс­казывались различные точки зрения. Некоторые дореволюционные авторы полага­ли, что представителей этой группы надо рассматривать как отатарившихся чувашей (348, с.6; 349, с.14; 350, с.127). Другие предпочитали видеть в них татар, испытавших чувашское влияние (351, с.39-40; 352, с.223-225; 353, с.245-246; 354, с.1038; 69, с.46), или считали, что в сложении молькеевских кряшен участвовали как чуваши, так и татары (355, с.436-438). Своеобразное мнение высказал Н.И.Воробьев. Он полагал, что молькеевские кряшены возникли «из одного общего болгарского корня» - обще­го для татар и чувашей того периода, когда процесс этнической дифференциации этих двух этносов еще не был завершен (356, с.4).
К началу XX в. этноконфессионим «кряшены» у представителей молькеевской груп­пы был уже укоренившимся (349, с.14; 357, с.22-23). Даже жители 20 дворов язычни­ков из д.Ст.Тябердино предпочитали в 1920-х гг. именовать себя «некрещеными кря­шенами» (358, с.10). Однако в 70-х гг. XIX в. Н.И.Золотницкий писал, что молькеевцы «сами себя называют чувашами» (352, с.223). Да и в некоторых документах 30-х гг. XIX в. молькеевских кряшен именуют «чувашами» (359). В то же время в 80-х гг. XVIII в. молькеевцы были известны просто как «новокрещены» (354, с.1039).
В чем же причина функционирования у молькеевских кряшен разных этнонимов? Относительно появления у представителей данной группы этнонима «чуваши», Н.И.Зо­лотницкий высказывал следующее предположение: «по...рассказу местного жителя, название этих крещеных татар чувашами произошло от того, что крестившее их духо­венство, затрудняясь в истолковании им христианских догматов и в видах отчуждения их от татар-мусульман, внушало им, что посредством крещения они перестали быть татарами и обратились в чувашей» (352, с.223). Но исторические источники позволяют дать иную трактовку этому вопросу. Так, в 1762 г. группа молькеевских кряшен была зафиксирована как разноэтническое население: одна их часть - жители деревень Бай-мурзино, Полевая Буа, Старый Кырбаш и Молькеево была переписана как «новокре­щеные татары», а другая - жители селений Хозесаново, Суринское, Нижний Кырбаш, Большое и Старое Тябердино - как «новокрещеные чуваши» (360; 361). Кроме того, 6 душ мужчин из д.Баймурзино, оставшихся некрещеными, в документе определены «ясачными татарами», а несколько семей (видимо, язычников) из Большого и Старого Тябердино именуются «ясачными чувашами». Еще более четкую картину этнического состава молькеевцев дают материалы, относящиеся к 1744 г. Эти данные ценны тем, что показывают разнокомпонентность молькеевцев в самом начале их христианизации (последняя, начавшись в 1740-х гг., завершилась к 60-м гг. XVIII в. - 354, с.1040; 361; 362). По II ревизии (1744 г.) жители деревень Баймурзино, Полевая Буа, Ст.Кырбаш, Молькеево названы «татарами» (в последнем отмечены и «новокрещеные»); в д.Хозе-саново часть населения именуется «татарами», а часть «чувашами»; население Старо­го, Большого Тябердино, Янгозино и Ниж.Кырбаша было переписано как «чуваши» (в последних двух отмечены и «новокрещеные чуваши») (363).
Культурологические материалы подтверждают наличие у молькеевских кряшен чувашского компонента (358, с.101; 352, с.225; 350, с.126-127; 364, л.5). Но у них имеется и «татарский» компонент. Начнем с того, что молькеевские кряшены, упот­реблявшие те же самые вещи, что и чуваши, далеко не всегда называли их термина­ми, принятыми у чувашей (скажем, сходный головной убор у чувашей назывался сарбан, а у кряшен - тастар - см.: 358, с.103; 33). И «язычество» молькеевских кря-шен было весьма своеобразным, о чем знаток их культуры Г.А.Филиппов писал: «...вместе с мусульманами крещеные татары праздновали пятницу, также почитали и другие их праздники и посты, по-мусульмански творили молитву, приглашали к себе мулл читать намазы, ели конину, носили на голове тюбетейки и вообще весь татарс­кий костюм» (354, с.1039). Иногда аналогичное наблюдение делалось по отношению к жителям отдельных деревень молькеевцев (355, с.438; 354, с.1038; 364, л.6). Заслу­живает внимания и отношение молькеевских кряшен к мусульманским кладбищам и могилам. Известно, что поблизости от Хозесаново, Молькеево и Ст. Тябердино име­ются старинные мусульманские кладбища (354, с.1038; 358, с.101). По преданиям, там похоронены основатели трех указанных выше деревень (363, с.462-464). Жители Молькеево и Хозесаново ходили на эти кладбища поклоняться могилам своих пред­ков. Наконец, среди части молькеевцев бытует предание о существовании у них в прошлом мечетей (358, с.101; 69, с.43; 354, с,1038). Все это свидетельствует в пользу точки зрения о существовании у молькеевских кряшен татарско-мусульманского ком­понента. Но вопрос об этнических истоках его достаточно сложен.
Некоторые исследователи высказывали мнение, что в молькеевских кряшенах надо видеть крещеных мишарей - «мещеряков» (351, с.39-40; 355, с.438), хотя другие ав­торы приводили данные, которые противоречат этому мнению (352, с.226; 358, с.101; 353, с.248). Тем не менее, говор молькеевцев, по ряду признаков сближаясь со сред­ним диалектом татарского языка и чувашским языком, в целом относится к западно­му (мишарскому) диалекту (17, с.43,46; 69, с.48,52,82,88,96). Существуют и другие факты, говорящие о связях молькеевских кряшен с мишарским субэтносом. С ми-шарской этнокультурной традицией можно, скорее всего, связывать следующие эле­менты материальной культуры молькеевских кряшен: оформление продольных швов рубах красными полосами (из кумача); наличие у рубах отложного воротника; при­менение накосника - чеч бау; распространенность женских головных уборов такъя и тастар (358, с.103). Кроме того, к этой же традиции, по нашему мнению, относится и характерный для молькеевских кряшен обряд свадебного причитания невесты -кыз жыруы (366, с. 213; бытование этого обряда у мишарей отмечали Р.Г.Мухамедо­ва и М.Н.Нигмедзянов - см.: 25, с.163; 367, с.100-101).
Однако вывод о мишарском происхождении татарской части молькеевцев нуждает­ся в уточнении. Во-первых, в чувашском языке имеется древнемишарское наслоение, объясняемое Р.Г.Ахметьяновым как результат проникновения в этнический состав чу­вашей мишарского элемента (368, с.86,204). Следовательно, мишарское влияние на язык молькеевских кряшен могло быть оказано и через их чувашский компонент. Тем более, что поблизости от молькеевцев была д.Б.Ерыклы (второе название Можарка), с населе­нием, представлявшим из себя не то татар, не то чувашей (350, с.127). Да и у северной группы мишарей обнаруживаются следы ее взаимодействия с чувашами (25, с.193; 368, с.234). Во-вторых, существуют факты, затрудняющие отождествление «татарского» компонента молькеевцев с позднейшими мишарями. Согласно одной из версий исто­рических преданий, записанных в д.Хозесаново, она была основана татарами из «поро­ды» некоего Улъбия˜Улбия, переселившегося «со стороны Чистая». Обращает на себя внимание имя Ул (улъ)би. Известно, что в 1552 г. пригород Казани оборонялся под руководством ногайского военачальника Улу-бея (338, с.194. Возможно, что это ти­тул). Далее. В свое время А.Пчелов зафиксировал сведения о том, что предки некото­рых жителей д. Баймурзино переселились из д.Токаево Цивильского уезда Казанской губ. (350, с.126). В той же деревне и нам приходилось слышать о приходе некоего Морза бабая (Байморзы) из деревни Эре (Эре - другое название д.Токаево). В то же время в непосредственной близости от последнего селения - в д.Кугеево, обнаружено шеджере, центральная линия которого выглядит так: Казан бик - Кугай бий - Исанбу-лат - Сулейман - Акбатыр -Зайни - Ахмади - Султан - Амир - Хайбулла - Адиятулла (369, с.37). Обращает на себя внимание близость Казан бика к имени предка части молькеевцев КузяХасан бия (о последнем подробнее: 354, с.1038; 353, с.246). М.И.Ах-метзянов начальную часть шеджере датирует концом XIV в. Не исключено, что эта родословная связана с кыпчакско-ногайским миром. Поэтому, «татарский» компонент молькеевских кряшен может восходить и к золотоордынско-тюркскому населению.
Необходимо учесть еще один аспект проблемы. Дело в том, что до христианиза­ции чувашей (первая половина XVIII в.) в пограничной зоне между ними и татарами существовала весьма своеобразная этническая ситуация. К.Насыйри эту ситуацию описывает так: «мусульмане (имеются в виду татары - Д.И.) были очень тесно связа­ны с чувашами, многие из которых впоследствии перешли в мусульманскую веру. За чувашей выдавали дочерей, у них брали девушек в жены» (370, с.46). Не исключено, что в контактной зоне этнодифференцирующим признаком выступала религиозная принадлежность: мусульмане были «татарами», а язычники - «чувашами». Следова­тельно, под «мусульманами» могли скрываться и мусульманизированные чуваши. Во всяком случае, жители д.Ст.Тябердино до крещения считались «чувашами», но в своих преданиях о предках говорили как о мусульманах (354, с. 1038).
Этнические границы между «чувашской» и «татарской» частями молькеевских кряшен и даже между кряшенами и соседними чувашами в XIX - начале XX вв. были весьма размытыми. В.К.Магницкий сообщает, что «татарско-чувашские девушки (молькеевские кряшенки - Д.И.) свободно выходят замуж за местных чуваш» (353, с.281). В начале XX в. А.Пчелов указывает: «...жены у многих (молькеевских кряшен - Д.И.)...чувашки из соседних чувашских приходских деревень» (350, с.127). Анало­гичная картина сохраняется по настоящее время (33). Смешанные браки влияли и на этноязыковую ситуацию. Н.И.Золотницкий пишет: «...вообще чуваши тамошней ме­стности, как живущие смежно, а иногда и смешанно с крещеными татарами, свобод­но говорят по-татарски» (369, с.2). Кряшены, в свою очередь, знали чувашский язык, особенно мужчины (369а, с.2; 355, с.438; 353, с.248; 348, с.6).
Итак, группа молькеевских кряшен сформировалась на стыке этнических общнос­тей мишарей, казанских татар и чувашей; у последних двух общностей в районе этно-контактной зоны имелся, вероятно, булгарский этнический компонент. Под мишарс-ким компонентом, в данном случае, надо понимать, скорее всего, кыпчакско-ногайс-кие группы. После принятия христианства создались дополнительные условия для ин­тенсификации этнического смешения разных компонентов, что привело к внутригруп-повому сплочению. Несмотря на то, что конфессиональный фактор разъединил моль-кеевцев с татарами-мусульманами и стимулировал их контакты с чувашами, они со­хранились как часть татарского этноса. Этому способствовала как их татароязычность, так и, в большей мере, наличие собственно «татарского» компонента.
Численность молькеевских кряшен была небольшой (см. Таблицу 6).

Годы 1719 1744 1762 1796 1833 1857 1897 1907 1926
Численность, в тыс.чел. 1,8 1,9 1,7 2 2,5 3,2 5,9 7,7 7,4
Таблица 6. Динамика численности молькеевских кряшен в XVIII - начале XX вв.
Источники: см. в 33, с.17.
Как видно из таблицы, молькеевцы в XVIII - нач.ХХ вв. образовывали устойчи­вую группу. В первой половине XVIII в. «чуваши» составляли 60 %, а «татары» - 40% молькеевцев. Хотя надо признать, что учитывая тесную связь этих двух компонен­тов, такое деление является несколько условным. Тем не менее, лишь к середине XIX в. консолидация этих компонентов приобрела более или менее завершенный харак­тер. Исходя из соотношения «чувашской» и «татарской» частей молькеевцев можно полагать, что татарами к началу XX в. были ассимилированы 4-5 тыс. чувашей. Но в то же время следует подчеркнуть, что процесс формирования молькеевских кряшен не сводится к ассимиляции и несколько напоминает завершающую стадию начаших-ся еще в период средневековья консолидационных процессов. Поэтому, несмотря на выделение в XVIII в. у молькеевцев разных компонентов, мы сочли возможным рас­сматривать их как единую группу.
Начало образования группы чистопольских кряшен - не ранее второй половины XVII в. (26, с.24). По ландратской переписи 1715 г. упоминаются деревни Чюрабатырово, Бе­лая Гора (поч. Куланов) и Балчиклы (Баран) (304). В материалах III ревизии (1762 г.) фигурируют еще селения Сосновый ключ, Верхняя Вахта (Багана), Тавели (370). К кон­цу XVIII в. существовали все известные населенные пункты чистопольских кряшен (см.: 167; 371). Ю.Г.Мухаметшин отмечает, что население ряда деревень чистопольской груп­пы (Тавели, Бахты, Крещеной Елтани) в народе называлось «мишарскими кряшенами» -мишэр крэшеннэре (26, с.24). Ф.С.Баязитова также сообщает об участии мишарей в сло­жении рассматриваемой группы (62, с.40). Однако в документах XVIII в. жители некото­рых деревень чистопольских кряшен были известны и как чуваши. Например, в 1715 г. население д.Чюрабатырово считалось чувашами (304). Несколько позже они стали запи­сываться «новокрещеными чувашами» (371), «крещеными» (370а), а в конце XVIII в. были уже известны как «старокрещеные ясачные татары» (371). По преданиям, часть кряшен д.Ишалькино происходила также от чувашей (26, с.165). Действительно, в конце XVIII в. более половины жителей этой деревни числились «крещеными ясачными чува­шами» (остальные являлись татарами) (371). Часть чувашей в д.Ишалькино сохранилась до сих пор (см.: 62, с.40). В д.Назаровка (Бугульминский уезд Самарской губ.), жителей которой наряду с населением д.Федотовка того же уезда Ф.С.Баязитова причисляет к кряшенам с чистопольским говором (62, с.40), в конце XVIII в. кроме «старокрещеных татар» также жили «новокрещеные чуваши» (164). Не исключено, что при основании некоторых из деревень чистопольских кряшен участвовали и выходцы из среды кряшен Предкамья (26, с.24; 62, с.40). Однако, судя по языку чистопольских кряшен, в их форми­ровании основную роль сыграли мишари или близкие им группы (например, население, идентичное «чувашскому» компоненту молькеевских кряшен).
Нагайбакская группа кряшен в конце XIX - начале XX вв. населяла 11 деревень в Оренбургской губ.: Требия, Кассельский, Остроленский, Парижский, Фершампену-аз, Астафьевский - в Верхнеуральском уезде, Поповка, Варламово, Краснокаменс-кий, Болотово, Ключевский 2-й - в Троицком уезде. Кроме того, в селениях Нежинс­ком, Ильинском Оренбургского и Аллабайтальском, Гирьяльском Орского уездов нагайбаки отпали в мусульманство. О происхождении нагайбаков высказывались разные мнения. Одни исследователи связывали их с крещеными ногайцами (373, с.22), а другие - с крещеными казанскими татарами (374, с.285; 64, л.3; 64, с.65-66). Но и те авторы, которые придерживаются последней точки зрения, не отрицают возможнос­ти участия ногайского компонента в формировании нагайбаков (см. также 120, с.12-13). Лишь П.И.Рычков в середине XVIII в. отметил, что нагайбаки были крещены «из магометан» и «из идолопоклонников» (148, с.381). Он же сообщил о переселении в деревни нагайбаков небольшого числа выходцев из Средней Азии и сопредельных территорий-крещеных «азиатцев» (148, с.136-137).
Первое упоминание в документах будущих нагайбаков относится к 1726 г., когда кунгурский бургомистр Юхнев сообщил, что по Казанской дороге Уфимского уезда живут «новокрещеные 25 деревень при блаженной памяти царе Иване Васильевиче» (375). О них же метрополит Сильвестер в 1729 г. указывал: «...а иные новокрещеные деревни имеются между бусурманскими деревнями и за Камаю рекою близ башкир, а иные и в селитьбах с башкирами живут» (376, с.52). Чуть позже один из чиновников Уфимской провинциальной канцелярии писал: «А издревле имелись в Уфимском уезде новокрещены около 1500 душ, жительство имели в оном уезде на Казанской, Осинс-кой и Сибирской дорогах в разных деревнях с башкирцами и с татарами» (253, с.558). Основная часть этих кряшен, по-видимому, проживала на территории Казанской «до­роги» Уфимского уезда (377, л.97-457). Кряшены были ясачным населением, но в 1736 г. их положение изменилось: согласно указу, «уфимских новокрещеных, за их верную службу» было велено «определить в службу казацкую, и служить им по Мен-зелинскому и по строящимся новым городкам в вершинах Ицких и между Уфы и Мензелинска и ясак с них снять» (378, с.193). Обустройство кряшен выглядело так: «...в 1736 г. Кириллов... построил на р.Ик городок называемую Ногайбацкую кре­пость (так в тексте - Д.И.), где имеется командир из штаб-офицеров и для обучения их священник, в котором их собрал с женами и детьми... Сложа с них положенный ясак, определил их в казачью службу и отведено им пахотных земель и сенных поко­сов...угодьи довольно без всякой платы из башкирских земель, как служили при той крепости... После того указу...расселены из оной крепости по прежнему в разные до­роги и деревни... И происком своим...выходили указ из Казанской духовной консис­тории и построили церковь на Казанской дороге в д.Бакалах». Далее, автор докумен­та К.Ураков предлагал: «...помянутых новокрещеных собрать в...крепость или пере­вести по линии с женами и детьми и поселить в новостроящуюся с протчими...каза­ками, ибо из них справных, доброконных по списку состоит 800 человек» (253, с.558-559). Что и было, вероятно, сделано. Во всяком случае, П.И.Рычков уже пишет сле­дующее: «Нагайбак или Нагайбацкая крепость...по Большой Московской дороге... , а от Мензелинска 64 версты В окружении сей крепости издавна двоякого состоя-
ния люди находились, а именно: новокрещеные и иноверцы. Что до первых... , то
их...пристойнее бы старокрещеными именовать. Ибо они как сами о себе сказывают,
да и по делам довольно значится, еще во время царя Иоанна Васильевича из магоме-
тан, а паче из идолопоклонников, восприняли святое крещение» (148, с.380-381). Тогда
эти «служилые казаки» жили в Нагайбакской крепости, селе Бакалах и 11 деревнях.
По данным за 1760 г., приводимым Ф.М.Стариковым, это были следующие деревни:
Большие и Малые Усы, Дияшево, Новая, Балыклы, Акманово, Сарашлы, Килыво,
Илечово, Кастеево, Маты - 120, с.13). По V ревизии (1795 г.) упоминаются практи-
чески те же селения (лишь написание названий некоторых деревень несколько иное):
Старые Усы, Старое Зияшево, Новое Юзеево, Ахманово, Шерешлы, Старое Килеево,
Старое Илеково, Старое Костеево, Старое и Новое Умерово. Население же дд.Балык-
лы и Маты названо просто «казаками», без указания на то, что они были крещеными
(181). Очевидно, они и не были кряшенами.
В этих деревнях нагайбаки жили до 1842 г., то есть до переселения их в Оренбур­гский, Верхнеуральский и Троицкий уезды Оренбургской губернии (62, л.1).
К середине XIX в. самоназвание «нагайбаки» уже закрепилось за представителя­ми этой группы (373, с.22). В Оренбургском уезде нагайбаки попали в окружение татар-мусульман (в том числе и казачьего сословия) и начали быстро сближаться с ними. (62, л.53). В 1910 г. нагайбаки Оренбургского уезда, стремясь обосновать свой переход в мусульманство, писали: «... в прошлом веке прадеды мои, будучи в числе других магометан-казаков, принудительно присоединены к православию, тайно про­должали исповедовать магометанскую религию» (379, л.53). В других их прошениях о разрешении перейти в мусульманство, говорится: «предки их...были мусульмане... (или татары - Д.И.), крещеные при покорении Казани» (379, л.252-252об.). В итоге, к началу XX в. нагайбаки Оренбургского уезда отпали в мусульманство. (О переходе нагайбаков в мусульманство см. также: 380, л.129, 205). В настоящее время они прак­тически не выделяются из состава татарского населения окрестностей г.Оренбурга, хотя память о том, что их предки были нагайбаками, сохранилась (381, с.79).
Итак, формирование нагайбаков как особой этнографической группы было обус­ловлено длительным пребыванием в составе казаков - то есть как самостоятельного сословного образования. Вместе с тем, в их обособлении определенную роль могла сыграть и специфика этнической истории, в частности, участие в сложении нагайба-ков ногайского компонента. Впервые об этом заявил П.И.Небольсин. При этом он опирался на мнение астраханских татар, которые считали, что «нагайбаки пошли от нескольких семей ногайцев белой кости» (373, с.22). Однако это утверждение сильно напоминает результат народной этимологии, возникшей путем толкования этнонима нагайбак (нагайбэк, то есть ногайский князь, отсюда - знать, белая кость и т.д.). Но еще П.И.Рычков полагал, что название Нагайбакской крепости происходит от назва­ния деревни, а последнее - от имени башкирина, у которого на месте этого селения была летовка (148, с.380). Хотя позиция П.И.Рычкова и может быть оспорена, ее мы не можем не принимать во внимание.
Другой факт, касающийся «ногайского» происхождения нагайбаков, был приве­ден Е.А.Бекетовой (она сама была из нагайбачек). Она, ссылаясь на документ, имев­шийся на руках одного из нагайбаков, приводит отрывок из него: «Казань взята ца­рем Иваном Васильевичем 1 октября 1552 г.; тогда ногаи окрестились, записались в подушный оклад и переселились на свободные башкирские земли» (64, л.1; этот до­кумент упоминает и Ф.М.Стариков - см.: 382, с.176). Но здесь нельзя упускать из виду то, что в данном документе упоминаются Уфимская губерния, Мензелинский и Белебеевский уезды. Это означает, что документ был составлен не ранее конца XVIII в. Поэтому нельзя исключить того, что составители документа записали в него уко­роченный вариант уже известного им самоназвания «нагайбак» в виде «ногай» (ну-гай). Но тем не менее, полностью от ногайской гипотезы происхождения нагайбаков отказаться невозможно. Во-первых, М.И.Ахметзянов пришел к выводу, что предки нагайбаков были связаны с с.Апазово (Заказанье) и уже при крещении этноним «на­гайбаки» был им известен. С нагайбаками он связывает и некоторые соседние с с.Апа­зово деревни (например, Кара-Дуван - 66, с.65), что наталкивает на мысль об их но-гайско-кыпчакском происхождении. Во-вторых, говор нагайбаков сходен с гово­ром заказанских кряшен (с примешинским и прикамским подговором), в формирова­нии которых ногайско-кыпчакские группы, как было отмечено ранее, сыграли замет­ную роль. Да и неоднократно подчеркнутое в преданиях происхождение нагайбаков от «арских татар» (64, л.8; 374, с.256) не противоречит тезису об участии в сложении нагайбаков ногайского (точнее, кыпчакско-ногайского) компонента

Годы 1719 1744 1762 1795 1833 1857 1897 1920 1926
Численность, в тыс.чел. 1,5 1,8 2,7 2,8 5,5 6,8 8,7 8,9* 11,2
Таблица 7. Динамика численности нагайбаков в XVIII - начале XX вв.
Источники: см. в 34. *- Сведения неполные.
Были и другие компоненты. Прежде всего, это - «азиатцы» («персиане», «аравитя­не», «бухарцы», «каракалпаки» - 148, с.136-137). Е.А.Бекетова с ними связывает та­кие известные среди нагайбаков фамилии, как Агабашев, Арапов, Карабашев (64, л.6). Возможно, что в состав нагайбаков вошли и язычники, которые были, скорее всего, финноугорского происхождения. Наконец, брачные связи нагайбаков с креще­ными тептярями, башкирами также приводили к проникновению в этнический со­став нагайбаков не только тюркского, но и финноугорского элемента, находившего­ся в их составе. На основе смешения разных по происхождению групп и образова­лось, по образному выражению Е.А.Бекетовой, «как бы особое племя» (62, л.6). Ус­воение нагайбаками особого этнонима (вплоть до 1939 г. нагайбаки в паспортах за­писывались отдельной «народностью» - 120, с.11) было связано как с этнической историей этой группы кряшен, так и длительным пребыванием их в составе казачье­го войска, а после 1842 г. также и территориальным обособлением от основной мас­сы татар, в том числе крещеных.
Численность группы нагайбаков в XVIII в. была относительно небольшой (табли­ца 7). Малые размеры группы позволили ей консолидироваться довольно быстро, тем более, что населенные пункты нагайбаков в XVIII в. были расположены доста­точно компактно. Да и на рубеже XIX-ХХ вв. нагайбаки имели такую численность, которая позволяла сохранять внутригрупповые связи.
Таким образом, в составе субконфессиональной общности крещеных татар (кря-шен) могут быть выделены 5 этнографических групп: казанско-татарская, елабужс-кая, нагайбакская, молькеевская и чистопольская. Более древней (первичной) из них является казанско-татарская группа. Она имеет поэтому и сложную структуру, со­стоящую из 4 подгрупп (северной, южной, восточнозакамской и юго-восточной). Одна из этих подгрупп (юго-восточная) является переходной (промежуточной) между ка-занско-татарской и елабужской группами. Нагайбакская группа обладает некоторы­ми признаками этносословной общности. Молькеевская группа, несмотря на позднюю дату крещения (первая половина XVIII в.), в силу особенностей этнической истории близка к типу первичных (генетических) этнографических образований.
Но в целом, из-за относительно позднего формирования самой субконфессиональ­ной общности кряшен, все структурные подразделения, входящие в ее состав, следу­ет рассматривать как поздние (вторичные) этнографические формирования.
* * *
Общий итог проведенного исследования представлен в Таблице 8. Таблица 8.
I Волго-уральские татары I


Субэтносы Субконфессиональная общность
Казанские татары Касимовские татары Тат ар ы-мишари Кряшены

ЭТНОГРАФИЧЕСКИЕ ГРУППЫ
Казанские татары Касимовские татары Татары-мишари Кряшены
Центральная Белый аймак Северная Казанско-татарская
Тептяро-башкирская Черный аймак Южная Елабужская
Юго-восточная Черные зипуны Лямбирская Нагайбакская
Пермская Бастанская Приуральская Молькеевская
Чепецкая Чистопольская
Ичкинская

Как из нее видно, в составе этнотерриториальной группы (общности) волго-ураль-ских татар (она же является ядром татарской нации) выделяются три субэтноса (ка­занские, касимовские татары и мишари) и субконфессиональная общность креще­ных татар, обладающие определенной языковой и культурной спецификой, нашед­шей отражение и на уровне группового самосознания.
Субэтнический характер общностей татар казанских, касимовских и мишарей был больше характерен для донационалъного этапа этнического развития волго-уральских татар. В процессе сложения татарской нации эти субэтнические образования постепенно трансформировались в этнокулътурные (этнографические) общности. На рубеже XIX -XX вв. этот процесс приобрел необратимый характер, хотя и не успел завершиться. Кре­щеные татары свою обособленность сохраняли дольше - не вызывает сомнений субкон­фессиональный характер кряшенского формирования даже в первых десятилетиях XX в., да и сейчас оно обладает определенным потенциалом самостоятельного развития.
Субэтносы прошли длительный путь развития и имеют сложную внутреннюю структуру, состоящую из этнографических групп, часть которых, в свою очередь под­разделялась на подгруппы.
Субэтнос казанских татар состоял из 6 этнографических групп, часть которых (цен­тральная, чепецкая, пермская) относится к числу первичных (генетических) образова­ний (по поводу пермских татар должны быть сделаны некоторые оговорки). Рядом черт формирования раннего (генетического) типа обладала и тептярско-башкирская группа. Юго-восточная группа в силу относительно позднего сложения до конца не консолидировалась и состояла из ряда внутренних более монолитных групп (татары-казаки, сеитовские татары, татары-ямщики). Ичкинская группа, также образовавшаяся достаточно поздно, в силу малочисленности была достаточно консолидированной.
Многие из этнографических групп казанских татар состояли из этнографических подгрупп, часто весьма древнего происхождения. Так, в рамках центральной группы выделяются 6 подгрупп (северная, южная, западная, восточная, приказанская, юго-восточная); чепецкой - 2 (нукратская и верхочепецкая); пермской - также 2 (северная и южная); тептярско-башкирской - 6 (западная, северо-западная, центрально-приураль­ская, юго-западная, северо-восточная, верхнеуральско-троицкая).
В составе касимовских татар обнаруживаются 4 этнографические группы: «бе­лый», «черный» аймаки, «черные зипуны» и бастанцы (бастанские татары). Однако из-за малочисленности субэтноса касимовских татар и компактности территории ее расселения, они больше напоминают этнокультурные подгруппы. Бастанская группа в этнографической структуре касимовских татар занимала обособленное положение, по ряду признаков сближаясь с мишарями. Согласно статистическим данным, среди касимовских татар группа «белый аймак» численно преобладала, хотя и ненамного.
В составе субэтноса мишарей выделяются 5 этнографических групп: северная, юж­ная, лямбирская, средневолжская смешанная и приуральская. Северная (сергачская) и южная (темниковская) относятся к типу генетических формирований. Некоторые при­знаки генетического образования имеет и небольшая по численности группа лямбирс-ких мишарей. Вторична средневолжская смешанная группа. Приуральские мишари, сложившиеся позже, должны быть отнесены к числу этносословных общностей. В пре­делах выделенных этнографических групп, не во всех, правда, очерчиваются границы ряда подгрупп: в составе южной 4 подгруппы (тениковская, восточная, западная и юго-восточная); в средневолжской смешанной также 4 (буинско-симбирская, корсунско-сенгилейская, чистопольская и ставропольская); в приуральской - 5 (уфимско-бирская, белебеевско-стерлитамакская, оренбургская, северо-восточная и зауральская). Север­ная и лямбирская группы более монолитны и не имеют внутренних делений.
Субконфессиональная общность крещеных татар состояла из 5 этнографических групп (казанско-татарской, елабужской, нагайбакской, молькеевской и чистопольской). Из них более многочисленной и древней является первая, включающая в свой состав 4 подгруппы (северную, южную, восточнозакамскую и юго-восточную), одна из кото­рых - юго-восточная - имеет переходный характер. Молькеевские кряшены близки в некотором отношении к первичным образованиям, что объясняется спецификой их этнической истории. Нагайбаки больше напоминают сословное (принадлежность к казакам) или конфессионально-сословное формирование. Однако, несмотря на учас­тие в формировании кряшен относительно ранних компонентов, практически все их подразделения имеют позднее происхождение и носят вторичный характер, что объяс­няется складыванием кряшенской общности начиная лишь со второй половины XVI в.
Чебоксаров Н.Н., Чебоксарова И.А. Народы, расы, культуры. М., 1971.
Бромлей Ю.В. Этнос и этнография. М., 1973.
Бромлей Ю.В. Современные проблемы этнографии (очерки теории и этнографии). М., 1981.
Бромлей Ю.В. Очерки теории этноса. М., 1983.
Бромлей Ю.В. Этносоциальные процессы: теория, история, современность. М., 1987.
Исхаков Д.М. Динамика численности татар в России в XVIII-начале XX вв. //География и
культура этнографических групп татар в СССР. М., 1983. С.42-64.
7. Андрианов Б.В., Чебоксаров Н.Н. Историко-этнографические области (проблемы истори-
ко-этнографического районирования) //СЭ, 1975. № 3. С.15-25.
8. Томилов Н.А. Проблемы реконструкции этнической истории населения юга Западной
Сибири. Омск, 1987.
9. Арутюнов С.А. Народы и культуры. Развитие и взаимодействие. М., 1989.
Кузеев Р.Г., Моисеева Н.Н. Ареальные методы выделения этнографических групп на тер­ритории Башкирии в XVII-XIX вв. //Ареальные исследования в языкознании и этнографии. Тез. V конференции на тему: Проблемы атласной картографии. Уфа, 1985. С.98-100.
Чеснов Я.В. Субэтносы и локально-этнографические группы // Всесоюзная конференция «Этнокультурные процессы в современном мире» (май, 1981). Краткие тезисы докладов и сообщений. Элиста, 1981. С.73-75.
Кузеев Р.Г. Историческая демография башкирского народа. Уфа, 1978.
Никонов В.А. Оптимизация методов ареальной лингво-этнографии //Ареальные иссле­дования в языкознании и этнографии (язык и этнос). Л., 1983. С.18-24.
Кузеев Р.Г. Этнографические группы башкир в XIX в. и история их формирования // Археология и этнография Башкирии. Т.З. Уфа, 1968. С.371-388.
Воробьев Н.И. Этнические группы татар Среднего Поволжья и Приуралья //Итоговая сессия Казанского ИЯЛИ АН СССР за 1963 г. Краткое содержание докладов. Казань,
1964. С.44-48.
Татары Среднего Поволжья и Приуралья. М., 1967.
Бурганова Н.Б. Особенности говора татар Нагорной стороны ТАССР //Материалы по диалектологии. Казань, 1955. С.28-70.
Залялетдинов Л.З. Средний диалект татарского языка. Татар теленец урта диалекты. (на тат. яз.): дисс. ...докт. филологич.наук. Казань, 1952. Кн.1-2.
Юлдашев А.А. Язык тептярей: автореф. дисс....канд. филологич. наук. М., 1950.
Юлдашев А.А. Говор тептярей Учалинского района БАССР //Академику В.А.Гордлевс­кому к его 75-летию. М., 1953. С.329-342.
Махмутова Л.Т. О татарских говорах северо-западных районов БАССР (по материалам экс­педиций 1954-1957 гг.) //Материалы по татарской диалектологии. Т.2. Казань, 1962. С.57-86.
Махмутова Л.Т. Особенности касимовского говора татарского языка: автореф. дисс -
канд. филологич. наук. Л., 1952.
БорЬанова Н.Б. Татар теленец Мордва АССР территориясендэ таралган сейлэшлэре ту-рында //Материалы по татарской диалектологии. Т.2. Казань, 1962. С.93-125.
Махмутова Л.Т. Основные характерные черты мишарских говоров на территории Пен­зенской области //Материалы по татарской диалектологии. Т.2. Казань, 1962. С.223-235.
Мухамедова Р.Г. Татары-мишари. Историко-этнографическое исследование. М., 1972.
Мухаметшин Ю.Г. Татары-кряшены. Историко-этнографическое исследование матери­альной культуры (середина XIX-начало XX вв). М., 1977.
Новое в этнографических исследованиях татарского народа. Казань, 1978.
Пермские татары. Казань, 1983.
Шарифуллина Ф.Л. Касимовские татары. Казань, 1991.
Шарифуллина Ф.Л. К вопросу об этнических компонентах касимовских татар //Геогра­фия и культура этнографических групп татар в СССР. М., 1983. С.18-26.
Приуральские татары. Казань, 1990.
Этнокультурное районирование татар Среднего Поволжья (опыт комплексного исследо­вания). Казань, 1991.
Молькеевские кряшены. Казань, 1993.
Нагайбаки. Казань, 1995.
Закиев М.З. Некоторые вопросы развития татарского языка //Проблема языка и проис­хождения волжских татар. Казань, 1986. С.143-174.
Закиев М.З. Некоторые вопросы развития татарского литературного языка //Вопросы татарского языкознания. Казань, 1965. С.5-37.
Атлас татарских народных говоров Среднего Поволжья и Приуралья. Казань, 1989.
Баскаков Н.А. Тюркские языки. М., 1960.
Валидов Дж. О диалектах казанско-татарского языка //Вестник научного общества тата-роведения. Казань, 1927. № 6. С.50-64.
Ж^лэй Л.Х. Татар диалектологиясе. Казан, 1947.
Афлетунов А. Языковые особенности татар западной и юго-западной части БАССР: дис-с канд. филологич.наук. Казань, 1960.
Махмутова Л.Т. Опыт исследования тюркских диалектов. Мишарский диалект татарско­го языка. М., 1978.
Рамазанова Д.Б. Формирование татарских говоров юго-западной Башкирии. Казань, 1984.
Рамазанова Д.Б. К вопросу о роли поволжско-тюркского компонента в формировании приуральских говоров среднего диалекта татарского языка //Приуральские татары. Ка­зань, 1990. С.110-122.
Рамазанова Д.Б. К истории формирования говора пермских татар //Пермские татары. Казань, 1983. С.137-154.
Ахмаров Г.Н. О языке и народности мишарей. Казань, 1903.
Воробьев Н.И., Хисамутдинов Г.М., Юсупов Г.В. Историко-этнографическое исследова­ние населения северо-западных районов Башкирии //СЭ, 1962. №5. С.124-131.
Малов Е.А. Сведения о мишарях. Этнографический очерк. Казань, 1885.
Этнографические заметки о татарах Нижегородской губ. //Архив ВГО, разряд 23, оп.1, ед.хр.54.
Всесоюзная перепись 1926 г. Т.З, отд.1. М., 1928.
Гайнутдинов Ф.Н. Материалы по этнографии касимовских татар, темниковских и ниже­городских мишарей (на основе поездки 1930 г.) //Архив МАЭ, ф.К-1, оп.1, ед.хр.27.
Шакирова Р.Ф. Говор татар Красно-Октябрьского района Горьковской области (мишар-ский диалект): дисс... канд. филологич. наук. М., 1949.
Полевые дневники Д.М.Исхакова за 1983 г. Архив отдела этнографии ИЯЛИ АН РТ, ф.25, ед.хр.2, ч.1.
Безсонов А. О говорах казанского татарского наречия и об отношении его к ближайшим к нему наречиям и языкам //ЖМНП. Ч.216. № 8. С.200-242.
Исхаков Д.М. Расселение и численность татар в Среднем Поволжье и Приуралье в XVIII-XIX вв. (этностатистическое исследование): дисс....канд. истор. наук. М., 1981.
Полевые дневники Д.М.Исхакова за 1983 г. //Архив отдела этнографии ИЯЛИ АН РТ, ф.25, ед.хр.2, ч.2.
Куфтин Б.А. Татары касимовские и татары ЦПО //Культура и быт населения Централь­ной промышленной области. М., 1929. С.135-148.
Исхаков Д.М. Этнографические группы татар Волго-Уральского региона (принципы выделения, формирование, расселение и демография). Казань, 1993.
Григорьев А.Н. Христианизация нерусских народностей как один из методов националь­но-колониальной политики царизма в Татарии //Материалы по истории Татарии. Казань, 1948. Вып.1. С.226-285.
Магницкий В.К. Елабужский уезд //Волжский вестник, 1891. №70.
Кряшенский вопрос (по материалам областкома) //Красная Татария, 1925. № 274.
Баязитова Ф.С. Говоры татар-кряшен в сравнительном освещении. М., 1986.
БорЬанова Н.Б. Казан арты керэшеннэре сейлэшеп теп билгелэре буенча теркемлэу // Татар теле Ьэм эдэбияты. Т.6, 1977. 80-88 б.
Бекетова Е.А. Нагайбаки. Крещеные татары Оренбургской губ. //Архив ВГО СССР. Раз­ряд 26, оп.1, ед.хр.24.
Юсупов Ф.Ю. Кеньяк Урал Ьэм Урал арты сейлэшлэре. (Чилэбе Ьэм Курган елкэлэрен-дэге татар сейлэшлэренец, фонетик Ьэм грамматик узенчэлеклэре). Казан, 1979.
Ахметзянов М.И. К этнолингвистическим процессам в бассейне р.Ик (по материалам шеджере) //К формированию языка татар Поволжья и Приуралья. Казань, 1985. С.58-71.
Исхаков Д.М. Историческая демография татарского народа (XVIII - начало XX вв.). Ка­зань, 1993.
Фахрутдинов Р.Г. Археологические памятники Волжско-Камской Булгарии и ее терри­тория. Казань, 1975.
Фахрутдинов Р.Г. Очерки истории Волжской Булгарии. М., 1984.
Халиков А.Х. Татарский народ и его предки. Казань, 1989.
Арсланов Л.Ш. Татарские говоры правобережных районов Татарской и Чувашской АССР: дисс....канд. филологич. наук. Казань, 1966.
Бурганова Н.Б. Группировка говоров Заказанья по морфологическим признакам //Итого­вая научная сессия ИЯЛИ КФАН СССР за 1972 г. /Тез. докладов. Казань, 1973. С.38-41.
Бурганова Н.Б. Из истории формирования фонетических особенностей татарских гово­ров Заказанья //Источниковедение и история тюркских языков. Казань, 1978. С.76-95.
Бурганова Н.Б. О формировании татарских говоров Заказанья //К формированию языка татар Поволжья и Приуралья. Казань, 1985. С.3-31.
Татар теленец диалектологик сузлеге. Казан, 1969.
Исхаков Д.М. Из этнической истории татар восточных районов Татарской АССР до нача­ла XX в. //К вопросу этнической истории татарского народа. Казань, 1985. С.36-65.
77 Рамазанова Д.Б. Фонетические особенности говора агрызских татар. Эгерже татарлары сейлэшенец фонетик узенчэлеклэре. // Вопросы татарского языка и литературы. Казань, 1969. С.55-61.
Рамазанова Д.Б. Говоры татар Среднего Прикамья: Дисс канд. филологич. наук. Ка­зань, 1968.
Баязитова Ф.С. Татарские говоры Нижнего Прикамья: Дисс канд. филологич. наук.
Казань, 1973.
Мухамедова Р.Г. Чепецкие татары (Краткий исторический очерк) //Новое в этнографи­ческих исследованиях татарского народа. Казань, 1978. С.5-17.
Эхмэтжанов М. Эгерже районы шэжэрэлэре //Совет мэктэбе, 1979. № 11.
Рамазанова Д.Б. К вопросу истории заселения Закамья татарами и формирования некото­рых прикамских говоров татарского языка //Национальный вопрос в Татарии дооктябрь­ского периода. Казань, 1990. С.20-35.
Мухаметшин Ю.Г. Картографирование сельских жилищ татар Среднего Поволжья и Приуралья (конец XIX - начало XX вв.) //Новое в археологии и этнографии Татарии.
Казань, 1982. С.85-95.
Исхаков Д.М. От средневековых татар к татарам нового времени (этнологический взгляд на историю волго-уральских татар XV-XVII вв.). Казань, 1998.
Валиди Дж. Наречие каринских и глазовских татар //Труды общества изучения Татарста­на. Т.1. Казань, 1931. С.135-144.
Бурганова Н.Б. Языковые особенности каринских и глазовских татар. Дисс канд. фило-
логич. наук. Казань, 1952.
Исхаков Д.М. Татаро-бесермянские этнические связи как модель взаимодействия бул-гарского и золотоордынско-тюркского этносов //Изучение преемственности этнокуль­турных явлений. М., 1980. С.16-38.
Исхаков Д.М. Нократ татарлары //Казан утлары, 1900. № 3. Б.175-180.
Уразманова Р.К. Татарский народный праздник сабантуй //СЭ, 1977. № I. С.94-100.
Рамазанова Д.Б. К истории формирования говора пермских татар. Казань, 1996.
Исхаков Д.М. К вопросу об «остяцком» компоненте пермских татар и его связи с носите­лями сылвенской культуры //Проблемы средневековой археологии Урала и Поволжья.
Уфа, 1987. С.114-122.
Исхаков Д.М. Расселение и численность пермских татар в XVIII - начале XX вв. //Исто­рическая этнография татарского народа. Казань, 1990. С.5-30.
Исхаков Д.М. Остяцкая земля: локализация и население в XV-XVII вв. //Congressus Septimus Internationalis Fennougristarum. 4. Debrecen, 1990. С.386-391.
Исхаков Д.М. Пермь татарлары //Казан утлары, 1991. № 8. Б.171-180.
Юсупов Ф.Ю. Фонетические особенности говора татар Свердловской области //Пробле­мы диалектологии и истории татарского языка. Казань, 1981. С.68-86.
96. Преображенский А.А. Очерки колонизации Западного Урала в XVII - начале XVIII вв.
М., 1956.
РГАДА, ф.350, оп.2, ед.хр.1627.
РГАДА, ф.350, оп.2, ед.хр.1640.
Госманов М. Каурый кал'м эзенн'н. Археограф язмалары. Казан, 1984.

Вишневский Б.Н. Следы угров на Западном Урале //Ученые зап. Пермского гос. ун-та. Т.12. Вып.1. Пермь, 1960. С.255-270.
Исхаков Д.М. К вопросу об этнической ситуации на северо-западе Башкирской АССР: современные тенденции //Современные этнические и культурно-бытовые процессы у на­родов Урало-Поволжья и Европейского Севера СССР. (Тез. докл. и сообщений). Усти­нов, 1985. С.19-23.
Исхаков Д.М. Этническая история //Татары и Татарстан. Казань, 1993. С.6-32.
Исхаков Д.М. Этническое развитие волго-уральских татар в XV - начале ХХ вв. Диссер­тация в виде научного доклада на соискание ученой степени доктора исторических наук.
М., 2000.
Исхаков Д.М. Татары: краткая этническая история. Казань, 2002.
РГАДА, ф.1355, оп.1, ед.хр.1871.
ЦГА Республики Башкортостан, ф.Р-473, оп.1, ед.хр.57, т.1.
ЦГА Республики Башкортостан, ф.472, оп.1, ед.хр.572.
Кузеев Р.Г. Происхождение башкирского народа. Этнический состав, история расселе­ния. М., 1974.
Бурганова Н.Б., Махмутова Л.Т. К вопросу об истории образования и изучения татарс­ких диалектов //Материалы по татарской диалектологии. Т.2. Казань, 1962. С.7-19.
Исхаков Д.М. Тептяри. Опыт этностатистического изучения //СЭ, 1979. № 4. С.29-42.
Исхаков Д.М. О некоторых особенностях этнического взаимодействия татар и башкир в XVIII-XIX вв. Опыт этностатистического анализа //Всесоюзная сессия по итогам полевых этнографи­ческих и антропологических исследований 1978-1979 гг. /Тез. докл. Уфа, 1980. С.67-69.

Список населенных пунктов Самарской губернии. С алфавитным указателем. Состав­лен по материалам Самарского губстатотдела согласно последней переписи. Самара, 1928.
Садыкова З.Р. Говоры оренбургских татар. Казань, 1985.
ЦГА Республики Башкортостан, ф.472, оп.1, ед.хр.563.
Эсфэндияров Э. Авылыбызга - туу турында таныклык //Агидел (на баш.яз.), 1989. № 8.
Б.98-107.
ЦГА Республики Башкортостан, ф.472, оп.1, ед.хр.557-558.
Хайрутдинова Т.Х. Говор златоустовских татар. Казань, 1985.
ЦГА Республики Башкортостан, ф.472, оп.1, ед.хр.549-553 (Бирский кантон); ед.хр.565-569 (Уфимский кантон); ед.хр.545-548 (Белебеевский кантон).
ЦГА Республики Башкортостан, ф.472, оп.1, ед.хр.560-562.
Юсупов Ф.Ю. Татар теленец, Кеньяк Урал Ьэм Урал арты (Чилэбе, Курган) елкэлэрендэ таралган сейлэшлэре: дисс....канд. филологич. наук. Казань, 1972.
Паллас П.С. Путешествия по разным местам Российского государства. Ч.2. Кн.2. СПб., 1786.
Список населенных мест Башреспублики. Уфа, 1926.
Юсупов Ф.Ю. Говоры татар Южного Урала и Зауралья (на тат.яз.) Казань, 1979.
Рычков П.И. Топография Оренбургской губернии (соч. П.И. Рычкова 1762 г.). - Ч.1. Оренбург, 1887.
Полное собрание ученых путешествий. Т.6. СПб., 1824.
РГАДА, ф.1355, оп.1, ед.хр.1136.
РГАДА, ф.1355, оп.1, ед.хр.1886.
ГА Оренбургской области, ф.6, оп.4, ед.хр.8799.
Скрынников Р.Г. Сибирская экспедиция Ермака. Новосибирск, 1982.
Стариков Ф.М. Краткий исторический очерк Оренбургского казачьего войска. Орен­бург, 1890.
Населенные пункты Уральской области. Т.15. Свердловск, 1928.
Азнагулов Р.Г. Некоторые лексические особенности говора башкир Оренбургской об­ласти //Вопросы башкирского языкознания. Уфа, 1973. С.135-162.
Халиков Н.А., Мухаметшин Ю.Г. К истории формирования оренбургских татар //Все­союзная сессия по итогам полевых этнографических и антропологических исследований 1984-1985 гг.: Тез.докл. Йошкар-Ола, 1986. С.102-131.
Якупова Г.К. Некоторые морфологические особенности говора татар Куйбышевской области //Материалы по татарской диалектологии. Т.2. Казань, 1962. С.202-223.
Якупова Г.К. Камышлы сейлэшенец фонетик узенчэлеклэре //Материалы по татарской диалектологии. Т.З. Казань, 1974. С. 121-130.
Материалы по историко-статистическому описанию Оренбургского казачьего войска. Вып.1. Оренбург, 1903.
Стариков Ф. Историко-статистический очерк Оренбургского казачьего войска. Орен­бург, 1891.
Байталов Ф.З., Попов С.А. Село Каргала (материалы по истории села Оренбургской области 1744-1970 гг.). Рукопись, 1973 //АОЭ.
РГАДА, ф.1355, оп.1, ед.хр.938.
ГА Оренбургской области, ф.98, оп.2, ед.хр.5.
ГА Оренбургской области, ф.6, оп.З, ед.хр.4872.
Южноуральский археографический сборник. Вып.2. Уфа, 1976.
ГА Оренбургской области, ф.98, оп.2, ед.хр.57.
ГА Оренбургской области, ф.123, оп.1, ед.хр.32-33.
Исхаков Д.М. Астраханские татары: этнический состав, расселение и динамика числен­ности в XVIII - начале XX вв. //Астраханские татары. Казань, 1992. С.5-33.
ГА Оренбургской области, ф.6, оп.1, ед.хр.253.
Мошков В.А. Материалы для характеристики музыкального творчества инородцев Вол-жско-Камского края. Мелодии оренбургских и ногайских татар. Введение //ИОАИЭ. Т.ХП. Вып.1. Казань, 1894. С.1-67.
Рычков П.И. Топография Оренбургской губернии.- Ч.2. (Соч. П.И.Рычкова 1762 г.). Оренбург, 1887.
Бекетова Е.А. Нагайбаки (крещеные татары Оренбургской губернии). Очерк //Живая старина. Вып.П. СПб.,1902. С.165-181.
Костенко Ю. Уральское казачье войско. Исторический очерк и система отбывания во­инских повинностей //Военный сборник. № 9. год.21. Т.123. 1878. С.150-257.
Рябинин А.Д. Уральское казачье войско //Материалы для географии и статистики Рос­сии. Ч.1-2. СПб., 1866.
Бекмаханова Н.Е. Формирование многонационального населения Казахстана и Север­ной Киргизии. Последняя четверть XVIII - 60-е годы XIX вв. М., 1980.
Левшин А.И. Историческое и статистическое обозрение уральских казахов. СПб., 1828.
Полевые дневники Ю.Г.Мухаметшина за 1986 г. //Архив отдела этнографии ИЯЛИ АНТ, ф.25, ед.хр.1.
Итоги Всесоюзной переписи 1926 г. Вып.1. Населенные пункты Оренбургской губер­нии. Оренбург, 1927.
Предварительные поселенные итоги по главным национальным группам. Вып.1. Уральск, 1927.
ГА Оренбургской области, ф.98, оп.2, ед.хр.65.
РГАДА, ф.350, оп.2, ед.хр.2450.
ГА Оренбургской области, ф.98, оп.2, ед.хр.4.
РГАДА, ф.1355, оп.1, ед.хр.1218.
РГАДА, ф.248, оп.111, ед.хр.23.
ГА Оренбургской области, ф.6, оп.1, ед.хр.31.
РГАДА, ф.1355, оп.1, ед.хр.1881.
ГА Оренбургской области, ф.6, оп.З, ед.хр.3074.
ГА Оренбургской области, ф.6, оп.З, ед.хр.7082.
ГА Оренбургской области, ф.6, оп.4, ед.хр.8880.
РГАДА, ф.1355, оп.1, ед.хр.1874.
РГАДА, ф.350, оп.2, ед.хр.3797.
Алишев С.Х. Социальная эволюция служилых татар во второй половине XVIII-XVIII вв. //Исследования по истории крестьянства Татарии дооктябрьского периода. Казань,
1984. С.53-69.
РГАДА, ф.16, оп.15, ед.хр.777, ч.1.
РГАДА, ф.1355, оп.1, ед.хр.337.
Архив ВГО, ф.2, оп.1, ед.хр.165.
Алишев С.Х. Татары Среднего Поволжья в Пугачевском восстании. Казань, 1973.
РГИА, ф.558, оп.2, ед.хр.293,294.
Писцовая книга Казанского уезда 1602-1603 гг. Публикация текста. Казань, 1978.
ГА Вятской (Кировской) области, ф.170, оп.1, ед.хр.32.
РГАДА, ф.1209, ед.хр.6444.
Исхаков Д.М. Об этнической ситуации в Среднем Поволжье в XVI-XVII вв. (критичес­кий обзор гипотез о «ясачных чувашах» Казанского края) //СЭ, 1988. № 5. С.140-146.
РГАДА, ф.350, оп.2, ед.хр.1301.
Материалы по статистике Вятской губернии. Т.6. Ч.2. Елабужский уезд. М., 1889.
РГАДА, ф.1355, оп.1, ед.хр.929.
Уразман Р. Татар халкыныц йолалары Ьэм бэйрэмнэре. Казан, 1992.
ГА Оренбургской области, ф.6, оп.З, ед.хр.4985.
РГАДА, ф.350, оп.З, ед.хр.1159.
ГА Оренбургской области, ф.98, оп.2, ед.хр.48.
Зобов Ю. Борьба алмалинцев за землю и волю //Прогресс, 1980. № 135.
Архив ВГО, ф.2, оп.1, ед.хр.179.
Известия ТУАК. Вып.43. Тамбов, 1897.
Гордлевский В.А. Элементы культуры у касимовских татар (из поездки в Касимовский уезд). Рязань, 1927.
РГАДА, ф.350, оп.1, ед.хр.130.
РГАДА, ф.350. оп.2, ед.хр.1250.
РГАДА, ф.350, оп.2, ед.хр.131.
РГАДА, ф.350, оп.2, ед.хр.1298.
Труды РУАК за 1891 г. Т.6. Рязань, 1892.
Вельяминов-Зернов В.В. Исследование о касимовских царях и царевичах. Ч.3. СПб., 1866.
Вельяминов-Зернов В.В. Исследование о касимовских царях и царевичах. Ч.2. СПб., 1864.
РГАДА, ф.350, оп.1, ед.хр.172.
Сафаргалиев М.Г. К истории татарского населения Мордовской АССР (о мишарях) // Труды НИИЯЛИЭ при Совете Министров Мордовской АССР. Серия историческая.
Вып.24. Саранск, 1963. С.64-79.
Веселовский С. Акты писцового дела (1627-1649 гг.). Т.2. Вып.1. М., 1917.
РГАДА, ф.350, оп.2, ед.хр.1301.
Известия ТУАК. Вып.40. Тамбов, 1895.
Вельяминов-Зернов В.В. Исследование о касимовских царях и царевичах. Ч.1. СПб., 1863.
Смирнов М.И. О князьях мещерских XIII-XV вв. //Труды РУАК. Т.18. Вып.2. Рязань, 1904. С.161-196.
Николаевский М.Ф. Историко-археологические наброски о Шацком уезде //Известия
ТУАК. Вып.56. Тамбов. С.68-83.
РГАДА, ф.350, оп.1, ед.хр.414.
Махмутова Л.Т. Бастанский говор татарского языка //Материалы по татарской диалек­тологии. Т.З. Казань, 1974. С.29-48.
Шарифуллина Ф.Л. Поселения и жилища касимовских татар середины XIX - начала XX веков //Новое в этнографических исследованиях татарского народа. Казань, 1978. С.95-121.
Исхаков Д.М. О внутригрупповом делении касимовских татар //Восток-Запад: диалог культур Евразии. Проблемы истории и археологии. Вып.2. Казань, 2001. С.289-298.
Сборник статистических сведений по Рязанской губ. Т."УП. Касимовский уезд. Рязань, 1887.

Татар теленец ацлатмалары сузлеге. Т.З. Казан, 1983.
Шарифуллина Ф.Л. Материальная культура касимовских татар (середина XIX - начало XX вв.): Автореф. дисс. канд. истор. наук. Л., 1985.
Шарифуллина Ф.Л. Традиционная одежда касимовских татар середины XIX - начала XX вв. //Из истории культуры и быта татарского народа и его предков. Казань, 1976.
С.133-146.
Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей. М.-Л., 1950.
Известия ТУАК. Вып.23-25. Тамбов, 1889.
Тихомиров М.Н. Бесермяне в русских письменных источниках //Труды Ленинградско­го института Истории АН СССР. Вып.7. Л., 1964. С.50-57.
Мухамедова Р.Г. Основные этнические компоненты в составе татар-мишарей по дан­ным этнографии //Итоговая научная сессия ИЯЛИ КФАН СССР за 1970 г. /Тез. докл. Казань, 1971. С.119-123.
ГА Пензенской области, ф.9, оп.1, ед.хр.649.
Перепись населения 1926 г. Поволостные и алфавитные списки населенных мест Пен­зенской губернии. Пенза, 1928.
Толстов С.П. Итоги и перспективы этнографического изучения национальных групп Нижегородской губернии //Культура и быт народов Центрально-промышленной облас­ти. М., 1929. С.149-161.
Фольклорный театр. М., 1988.
Бахилина Н.А. Мещерские говоры на территории Пензенской области: автореф. канд. филологич. наук. М., 1953.
Азизов Э.И. К истории цоканья в азербайджанских говорах //Проблемы диалектологии и лингвогеографии тюркских языков. Уфа, 1986. С.159-163.
Самойлович А.Н. К истории культурных и этнических отношений в Волжско-Уральс-ком крае //Новый Восток, 1926. №18. С.210-217.
Материалы по истории Башкирской АССР. Т.5. М., 1960.
Богословский П.С. История правительственного обследования в XVIII в. Пермского края в этнографическом отношении (с архивными материалами о вогулах, татарах, баш­кирах и мещеряках) //ИОАИЭ. Т.34. Вып.3-4. Казань, 1929. С.27-54.
ГА Пензенской области, ф.132, оп.1, ед.хр.457.- 4.1 («Летопись Саровской пустыни»).
РГАДА, ф.350, оп.1, ед.хр.270.
РГАДА, ф.350, оп.1, ед.хр.357.
Егоров В.Л. Историческая география Золотой Орды в XIII-XIV вв. М., 1985.
Коротков А.А. К вопросу о северных улусах золотоордынского ханства //Известия Об­щества обследования и изучения Азербайджана. № 5. Баку, 1928. С.71-79.
Малиновский А. Историческое и дипломатическое собрание дел, происходивших между российскими великими князьями и бывшими в Крыме татарскими царями с 1462 по 1533 год. Сочинено из старинных книг и столпцов, хранящихся в Московской государственной коллегии иностранных дел архиве 1793 года //Архив ЛОИИ, ф.36, оп.1, ед.хр.83. л.1-267.
Поляк А.Н. Новые арабские материалы позднего средневековья о Восточной и Цент­ральной Европе //Восточная историография по истории народов юго-восточной и Цент­ральной Европы. М., 1964. С.21-47.
Лебедев В.И. Легенда или быль. По следам засечных сторожей. Саратов, 1986.
ГА Пензенской области, № 9, оп.1, ед.хр.10.
Сборник статистических сведений по Тамбовской губ. Т.4 (Темниковский уезд). Там­бов, 1883.
Кочекаев Б.Б. Ногайско-русские отношения в XV-XVIII вв. Алма-Ата, 1968.
РГАДА, ф.350, оп.2, ед.хр.1074.
ГА Пензенской области, ф.196, оп.1, ед.хр.109.
Гераклитов А. Материалы по истории мордвы. Сборник выписок из печатных источни­ков. М., 1931.
Воронин И.Д. Саранская сторожевая черта и город Саранск в первые годы его суще­ствования //3аписки Мордовского НИИЯЛИ. Вып.13. Саранск, 1945. С.173-185.
ГА Пензенской области, ф.132, оп.2, ед.хр.502.
ГА Пензенской области, ф.96, оп.1, ед.хр.20.
Хохряков В. Материалы для истории г.Пензы //Труды Пензенской УАК. Кн.1. Пенза, 1903. С.1-64.
Хвощев А. Очерки по истории Пензенского края (с этнографической и двумя истори­ческими картами Пензенского края и планом г.Пензы XVIII в.). Пенза, 1922.
Гераклитов А.А. Арзамасская мордва по писцовым и переписным книгам XVII-XVIII вв. //Ученые зап. Саратовского гос. ун-та. Т.8. Вып.2. Саратов, 1930.
Действия Нижегородской УАК. Сборник. Т.13. Вып.З. Нижний Новгород, 1912.
Действия Нижегородской УАК. Сборник. Т.15. Вып.2. Нижний Новгород, 1913.
Документы и материалы по истории Мордовской АССР. Т.1. Саранск, 1940.
Арзамасские поместные акты. М, 1915.
Акты хозяйства боярина Б.И. Морозова. Ч.П. М.-Л., 1945.
Курбатов А. Шадчане у государева дела в первой половине XVII столетия //Известия
ТУАК. Вып.39. Тамбов, 1895.
РГИА. Ф.1409. оп!.ед.хв. 2710.
Материалы по истории Башкирской АССР. Т.З. М.-Л., 1949.
Материалы по истории Башкирской АССР. Т.4. Ч.2. М., 1956.
Ден В.Э. Население России по V ревизии. Подушная подать в конце XVIII в. и статисти­ка населения в конце XVIII в. Т.1. М.,1902.
Тухватуллин Ф. Материалы по истории башкир. Уфа, 1928.
Черемшанский В.М. Описание Оренбургской губернии в хозяйственно-статистическом, этнографическом и промышленном отношениях. Уфа, 1859.
Кузеев Р.Г. Численность башкир и некоторые этнические процессы в Башкирии в XVI-ХХ вв. //Археология и этнография Башкирии. Т.З. Уфа, 1968. С.327-371.
ЦГА Республики Башкортостан, ф.И-2, оп.1, ед.хр.9255.
ГПБ, Эрмитажное собрание, ед.хр.264.
РГАДА, ф.248, ед.хр.4342.
Архив ЛОИИ, ф.36, ед.хр.495.
ПСРЛ. Т.13, перв. пол. СПб., 1904.
Нарцов А.Н. Археологическая поездка по Темниковскому уезду в августе 1901 г. //Из­вестия ТУАК. Вып.46. Тамбов, 1902. С.1-54.
Чекалин Ф.Ф. Два архивных документа к истории сторожевых укреплений в пределах Пензенской губернии //Пензенские губернские ведомости, 1890. № 73.
Хохряков В. Материалы для истории г.Пензы //Труды Пензенской УАК. Кн.1. Пенза, 1903. С.1-41.
Известия ТУАК. Вып.28. Тамбов, 1890.
Известия ТУАК. Вып.37. Тамбов, 1893.
Известия ТУАК. Вып.34. Тамбов, 1892.
Черменский П.Н. Материалы по исторической географии Мещеры //Археологический ежегодник за 1960 год. М., 1962. С.43-56.
Холмогоров В., Холмогоров Г. Материалы для истории, статистики и археологии г.Тем-никова и его уезда. Тамбов, 1890.
Опись делам Исторического архива ПУАК //Труды Пензенской УАК. Кн.1. Пенза, 1903.
С.123-148.
Харизоменов С. Материалы по четвертному землевладению Саратовской губернии // Труды Саратовской УАК. Т.2. Вып.2. Саратов, 1890. С.409-434.
Документы и материалы по истории Мордовской АССР. Т.1. Ч.П. Саранск, 1951.
Хохряков В.Х. Строельная книга г.Пензы 1666 г. //Сборник Пензенского губернского статистического комитета. Вып.Г^ Пенза, 1899. С.1-22.
ГА Пензенской области, ф.132, оп.1, ед.хр.425.
ГА Пензенской области, ф.96, оп.1, ед.хр.20.
Известия ТУАК, Вып.39. Тамбов, 1897.
Труды Пензенской УАК. Т.З. Пенза, 1905.
Действия Нижегородской УАК. Т.П. Вып.15. Н.-Новгород, 1895.
Документы и материалы по истории Мордовской АССР. Т.З. Ч.П. Саранск, 1953.
Известия ТУАК. Вып.47. Т.1. Тамбов, 1904.
Известия ТУАК. Вып.24. Тамбов, 1889.
Известия ТУАК. Вып.36. Тамбов, 1893.
Известия ТУАК. Вып.35. Тамбов, 1893.
Известия ТУАК. Вып.42. Тамбов, 1897.
Известия ТУАК. Вып.49. Т.1. Тамбов, 1904.
Известия ТУАК. Вып.29. Тамбов, 1890.
Известия ТУАК. Вып.26. Тамбов, 1890.
ГА Пензенской области, оп.1, ед.хр.417.
Проскурин А.В., Резанов М.Г. Археологическая карта Тамбовской губернии и объясни­тельная записка к ней //Иэвестия ТУАК. Вып.26. Тамбов, 1890. С.34-60.
ГА Пензенской области, ф.60, оп.4, ед.хр.20.
Зерцалов А.Н. Материалы по истории Симбирского края XVII-XVIII вв. Симбирск, 1900.
Перетякович Г. Поволжье в XV-XVII вв. (очерк из истории края и его колонизации). М.,
1877.
Мартынов П. Книга строельная г.Симбирска 1653-1654 гг. Симбирск, 1897.
Зерцалов А.Н. Материалы для истории Симбирска и его уезда (приходно-расходная книга Симбирской приказной избы 1665-67 гг.). Симбирск, 1896.
Материалы исторические и юридические района бывшего Приказа Казанского Дворца. Т.1. Архив князя В.И.Баюшева. Казань, 1882.
Арсланов Л.Ш. Татар теленец, Идел уцъяк ярында (Татарстан Ьэм Чувашстан террито-риясендэ) таралган сейлэшлэре //Татар теле Ьэм эдэбияты. Т.Ш. Казан, 1965. Б.5-27.
Булатов А.Б. Некоторые материалы о ногайско-татарских связях в прошлом //Материа­лы по татарской диалектологии. Т.З. Казань, 1974. С.186-191.
Челеби Э. Книга путешествия (извлечения из сочинения турецкого путешественника XVII в.). Вып.2. Земли Северного Кавказа, Поволжья и Подонья. М., 1979.
Баскаков Н.А. Ногайский язык и его диалекты. М.-Л., 1940.
РГИА, ф.1350, оп.312, ед.хр.220.
РГАДА, ф.350, оп.2, ед.хр.3561.
Перетякович Г.И. Поволжье в XVII-XVIII вв. (Очерки из истории колонизации). Одес­са, 1882.
РГАДА, ф.350, оп.1, ед.хр.157.
Мингулова Р.Р. Особенности чистопольского говора татарского языка: дисс. ...канд. филологич. наук. Казань, 1962.
Суслова С.В. Женские нагрудники татар Среднего Поволжья и Приуралья как историчес­кий источник //К вопросу этнической истории татарского народа. Казань, 1995. С.110-128.
Гераклитов А.А. История Саратовского края в XVI-XVIII вв. Саратов-Москва, 1923.
Хвощев А. Очерки по истории Пензенского края (с этнографической и двумя истори­ческими картами Пензенского края и планом г.Пензы XVIII в.). Пенза, 1922.
Голембиовский А.А. Узинский стан Пензенского уезда по книгам П ревизии (1745-1746 гг.) //Труды Саратовской УАК. Т.4. Вып.2. Саратов, 1893. С.132-184.
Голембиовский А.А. Петровский уезд по переписным книгам 1723-25 гг. и генеральной ревизии 1744-47 гг. //Труды Саратовской УАК. Т.2. Вып.2. Саратов, 1890. С.252-257.
Голембиовский А.А. Материалы по истории колонизации Саратовской губ. //Труды Саратовской УАК. Т.З. Вып.2. Саратов, 1891. С.1-16.
ГА Пензенской области, ф.132, оп.1, ед.хр.327.
Трофимов А. Татары Саратовского края. Саратов, 1928.
Соколов Б.М. По Петровскому уезду //Труды Нижне-Волжского областного научного общества краеведения (этнографический сборник). Вып.34. Ч.4. Саратов, 1926. С.7-21.
РГАДА, ф.1355, оп.1, ед.хр.1338.
Астраханские татары. Казань, 1992.
История Уфы. Краткий очерк. Уфа, 1981.
Южноуральский археографический сборник. Вып.2. Уфа, 1976.
РГАДА, ф.350, оп.2, ед.хр.178.
Афлетунов А.Ш. Языковые особенности татар западной и юго-западной части БАССР: дисс канд. филологич. наук. Казань, 1960.
Эфлэтунов Э. БАССРныц кенбатыш Ьэм кеньяк-кенбатыш районнарында яшэуче та-тарлар сейлэшендэ фонетик узенчэлеклэр //Татар теле Ьэм диалектологиясе мэсьэлэлэре. Казан, 1959. С.96-145.
Рамазанова Д.Б. Некоторые вопросы формирования мишарских говоров юго-западных районов БАССР //Конференция по татарскому языкознанию (тез. докл.). Казань, 1972.
С.61-69.
РГАДА, ф.1355, оп.1, ед.хр.938.
РГАДА, ф.199, д.481, ч.6.
ГА Оренбургской области, ф.6, оп.4, ед.хр.9816.
ГА Оренбургской области, ф.6, оп.4, ед.хр.7723.
Баязитова Ф.С. К истории формирования говоров крещеных татар //Исследования по исторической диалектологии татарского языка. Казань, 1979. С.105-138.
Баязитова Ф.С. Этнические компоненты крещеных татар по данным языка //Исследова­ния по диалектологии и истории татарского языка. Казань, 1982. С.22-29.
Исхаков Д.М. Расселение и численность татар в Поволжско-Приуральской историко-
этнографической области в XVIII-XIX вв. //СЭ, 1980. № 4. С.25-38.
РГАДА, ф.1355, оп.1, ед.хр.1879.
Бобровников Н.А. Инородческое население Казанской губернии. Вып.1. Казань, 1899.
Бурганова Н.Б. О системе народного праздника джиен у казанских татар (исследование и приложение) //Исследования по исторической диалектологии татарского языка. Казань, 1982. С.10-68.
Атаманов М.Г. Из истории расселения воршудно-родовых групп удмуртов //Материа­лы по этногенезу удмуртов. Ижевск, 1982. С. 81-128.
Износков И.А. Список населенных мест Казанского уезда с кратким описанием их. Ка­зань, 1885.
РГАДА, ф.350, оп.2, ед.хр.1144.
Износков И.А. Список населенных мест Казанской губернии, с кратким описанием их. Лаишевский уезд. Казань, 1893.
Ischbotdin Boris. Essays on tatar history. New Delhi: New book society of India, 1963.

РГАДА, ф.350, оп.1, ед.хр.147.
Яхин А.Г., Бакиров М.Х. Фольклор жанрларын система итеп тикшеру тэжрибэсе (Мэзэклэр, бэетлэр). Казан, 1979.
Генинг В.Ф. Этногенез удмуртов по данным археологии //Вопросы финно-угорского языкознания. Вып.ГУ. Ижевск, 1967, С.271-279.
Кривощекова-Гантман А.С. Откуда эти названия. Пермь, 1973.
Худяков М.Г. Вотские родовые деления //ИОАИЭ. Т.30. Вып.З. Казань, 1920. С.339-359.
РГАДА, ф.350, оп.1, ед.хр.146.
РГАДА, ф.350, оп.1, ед.хр.153.
РГАДА, ф.350, оп.2, ед.хр.3801.
ЦГА Республики Башкортостан, ф.И-138, оп.2, ед.хр.34.
Комиссаров А. К этнографической карте Козьмодемьянского, Цивильского, Чебоксарс­кого и Ядринского уездов. Казань, 1912.
Пчелов А. Татары или чуваши? //Православный собеседник. Кн.1. Казань, 1912. С.14-
15.
Пчелов А. Чуваши или татары. Несколько слов о деревне Кушелге Тетюшского уезда и других деревень Тетюшского и Цивильского уездов //Православный собеседник. Кн.2. Казань, 1913. С.125-127.
Риттих А.Ф. Материалы для этнографии России. Казанская губерния. Т.1. Ч.2. Казань, 1870.
Золотницкий Н.И. Корневой чувашско-русский словарь. Казань, 1875.
Магницкий В. Несколько данных о «мишарях» (мещера, мещеряки) и селениях их в Ка­занской и Симбирской губерниях //Известия ОАИЭ. Т.13. Вып.4. Казань, 1896. С.245-257.

Филиппов Г.А. Из истории христианского просвещения крещеных татар-мещеряков Цивильского и Тетюшского уездов Казанской губернии //Известия по Казанской епар­хии. № 37, 1915. С.1038-1043.
Миролюбов. Из быта крещеных чувашей //Известия по Казанской епархии. № 16, 1889.
С.434-439.
Воробьев Н.И. Кряшены и татары. Некоторые данные по сравнительной характеристи­ке быта. Казань, 1929.
Список сельсоветов и населенных пунктов по районам ТАССР. Казань, 1930.
Воробьев Н.И. Отчет о поездке с этнографической целью в Свияжский и Тетюшский кантоны ТССР летом 1927 г. //Вестник научного общества татароведения. № 8. Казань, 1928. С.100-112.
Архив ВГО, ф.2, оп.1, ед.хр.166.
РГАДА, ф.350, оп.2, ед.хр.2991.
РГАДА, ф.350, оп.2, ед.хр.3005.
РГАДА, ф.350, оп.2, ед.хр.3001.
РГАДА, ф.350, оп.2, ед.хр.2988.
Отчет студентов Казанской духовной академии о наблюдении жизни крещеных татар, сделанных в вакационное время //НА РТ, ф.1, оп.2, ед.хр.322.
Филиппов Г.А., Катанов Н.Ф. О двух татарских памятниках, находящихся близ с.Ст.Тя-бердино Цивильского уезда, и одном армянском, в с.Кирьельском Тетюшского уезда // Инородческое обозрение. Кн.6. Казань, 1914. С.462-467.
Бурганова Н.Б. Свадебные причитания невесты у крещеных татар Подберезинского района ТАССР //Известия КФАН СССР. Серия гуманитарных наук. № 2. Казань, 1957. С.213-216.
Нигметзянов М. Народные песни волжских татар (исследование). М., 1982.
Ахметьянов Р.Г. Сравнительное исследование татарского и чувашского языков. М., 1978.
Ахметзянов М. Татарские шеджере (исследование татарских шеджере в источниковед­ческом и лингвистическом аспектах по спискам ХГХ-ХХ вв.). Казань, 1991.
369а. Золотницкий Н. Отрывки из чувашско-русского словаря. Казань, 1875.
Насыйри К. Избранные произведения. Казань, 1977. 370а. ИОАИЭ. Т.18. Вып.4-6. Казань, 1908.
РГАДА, ф.1355, оп.1, ед.хр.449.
РГАДА, ф.350, оп.З, ед.хр.1180.
Небольсин П. Путешествие в Оренбургский край //Вестник РГО. Ч.1. Кн.1-2, 1852. С.1-34.
374. Витевский В.Н. Сказки, загадки и песни нагайбаков Верхнеуральского уезда Оренбург-
ской губернии //Труды четвертого археологического съезда в России. Т.2. Казань, 1891.
С.257-286.
РГАДА, ф.16, оп.1, ед.хр.993.
Можаровский А. Изложение хода миссионерского дела по просвещению казанских ино­родцев с 1552 по 1867. М., 1880.
РГАДА, ф.350, оп.2, ед.хр.3790.
Материалы по истории России. Сборник указов и других документов, касающихся уп­равления и устройства Оренбургского края. 1735-1736 гг. Т.2. Оренбург, 1900.
РГИА, ф.821, оп.133, ед.хр.454.
РГИА, ф.821, оп.133, ед.хр.455, ч.П.
Садыкова З.Р. Формирование говоров Оренбургских татар // Исследования по истори­ческой диалектологии татарского языка. Казань, 1979. С.73-104.
Стариков Ф.М. Откуда взялись казаки (исторический очерк). Оренбург, 1884.
РАЗДЕЛ ТРЕТИЙ. Этнокультурное районирование




Глава 6. Этнокультурные и территориальные комплексы жилища

Одной из важнейших отраслей материальной культуры и быта татар, несущей эт­нокультурную и этногенетическую нагрузку, являются традиционные сельские усадь­бы, постройки и жилище. По этой теме Ю.Г.Мухаметшиным подготовлен соответ­ствующий том Историко-этнографического атласа татарского народа («Усадьбы, по­стройки и жилище татар Поволжья и Урала. Конец XIX - 60-80 гг. XX вв.»).
На протяжении 1970-80-х годов Ю.Г.Мухаметшиным в ходе работы над моногра­фией проводился сбор и систематизация этнографического материала. Итогом тща­тельного и скрупулезного типологического анализа стали подготовленные им почти 130 карт по отдельным разделам и элементам сельского зодчества: усадьбам, пост­ройкам, строительным материалам и конструктивным элементам, особенностям планировки, интерьера, декора и т.д. В силу ряда причин Ю.Г.Мухаметшин не успел провести завершающую часть исследования - создание обобщающих карт по разде­лам темы (усадьбы, хозяйственные постройки, жилище) и выделение на этой основе территориальных и этнокультурных комплексов традиционного татарского зодче­ства. Такая работа, опираясь на текстовую часть монографии и элементарные карты, подготовленные Ю.Г.Мухаметшиным, проделана Н.А.Халиковым (карта 7).
Сельское зодчество татар Поволжья и Урала отличалось высоким для своего вре­мени уровнем развития, совершенством и многообразием видов жилых и хозяйствен­ных построек, приемов их возведения, рациональными способами планировки усадьбы и жилища, выработанными многими и многими поколениями жителей. Основные типологические и конструктивные особенности жилища татар были сходны с тради­циями строительной культуры соседних народов, населяющих Волго-Уральскую ис-торико-этнографическую область. Но домостроение татар по многим, причем важ­нейшим параметрам, отличалось и самобытными чертами, почти одинаково прису­щими представителям разных субэтнических, этнографических и локальных групп народа (планировка усадьбы с обособленным положением жилища, срубная техника возведения стен при значительной их высоте, четырехстенная изба как основной мо­дуль жилища, конструкция и местоположение хлебопекарной печи, наличие нар, оби­лие матерчатых украшений и др.). Показательна и общность строительной лексики.
Наряду с этим прослеживаются ареальные и локальные особенности зодчества татар, детерминированные разнообразными причинами.
Очевидна связь между природной средой, прежде всего климатом, почвами, расти­тельностью и строительной культурой. В частности, материал стен (дерево, саман, ка­мень и др.) определял конструктивные особенности возведения последних (срубная, кар­касная, монолитная техника). В Волго-Уральском регионе такая зависимость особенно рельефно просматривается в лесной и степной природных зонах. На этом основании вы­деляются северная лесная и южная степная традиции народного зодчества. Для первой показательны сгруппированные на усадьбе постройки и крытые дворы, преобладание срубной техники, дома на высоком подызбье, островерхие крыши с широкими свесами и др. В степной полосе дворы были просторные и только открытые, с разобщенными пост­ройками, часто встречались каркасные и саманные сооружения, избы без фундамента, земляные полы, уплощенные или односкатные крыши. В лесостепной полосе в разных пропорциях сочетались элементы северной и южной традиций зодчества.
Во многих случаях влияние природной среды на усадьбы и постройки сказывалось косвенно, через посредство хозяйственных занятий населения. В северных районах стойловое содержание скота из-за снежных зим и необходимости сохранения навоза для удобрения, например, обусловило широкое распространение хлевов и конюшен. В южных степных районах, где традиция унавожения пашни отсутствовала, и практико­вался вольный выпас скота, крытые постройки часто заменялись загонами-кардами.
На уровне субэтносов, этнографических групп, более мелких локальных подразделе­ний народа прослеживаются особенности в планировке поселений и усадеб, конструк­ции жилища, декоративном оформлении, интерьере, обусловленные местными культур­но-бытовыми и этническими традициями. Например, сельское зодчество казанских и касимовских татар испытало определенное влияние городской культуры (кирпичные и двухэтажные дома с усложненной внутренней планировкой, развитый внешний декор и др.). Вместе с тем в строительной культуре первых сохранялись довольно многочислен­ные архаичные черты, придававшие поселениям и жилищу Заказанья особый «восточ­ный» облик (неупорядоченная планировка деревень, дома в глубине усадьбы и пр.). За­метно отличалось от казанских татар и домостроение татар-мишарей Окско-Сурского междуречья. В частности, внешний вид их селений, построек, планировка и интерьер жилища во многом напоминали традиции соседних народов, русских и мордвы.
На сложение территориального разнообразия зодчества татар сказались и мигра­ции, приводившие в иных природных условиях в местах нового поселения к замет­ной трансформации строительной культуры. При этом прослеживается определен­ная инерция: явления, имевшие большую знаковую (этнодифференциирующую) или бытовую нагрузку, длительное время оставались неизменными.
В домостроении в связи с имущественным расслоением, особенно в пореформен­ный период, все более нарастают и к началу ХХ столетия становятся заметными эконо­мические и социальные различия. Они отразились в планировке селений, размерах уса­деб, типах, количестве и качестве построек, применяемых строительных материалах.
В результате рассмотренных выше процессов и действия разнообразных факто­ров к рубежу XIX-XX вв. складывается весьма сложная и пестрая картина сельского зодчества поволжских татар. Его элементы и явления в определенных сочетаниях вырисовываются в иерархические территориальные этнокультурные формирования, образующие (по нисходящей) ареалы, зоны, районы и локальные участки.
Основанием для выделения ареалов послужили ведущие элементы строительной культуры, составлявшие суть этнографического феномена «традиционное народное сельское зодчество»: планировка усадеб, строительный материал и типы построек, система отопления, интерьер жилища и т.п. Второй иерархический уровень - зоны -базируется на общности в важных, но не всегда основополагающих явлениях зодче­ства: способах огораживания селений, наличия дворовых печей, типов ворот, мате­риала и конструкции стен бани, хранилища, хлева и т.д. Районы выделяются по сход­ству или различию в сумме второстепеннных деталей. Четвертый и последний уро­вень - локальные участки - определяется при наличии одного-двух характерных, но также второстепенных элементов домостроения. В ряде случаев основанием для рай­онирования строительной культуры служит и отсутствие в конкретном регионе черт строительной культуры, типичных для окружающего населения.
Данные картографирования и проведенный на этой основе сравнительно-типоло­гический анализ показывают, что территория, населяемая татарами в Поволжье и на Урале, исходя из особенностей жилища и строительной культуры, подразделяется на три крупных ареала:
Окско-сурско-приволжский ареал;
Прикамский ареал;
Приуральско-зауральский ареал.
I. Окско-сурско-приволжский ареал составляет основную и древнюю террито­рию расселения татар-мишарей. К ней, судя по данным картографирования, тяготе­ют районы Нижнего Предволжья и Заволжья, населенные преимущественно теми же татарами-мишарями. Усадьбы, постройки и жилище в ареале отличались характер­ными для мишарского субэтноса элементами (помещение кладовых вне усадьбы, че­тырехскатные крыши, печь с высоким опечком, топящаяся по черному и без котла, полати, расположение банной печи у передней стены и др.) (1, с.70, 81-82, 84).
В Окско-сурско-приволжском ареале выделяются зоны:
Касимовско-елатомская (азеевская);
Сергачская;
Темниковская;
Кузнецко-хвалынская;
Приволжская.
Строительная культура в двух первых зонах некоторыми этнографическими парамет­рами отличалась от традиций окружающего мишарского населения ареала, но имела ряд общих черт с зодчеством казанских татар Предкамья (положение жилища в глубине дво­ра, типы дома - крестовики и изба-сени-клеть, декоративные мезонины, белые бани, «та­тарская печь» с котлом, двухкамерные хлева). Заметим, что домостроение сергачских мишарей более сходно с культурой сельского населения Заказанья (положение жилища отступя от линии улицы, круглые дома, самцовые крыши); жилище касимовских татар имело некоторые полугородские черты (кирпичные постройки и заборы, многокамер­ные дома сложной планировки, «городские» черты в интерьере и др.).
В строительных традициях населения темниковской и кузнецко-хвалынской зон также просматривается много общего (положение жилища, выступая за красную ли­нию улицы, глинолитные стены и др.). Но при этом культура последней зоны, зачас­тую, имеет продолжение в Нижнем Заволжье (крыша из наката и дерна, например), а в отдельных случаях наблюдается сходство с районами Среднего Предволжья (полузем­ляные хлева, конструкция деревянного фундамента, летняя кухня с котлом и очагом).
Приволжская зона включала и Западное Закамье, кроме южных уездов Казанской губернии. Дифференцирующими признаками для ее выделения могут служить кана­вы в качестве ограждения усадеб, хлева-полуземлянки, положение печи в бане у пе­редней стены устьем ко входу, двухэтажные клети.
Внутри зон окско-сурско-приволжского ареала усматриваются несколько райо­нов. В темниковской зоне это районы:
A. Инсарско-корсуньский (лямбирский);
B. Тамбовско-борисоглебский.
Первый отличается от соседних территорий, например, глинолитной техникой возведения стен, наличием печи в овине. Тамбовско-борисоглебский район некото­рыми степными особенностями зодчества напоминает кузнецко-хвалынскую зону (часто отсутствие ограды вокруг усадьбы, более широкое применение самана и кам­ня в строительстве, обмазка стен сруба).
В Приволжской зоне также можно выделить два района:
C. Правобережный;
D. Левобережный.
Правобережный район имеет отдельные сходные черты с более западными уезда­ми (ворота с глухим полотном, глинобитные постройки). Второй район отличается воротами с решетчатым полотном, каркасно-столбовыми и каменными стенами по­строек, как и у населения прилегающих с северо-востока и юго-востока территорий.
II. Прикамский ареал охватывает коренную территорию проживания казанских татар, где в концентрированном виде сосредоточены основные типичные черты стро­ительной культуры представителей субэтноса, а во многих отношениях - и в целом поволжских татар. Кроме того, ареал почти полностью расположен в лесной зоне, что наложило заметный отпечаток на зодчество местного населения (северные лес­ные традиции домостроения).
Прикамский ареал подразделяется на зоны:
Заказанскую;
Чепецкую.
Заказанская зона была характерна развитым домостроением и в целом высоким уровнем строительной культуры. Это выражалось в многообразии типов и видов по­строек и жилищ, в том числе многокамерных (крестовики, двухэтажные дома, неред­ко с жилым мезонином). Обращает внимание богатое декоративное оформление жи­лища при помощи архитектурных деталей, узоров, полихромной раскраски. Внут­ренняя планировка отличалась усложненностью, функциональным делением на ку­хонные, жилые, гостевые, женские, девичьи помещения, соединенные проходами. Характерным было наличие специальной комнаты для омовений, туалета. В «чис­тых» комнатах хлебопекарные печи сменяли голландки и подтопки. В сочетании с предметами обстановки (столы, стулья, кровати, диваны, буфеты, часы, зеркала и др.), интерьер, особенно у зажиточных хозяев, напоминал жилище горожан. Наряду с этим, уже упоминавшийся своеобразный вид деревень и усадеб, обилие матерча­тых украшений, паласов и ковров, многочисленные постельные принадлежности, нары, сундуки и пр. придавали особый «татарский» колорит поселениям и жилищу. Этнически окрашенные элементы строительной культуры, как своеобразный эталон, распространялись за пределы зоны, в Пермское Приуралье, Закамье, Предволжье.
Население зоны по данным картографирования традиций домостроения выделяет­ся в самостоятельную этнографическую группу в составе субэтноса казанских татар.
В чепецкой зоне усматриваются черты северного лесного зодчества, имеющие суще­ственные отличия от домостроения районов Заказанья (высокие избы, монументальность построек, приподнятый шесток печи, нередко - подвесной котел, отсутствие архитектур­ного декора и пр. (2, с.33-50). Очевидно, что строительное дело чепецкой группы татар испытало заметное влияние традиций зодчества русских северных уездов Вятской и со­предельных губерний. Наряду с этим прослеживаются многочисленные параллели с куль­турой татарского населения северных районов Заказанья и Пермского Приуралья.
В Заказанской зоне выделяются три района:
A. Центральный,
B. Южный,
C. Восточный.
Для центрального района были типичны перечисленные выше применительно к заказанской зоне и еще многие другие особенности, составлявшие лицо традицион­ного зодчества казанских татар.
В южном районе заказанской зоны отсутствуют многие элементы строительной культуры центрального района, но наблюдаются традиции лесостепной зоны Пред-волжья, Закамья (саманные, каркасно-столбовые постройки) и, наряду с этим, черты зодчества населения Елабужского уезда.
Восточный район (Елабужский и Сарапульский уезды) представляет собой пере­ходную зону между Пермским Приуральем и Предкамьем с преобладанием черт пос­леднего (развитое срубное домостроение, особенности внутренней планировки жи­лища и интерьера).
В составе чепецкой зоны достаточно отчетливо усматриваются районы:
A. Нукратский (каринский);
B. Верхочепецкий.
Основанием для их выделения служат заметные различия в домостроении. Так, в первом районе чаще сооружали многокамерные крестовики и двухэтажные дома; печь в избе имела так называемую «западнорусскую ориентацию» (располагалась у вхо­да, устьем направленная к противоположной боковой стене) и т.д. Жилище верхоче-пецких татар сохраняло значительное число архаичных черт: многокамерные дома в большинстве были представлены типом изба-сени-изба; почти обязательными были нары; печь имела «северносреднерусскую» ориентацию (располагалась у входа усть­ем к передней стене) (2,с.39-56).
В прикамском ареале выделяются несколько локальных участков, имевших мест­ные особенности. В центральном районе заказанской зоны это участки:
а. Казанский;
б. Западный;
в. Северный.
В казанском локальном участке (северные части Казанского, Лаишевского, Ма-мадышский, часть Малмыжского уездов) сосредоточенны наиболее яркие черты стро­ительной культуры казанских татар (типы жилища и планировка, интерьер, внешний декор и т.п.). В западном участке (Царевококшайский уезд) при общем облике стро­ительной культуры, характерной для Заказанья, наблюдаются черты зодчества татар Предволжья. Северный участок (Уржумский и большая часть Малмыжского уездов) сочетает черты казанского, западного локальных участков, а также чепецкой зоны и восточного района (Сарапульского, Елабужского уездов).
В верхочепецком районе чепецкой зоны просматриваются два локальных участка:
а. Кестымский;
б. Юкаменской,
названные так по двум татарским волостям Глазовского уезда Вятской губернии. Основанием для их выделения послужили некоторые особенности в домостроении (расположение печи в избе, например).
В прикамском ареале расселены три группы татар -кряшен. Имея в основе общие казанско-татарские традиции, домостроение кряшен обладало и специфическими чер­тами. Так, зодчество молькеевских кряшен (южный район заказанской зоны) по ряду параметров построек и жилища (тип изба-сени-клеть, двухэтажная клеть; алачык; при­сутствие в избе полатей и лавочки-приступка у печи) близко с другими группами кре­щеных татар в Предкамье, Закамье, Приуралье. Наряду с этим, просматриваются па­раллели с домостроением татар-мишарей и чепецких татар (печь с подвесным котлом, те же полати и др.) (3, с.35,44-48). В домостроительной культуре елабужской и запад-нопредкамской групп кряшен (заказанская зона) также наблюдается ряд особенностей, присущих только им (дома с полуподвальным жилым этажом, шатровые крыши, дву­хэтажные клети и т.п.). Но отсутствуют многие черты, типичные для татар-мусульман Заказанья (двухэтажные дома, ниша на фронтоне, полихромная раскраска) (4).
III. Приуральско-зауральский ареал отличают две важные особенности. Это за­метное разнообразие природных условий, от лесного ландшафта в приуральских уез­дах Пермской губернии до степного характера местности в Южном Приуралье и Зау­ралье. На формирование местной строительной культуры также оказал влияние ланд­шафт предгорий Урала. Существенную роль играл и этнический фактор, поскольку ареал на протяжении последних столетий чересполосно заселяли и казанские татары и татары-мишари со своими, привнесенными традициями зодчества. Этими причинами, прежде всего, объясняется пестрая картина поселений, усадеб, построек и жилища. В приуральско-зауральском ареале выделяются зоны:
Пермско-приуральская,
Уфимско-приуральская,
Южная приуральская и зауральская.
Первая зона в целом характеризовалась северными традициями домостроения, присущими казанским татарам. Строительная культура населения имела широкие параллели в Предкамье, особенно в зодчестве чепецких татар (крытые дворы, жили­ще, связанное с постройками, клеть у ворот, господство срубной техники, высокое подызбье, тесовая кровля, отсутствие декора и др.) (5, с.46-63).
Население уфимско-приуральской зоны отличалось строительной культурой с чертами степных и лесостепных традиций (разобщенное положение построек на усадь­бе, дворовые очаги, каркасно-столбовые стены, отсутствие фундамента у жилища, земляные полы, соломенная кровля). Здесь отсутствуют многие основные конструк­тивные элементы, типичные для северного лесного зодчества казанских татар Пред-камья и татар-мишарей северных районов Окско-Сурского междуречья. Тем не ме­нее, некоторые этнически окрашенные черты, как положение жилища отступя от линии улицы, имеют параллели в том же Предкамье.
Южная приуральская и зауральская зона была характерна многочисленными степ­ными элементами (неогороженные селения и выгоны, не связанные друг с другом дворовые постройки, летние кухни, дворовые очаги, применение в строительстве са­мана, камня, плетня, земляные полы).
В составе пермско-приуральской зоны выделяются районы:
A. Северный пермско-кунгурский,
B. Южный осинско-шадринский.
Строительная культура пермско-кунгурского района во многом была сходна с тра­дициями казанских татар лесного Предкамья (изгороди вокруг селений, полей, выго­нов, крытые дворы и токи, срубные овины, двухэтажные клети и дома, самцовые крыши и др.). Во втором районе в домостроении заметны элементы, более характер­ные для населения лесостепной и степной полосы, Южного Приуралья и Зауралья (не огороженные селения, выгоны, дворы, овины-шиши, тип дома изба-сени-изба, каркасно-столбовая техника возведения стен, плоская односкатная крыша и соло­менная кровля). Здесь же просматриваются некоторые конструктивные особенности жилища, присущие строительной культуре татар-мишарей Окско-Сурского между­речья и Приуралья (печь в бане у передней стены)(5,с.48-61; 6,с.95-96).
Исходя из картографического анализа, можно считать, что первый район изначаль­но заселялся выходцами из Предкамья, в близких природных условиях Приуралья про­должавших развивать традиции северного лесного домостроительства (7,с.73-74). Но при многочисленных параллелях в строительной культуре татар пермско-кунгурского северного района и Предкамья, особенно сарапульско-елабужского района, полного тождества не наблюдается: в зодчестве татар северных уездов Пермской губернии вид­ны некоторые сходные черты с культурой населения Южного Приуралья и Зауралья; у татар Сарапульского и Елабужского уездов - с районами Заказанья. Следовательно, пермско-кунгурский северный район можно выделить как контактный или переход­ный между лесным Предкамьем и южными уездами Приуралья и Зауральем.
В строительной культуре населения осинско-шадринского южного района просле­живаются параллели с лесостепными традициями Среднего и Нижнего Поволжья, Южного Приуралья и Зауралья. Заметны и некоторые черты традиций зодчества татар-мишарей, немногочисленные, но и их нет в северном районе пермско-приуральской зоны. Последние чаще встречаются в Шадринском уезде, поскольку эту территорию заселяли преимущественно мишари. Осинско-шадринский район отличало и появле­ние черт, предопределенных природными условиями, например, применение в строи­тельстве самана, камня, плетня, характерных для построек степных районов.
Сказанное выше дает основание по сумме показателей строительной культуры выде­лить население Пермско-Приуральской зоны в общности волго-уральских татар как эт­нокультурную группу в составе казанских татар, но с заметными мишарскими чертами.
Уфимско-приуральская зона по ряду параметров строительной культуры подраз­деляется на районы:
A. Бирско-Мензелинский;
B. Уфимский.
Элементы зодчества (материал, конструкция и т.п.) первого района тяготеют к куль­туре населения пермской зоны. Здесь больше черт, характерных для казанских татар (кры­тые токи, дома на подклети и двухэтажные срубные дома, тесовая кровля). Менее замет­ны, хотя и они имеются, мишарско-татарские традиции строительства, находящие па­раллели в Нижнем Предволжье, Заволжье и Западном Закамье (неогороженные деревни и выгоны, саманные и плетневые стены построек, печь в бане у передней стены и др.).
Уфимский район характеризует стертость этнодифференциирующих параметров строительной культуры, свойственных казанским татарам и татарам-мишарям, что определялось влиянием природной среды, приспособлением к специфическим мест­ным условиям остепненного ландшафта (стены хозяйственных построек и жилища из самана, камня, обмазка стен сруба, летние кухни). И все же наблюдается больше черт зодчества, близких казанским татарам Предкамья, Пермского Приуралья. Эле­менты мишарской культуры просматриваются слабее. Можно констатировать, что к концу XIX - началу XX вв. процесс консолидации строительных культур представи­телей двух субэносов в единое целое в районе не был завершен.
Внутри бирско-мензелинского района выделяются локальные участки:
а. Мензелинско-бугульминский;
б. Бирский.
В первом локальном участке усматриваются черты строительной культуры, близ­кой и к казанско-татарской традиции Предволжья, и к мишарской Западного Закамья, Нижнего Предволжья и Заволжья (земляные канавы в качестве ограды, полуземляные кладовые и др.). Расплывчатые границы между двумя домостроительными традиция­ми, очевидно, свидетельствуют о длительном и поэтапном заселении района.
В бирском участке преобладают черты лесной культуры зодчества казанских татар Пер­мского Приуралья (двухэтажные клети, вход в подполье через западню) наряду с лесостеп­ными строительными традициями (жилище со стенами из дерна, плоские крыши).
В уфимском районе выделяется
а. Стерлитамакский
локальный участок, ограниченный восточной частью Уфимского и Стерлитамак-ским уездами. Здесь более заметны элементы строительной культуры, характерной для татар-мишарей Окско-Сурского междуречья, Нижнего Предволжья и Заволжья (не огороженные деревни, выгоны, полуземляные кладовые).
По ряду параметров зодчества в южной приуральской и зауральской зоне выделя­ются районы:
A. Южный приуральский;
B. Зауральский.
В южном приуральском районе (Бузулукский, Оренбургский и Орский уезды) преобладали строительные традиции татар-мишарей, имевшие параллели в Окско-Сурском междуречье, Нижнем Предволжье и Заволжье, Западном Закамье (кладо­вые вне усадьбы, печь в бане у передней стены).
Зауральский район отличала значительная протяженность с севера на юг. Соот­ветственно строительная культура, особенно в области материала и конструкций, носила лесостепной и степной характер. (Лесные и лесостепные черты: овины-шиши, отапливаемые хлева, срубные постройки, круглые дома и крестовики. Наряду с этим степные традиции просматриваются в постройках из плетня, самана, камня, в плос­ких крышах). Заметно преобладание мишарско-татарских черт зодчества, что объяс­няется заселением района преимущественно служилыми мишарями.
На территории зоны можно выделить несколько локальных участков строитель­ной культуры. В южном приуральском районе это селения близ Оренбурга и Орска, образующие
а. Оренбургский
локальный участок, с заметным влиянием зодчества казанских татар, типичного для Заказанья (положение жилища в глубине двора, например). В Зауральском районе выделяются локальные участки:
а. Челябинско-златоустовский;
б. Троицко-верхнеуральский.
Культура первого тяготеет к традициям населения южных районов Пермской гу­бернии; черты казанско-татарской строительной практики выражены сильнее, чем мишарско-татарские (развитое срубное домостроение). Впрочем, и здесь этнокуль­турные различия в значительной степени стерты. Троицко-верхнеуральский участок отличали элементы, обусловленные степным и горным ландшафтом, а также тради­циями зодчества татар-мишарей (применение камня в строительстве, печь в бане у передней стены и др.).
В целом в сложении строительной культуры татарского населения южной при­уральской и зауральской зоны участвовали представители обоих субэтносов, с неко­торым преобладанием традиций зодчества мишарей. Процесс консолидации строи­тельной культуры к началу ХХ в. был еще не завершен.
* * *
Проведенное районирование строительной культуры, выделенные ареалы, зоны, районы, в большинстве случаев, совпадают с результатами историко-этнографичес-кого исследования по другим разделам материальной культуры татар (земледелие, ткачество, особенно одежда), а также данным диалектологов. Все это можно рас­сматривать как свидетельство достоверности предложенного картографического де­ления, а также правильной методики исследования.
Мухамедова Р.Г. Татары-мишари. Историко-этнографическое исследование. М.,1972.
Мухамедова Р.Г., Мухаметшин Ю.Г. Жилище чепецких татар в конце XIX - начале XX вв.
//Новое в этнографических исследованиях татарского народа. Казань, 1978. С.30-59.
3. Мухаметшин Ю.Г. Общее и особенное в сельских постройках молькеевских кряшен (струк-
турно-типологическое сопоставление с материальной культурой народов Среднего По­волжья) //Молькеевские кряшены. Казань, 1993. С.25-53.
4. Мухаметшин Ю.Г. Татары-кряшены. Историко- этнографическое исследование матери-
альной культуры. Середина XIX - начало XX в. М.,1977.
5. Мухаметшин Ю.Г., Халиков Н.А. Поселения, усадьбы, строительная техника жилища (Ко-
нец XIX - начало XX вв.) //Пермские татары. Казань, 1983. С.42-67.
6. Мухаметшин Ю.Г. Традиционное жилище татар Среднего Поволжья и Приуралья //К воп-
росу этнической истории татарского народа. Казань, 1985. С.86-110.
7. Мухаметшин Ю.Г. Общетерриториальные и локальные комплексы усадеб и построек при-
уральского региона //Приуральские татары. Казань, 1990. С.71-92.
Глава 7. Этнотерриториальные особенности ткачества

Ткани и домашнее ткачество - заметные составляющие традиционной материаль­ной культуры. Формируясь под воздействием различных условий (природной среды, специфики быта и хозяйства, этнокультурных традиций), они обладают определен­ной суммой территориальных и этнографических особенностей. Поэтому изучение локального своеобразия ткачества, его трансформации во времени позволяет осве­тить многие аспекты развития этнической культуры и, в конечном счете, способство­вать решению вопросов этногенеза и этнической истории.
С этой целью в рамках подготовки Историко-этнографического атласа татарского народа нами была предпринята работа по созданию тома атласа по ткачеству, уви­девшего свет в 1996 году (1). Задачи исследования, наряду с созданием базы данных, сводились к разработке типологии и картографированию массовых материалов по тканям и ткачеству, последующему сведению элементарных карт в карту комплекс­ную, позволившую выделить этнокультурные ареалы и локальные комплексы и оп­ределить соотношение ареалов и комплексов с теми или иными этническими и тер­риториальными подразделениями волго-уральских татар. Результаты проделанной работы в обобщенном виде изложены в настоящей главе.
Важнейшим после земледелия видом хозяйственной деятельности татарского крес­тьянства были различные промыслы и ремесла, в том числе и домашнее ткачество. Развитие народного хозяйства России в пореформенное время отразилось на многих сторонах производственной деятельности народа, включая и ткачество. Этот процесс сопровождался распространением хлопчато-бумажной пряжи, химических красителей, появлением некоторых новых орудий ткачества, что обусловило усложнение техни­ческих приемов изготовления тканей. И все же основные способы и орудия, связанные с изготовлением тканей в домашних условиях в этот период остаются традиционными.
Полученный нами полевой материал, разнообразные письменные и другие источ­ники убеждают в том, что процесс смены тканей домашней выработки фабричными в одежде сельского населения не был завершенным: еще в первых двух десятилетиях ХХ в. домашние ткани оставались в массе татарских сел, особенно на периферии, основным материалом для изготовления одежды.
В конце XIX - начале ХХ вв. на всей территории Волго-Уральского региона в одежде татар широко использовались однотонные ткани. Они ткались из фабричной тонкой пряжи, но чаще всего из домашней, кудельной пряжи. Расцветка ткани была самой разнообразной, но более распространенной была ткань синего цвета. Бытование си­ней холщевой крашенины фиксируется у многих групп татар Волго-Камья. Синяя холщовая крашенина шла на мужские и женские рубахи. Преобладающее распрост­ранение синей холщовой рубахи в женской одежде было характерно для татар-му­сульман Заказанья и мишарей правобережья Волги. В Приуралье и Зауралье она име­ла незначительное распространение.
Красный цвет ткани был также излюбленным, причем темных, приглушенных то­нов. Такая крашенина шла в основном на изготовление женских рубах. В середине XIX в. большое распространение в Волго-Уральском регионе получил кумач, окрашенный в темно-вишневый цвет. Красная крашенина зафиксирована как единичное явление в Предкамье (Глазовский и Малмыжский уезды), в Заказанье (Казанский уезд), в Запад­ном Закамье (Чистопольский уезд), в Симбирском и Буинском уездах Симбирской и Самарском уезде Самарской, Чембарском уезде Пензенской губерний.
Черный цвет для нижней одежды использовался редко. Носить черную одежду считалось даже грехом (2, с.126).В то же время, материалом для верхней одежды были шерстяные и полушерстяные ткани черного, реже серого цветов.
Еще в середине XVIII - начале XIX вв. основным материалом для пошива одежды служил белый холст. И позднее, в конце XIX - начале ХХ вв., те или иные компонен­ты одежды из белой холщовой ткани выявляются почти на всей территории прожи­вания татар в Волго-Уральском регионе, но количественное их соотношение в видах одежды не везде было равномерным. Так, белый холст больше употреблялся для ниж­ней одежды людей преклонного возраста у татар-мишарей Окско-Сурского между­речья, для мужских фартуков и портянок татар Заказанья.
В исследуемое время широкое распространение получило изготовление пестряди - цветного холста с рисунком в полоску или клетку. Одежда из такой ткани была характерна для всех групп татар Поволжья и Урала. Вместе с тем наблюдались тер­риториальные различия в применении отдельных видов пестряди. Пестрядь в бело-красную полоску бытовала у татар-мишарей Окско-Сурского междуречья и Пред-волжья, у татар-мусульман Заказанья, Предкамья, у пермских татар.
Красно-синяя пестрядь в полоску получила распространение у татар в Глазовском уезде Вятской губ. и восточных районах Пермской и северо-западной части Уфимс­кой губ., где эта разновидность пестряди встречалась параллельно с красно-черной. Следует отметить наличие красно-синей и красно-черной пестряди в одежде некото­рых групп татар-мишарей Окско-Сурского междуречья и Нижнего Предволжья (тем-никовских, кузнецких), татар Бугульминского уезда Самарской губ.
Анализ же имеющихся в нашем распоряжении материалов по пестряди с рисун­ком в клетку позволил определить следующее: красно-синяя (красно-черная) пест­рядь в четыре нити была характерна для женских рубах татар-мишарей Окско-Сурс-кого междуречья, Предволжья, Среднего и Нижнего Заволжья, за исключением Сер-гачского уезда Нижегородской, Ставропольского уезда Саратовской и Чембарского уезда Пензенской губерний. В Сергачском уезде Нижегородской, в Уфимском уезде Уфимской губерний была распространена пестрядь в красно-белую клетку.
Сине-белая пестрядь большей частью отмечалась в Осинском и Красноуфимском уездах Пермской, Малмыжском и Глазовском уездах Вятской, Белебеевском уезде Уфимской губерний.
Черно-белая пестрядь была распространена среди татар Златоустовского и Бирского уездов Уфимской, Свияжского уезда Казанской и Бугульминского уезда Самарской губер­ний. Желто-черная пестрядь бытовала у татар-кряшен Елабужского уезда Вятской, а также у татар-мусульман Бирского уезда Уфимской, Чистопольского уезда Казанской губерний.
Для татарского ткачества весьма характерными были ткани с браными, чаще вы­борными узорами. Они употреблялись для женских рубах, передников, головных полотенец, отчасти и для жениховых штанов, поясов. Причем, если женские рубахи Предкамья, Пермского Приуралья были сшиты из тканей, целиком заполненных узо­рами (выборная техника) в виде сетки, в контуре которой были вытканы небольшие ромбики, то в Уфимском Приуралье и Зауралье женские рубахи зачастую были укра­шены выборными узорами не полностью, а лишь в части груди, рукавов и подола.
В комплекс одежды татарских женщин входили и фартуки, украшенные выбор­ными узорами аламалы алъяпкыч, чэкэнле алъяпкыч. В них фон составляли красный, желтый, синий цвета; узор размещался внутри клетки. Такие фартуки нам доводи­лось видеть в тех регионах, где были распространены браные рубахи.
У татар-мусульман Казанского, Лаишевского, Мамадышского уездов Казанской, Малмыжского уезда Вятской, Бирского, Уфимского, Златоустовского, Мензелинс-кого уездов Уфимской и в некоторых уездах Пермской губерний отмечены ткани с браными (выборными) узорами, из которых шили жениховые штаны алмалы ыш-тан, кияу ыштаны.
Особый интерес представляют ткацкие станы. Вопрос о происхождении (появлении) в Предволжье ткацкого стана остается пока невыясненным. Есть мнение о том, что суще­ствовали два последовательно сменяющиеся типа ткацких станов - с вертикальной и го­ризонтальной основой. О бытовании вертикального стана свидетельствует тот факт, что относительно недавно в Предкамье на таком архаичном типе стана производили рогож­ные кули. Бытование вертикального стана в древности предполагал А.Х.Халиков. Так, относительно находок в археологических памятниках грузиков, отверстия которых про­терты нитками, он высказывал мысль, что это и есть ткацкие грузики, которые вместо навоя, подвязывались на концы, к нижнему навою, оттягивая ее этим вниз.
Полевые материалы, и литературные источники свидетельствуют, что в конце ХГХ в. на всей территории Волго-Уральского региона для изготовления тканей использо­вался горизонтальный стан.
Типология станов основана на конструктивных различиях в устройстве: 1) без рамы, 2) с неразвитой рамой, 3) с развитой или полной рамой.
В безрамном типе стана по особенностям конструкции подставок для крепления пришвы и конца основы выделяются три варианта: а) двухподставной, б) трехпод-ставной, в) устанавливаемый на нарах. Первые два варианта ткацкого стана единич­но применялись ткачихами в Восточном Закамье, причем, первый - у кряшен, второй - у татар-мусульман. Ареал распространения третьего - Предкамье, Восточное Зака-мье, Уфимское Приуралье. Следует заметить, что для татар-мусульман Казанского уезда (Западное Предкамье) он вплоть до начала ХХ в. зафиксирован как преоблада­ющий, а в Предкамье (за исключением Глазовского и Слободского уездов) и в Вос­точном Закамье и Приуралье он имел бытующую градацию.
Бытование стана с неразвитой рамой, в указанных выше районах видимо, надо расце­нивать как рудимент, сохранившийся к началу ХХ в. Ранее же этого времени в традици­онном ткачестве татар Волго-Уральского региона такой стан мог иметь массовое распро­странение. На это косвенно указывает то обстоятельство, что он известен в зонах наибо­лее тесного соприкосновения татар с соседними народами - южными удмуртами (3, с.25), чувашами (4, с.134-135). Показательно, что башкирскими этнографами установлено его наличие в северо-восточных уездах Уфимской губ., а также в пограничных уездах Казан­ской и Уфимской губ. Полагают, что его распространение на сравнительно большой тер­ритории указывает на ранние этнические и культурные связи башкир и татар.
Третий тип - ткацкий стан с развитой или полной рамой по отдельным конструк­тивным различиям в устройстве рамы, главным образом по устройству навоя и под-небника, подразделяются на три варинта: 1 - без заднего навоя и без поднебника; 2 -с поднебником и без заднего навоя, 3 - с задним навоем и с поднебником.
Первый вариант стана, носивший название татарского татар киндер урны мест­ностях мишарского населения занимал доминирующее положение. Он преобладал в ткачестве татар южных районов Окско-Сурского междуречья, Предволжья, Нижне­го Предволжья и Заволжья, Уфимского Приуралья. Бытующим явлением он отмеча­ется в ткачестве татар-мишарей северных районов Окско-Сурского междуречья, ка­занских татар Предкамья, а также в местах расселения обеих этнографических групп в периферийных ареалах. Н.И.Воробьев считал, что данный тип стана создавался на базе более старинного стана на полозьях (по нашей типологии - третий вариант без­рамного стана); чтобы освободить от него нары, была усвоена рама от русского стана более примитивного типа без заднего навоя (5, с.117).
Это предположение подтверждается и материалами районирования, так как боль­шая распространенность этого типа стана отмечалась на всей территории расселения татар-мишарей в Окско-Сурском междуречье, в историческом прошлом находившихся под сильным воздействием русской культуры (6, с.17).
Второй вариант рамного стана (с поднебником) бытовал у татар-кряшен Мамадыш-ского и Чистопольского уездов, у татар-мусульман Спасского уезда Казанской губ., а также у татар-кряшен Мензелинского, Бирского уездов Уфимской губ. В ряде уездов Симбирской, Самарской и Пензенской губ. он зафиксирован как единичное явление.
Рамный стан с задним навоем и поднебником (третий вариант), представляющий наиболее совершенную конструкцию ткацкого стана, как преобладающий зафикси­рован в Пермском Приуралье, а также в Зауралье, в Елабужском и Слободском уез­дах Вятской губ. Его бытование зафиксировано у татар-мишарей Елатомского и Тем-никовского уездов Тамбовской и в Касимовском уезде Рязанской губ. Этот вариант ткацкого стана с развитой рамой и с деревянными блоками чыгыр, которыми регули­ровалось положение берда и нитченок, у татар Поволжья и Урала является сравни­тельно поздним и, очевидно, заимствованным от русских.
Наиболее древними и представляющими национальную специфику татарского ткачества являлись ткацкие станы без рамы и с неразвитой рамой. При этом в их деталях наблюдались черты, восходящие к традициям степного ткачества. «Татарс­кий ткацкий станок примитивного типа, - писал Н.И.Воробьев, - вероятно, есть пере­житок какого-то древнего станка степного типа с раздельными стойками для крепле­ния пришвы, к которому приспособлена после оседания на месте и перенесения тка­чества в избу, свитая по местному способу основа...» (5, с.117).
Должны заметить, что показатели «тюркских» черт в татарских станах, восходя­щие к традициям ткачества степных народов, прежде всего подкрепляются паралле­лями с примитивным станом башкир. У них дальнейшее развитие примитивных ста­нов шло одинаковыми путями с татарским (7, с.34).
В конструкции безрамных и рамных станов татар заметны черты, привнесенные из практики многих других народов Поволжья иУрала, особенно - русских. Более того, ана­лиз картографических материалов по татарским станам свидетельствует о разных путях их развития. В одних ареалах оно могло идти неразрывно от примитивных, через проме­жуточные этапы до совершенного типа, как это происходило, например, в Заказанье, где представлены все типы станов. Напротив, в Пермском и Южном Приуралье, эволюция станов шла от низшего к высшему типу, минуя промежуточное звено, от стана с неразви­той рамой к конструктивно совершенному - «русскому» стану. Появление русского типа ткацкого стана, видимо, обусловлено развитием мануфактурной промышленности.
Если в какой-то мере распространение тканей и даже ткацкие станы мы связыва­ем с социально-экономическим фактором, то не в коей мере это не относится к тех­ническим приемам ткачества.
Этнографические материалы свидетельствуют о широком бытовании у татар одно-уточного (одноцветного) узорного браного ткачества, так называемого белого бранья. Татарские ткачихи в зависимости от количества бральниц, употребляемых в работе, вы­деляли два типа одноуточного браного ткачества: бранье на одной дощечке - бер такта-лы чуплэм и бранье на двух дощечках - ике такталы чуплэм. Иногда встречалось ткаче­ство на 5 дощечках биш такталы чуплэм. Название узоров ткачихи дифференцировали по количеству набранных на дощечках рядов основы, поскольку от количества бральниц зависела и сложность узора. Ткань, изготовленная на одной доске, имела простой узор (квадраты, прямоугольники), на двух - уже более сложное их сочетание.
Одноуточное белое бранье со всеми его разновидностями было распространено в Предкамье, Восточном и Западном Закамье (Мамадышский, Лаишевский, Казанский, Чистопольский и Спасский уезды Казанской губ.), в Мензелинском, Белебеевском, Бирском, Златоустовском уездах Уфимской, Ставропольском и Самарском уездах Са­марской, в Глазовском, Малмыжском и Сарапульском уездах Вятской губерний.
Бранье на двух дощечках в основном совпадало с территорией распространения бранья на одной дощечке, за исключением Глазовского, Малмыжского и Сарапульс-кого уездов Вятской губ., где эта техника отсутствовала.
Одноуточная браная техника (в обеих разновидностях) является наиболее про­стым и, вероятно, архаичным видом узорного ткачества татар. Об этом свидетель­ствует, в частности, факт использования в процессе ткачества для получения доба­вочного зева, наряду с ремизками и подножками, специальной дощечки, которая в истории развития ткацкого стана предшествовали развитию ремизки и берда.
Двухуточная браная ткань отличается от других видов узорного тканья по ряду при­знаков. Прежде всего, узор в браной ткани бывает двухцветным: цвет фона - белый, цвет орнамента - красный. Чаще он проходит поперечными полосами той или иной ширины, что объясняется самой техникой исполнения. Другая важная черта, отличаю­щая двухуточное бранье - узор с изнаночной стороны полотна, по контуру он тот же, что и с лицевой стороны, но является негативным: фон сменяет узор и наоборот.
В технике создания браных узоров наблюдалась следующая специфика: нити основы, набранные на бральницу, подвязывали к круглой палочке. Получалось нечто подобное ремизкам со свисающими петлями. У татар они назывались «задними» - арт каре, по­скольку висели позади нитченок. Ткать на малых нитченках было удобнее и быстрее, и однажды набранный узор можно было повторять многократно, сохраняя, целиком или частично, его форму. Однако этот способ имел и свои недостатки: ткачиха механически повторяла однажды набранный узор и не могла внести в него новые мотивы.
Как полагают исследователи, перекладывание выбранных нитей палочками, подвя­зывание их петлей, наконец, применение дополнительных нитченок представляют три последовательные стадии в развитии браной техники узорного ткачества (7, с.48). Пер­вые два способа известны восточным славянам (8, с.527-529), коми (3, с.109-111), удмур­там (9, с.333-339), карелам (10, с.114) и другим народам Восточной Европы. Что касается бральных нитченок, то они встречаются только у татар и у северо-западных башкир, к которым проникли в результате этнокультурного взаимодействия с татарами (7, с.48).
Двухуточная браная техника у татар в конце XIX -начале ХХ вв. была наиболее распро­страненной формой узорного ткачества. Она встречалась на всей территории Волго-Ураль-ского региона и почти повсеместно бытовала параллельно с многоцветным браньем.
В исследуемое время широкое распространение имели узорные ткани, выполненные многоуточной (выборной, настильной) техникой - кырык шырпылы тукыма. Настильная чуплэм или, как ее еще называют, стежковая техника являлась разновидностью выборной.
Многоцветное бранье преобладало среди ц-окающих мишарей Окско-Сурского междуречья и в Зауралье. В остальных местах расселения татар она бытовала парал­лельно с другими видами браного ткачества.
Наиболее ранние его истоки исследователи связывают все же с ткачеством рус­ского населения. Несколько позже оно распространилось среди финно-угорских на­родов. Что касается татар, время появления у них браного ткачества не ясно. Несом­ненно процесс распространения браного ткачества был несомненно длительным и сложным. Разнообразие видов браных изделий, отработанность многоступенчатых технических приемов, сложность создания узоров, и наконец, широкая их распрост­раненность у различных групп татар Поволжья и Урала свидетельствует о глубокой традиционности браного ткачества в их среде.
Не меньшее место, чем браные декоративные полотнища, занимали закладные ткани. Закладная техника узорного ткачества позволяла выполнять разнообразные орнаментальные формы, начиная от самых простых и до весьма сложных. Этим она сближалась с двухуточной браной, но в отличие от последней, давала возможность создавать многоцветный узор орнамента. Цвета в нем могли располагаться свободно в любом ритме и в любом сочетании.
Проведенное нами картографирование распространения закладного узорного тка­чества показало, что оно преобладало в Корсунском уезде Симбирской, Саранском уезде Пензенской, Глазовском уезде Вятской, Орском и Оренбургском уездах Орен­бургской, Пермской и Уфимской губерниях. В Казанском, Лаишевском уездах Ка­занской губ. закладное узорное ткачество встречалось как единичное явление.
Ремизное узорное ткачество - наиболее сложное по технике исполнения и, очевид­но, самое позднее по времени возникновения. Поэтому к концу XIX - началу ХХ вв. оно не успело получить массового распространения, о чем свидетельствуют результаты картографирования. Многоремизная техника бытовала лишь в Глазовском уезде Вятс­кой и некоторых уездах Пермской губерний. Единично она отмечается в уездах Уфим­ской и Оренбургской, а также в Самарском и Ставропольском уездах Самарской губер­ний. Показательно, что у татар-мишарей Предволжья и Окско-Сурского междуречья эта техника не входила в систему узорного ткачества. По всей вероятности, многоре­мизная техника была заимствована татарами у русских крестьян не ранее XIX в.
Исследование ткачества во всем комплексе его элементов и картографирование дали возможность выявить широкий диапазон общих черт в ткачестве татар Волго-Уральского региона. К ним относятся способы и орудия обработки сырья, конструкция и названия ткацких станов, способы снования. Повсеместно распространенными являются ткани по­лотняного переплетения, выполненные на двух нитченных и двух подножках, изготовле­ние тканей при помощи браной техники. Для всей территории расселения татар характер­ны пестрядные клетчатые и продольно-полосатые ткани, красно-белые скатерти. Причины этой общности, по-видимому, заключаются в сходстве исторических судеб различных групп татар, в культурной близости народов, с которыми татары контактировали.
Выявленные в результате проведенного исследования многочисленные комплек­сы традиционного ткачества татар Волго-Уральского региона дают основание выде­лить центральный, западный и восточный этнокультурные ареалы, связанные с тем или иным структурным подразделением татарского этноса (карта 8).
Центральный этнокультурный ареал является основной этнической террито­рией казанских татар. Он характеризуется преимущественным функционированием в его пределах комплексов ткачества так или иначе связанных с культурными тради­циями казанских татар и татар-кряшен Казанской, Вятской и прилагающих уездов Самарской и Симбирской губерний.
Заказанский комплекс. Характеризуется реликтовыми, архаичными формами культуры ткачества (снование на стене, использование наиболее древней формы ткац­кого стана без рамы, применение дополнительных нитченок), которые в исследуемое время уже вышли из быта у татар-мишарей, но еще сохранились у татар-кряшен. Здесь уживаются наиболее древние и более современные формы ткачества (исполь­зование хлопчатобумажных нитей, анилиновых красителей, фабричной ткани). Зака-занский комплекс включает северные уезды Казанской, Малмыжский уезд Вятской и Буинский уезд Симбирской губерний.
На северо-востоке центрального ареала компактно проживают татары, имевшие очень тесные культурные связи с татарами районов Заказанья. Влияние последних видно в распространении двухцветного красно-белого бранья с сетчатой композицией, зак­ладной техники. Однако здесь сохранились и наиболее архаичные элементы ткачества - льномялки из копани на двух ножках и трехподставной ткацкий станок. По некото­рым параметрам в ткачестве чепецких татар различаются два комплекса.
Нукратский комплекс. Своеобразие ему придавали следующие особенности: рус­ский тип ткацкого стана, снование на стене, двухцветное красно-белое бранье с сетчатой композицией, синяя крашенина, красно-черная в полоску и клетку пестрядь, льномялки из копани на двух ножках. Этот комплекс бытовал в Слободском уезде Вятской губ.
Верхочепецкий комплекс. Имеет свою специфику: трехподставной ткацкий стан, льномялки из копани на четырех ножках, сине-белая пестрядь в клетку, закладная техника, по характеру орнамента и композиционному решению напоминающая зак­ладные узоры на полотенцах татар Заказанья. К местным особенностям относится многоремизная техника на четырех подножках, используемая при изготовлении шер­стяных и полушерстяных тканей для верхней одежды. Широкое распространение в тканье полотенец получило белое бранье на одной дощечке, Верхочепецкий комп­лекс характерен для Глазовского уезда Вятской губ.
Сарапульский комплекс ткачества казанских татар локализован в Сарапульском, Малмыжском и на севере Елабужского уезда Вятской губернии. Этот комплекс имеет мно­го общего с культурой ткачества казанских татар районов Заказанья. Это проявляется в колорите (синяя крашенина) и а технике ткачества: браная - белое бранье, двухцветное красно-белое бранье с сетчатой и линейной композицией, использование наиболее древ­ней формы ткацкого стана, устанавливаемого на нарах, в декорировке ткани (браная одеж­да, браные занавеси). Своеобразие изделиям этого комплекса придает широкое использо­вание закладной техники. Самобытность проявляется в оригинальных мотивах орнамента.
Татары-кряшены, в отличие от казанских татар, ткали очень много так как вся одежда у них была домотканая. В центральном ареале выделяется несколько кря-шенских комплексов: казанско-татарский, елабужский и молькеевский.
Казанско-татарский (кряшенский) комплекс. Основные характеристики этого комплекса: использование трех типов ткацкого стана, снование на стене, самопрял­ка-стояк, выборная техника по пестряди для пошива женских рубах и фартуков, мно­горемизная техника на четырех подножках, белое бранье на одной дощечке. Комп­лекс охватывает Мамадышский, Лаишевский, Спасский, Чистопольский уезды Ка­занской, Малмыжский уезд Вятской губерний.
Елабужский (кряшенский) комплекс. Для этого комплекса характерны: русский тип ткацкого стана, многоремизная техника на 4, 8 подножках, желто-черная пестрядь. У елабужских кряшен на месте соединения стана рубах ниже талии вшивали полосу узорного тканья (бордюр с яркими узорами) из шерсти или хлопчатобумажных нитей. Елабужский комплекс был распространен в Елабужском уезде Вятской губернии.
Молькеевский (кряшенский) комплекс. Характеризуется следующими особен­ностями ткачества: русский тип ткацкого стана, самопрялка - стояк, снование на сте­не. Выделяются особые браные узоры на концах головных полотенец тастар. Свое­образие этого комплекса проявляется в использовании многоцветной пестряди, кото­рая употреблялась для пошива женских рубах. Территориальное распространение этого комплекса: Цивильский и Тетюшский уезды Казанской губ.
Западный этнокультурный ареал расположен к западу от центрального ареала. Это территория преимущественного проживания татар-мишарей. Пензенская, Сара­товская, Рязанская, Тамбовская, Нижегородская и отчасти Симбирская губернии. В нем усматриваются комплексы ткачества ч-окающих, ц-окающих мишарей. На севе­ро-западе западного ареала выделяется касимовский комплекс.
Комплекс «ч-окающих» мишарей. Особенности этого комплекса заключаются в сновании на рамочной сновалке, в бытовании двух типов ткацкого стана («татарс­кий» и с «поднебником»), в двухцветном красно-белом бранье. Характерны полотен­ца с узорами многоцветного бранья, но традиционно выполненные на белом фоне. Самобытность тканям этого комплекса придавала и закладная техника асалап сугу. По характеру орнамента и композиционному решению они напоминают закладные узоры на полотенцах пермских татар. Довольно широкое распространение среди мишарей этого комплекса получила красная крашенина. Своеобразие культуры тка­чества «ч-окающих» мишарей проявляется и в изготовлении пестряди. Особенно крас­но-черная пестрядь в четыре нити. Этот комплекс бытовал в Саратовской, Пензенс­кой, Рязанской, Тамбовской и частично в Симбирской губерниях.
Комплекс «ц-окающих» мишарей. Здесь нужно отметить следующие особенно­сти: снование на рамочной сновалке; татарский и русский тип ткацкого стана, при орнаментации полотенец у сергачских мишарей применяли настильную технику (раз­новидность браной техники), многоцветные узоры наносились по красному фону, причем середина полотенца делалась пестрядной. Заметное распространение у ц-ока-ющих мишарей получила синяя крашенина, красно-белая пестрядь для женских ру­бах с вытянутыми по вертикали или горизонтали клетками. Данный комплекс охва­тывает территорию компактного проживая так назваемых сергачских мишарей - уез­ды Нижегородской и Курмышский уезд Симбирской губерний.
Касимовский комплекс. Имеет много общего с ткачеством казанских татар районов Заказанья: в способах снования, технике ткачества, в колорите, орнаменте. Широко было распространено двухцветное красно-белое бранье с сетчатой и линейной композицией, закладная техника, где использовались шелковые нитки. Палитра красок, пожалуй, была богаче, чем у казанских татар. Но, в отличие от последних, бытовал русский тип ткацкого стана. Комплекс распространен в Касимовском уезде Рязанской губернии.
Восточный этнокультурный ареал. Оренбургская, Уфимская и Пермская губер­нии. Анализ комплексов ткачества, бытущих у татар, проживающих в этом ареале, позволяет утверждать, что абсолютное большинство их было связано и развивалось под влиянием культурных традиций казанских татар, татар-мишарей, крещеных та­тар и башкир. В ареале выделяются следующие комплексы.
Пермский комплекс. Ткачество здесь напоминает традиции ткачества казанских та­тар и татар-кряшен: в способах снования, технике ткачества, в колорите, в орнаменте, в композиции узоров. Однако имеются и заметные отличия: применение русского типа стана, широкое использование многоремизной техники, многоцветной пестряди. В Пер­мской губернии получило большую степень распространенности высокохудожествен­ное ткачество, применяемое при орнаментации одежды. Этот комплекс бытовал в Перм­ской губ., северной части Бирского и Златоустовского уездов Уфимской губернии.
Уральский комплекс. Здесь, при безусловно приоритетном влиянии казанских татар приходится констатировать наличие отдельных элементов, отражающих спе­цифику ткачества татар-мишарей и татар-кряшен. По многим параметрам этот комп­лекс, безусловно, испытал также влияние башкир. Это, к примеру, использование крашенины желтого и оранжевого цветов, массивность многоцветных узоров на по­лотенцах и занавесях. Уральский комплекс включает Уфимскую и частично Самарс­кую губернии (Бугульминский и Бугурусланский уезды).
Зауральский комплекс. Это районы наиболее поздних переселений казанских татар и татар-мишарей. Сложен и многообразен комплекс элементов в ткачестве «зауральско­го комплекса». По многим этническим параметрам, безусловно, он испытал также влия­ние башкир и татар-кряшен. Для ткачества татар этого комплекса характерны русский тип ткацкого стана, широкое применение белой холщовой ткани для мужских и женских рубах и поясной одежды штан, использование в качестве сырья дикой конопли, широ­кое применение многоремизной техники, многоцветной пестряди. Территория распрост­ранения этого комплеса - Оренбургская и отчасти Пермская губернии.
Перечисленные выше ареальные особенности формировались под влиянием раз­личных факторов - этнических, социально-экономических и физиографических. Боль­шое воздействие на формирование местных особенностей ткачества татар Волго-Уральского региона оказала культура окружающих народов.


1. Сафина Ф.Ш. Ткачество татар Поволжья и Урала (конец XIX - начало ХХ вв): Историко-
этнографический атлас татарского народа. Казань, 1996.
Татары Среднего Поволжья и Приуралья. М., 1967.
Белицер В.И. Народная одежда удмуртов. Материалы к этногенезу. М., 1951.
Воробьев Н.И., Львова А.Н., Романова Р.Р., Симонов А.Р. Чуваши. Этнографическое ис-
следование. Ч.1. Чебоксары, 1956.
5. Воробьев Н.И. Казанские татары (этнографическое исследование материальной культуры
дооктябрьского периода). Казань, 1953.
Мухамедова Р.Г. Татары-мишари. Историко-этнографическое исследование. М., 1972.
Авижанская С.А., Бикбулатов Н.В., Кузеев Р.Г. Декоративно-прикладное искусство баш-
кир. Уфа, 1964.

стр. 1
(всего 2)

СОДЕРЖАНИЕ

>>