<<

стр. 2
(всего 4)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

- Мы не имеем права говорить об отказе от задач облета. Если вы так ставите вопрос, то его надо доложить в ЦК, - заявил он.
Смирнов согласно кивал головой, Афанасьев что-то быстро записывал в блокнот. Все остальные промолчали.
Дискуссия закончилась поручением министру разобраться и доложить в ЦК дополнительно.
Дальше пошли разговоры о варианте Н11 и проекте марсианской экспедиции.
Эти обсуждения протекали с перерывами на чай с бутербродами, которые в обилии вносил Косяков.
Охапкин успел очень запальчиво выступить в защиту ракеты Н11. Мишин не очень тактично подал реплику, что столь очевидные преимущества этого предложения не находят должной поддержки ни у Келдыша, ни у Афанасьева.
Пользуясь соседством по чаепитию с Пашковым, я спросил:
- А в самом деле, Георгий Николаевич, если бы начать с Н11, как предлагал еще Королев, мы бы уже имели носитель ничуть не хуже УР-500, зато безопасный, и две верхние ступени Н1 были бы уже отработаны. Американцы так и поступили, создавая предварительно "Сатурн-1В". Если вы знакомились с проектом Челомея по УР-700, то он ведь выступал с такой же идеей: верхние ступени у него - уже отработанная УР-500.
- Сейчас не до этого. Военные вообще не поддерживают всю программу в целом. Мы и так отрываем с боем ежегодно сотни миллионов от чисто военных задач.
Пашков был прав в том смысле, что у приехавших сегодня к нам руководителей головы были забиты не только лунными и тем более марсианскими задачами. Разгоралась знаменитая "малая гражданская война" между партиями Янгеля и Челомея. Выбор любого из двух вариантов стратегических ракет обходился во многие миллиарды рублей. Конкурируя масштабами расходов с сухопутными стратегическими ракетно-ядерными силами, военные моряки вместе с атомщиками предлагали свою доктрину "ядерного возмездия".
Общаясь с Исаниным и Макеевым на последнем академическом собрании, я уже знал, что идет невиданных до сего времени масштабов работа по перевооружению флота подводными атомными ракетоносцами, каждый из которых вооружен 16 макеевскими ракетами.
В предстоящие пять лет планировалось построить более десятка ракетных подводных крейсеров стратегического назначения.
Разговор с Макеевым протекал в атмосфере приподнятого настроения - нас обоих только что избрали в Академию наук.
- Ты меня извини, - сказал Макеев, - я, ты знаешь, не любитель хвастаться, но подводный атомный крейсер с нашими 16 ракетами не дешевле Н1, а может быть, и не проще. Мы все время работаем над новыми проектами. Года через два-три, это максимум, вместе с корабелами сдадим крейсера с ракетами межконтинентальной дальности. Найди время, приезжай, сам увидишь.
Очень жалею, времени я не нашел, чтобы побывать у Макеева в Миассе. Знал о нелегких проблемах системы управления подводными ракетами, побывав в Свердловске у Семихатова. Изготовление атомных подводных крейсеров кораблестроители через пять лет поставили на поток. Для их вооружения ракеты потребовалось делать действительно "как сосиски". По современной терминологии это была тонкая и наукоемкая технология.
Устинов был увлечен новым начинанием - мобильными ракетными комплексами Надирадзе. Афанасьев выступал противником создания подобных ракетных систем вне его министерства. На этой почве он испортил добрые отношения с Устиновым.
Все эти проблемы забивали мозги наших руководителей куда плотнее, чем лунно-марсианские перспективы.
Тем не менее Келдыш на этом совещании выступил в поддержку начатых у нас еще при Королеве проработок марсианской экспедиции. Он попросил Мишина коротко сообщить о состоянии проекта. Проект экспедиции на Марс предусматривал предварительную сборку межпланетного экспедиционного комплекса на околоземной орбите. Основными модулями комплекса были межпланетный орбитальный корабль, марсианский посадочный корабль, возвращаемый на Землю аппарат и энергетическая установка, основой которой был ядерный реактор. Энергетическая установка обеспечивала работу электрореактивных двигателей на межпланетной орбите по дороге к Марсу и возвращение экспедиции на околоземную орбиту. Длительность экспедиции составляла два-три года. Имелось в виду использование по дороге искусственной тяжести.
В то время медицина считала, что человек не способен сохранить здоровье и работоспособность в условиях невесомости более чем два-три месяца.
Работа над проектом марсианской экспедиции была захватывающе интересной. Но она отвлекала внимание основных идеологов от текущих, не терпящих отлагательства проблем. "Марсианский" доклад Мишина был выслушан без всякого энтузиазма. Наоборот, собравшиеся руководители дали понять, что мы напрасно теряем время. Только Келдыш высказался за продолжение работ, "но не в ущерб Л3".
- Мы у себя в ОПМ тоже рассматривали такие возможности. Должен сказать, - заявил Келдыш, - что если ракета-носитель Н1 надежно залетает и если доработать ее, сделав третью ступень водородной, то двухпусковой вариант может оказаться достаточным для пилотируемого полета к Марсу. Я не сторонник того, чтобы сейчас отвлекать силы на Н11. У нас уже есть УР-500 с такими же возможностями. Надо быстрее отрабатывать Н1.
Мишин заверил, что над марсианским проектом мы работаем, не отвлекая людей от Л3, а водородный блок для четвертой ступени не забросили, через год доведем его до стендовых испытаний.
Под самый конец разговоров Смирнов, взглянув в свои бумаги, спросил Мишина:
Вы обещали до октябрьской годовщины полет трех "Союзов". Могу ли я собрать комиссию, чтобы принять решение и доложить в ЦК?
Выручая Мишина, мы с Бушуевым заверили, что идет подготовка по программе, предусматривающей стыковку двух "Союзов", а третий их облетит и будет вести телевизионный репортаж. Нас поддержал Литвинов, говоривший, что задерживают пока только неполадки с "Иглой".
При упоминании "Иглы" Афанасьев посмотрел на меня и сказал:
- Эти пуски для нас - важнейшее дело. Черток пусть остается, решает все вопросы со своим другом Мнацаканяном и смотрит за стыковочным узлом. Нам теперь еще только не хватает опозорится с пилотируемыми "Союзами". Это пока все, что у нас в руках.
Это указание было одной из причин, по которой я не оказался на полигоне в день пуска № 5Л.
Ключарев при упоминании стыковочных узлов пришел на помощь и подал реплику:
- Стыковочные агрегаты в изготовлении - очень сложный механизм, но мы их освоили. Нам хорошо помогли станкостроители и Азовский оптико-механический завод.
На этом высокие гости, просовещавшиеся с нами почти четыре часа, разъехались, договорившись, что в конце июня по сигналу председателя Госкомиссии Афанасьева соберутся на полигоне для пуска Н1 №5Л.
Однако "марсианские" разговоры министр не пропустил мимо ушей. 30 июня он выпустил приказ, обязывавший Челомея разработать в течение года проект марсианского комплекса в составе ракеты-носителя УР-700М (или УР-900) и марсианского корабля МК-700М.
Узнав об этом и получив официальное освобождение от вылета на полигон для участия в пуске Н1 № 5Л, я выкроил время для обсуждения предложений по системе управления экспедицией на Марс.
Рукопись этой книги была в основном закончена без воспоминаний о Марсе. В августе 1997 года ко мне зашел Игорь Гансвиндт. В шестидесятые годы он был ведущим проектантом системы управления посадкой пилотируемого корабля на Марс и его приземлением после возвращения из экспедиции. Он передал мне эскиз корабля, который в свое время получил в составе исходных данных для проектирования системы управления посадкой, и рукописные тезисы моего доклада. Гансвиндт напомнил, что летом 1969 года я собрал большое техническое совещание со всеми заинтересованными смежниками и сделал воодушевляющий аудиторию доклад о составе и структуре системы управления марсианской экспедицией. Если бы не мой "неподражаемый" почерк, я бы усомнился в авторском праве на "марсианскую" рукопись. Признаюсь, четверть века спустя я читал этот документ с не меньшим интересом, чем семьдесят пять лет назад знаменитую "Аэлиту" Алексея Толстого.
Но на этом моя современная "марсианская" активность не закончилась. Через неделю после разговора с Гансвиндтом ко мне нагрянула бригада Би-би-си, прилетевшая из Лондона для съемок телевизионного фильма об истории исследований Марса. Я им рассказал об эпизодах, описанных в моей третьей книге "Ракеты и люди. Горячие дни холодной войны" в разделе "Карибский кризис и... Марс".
- Мы и не мечтали о такой удаче - найти живого участника первого ракетного пуска по Марсу в дни Карибского кризиса 1962 года! Мир стоял на грани обмена ракетно-ядерными ударами через Атлантику, а вы готовились к пуску на Марс!
Молодая англичанка, руководившая бригадой, забросала меня вопросами. Она хорошо ориентировалась в истории всех попыток человечества посылки автоматических межпланетных станций для исследования Марса и обещала симпатию английских телезрителей.
В декабре я получил от Би-би-си видеокассету, в которой обнаружил и свою "говорящую голову". Однако на первом месте и вне конкуренции в телефильме оказался академик Сагдеев - бывший директор ИКИ АН СССР, переселившийся в США после женитьбы на внучке президента Эйзенхауэра.

Глава 12. ТРИУМФЫ И КРИЗИСЫ ЛУННЫХ ПРОГРАММ

Авария Н1 № 3Л была тяжелым, но поучительным примером того, к чему приводит игнорирование новых методов отработки надежности сложных ракетно-космических комплексов.
Катастрофические происшествия, проявившиеся при первом пуске, должны были произойти раньше при комплексных огневых стендовых испытаниях штатной первой ступени. Теперь мы расплачивались за то, что Королев смирился с отсутствием в проекте требования о строительстве стенда для таких испытаний. Мы все, кроме покойного Воскресенского, покорно согласились с этим. При Королеве бунтарю Воскресенскому сочувствовали, но в открытую никто не решился к нему присоединиться.
История нашей авиации, первые годы атомной и ракетной техники богаты примерами успешного заимствования чужого опыта в интересах ликвидации собственного отставания.
После войны нашей наукой, техникой и промышленностью весьма удачно, быстро и оперативно были скопированы немецкие ракеты Фау-2, получившие название Р-1, и американская "летающая крепость В-29", получившая название Ту-4. Такое копирование (вплоть до точного воспроизведения) не только не возбранялось, но получало статус правительственных постановлений.
Методы отработки надежности, принятые американцами при создании "Сатурна-5", оказались нашей ракетной экономике не под силу. В ракетной технике метод "авось пронесет" не срабатывал. Однако радикальной перестройки мы пока не проводили.
Мишин втянулся в споры с Каманиным по персональному списку кандидатов в состав лунной экспедиции. Меня и Бушуева это раздражало. Такое занятие в то время было преждевременным. Бушуев по должности был обязан вместе с Мишиным отстаивать наши интересы. После того как список наконец был согласован на последнем заседании по этому поводу, Мишин заявил, что до конца 1970 года мы совершим экспедицию на Луну. Корпоративная солидарность и годами привитая дисциплина не позволяли проявлять самодеятельного бунтарства или непослушания.
Мишин принял решение осуществить пуск Н1 № 5Л с расчетом облета Луны.
Для этого случая соединенными усилиями вместе с НИИАПом из систем 7К-Л1, новых разработок для будущего ЛОКа, штатных блоков "Г", "Д" и грузового макета лунного корабля ЛК собрали гибридный комплекс, сохранив индекс Л3-С.
Приборы, установленные в спускаемом аппарате Л1, должны были управлять блоками "Г" и "Д" по программе облета, после того как нормально сработают все три ступени Н1. Полностью штатной в Л3-С была только вся аппаратура САС.
Со времен Королева наших баллистиков считали в коллективе наиболее критически мыслящими личностями. Но приказ есть приказ, и в надежде на благополучный облет Луны баллистики рассчитали время пуска 3 июня - 23 часа 18 минут. А вдруг такое чудо состоится?
Я был в числе болельщиков, собравшихся, по обыкновению, в Подлипках в большом кабинете главного - сюда шел репортаж из бункера.
Все, что произошло при втором пуске, я вынужден описывать не по собственным впечатлениям, а со слов участников, очевидцев, используя свидетельства документов.
Старт Н1 №5Л относительно расчетного времени прошел точно. При выходе двигателей блока "А" на режим за 0,25 секунды до отрыва от стартового стола взорвался периферийный двигатель № 8. Остальные двигатели некоторое время работали, и ракета взлетела. Она успела вертикально взлететь на 200 метров - и началось отключение двигателей. За 12 секунд были отключены все двигатели, кроме одного - № 18. Единственный работающий двигатель начал разворачивать ракету вокруг поперечной оси. На 15-й секунде сработали пороховые двигатели системы аварийного спасения, раскрылись створки обтекателя и спускаемый аппарат, оторванный от носителя, улетел в темноту.
На 23-й секунде ракета плашмя упала на старт. Последовала серия сильнейших взрывов.
Белым пламенем горели 2500 тонн керосина и кислорода, освещая ночную степь на десятки километров. Жители города Ленинска в тридцати пяти километрах от старта наблюдали яркое зарево, содрогаясь от страшных мыслей. Там, на старте, были родные и близкие. Под ударами взрывных волн вылетали стекла не только в близлежащих к старту зданиях, но и в жилом городке 113-й площадки и даже на "двойке" - в шести километрах от старта.
Из бункера начальник полигона разрешил выйти на поверхность только через полчаса Афанасьеву, Дорофееву, Кириллову и Моисееву.
- Когда мы вышли, - рассказывал Дорофеев, - то еще моросил керосиновый дождик. Это падали на землю капельки не успевшего сгореть керосина, высоко поднятые взрывными волнами и теперь оседавшие в виде дождя.
Принятые командованием полигона меры безопасности оказались эффективными. Все доклады о разрушениях заканчивались успокоением - "пострадавших нет".
- Неверно! - воскликнул в сердцах потрясенный случившимся Бармин. - Пострадавших многие сотни - все мы, строившие старт. Теперь нам восстанавливать. Мы и есть самые пострадавшие.
Бармин возглавил комиссию по "наземным разрушениям". Убытки он оценивал не в рублях, это мало кого интересовало, а в сроках восстановления не менее года при самой авральной работе.
Казалось удивительным, что второй - левый старт, находившийся всего в трех километрах от взорванного, практически не пострадал.
- Летные испытания можно продолжать, - не вовремя пошутил кто-то из только что созданной аварийной комиссии.
- Нельзя, - возразил Бармин. - Я теперь не дам согласия на пуск, пока ракета не будет доработана так, чтобы двигатели не выключались над самым стартом. Уводите ее в степь и там взрывайте! Ракет можно наклепать хоть два десятка, а старт остался только один, да и тот еще надо доработать.
С утра началось вначале беглое, а затем скрупулезное изучение телеметрических записей. Особых разногласий по поводу первоисточника взрыва не было. Все сошлись на том, что началось с двигателя № 8.
"Следователи" аварийной комиссии тщательно собрали остатки разлетевшихся в радиусе километра от старта агрегатов двигателей. Турбонасосный агрегат двигателя № 8 по сравнению с другими двадцатью девятью, сохранившими внешние формы, был оплавлен и разворочен внутренним взрывом.
Уцелеть после такого взрыва ракета не могла. Были перебиты и повреждены коммуникации соседних двигателей. Вспыхнул пожар, лавинообразно разрушалась нижняя часть блока "А". Система КОРД на последнем издыхании успела зафиксировать выход за допустимые пределы по давлению и оборотам двигателей № 1, № 19, № 20, № 21 и выдать команды на их отключение. Как отключились остальные, телеметрия не зафиксировала. Двигатель № 18 среди всеобщего хаоса продолжал работать до самого падения, так по крайней мере доложили телеметристы. Этот факт по необъяснимым причинам вызвал живейший интерес в процессе спонтанно возникших споров, хотя очевидно, что никакого отношения к первопричине аварии не имел.
Основные горячие споры разгорелись по поводу первопричины. Кузнецов и вся его команда твердо стояли на гипотезе "посторонний предмет" в насосе.
В насос окислителя попала стальная диафрагма датчика пульсаций давления, доказывали они. Никаких других посторонних предметов, которые могли сорваться со своих мест, чтобы быть втянутыми в кислородный насос, предположить не удалось. Изучение датчика давления и эксперименты по принудительному срыву означенной стальной диафрагмы со своего места никакой ясности не внесли. Убедить скептиков в виновности датчика было трудно.
Предположить, что насос взорвался сам по себе, без "постороннего предмета", было опасно. Если насосы взрываются самопроизвольно, значит, нельзя продолжать летные испытания.
Кузнецовцы категорически отвергали любые версии, кроме постороннего металлического предмета.
Райков осмелился высказать только Мишину свою гипотезу:
- "Посторонний предмет" тут не при чем. Вероятнее всего аксиальный сдвиг ротора. Зазоры в насосе ничтожные. Малейший люфт в подшипниках, сложившись с крайними допусками и деформациями, может привести к тому, что ротор "чиркнет" по статору, произойдет местный разогрев в сотни градусов в среде жидкого кислорода - взрыв неизбежен.
Мишин не занял наступательной позиции по отношению к Кузнецову. Они вместе принимали решение о допуске двигателей к полету, опираясь на заключение межведомственной комиссии конца 1967 года, подтверждавшей, что двигатели пригодны для ЛКИ.
Упомянуть в любом самом мягком заключении вероятность взрыва насоса окислителя по вине конструкторских или технологических недостатков означало прекращение летных испытаний Н1 по вине двигательной техники. Естественно, что Кузнецов, все его специалисты, даже военные представители доказывали, что взрыв возможен только по вине вмешательства "постороннего предмета".
Заседания и горячие споры в аварийных комиссиях, разработка графиков восстановления стартовой позиции были в самом разгаре, когда пришло сообщение о старте к Луне "Аполлона-11".
Последующие восемь суток полета, ошеломляющая воображение прогулка по Луне и доставка на Землю 25 килограммов образцов лунного грунта могли бы послужить высокому руководству предлогом для пересмотра программы Н1-Л3.
Полет "Аполлона-11" мы наблюдали по телевизору в ЦНИИМаше. После счастливого конца Тюлин предложил зайти в кабинет директора. Там за рюмкой коньяка он сказал:
- Это все Черток виноват. В 1945 году он задумал украсть у американцев фон Брауна и с задачей не справился.
- И очень хорошо, что эта авантюра мне и Васе Харчеву не удалась. Просидел бы у нас фон Браун без толку на острове, потом отправили бы его в ГДР. Там, как бывшего нациста, никуда бы не допустили. А так с помощью американцев он осуществил не только свою, но и мечту всего человечества, - ответил я с обидой.
Двух аварий Н1 только по вине низкой надежности первой ступени было достаточно, чтобы остановить летные испытания, основательно пересмотреть стратегию отработки надежности, разработать и предложить новый проект экспедиции на Луну.
Выступить с такими предложениями не решался ни Мишин, ни мы, его заместители. Нас не остановили ни председатель экспертной комиссии - президент Академии наук Келдыш, ни председатель Госкомиссии и "Лунного совета" министр Афанасьев, ни секретарь ЦК КПСС Устинов, ни стоящее над всеми Политбюро.
Глушко был приглашен Устиновым на приватную беседу под каким-то благовидным предлогом. На самом деле Устинов хотел услышать мнение самого авторитетного двигателиста страны о двигателях Кузнецова. Глушко сказал Устинову, что он не верит в нечистую силу, которая бросает в насосы посторонние предметы.
Чем крупнее проект, реализуемый силами страны и ее народа, тем явственнее в его истории выступают черты эпохи. Догма святости решений ЦК КПСС не подлежала критике, и мы все были связаны этой догмой.
Космонавтике следовало отказаться от догматизма артиллерийской и боевой ракетной техники. Нужен был принципиально другой подход.
Большая ракетно-космическая система должна выполнить свою основную задачу с первой же попытки. Для этого все, что только мыслимо испытать и отработать на земле, должно быть отработано до первого целевого полета. Предварительные экспериментальные полеты необходимы для отработки только тех систем и процессов, которые принципиально не могут быть промоделированы в земных условиях.
В практической реализации этого принципа американцы нас опередили, и это дало им возможность начиная с 1969 года захватить до поры положение ведущей державы в космонавтике.
Первыми осмелились выйти с критикой методов нашей работы не ученые экспертных комиссий, а военные. Еще во времена Королева они готовили демарш по поводу большого числа аварийных пусков по Луне, Марсу и Венере. В 1965 году Кириллов при мне предупреждал Королева, что он получил задание командования подготовить материал, изобличающий главных конструкторов и промышленность в большом числе аварий вследствие ошибочной методики отработки. Последующие победы приглушили агрессивность военных по отношению к космонавтике.
Спустя четыре года под влиянием двух аварий Н1, программы облета Луны на 7К-Л1, аварийных пусков бабакинских "луночерпалок" Главнокомандующего РВСН маршала Крылова наконец уговорили подписать на имя Афанасьева письмо с конструктивной критикой в наш адрес.
В письме говорилось: "Результаты анализа двух аварийных пусков комплекса Н1-Л3, а также статистика пусков других сложных ракетно-космичестх комплексов показывают, что существующая методика отработки ракетно-космических комплексов не обеспечивает высокого уровня их надежности при выходе на ЛКИ. Существующая методика наземной отработки РКК, в основном, аналогична методике отработки боевых ракет, которые, как правило, значительно проще РКК типа Н1-Л3. В то же время в процессе ЛКИ боевых ракет расходуется несколько десятков изделий (от 20 до 60) для их отработки до требуемого уровня надежности. При проведении ЛКИ тяжелых РКК отсутствует возможность длительной летной отработки с большим расходом ракет-носителей. Ввиду этого представляется целесообразным изменить принятый объем и характер наземной отработки этих комплексов к моменту выхода на ЛКИ. По нашему мнению, новые методы наземной отработки тяжелых РКК должны строиться на основе многоразовости действия и больших запасов по ресурсу комплектующих систем и агрегатов, испытаний двигателей и ракетных блоков без последующей переборки с целью выявления производственных дефектов и прохождения периода приработки ".
Основной смысл письма Крылова был нам известен задолго до его официальной рассылки. Когда копия письма с резолюцией министра дошла до нас в отсутствие Мишина, Охапкин на правах первого зама собрал узкое совещание для обсуждения текста ответа на демарш Главнокомандующего.
Я и Мельников заявили, что полностью согласны с предложениями Крылова, они не новы, мы сами давно это же предлагали, американцы так и работают. Надо отвечать, что мы принимаем предложения Министерства обороны, для чего считаем необходимым разработать многоразовую модификацию двигателей Кузнецова, спроектировать, построить стенд для ОТИ блоков "А", сборку последующих ракет проводить только после прохождения каждым из блоков "А", "Б", "В" и "Г" - огневых технологических стендовых испытаний.
Наша позиция вызвала иронические замечания, хотя все мы были единомышленники, все принадлежали к одному коллективу, прошли школу Королева - споры в своем кругу разгорались не на шутку.
Охапкин пытался найти примиряющий компромисс. Подводя итоги, он сказал то, что по существу мы все ожидали и заранее готовили.
Мы должны предложить перечень мероприятий, которые внедряем для ближайших пусков, должны показать, что по всем предполагаемым причинам аварий принимаются меры, исключающие возможность повторения и существенно повышающие надежность. А именно:
ужесточается система приемки двигателей;
насосы окислителя ОКБ-276 дорабатывает, уменьшая нагрузку на подшипники и увеличивая зазоры;
перед насосами устанавливаются фильтры для защиты от попадания посторонних предметов;
хвостовой отсек перед стартом заполняется азотом, в полете производится его продувка азотом;
вводится фреоновая система пожаротушения;
приборы, кабели и наиболее критичные элементы конструкции дополнительно защищаются от высокой температуры;
меняется расположение приборов так, чтобы "утащить" их в более безопасные зоны;
вводится блокировка, исключающая вообще возможность выключения двигателей в течение первых 50 секунд полета.
По этому последнему мероприятию возникли споры.
- А что, если на первых секундах выйдут из строя турбогенераторы и все системы будут обесточены?
Специалисты по пневмосхеме питания турбогенератора сжатым гелием, курировавшие Иосифьяна, Шульгин, Бродский и Лобанова помогали мне отстаивать честь автономного турбогенератора. Дело шло к тому, что могла потребоваться разработка сложной и тяжелой системы аварийного электропитания на аккумуляторах.
Почти все мероприятия уже были приняты после жарких дебатов в процессе работы аварийной комиссии, анализировавшей причины катастрофы H1 № 5Л. Они были направлены на повышение надежности ракеты, но не гарантировали сохранения целостности стартовых сооружений в случае аварии на первых секундах после взлета.
В случае аварийной ситуации на первых секундах обязательно уводить ракету подальше в степь - выполнение такого требования казалось совершенно необычным: со времен Фау-2 все баллистические ракеты малой, средней и любой другой дальности и размерности стартовали вертикально. Только через пять-шесть секунд они уходили от старта на сравнительно безопасное расстояние.
До аварии H1 № 5Л никто не решился нарушать эту 25-летнюю традицию. Коллективная мозговая атака, в которой участвуют не послушные, а истинно творческие личности, почти всегда приносит успех. Пользуясь алфавитным порядком, перечисляю авторов: Вильницкий, Воропаев, Гаспарян, Дегтяренко, Дорофеев, Зельвинский, Шутенко - именно они придумали "метод" и "устройство", на которое впоследствии было выдано авторское свидетельство. Изобретение гарантировало увод ракеты даже в случае отключения электропитания всех рулевых машин. Лишь бы работали основные двигатели.
Заранее взведенные в механизмах рулевых машин пружины в случае аварии устанавливали все дроссели управления тягой двигателей первой ступени в положение, нужное для увода ракеты "подальше в степь". Это изобретение было реализовано не только на последующих ракетах H1, но в соотвественно измененном виде через 15 лет на ракете "Энергия".
Иосифьян считал невероятным отказ автономного турбогенератора и при обсуждении идей увода ракеты не упустил случая заметить:
- Всегда найдется эскимос, который будет учить африканцев, как спастись от солнечного удара.
Когда все мероприятия были оценены по трудоемкости и срокам, получалась неутешительная картина.
Собравшись еще раз у Охапкина перед окончательным утверждением, мы убедились, что на реализацию всего вместе с дополнительными экспериментами уйдет не меньше года.
Наши двигателисты Мельников, Соколов и Райков, добившись успехов в собственных разработках двигателей многоразового запуска для блока "Д" и наглядевшись на опыт кузнецовского ОКБ-256, заявили, что разрабатывают новое ТЗ и вполне реально требовать создания многоразовых основных двигателей. Это будет радикальное решение по надежности двигателей. Но появятся такие двигатели не ранее 1972 года.
Отголоски подобных разговоров и настроений доходили до кабинетов министерства, ВПК и ЦК.
Близилась очередная ритуальная дата - 100-летие со дня рождения В.И. Ленина. На Политбюро неминуемо будет спрос с Афанасьева, Смирнова и Устинова: "Что же происходит с нашей лунной программой? Обещали к 100-летию высадку на Луну одного космонавта, который водрузит советский флаг и рядом оставит бюст Ленина. Потом решили доказать, что мы не желаем рисковать и пошлем вначале автомат, который проведет бурение, забор лунного грунта и хотя бы 100 граммов доставит на Землю. Но и это пока не получается!"
Хрущев за последние семь лет своего правления обеспечил Советскому Союзу бесспорный приоритет в космонавтике и посрамил самую могучую страну капиталистического мира - США. А компания Брежнева, свергнув Хрущева, растеряла эти достижения и по главной космической статье Советский Союз теперь отстает от Америки.
Высшее политическое руководство рассматривало космические успехи как эффективный фактор идеологического воздействия на свой народ и народы стран Варшавского Договора.
Брежнев не мог пригласить иностранных гостей на старт советских космонавтов к Луне аналогично американцам. Тем не менее в конце 1969 года он решился прилететь с чешской делегацией на полигон и проехал с ними на левый, сохранившийся старт H1. Правый старт, находившийся "в ремонте", был огорожен непроницаемым для глаз забором. Следов недавнего пожара и взрывов видно не было. На левом старте стояла макетно-технологическая ракета H1.
- Эта ракета позволит нам выйти за пределы Солнечной системы, - так, по рассказам сопровождавших, импровизировал Брежнев, демонстрируя чудо советской ракетной техники.
В критической обстановке неудач мысль обычно работает интенсивнее и поиски новых идей оказываются более результативными, чем в периоды успокоения после побед.
Предложением, за которое все ухватились как за частично реабилитирующее нашу космонавтику, была идея немедленной организации группового полета трех пилотируемых "Союзов".
После стыковки "Союза-4" и "Союза-5" в январе 1969 года было объявлено, что "первая в мире орбитальная станция - советская". Следовало закрепить эту важную победу в космосе, повторив стыковку и расширив программу экспериментов. В частности, вместе с киевским Институтом электросварки им. Е.О. Патона прорабатывалась возможность эксперимента по сварке в условиях вакуума и невесомости. Будущий президент украинской Академии наук Борис Патон заверил нас, что экспериментальная установка для этих целей к нужному сроку будет готова.
Пока у нас "в руках" были только "Союзы", мы спешили выжать из них все, на что они способны. Еще в апреле не было однозначной программы дальнейших пилотируемых полетов на "Союзах". Май прошел под впечатлением успешной посадки на планету "Венеры-5", "Венеры-6" и облета Луны "Аполлоном-10". 14 июня произошел второй срыв попытки запуска на Луну бабакинской Е8-5. Таким образом, была потеряна надежда опередить американцев в доставке на Землю образцов лунного грунта.
Третья по счету "луночерпалка" Е8-5, объявленная как "Луна-15", была запущена 13 июля, долетела до Луны, вышла на лунную орбиту, но мягкая посадка не удалась. Космический аппарат по невыясненным причинам разбился о поверхность Луны. Очередную "луночерпалку" намечали запустить в сентябре.
Весь июль 1969 года для всех нас был заполнен заседаниями аварийных комиссий. В зазорах мы обсуждали полет "Аполлона-11", полетевшего к Луне 16 июля. Такого сочетания собственных поражений с чужими победами не приходилось переживать со времен войны.
Небольшой праздник в августе мы отмечали по случаю удачного полета 7К-Л1 №11, получившего наименование "Зонд-7". 8 августа Л1 № 11 была запущена, 11 августа совершила облет, а 14 августа после двойного погружения в атмосферу Земли совершила мягкую посадку. 22 августа "Правда" опубликовала доставленные станцией черно-белые изображения Земли перед заходом ее за край Луны. В журналах появились эффектные цветные снимки. Эти цветные фотокадры оказались весьма популярными в качестве подарочных для космических юбиляров и окружавших нашу технику болельщиков.
Два последних успеха программы 7К-Л1 - "Зонд-7" и "Зонд-8" были обязаны во многом энергии ведущего конструктора Юрия Семенова. Он вынужден был сдерживать центробежные силы четырех ведущих организаций - ЦКБЭМ, НИИАПа, ЦКБМ и ЗИХа. Во всяком случае председатель Госкомиссии по Л1 Тюлин говорил, что с Семеновым он решает многие вопросы быстрее и проще, чем с Мишиным.
В августе наконец была сверстана программа группового полета трех "Союзов". Два "Союза" должны были стыковаться, образуя новую орбитальную станцию массой 13 тонн. Третий "Союз", маневрируя вокруг такой станции, должен был телевизионным репортажем подтвердить ее реальное существование. Подготовка к полету, в котором участвовало сразу три корабля и семь космонавтов, проходила в очень напряженной обстановке. Комплектация кораблей по срокам постоянно срывалась, испытания в КИСе приходилось подгонять под сроки готовности систем, нарушая ранее принятые планы. Снова часть проблем перенесли для доработки на полигоне.
Только 18 сентября Смирнов провел заседание ВПК, принявшее окончательное решение о групповом полете трех "Союзов" в первой половине октября.
Я был на этом заседании и по традиции после докладов Мишина и других главных конструкторов подтвердил готовность систем управления всех трех кораблей к выполнению программы. Космонавты Георгий Шонин и Валерий Кубасов ("Союз-6"), Анатолий Филипченко, Владислав Волков, Виктор Горбатко ("Союз-7"), Владимир Шаталов и Алексей Елисеев ("Союз-8") докладывали о своей готовности выполнить задание с завидной гордостью и оптимизмом.
У всех было приподнятое настроение - надежда, что выходим из полосы сплошных неудач. Цветные фотографии Земли и Луны демонстрировались начальству для подъема настроения и укрепления веры в наши силы.
19 сентября Тюлин собрал Госкомиссию по Л1, которая после двух удачных облетов Луны вдруг воспряла духом, и Мишин даже заикнулся о возможном пилотируемом облете Луны на Л1 в 1970 году.
- Вот бы нам только через пять дней Е8-5 наконец довести до Луны и обратно, - размечтался Тюлин.
Но 23 сентября первые три ступени УР-500 отработали нормально, а у блока "Д" не прошел второй запуск и весь лунный комплекс остался на орбите Земли, получив название "Космос-300".
Страна обладала огромными возможностями. Однако в эти великие для человеческой цивилизации минуты у кормила власти не оказалось людей, способных трезво анализировать ход событий и, проявляя прозорливость, изменить официальный курс, не считаясь с установившимися догмами. В космической политике брежневскому Политбюро не хватало хрущевской смелости.
Руководство НАСА, воодушевленное исторической победой, в сентябре 1969 года направило доклад специальному комитету по космосу при президенте США. Доклад подводил первые итоги американским работам в области "мирного" космоса и содержал предложения о программе работ на ближайшие десятилетия. Военные аспекты, которыми ведал Пентагон, в докладе не рассматривались. Этот 130-страничный документ, бросив все дела, я читал как увлекательный роман. Любой роман по прочтении можно отложить в сторону и забыть. Этот документ даже теперь, спустя 30 лет, служит наглядным доказательством преимуществ системы централизованного государственного технократического планирования при создании больших систем. Самая капиталистическая в мире страна, несмотря на марксистское учение об анархии производства, невзирая на пресловутые демократические принципы свободного рынка и частной инициативы, создала самую мощную в мире государственную организацию, которая разрабатывает невоенные космические программы, координирует и контролирует деятельность всех организаций страны в области космонавтики. Руководство НАСА считало высококвалифицированные опытные кадры главным национальным достоянием. НАСА было тесно связано с промышленными фирмами и вузами. Эта связь повышала возможности НАСА в несколько раз.
В 1969 году персонал НАСА составлял 31 745 человек. Из них научных работников и инженеров 13 700. Общая численность персонала, работавшего в это время по программам НАСА, составила 218 345 человек.
По численности персонала мы не уступали американцам, даже превосходили их. Все без исключения наши научные работники и инженеры работали только в государственных организациях. Наши ученые и инженеры, это показало последующее общение с американцами, не уступали им в квалификации и опыте.
В чем же было их преимущество? США имели одну единую государственную организацию, которая была наделена монопольным правом разработки невоенных космических программ и получала для их финансирования средства из государственного бюджета в свое распоряжение. У нас же каждый головной, главный или генеральный конструктор выступал со своей концепцией развития космонавтики, исходя из своих возможностей и личных субъективных воззрений. Попытками разработки единого перспективного плана на десятилетия вперед занимались редкие энтузиасты. Предлагаемые государственными головными организациями планы рассматривались в головном министерстве - МОМе, в Генштабе и Центральном управлении космическими средствами (ЦУКОС), подчиненном Главкому РВСН, в ЦК КПСС, в аппарате Совмина - ВПК, согласовывались с десятками министерств и, если удавалось их протолкнуть, утверждались решением Политбюро и Совета Министров. Финансирование по этим планам из госбюджета получал каждый участник работы раздельно. Даже в аппарате ВПК, в Кремле нашу систему руководства космонавтикой иногда называли "государственным феодализмом".
И еще одна немаловажная особенность отличала американскую организацию работ. Руководство НАСА, аппарат и все тысячи его научных работников и инженеров не несли никакой ответственности за ракетно-ядерное вооружение армии и флота. Их время, интеллект и энтузиазм полностью отдавались экспедиции на Луну и проблемам открытия человеку и автоматам пути в космос.
Наше головное министерство, отвечающее за реализацию каждой космической программы, несло еще большую ответственность за создание боевых ракет. Головные организации, их главные конструкторы и ведущие специалисты, создававшие ракетно-ядерный щит, были "солдатами холодной войны" и одновременно трудились на втором - космическом фронте.
Доклад НАСА начинался на неожиданной для нас трагической ноте. "В момент величайшего триумфа космической программы США переживает критический период. Решения, принятые в этом году, определят характер работ в космосе на несколько предстоящих десятилетий. На карту поставлена ведущая роль США в области научно-технического прогресса, вера 200 миллионов американцев в свою страну и ее достижения, практические преимущества, которые обеспечивает широкая программа для народа, на деньги которого в форме налогов она осуществляется..."
Однако далее следовали несколько неожиданные предложения: "Одним из основных элементов рекомендуемой программы развития работ невоенного назначения в космосе является создание долговременной обитаемой станции на околоземной орбите для накопления опыта длительного космического полета человека, для получения практической пользы в результате наблюдения Земли и околоземного пространства, а также для проведения научных исследований".
Первую обитаемую станцию на околоземной орбите предлагалось создать не позднее 1977 года. В период 1980-1984 годов планировалось создание базы-станции на околоземной орбите с персоналом в 50 человек, а к 1989 году - доведение численности до 100 человек. Поистине "мечты, мечты, где ваша сладость!"
Сейчас США совместно с Россией, странами западной Европы и Японией создают международную станцию, которая по планам должна иметь к 2002 году персонал всего восемь-двенадцать человек со сроком активного существования 15 лет.
Далее доклад ставил задачи, которые должны были потрясти воображение не только "среднего американца", но и прожженного конгрессмена: "...продолжение полетов к ближайшим планетам - Марсу и Венере, а затем к Юпитеру и другим дальним планетам Солнечной системы - Сатурну, Урану, Нептуну и Плутону". Основной научной задачей этих полетов будут поиски внеземной жизни. Экспедиция на Марс может быть организована уже в 1981 году! Что касается дальнейшего использования кораблей по программе "Аполлон", то предполагалось в течение 1970-1972 годов провести еще восемь экспедиций на Луну. В период 1978-1980 годов создать обитаемую станцию на окололунной орбите, а в период 1980-1983 годов начать строительство обитаемой базы-станции на Луне.
Какой исторический парадокс! У нас кризис лунной программы по причинам аварий и катастроф. У американцев кризис в момент величайшего триумфа потому, что еще не решили, что делать дальше.

Глава 13. РОЖДЕНИЕ ОРБИТАЛЬНЫХ СТАНЦИЙ

Мысли о том, что надо обязательно придумать нечто, компенсирующее наши неудачи по H1, терзали не только высших руководителей. Они буквально "висели в воздухе". Для нас, работников королевской фирмы, появился еще один фактор, стимулировавший интенсивные поиски новых приоритетных достижений.
В 1967 году ОКБ-52, переименованное в ЦКБМ, приступило к разработке своего варианта орбитальной станции. Владимир Челомей понимал, что "отнять" у нас, ЦКБЭМ, и американцев тематику покорения Луны можно, только создав новую ракету-носитель, превосходящую по надежности и грузоподъемности H1 и не уступающую "Сатурну-5". Самые оптимистические расчеты показывали, что решение этой задачи займет никак не меньше шести-семи лет. Да при этом еще какое потребуется напряжение!
Пять лет спустя в "эксклюзивной" беседе со мной и Бушуевым Челомей признался, что он не проявил настойчивости в осуществлении проекта УР-700 - носителя для лунной экспедиции потому, что эта работа могла поглотить всю остальную тематику, а приоритет все равно уже принадлежал американцам.
Уже летающая УР-500, она же "Протон", способна вывести на околоземную орбиту космический объект массой 20 тонн. Орбитальная станция такой массы образуется, таким образом, одним пуском, и это куда выгоднее запусков двух "Союзов" по 6,5 тонны каждый.
Новому проекту орбитальной станции Челомея было присвоено наименование "Алмаз". В 1968 году в Реутове уже появились макеты орбитального комплекса "Алмаз", а на Филях, на территории некогда родного мне завода № 22, теперь завода им. М.В. Хруничева, а короче ЗИХа, полным ходом шло изготовление корпусов станции. Для сильного конструкторского коллектива Мясищева - бывшего ОКБ-23, ставшего филиалом челомеевского ОКБ-52, - разработка больших корпусов космической орбитальной станции была задачей не очень трудной. Во всяком случае, конструкторы вместе с технологами и рабочими ЗИХа справились с ней быстрее, чем это могли бы сделать конструкторы нашего ЦКБЭМ и наш ЗЭМ. В этом смысле у Филей было явное преимущество перед Подлипками. Опыт, традиции и технология самолетостроителей сыграли свою роль.
Формально "Алмаз" разрабатывался по техническому заданию Министерства обороны. Он состоял из орбитальной пилотируемой станции, возвращаемого аппарата (ВА) для спуска с орбиты на Землю экипажа и большегрузного транспортного корабля снабжения (ТКС).
По проекту предполагалось, что ОПС "Алмаз" будет более совершенным космическим разведчиком, чем "Зениты" - автоматические беспилотные аппараты-фоторазведчики. Большой фотоаппарат "Алмаза" расходовал пленку на фотографирование наземных объектов только по воле космонавтов. Космонавты могли разглядывать Землю в видимом или инфракрасном спектре через мощный "космический бинокль". Увидев нечто подозрительное, они давали команду на серию снимков. Фотопленка проявлялась на борту под контролем экипажа. Достойные внимания военной разведки фрагменты, изображения передавались на Землю по телевизионному каналу. Эти же или любые другие участки планеты могли просматриваться также с помощью радиолокатора бокового обзора. Условия разведки требовали постоянной ориентации ОПС на Землю с возможностью разворотов для поиска и нацеливания фотоаппаратуры на различные объекты. От системы управления ОПС требовались высокая точность длительного поддержания трехосной ориентации, развороты вдоль продольной оси на заданные углы, ориентация солнечных батарей на Солнце и при всем этом расход рабочего тела, позволяющий активно работать не менее трех-четырех месяцев.
Следуя нашему примеру, Челомей организовал у себя коллектив, отвечающий за разработку всего комплекса системы управления.
Безусловным идеологическим приоритетом управленцев Челомея была установка разработанной во ВНИИЭМе электромеханической системы стабилизации с шаровым двигателем-маховиком и кольцевым маховиком с большим кинетическим моментом. Подвешенный в электромагнитном поле шар-маховик был оригинальной разработкой, которой Шереметьевский очень гордился.
Много лет спустя, выступая на выборном собрании своего академического отделения в поддержку кандидатуры Шереметьевского, я расхваливал эту разработку, утверждая, что "Николай Николаевич ухитрился на околоземной орбите создать электромагнитное поле, на которое опирается космическая двадцатитонная станция".
В перерыве собрания Поспелов меня упрекнул:
- Ты сморозил чушь! Не орбитальная станция, а шар чуть больше футбольного мяча висит в электромагнитном поле. Я возразил:
- По теории относительности наблюдатель, находящийся на поверхности шара, вправе утверждать, что он своим полем поддерживает от падения окружающее его металлическое "небо", то есть станцию. Вспомним наши студенческие споры по поводу теории относительности на философских семинарах.
Николай Шереметьевский был избран членом-корреспондентом Академии наук СССР, и "Алмаз" в этом событии сыграл не последнюю роль.
Другой экзотической по тем временам новинкой было использование для управления аппаратурой наблюдения бортовых цифровых вычислительных машин "Аргон-16".
Я упоминаю об этих вычислительных машинах потому, что их разработчик - Всесоюзный научный институт цифровой электронной вычислительной техники (ВНИЦЭВТ) вскоре доработал эти "Аргоны" для новой модификации "Союзов", а 15 лет спустя их установили на станцию "Мир", где они, конечно в очень модифицированном виде, используются по настоящее время.
Разработка и изготовление всех составляющих сложного комплекса управления "Алмазом", его целевой фототелевизионной и радиотехнической аппаратуры требовали значительно большего цикла, чем предполагал Челомей. В течение 1969 года корпуса станции были изготовлены ЗИХом, а начинять их пока было нечем.
Благодаря хорошим отношениям с коллегами по системам управления в смежных организациях я имел более полное представление о перспективности "Алмаза" как орбитальной станции, чем другие руководители и специалисты ЦКБЭМ.
Еще при Королеве в ОКБ-1 начала разрабатываться идея многоцелевой космической базы-станции (МКБС). Мишин, став главным конструктором, поручил руководство этой работой проектанту-баллистику Виталию Безвербому. МКБС должна была служить космическим портом, в который заходили бы другие космические аппараты, главным образом разведчики, для сдачи своих фотоматериалов, перезарядки, заправки топливом, профилактики и ремонта. Такое сервисное обслуживание должно было проводиться на МКБС хорошо подготовленным экипажем. Наличие на околоземной орбите подобной базы-станции позволило бы продлить работоспособность космических аппаратов, которые в настоящее время после израсходования своих запасов или при отказах вынуждены спускать на Землю или топить в океане.
Многоцелевую космическую базу-станцию предполагалось оснастить различными видами противоракетного и противокосмического оружия, в том числе и лучевого. По этому поводу академик Герш Будкер из Новосибирска прочел нам лекцию на тему о возможности создания ускорителей для лучевого оружия из нейтральных частиц. Нашлись энтузиасты, которые незамедлительно начали изучать эту проблему. Кроме этих экзотических по тем временам идей предполагалась и установка на МКБС всякого рода разведывательных фото- и радиосистем. Для вывода в космос базы-станции предлагалось использовать ракету-носитель H1. Таким образом, пока нет H1, не может появиться и МКБС. В то же время "Алмазу" не требовалась новая ракета-носитель. УР-500 уже преодолела период "детских болезней".
Пока мы в ЦКБЭМ находились в периоде разброда и шатаний, соединенные силы Реутова и Филей могли создать настоящую орбитальную станцию в интересах Министерства обороны.
Я высказал Бушуеву, Охапкину и Трегубу мысль о возможности объединения наших усилий с Челомеем. Но они только посмеялись надо мной, сказав, что Челомей и Мишин друг с другом никогда не договорятся. Цыбин отнесся к моей идее более серьезно: "Был бы жив "отец родной", он бы эти противоречия разрешил сам минут за двадцать или поручил бы разобраться Лаврентию Павловичу. Лаврентий Берия в подобных случаях не вникал в противоречия между главными конструкторами. Если бы Сталин поручил ему разобраться, тот вызвал бы обоих и сказал: "Если два коммуниста не могут договориться друг с другом, значит, один из них враг. У меня нет времени выяснять, кто из вас враг. Даю вам двадцать минут. Решайте сами". Уверяю тебя, - продолжал Цыбин, - что после этого мы с Челомеем работали бы как лучшие друзья. Однако надо учитывать, что наше дружеское объединение с Челомеем не понравится некоторым ныне власти предержащим. Мы можем стать слишком сильной и неуправляемой сверху корпорацией. Аппаратам ЦК КПСС и министерства нужны безропотные и послушные коллективы".
В один из августовских дней 1969 года после горячего обсуждения программы полета трех "Союзов" задержавшиеся в моем кабинете Раушенбах, Легостаев и Башкин попросили меня выслушать для размышления их предложение о необходимости создания орбитальной станции в головокружительно короткие сроки, опережающие создание "Алмаза".
Оно заключалось в том, чтобы взять любой бак "семерки", начинить его системами "Союза", пристроить более мощные солнечные батареи, обязательно новый стыковочный узел с внутренним переходом - и станция готова! Надо только уложиться в 18 тонн, чтобы использовать УР-500. Сделать такую станцию можно за один год.
Вначале я пытался сопротивляться:
- Системы терморегулирования и жизнеобеспечения "Союза" для такого бака совершенно не приспособлены.
- Нет проблем! Это мы уже обсудили с Олегом Сургучевым и Ильей Лавровым. Не мы им, а они нам доказали, что за год вполне можно сделать новые системы, используя отработанные насосы, агрегаты и арматуру "Союза". Трубки и кабели - это же не проблемы.
- Это не все, - сопротивлялся я, - корректирующая двигательная установка и система двигателей ориентации тоже потребуются новые. Впрочем...
Я тут же по "кремлевке" позвонил Исаеву.
- Алексей! Сколько потребуется времени, чтобы твою корректирующую двигательную установку с "Союза" пристроить к новому объекту, увеличив в три раза объем емкостей для рабочего тела, и срок пребывания в космосе довести с двух недель до месяцев трех-четырех?
- Ты знаешь, - ответил Исаев, - мы такую задачу уже решили для "Алмаза". Может быть, подойдет и вам, посмотрите.
Вот подсказка! Соединить уже имеющиеся отработанные системы летающего "Союза" с заделом по "Алмазу" - это была идея, которая быстро овладела умами. "Идея превращается в материальную силу, когда она овладевает массами", - писал некогда Карл Маркс.
Сейчас я не способен восстановить в деталях историю самих истоков идеи, которая радикальным образом повлияла на дальнейшую судьбу нашей космонавтики. Более того, теперь можно утверждать, что космические программы XXI века США, России, стран Европы и Японии по созданию международной орбитальной станции берут начало от идей, обсуждавшихся осенью 1969 года в сравнительно небольшой компании. В этой компании захватил инициативу Константин Феоктистов. Образовалась своего рода группа "заговорщиков". Не могу достоверно назвать автора самой крамольной и агрессивной части разрабатываемых предложений. Подобного рода просветления нисходят сразу на группу лиц, подобно тому как великие идеи осеняют одновременно разных изобретателей в разных странах. Кто-то первый заикнулся, а затем все "заговорщики" с восторгом подхватили: зачем вообще связываться с какими-то баками? На Филях лежат уже готовые корпуса орбитальной станции "Алмаз". Надо их использовать, начинив приспособленными для новых великих целей системами "Союза", - это куда проще!
Выходить куда-либо "наверх" с еще сырой идеей опасно. Тем более, что она сразу должна была встретить яростное сопротивление Челомея, у которого вдруг решили отнять готовые корпуса "Алмаза". Возражать должны и военные заказчики "Алмаза". Нельзя рассчитывать на поддержку и своего главного - Мишина. Он будет против, потому что это предложение повредит работе над МКБС. Ни министр Афанасьев, ни его заместитель Тюлин напрямую нас не поддержат: их могут обвинить в срыве постановления по созданию "Алмаза". Значит, надо с этим предложением "перепрыгнуть" через них всех и выходить прямо в ЦК, на человека, который способен понять преимущества нашего предложения. Такой там только Устинов. И ему, Устинову, лично очень нужны новые предложения для представления в Политбюро.
Нам пора было разлетаться для пуска трех "Союзов": кому - на полигон, кому - в Евпаторию. Феоктистов не откладывая организовал в одной из своих проектных групп проработку предложения и с Бушуевым вылетел на космодром.
Я с Раушенбахом и Башкиным улетел в Евпаторию, оставив поручения оказывать проектантам Феоктистова всяческую помощь.
11 октября 1969 года благополучно вышел на орбиту "Союз-6" с Георгием Шониным и Валерием Кубасовым на борту. 12 октября был запущен в космос "Союз-7" с Анатолием Филипченко, Владиславом Волковым и Виктором Горбатко. 13 октября на орбиту был выведен "Союз-8", на борту которого находились командир космической группировки полковник Владимир Шаталов и бортинженер Алексей Елисеев.
Мы надеялись, что, собравшись в Евпатории, группа "заговорщиков" сможет доработать тактику продвижения проекта новой орбитальной станции на базе "Союза" и "Алмаза". Но не тут-то было.
По программе полета 14 октября должна была состояться стыковка "Союза-8" с "Союзом-7". После проведения коррекций орбиты "Союза-7" с расстояния 250 километров началось сближение. Корабли сблизились до одного километра, но аппаратура "Иглы" так и не установила взаимной связи "активного" с "пассивным": команда "захват" не проходила. Соответственно на "активном" "Союзе-8" не было необходимых для дальнейшего управления сближением параметров относительного движения. Экипажи доложили, что видят друг друга, и Шаталов попросил разрешения на ручное управление сближением. Посоветовавшись с нами, Мишин дал согласие. Но пока мы спорили и соображали, космические корабли разошлись больше чем на три километра. Никаких средств для надежной взаимной ориентации у "активного" Шаталова не было, и он не рискнул тратить драгоценные запасы рабочего топлива.
Обстановка в Евпатории на КП, в рабочих комнатах, гостиницах и даже столовых несмотря на прохладную погоду бархатного сезона накалилась. Министр Афанасьев и Керимов допрашивали Мнацаканяна со слабой надеждой, что он воскресит отказавшую "Иглу". Мишин советовался со мной, Трегубом, Агаджановым, Раушенбахом, Феоктистовым и баллистиками, пытаясь выработать указания. 15 октября после ряда маневров космические корабли сошлись на расстояние 17 метров. Шаталов четыре раза включал двигатели причаливания и ориентации, но отсутствие возможности измерений скорости сближения и угловой скорости линии визирования не позволяло выдать импульсы нужной величины и направления. Понятно, что экипажи нервничали. Дежурные медики доложили, что у всех космонавтов пульс перевалил за 100 ударов в минуту. У нас на КП его никто не считал, но, вероятно, он был не меньше. Возмущал не столько отказ "Иглы", сколько наше совместное с экипажами космических кораблей бессилие обеспечить сближение. Особое стрессовое напряжение испытывал управляющий полетом Павел Агаджанов. Он командовал всей сетью наземных и морских командно-измерительных пунктов и должен был успевать перед каждым из них поставить задачу по оперативной выдаче команд в строго определенное время, ограниченное зонами радиовидимости. Но чтобы поставить задачу, надо вначале получить решение технического руководства, которое продолжает кричать и спорить до самого начала короткого сеанса связи. Обычно чем меньше оставалось времени до связи с экипажами, тем больше появлялось альтернативных предложений и рекомендаций. При той примитивной технике обработки и отображения информации, которую мы тогда имели, и при необходимости непрерывных докладов о всех своих действиях председателю Госкомиссии, министру, а иногда и в Москву уровень адреналина в крови у руководителей на КП, по предположению Правецкого, был выше, чем у членов экипажей космических кораблей.
Для нас, разработчиков системы управления, невыполнение программы сближения и стыковки было жестоким и обидным уроком. За два года мы не сообразили, как обеспечить космические корабли элементарными приборами взаимного измерения для ручного сближения. Я не упустил случая упрекнуть Раушенбаха, Башкина, Зворыкина, которые в свое время обвиняли Берегового в неудавшейся ручной стыковке: "Если Шаталов и Елисеев, уже летавшие, хорошо подготовленные космонавты, с нашими непрерывными подсказками не могли дойти до причаливания, то значит виноваты мы, а не "Игла". Электроника вправе отказать, а упрощенной системы с ручным управлением мы так и не придумали".
16 октября 1969 года экипаж "Союза-6" благополучно вернулся на Землю. 18 октября закончился полет всей космической группировки.
Восемь дней полета трех "Союзов" дали столь богатый опыт, что мы сразу договорились о немедленных доработках систем, о которых ранее и не помышляли. После подобных стрессов предложений появляется более чем достаточно. Как только выяснилось, что программа сближения сорвана по вине "Иглы", министр Афанасьев договорился с Керимовым и Мишиным назначить меня председателем комиссии по расследованию причин неудачи. Я попросил в заместители Евгения Панченко. Он служил в Главном управлении космических средств (ГУКОС) начальником отдела, а подружились мы еще в Капустином Яре во время испытаний Р-2Р в 1955 году.
Как часто бывает в подобных случаях, непосредственные разработчики аппаратуры угадывают истинные причины отказа раньше, чем их отыщет высокая комиссия.
На этот раз мы быстро согласились, что причиной того, что не произошел захват, явилось расхождение частот передатчиков и приемников, которые стабилизируются специальными кварцевыми резонаторами. Кристаллы пьезокварца должны находиться в термостатах при строго постоянной температуре. Отказ термостатов объяснял причину срыва создания второй пилотируемой орбитальной станции.
Из Крыма 19 октября 1969 года все улетали, уверенные в том, что за срыв программы последуют репрессии, по крайней мере в виде коллегии министерства с объявлением выговоров и строгих предупреждений. Однако Москва встретила нас опубликованным во всех средствах информации таким восторженным приветствием ЦК КПСС, Президиума Верховного Совета и Совета Министров, что просто грешно было бы после этого накладывать какие-либо взыскания. 22 октября последовали указы о награждении экипажей, которые были должным образом отмечены на банкете в Кремле. Через неделю состоялась традиционная пресс-конференция, на которой Келдыш во вступительной речи напомнил, что "в январе этого года была осуществлена стыковка кораблей и создана первая в мире экспериментальная орбитальная космическая станция".
Не проронив ни слова о намерениях создать еще одну орбитальную станцию, он заявил, что "в проведенном многосуточном групповом полете трех кораблей "Союз" были успешно решены качественно новые задачи, связанные с созданием пилотируемых орбитальных космических систем и отработкой взаимодействия кораблей при их широком маневрировании на околоземной орбите".
Выступавшие на пресс-конференции космонавты Шаталов, Кубасов, Шонин, Филипченко, Горбатко, Волков и Елисеев рассказали о своей работе в космосе, поделились наблюдениями, очень интересными для специалистов, но ни один из них не посмел заикнуться о том, что главная задача программы не была выполнена.
Было еще одно ЧП на "Союзе-6", о котором знали очень немногие. Кубасов выполнял в полете эксперимент по плазменной сварке. Во время сварки он чуть было не прожег корпус бытового отсека корабля, что при отсутствии скафандров привело бы к аварийной ситуации. На пресс-конференции и в печати говорилось об уникальном эксперименте, который прошел вполне успешно.
"Нельзя допускать у народа даже мыслей о каких-либо наших неудачах в космосе. У нас свой путь, своя дорога, а если американцы тоже добиваются успехов, то это где-то в стороне от нашей генеральной линии", - примерно такую установку получали из ЦК КПСС не только все средства массовой информации, но даже сам президент Академии наук, все космонавты и открытые ученые, имеющие отношение к космосу.
После первых дней эйфории, которую мы переносили со смешанным чувством гордости за совершенное и досады за фактический срыв неведомой миру программы, наша группа "заговорщиков" собралась в кабинете Бушуева, чтобы разработать план дальнейших действий по привлечению Устинова к нашему "заговору". Осторожный Бушуев предложил дождаться отбытия Мишина в отпуск.
- Нельзя же нам обращаться к секретарю ЦК, не поставив в известность своего главного конструктора.
Все с этим согласились, и каждый обязался, в случае если Устинов нас примет, подготовить выступление, доказывающее реальность и необходимость создания орбитальной станции в немыслимые для всех, кроме нас, сроки.
- Надо воспользоваться еще не утихшим шумом по поводу группового полета. А звонить по "кремлевке" Устинову должен Бушуев как заместитель главного конструктора по пилотируемым полетам, - это было мое предложение.
Бушуеву оно не понравилось. Смелость проявил Феоктистов, вызвавшись взять звонок на себя. Но мы усомнились в правильности этого: почему беспартийный Феоктистов обращается напрямую к секретарю ЦК КПСС, а члены КПСС на это не решаются?
Не берусь по прошествии 30 лет придумывать, каким образом Устинов решил пригласить к себе меня, Охапкина, Бушуева, Феоктистова и Раушенбаха сразу же после отъезда Мишина в Кисловодск. Формально мы не напрашивались и ничего знать не знали. Каждому из нас позвонили из ЦК, и никто не посмел отказаться. Даже беспартийный Феоктистов.
Когда мы прибыли в кабинет на улице Куйбышева, то увидели там уже заранее собравшихся и о чем-то договорившихся Келдыша, Афанасьева, Тюлина, Сербина. Там же были три сотрудника аппарата оборонного отдела ЦК: Строгонов, Красавцев и Попов. Все трое были выходцами из Подлипок. Мы не сомневались в их благорасположении и активном участии в организации этого мероприятия.
Пока мы управлялись с тремя "Союзами", опекавший наше ЦКБЭМ Красавцев получил от бушуевских проектантов информацию о подпольной работе по новой орбитальной станции. Информация была надлежащим образом проверена и доложена Устинову. Ему же было доложено бедственное положение "Алмаза". Независимо от нас в ЦК понимали, что "Алмаз" способен стать орбитальной станцией в лучшем случае через два года. Но даже если это случится, то устраивать шум на весь мир нельзя: "Алмаз" должен оставаться секретным военным космическим объектом. Необходимо же иметь по возможности и несекретную станцию и продемонстрировать всему миру, что мы предлагаем международное сотрудничество в интересах науки и экономики. Сделать все это надо было быстро, пока американцы не додумались захватить с собой на Луну астронавта какой-либо европейской страны.
На совещании, как мы и предполагали по нашему сценарию, первое слово было дано Феоктистову. Константин Петрович очень убедительно рассказал о преимуществах нашего предложения и заверил, что при надлежащем контроле и помощи долговременная орбитальная станция может быть выведена в космос не позднее чем через год.
Я со своей стороны заверил, что по системе управления серьезных проблем не предвидится, ибо все, что необходимо, уже прошло испытания в космосе на "Союзах". Однако новым элементом будет стыковочный агрегат с внутренним переходом. Сейчас идет его изготовление, предстоит цикл отработки, но за год управимся.
После надлежащих выступлений Бушуева и Охапкина Келдыш задал неожиданный вопрос:
- Вот вы все говорите, что это можно сделать за год, если вам помогут организовать работу без выходных и даже чуть ли не круглосуточно. А как все это отразится на ваших же работах по Н1-Л3?
Охапкин ответил за всех:
- Работами по ДОСам должны заниматься совсем другие люди. На H1 у нас работает постоянный контингент, и мы, упаси Бог, никого там не трогаем.
Умолчал Сергей Осипович о том, что, если все начальство будет руководить "штурмом" ДОСа, это неизбежно отразится на всех других работах и на Н1-Л3 в первую очередь.
Тут уже все мы следовали по направлению, указанному "перстом судьбы": приоритет в создании орбитальной станции должен быть нашим. Мне показалось, что на всех участников этого судьбоносного совещания нашло некое озарение. Было очевидно, что наше предложение пришлось как нельзя вовремя.
Совещание закончилось указанием срочно готовить приказ министра, решение и график ВПК и не позднее января выпустить постановление ЦК КПСС и Совета Министров о создании орбитальной станции.
Убедившись в поддержке Устинова, мы, появившись на следующий день после совещания в ЦК на работе, объявили о наступлении новой эры: за год мы обязаны создать мощную орбитальную станцию. Самое удивительное, что эта новая работа в большинстве коллективов была воспринята как очень актуальная. Более того, раздавались голоса: "А где вы были раньше? Давно пора объединяться с ЗИХом и создавать реальную станцию, а не витать в облаках фантастических проектов".
Пользуясь ситуацией, многие специалисты, необходимые лунной программе, перебрались с разработок Л3 на ДОС. Бушуев откровенно высказал опасения за судьбу Л3.
В подведомственных мне коллективах после объявления о совещании в ЦК началось ликование, которое через три-четыре дня сменилось законными требованиями о легализации работ соответствующими графиками, введении их в месячные планы и пересмотре других работ в пользу ДОСа. Раушенбах, объединив основных, как он выразился, "смутьянов": Легостаева, Башкина, Карпова, Сосновика, Князева, Бабкова, - явился ко мне с этой галдящей делегацией, которая поставила ультиматум: "Немедленно давайте графики координации работ с проектантами, с конструкторами из Филей, сдвиг сроков по лунным кораблям, быстрее приказ о новой работе и легализуйте все приказами. На одном энтузиазме такую работу вести нельзя".
Тянуть с организационными решениями дальше было недопустимо. Но как выпустить приказ в отсутствие главного конструктора, заведомо зная о его отрицательном отношении? Нужен срочно и приказ министра, и график ВПК по смежникам.
В зазорах между шумными разборками я выкроил время, чтобы разобраться в состоянии дел по новому стыковочному агрегату. Калашников, Вильницкий, Сыромятников и Уткин были полны авторского оптимизма. Оригинальный электромеханический агрегат, несмотря на кажущуюся на первый взгляд сложность, смотрелся. Главное, что требовалось, - в него надо было поверить. Команда, которая работала над чертежами, состояла из конструкторов-peaлистов, понимающих, что требуется и на что способна наша технология. Теперь дело за производством. Это было наше общее мнение. Директора завода Ключарева на следующий день после совещания в ЦК мы ознакомили с предстоящими проблемами. Еще через день Ключарев вместе с главным инженером Хазановым детально обсуждал с нами проблемы изготовления и экспериментальной отработки нового стыковочного агрегата. Договорились о срочной командировке специальной команды на Азовский оптико-механический завод, который был основным изготовителем механики стыковочного агрегата. Я вместе с Калашниковым выкроил время, чтобы посетить московский завод "Машиноаппарат", которому мы выдали задание на электродвигатели и демпфирующие устройства. С этим заводом и его главным конструктором Георгием Катковым уже 20 лет, со времен освоения первых рулевых машин, у нас были отличные отношения. Приближался еще один качественный скачок в истории создания больших орбитальных станций.
С Охапкиным и Бушуевым мы решили, что надо рисковать и для координации работ, подготовки приказов министра, решений правительства, постоянной связи с ОКБ-52 и его филиалом необходимо немедленно назначить ведущего конструктора, освободив его от всех других забот.
- По-моему, - сказал Охапкин, - сегодня работы по Л1 закругляются. Ну, может, будут еще один-два пуска. Все равно, что бы Мишин ни обещал "верхам", на пилотируемый облет Луны никто не решится. Да и кому он сейчас нужен? Как ты смотришь, если Семенова с Л1 перебросить на ДОС?
- Он, пожалуй, единственный из возможных кандидатов, кто имел дело с Филями, и в случае чего не испугается самого Челомея, - согласился я с Охапкиным.
Я предложил ему выпустить распоряжение. Но он сказал, что, во-первых, посоветуется с парткомом, во-вторых, позвонит Мишину, а в-третьих, еще и министру.
- Это место, я так чувствую, - продолжал Охапкин, - будет очень горячим, и я не хочу, чтобы мне за несвоевременную самодеятельность дали по шее.
Но дело было сделано. Кандидатура Юрия Семенова прошла через все инстанции. Это определило его дальнейшую судьбу.
Ни мы, выдвигавшие кандидатуру Семенова на пост ведущего по ДОСу, ни сам Семенов тогда, в конце 1969 года, не могли да и не пытались прогнозировать на годы дальнейшее развитие событий по такому, казалось бы, рядовому решению. Но будущее, над которым мы не властны, распоряжается по-своему: через 20 лет Семенов занял тот исторический кабинет, из которого в январе 1966 года навсегда ушел академик Королев.
Люди, находящиеся в закипающем творческим порывом коллективе, целиком погружаются во внутренние проблемы и не всегда способны адекватно оценивать внешнюю обстановку. В такой критической для нашего ракетного руководства обстановке созрела идея разработать и доложить Политбюро шести- или семилетний план развития отечественной космонавтики. В декабре 1969 года началась лихорадочная подготовка к выпуску очередных постановлений.
В субботу 6 декабря к нам в ЦКБЭМ на совещание руководства приехал министр Афанасьев. По его вызову приехали также Пилюгин, Рязанский, Виктор Кузнецов и заместитель Челомея - Эйдис.
Афанасьев объявил, что он получил указание посоветоваться с нами и выработать дополнительные предложения по шестилетнему плану и задачи на ближайшие два года для обсуждения их в ЦК и на Политбюро.
- Как нам поправить дело, чтобы достойно встретить 100-летие со дня рождения Ленина и XXIV съезд КПСС? - такой вопрос поставил Афанасьев, начиная свою длинную речь. - Есть предложения усовершенствовать пилотируемые корабли 7К-ОК и к 100-летию совершить рекордный по длительности полет. По орбитальным станциям пока дело идет плохо. Сильнейшее отставание имеется у Челомея по "Алмазу". Вы подсказали, как исправить положение: взять корпус "Алмаза" и поставить на него "пассивную" аппаратуру "Иглы", "пассивный" агрегат стыковки и с помощью "активного" корабля 7К-ОК обеспечить жизнедеятельность станции. Есть возражения против 7К-С. Надо решать, что делать с этим кораблем. Он очень нужен военным. Это не значит, что мы думаем закрывать "Алмаз". Надо продумать организацию совместных работ.
По Л1 большинство голосов высказывается против пилотируемого облета. Надо использовать имеющийся задел по кораблям для научных целей, установив дополнительную аппаратуру. Орбитальную станцию надо проектировать более продуманно и надо составить поэтапный план отработки. Нужно ли делать Л1 - пилотируемый корабль на "пятисотке"? По Н1-Л3 все жалуются, что заложены очень жесткие лимиты по весам. Говорят, что на ЛК отвели всего 20 секунд для маневра перед посадкой. Это смешно! Если дело так пойдет дальше, то высадить на Луну мы сможем только полчеловека. Некоторые предлагают снять дублирование системы. Это риск, снижающий надежность. Дайте гарантию, что хоть одного человека можно надежно посадить на Луну! Не ясно отношение конструкторов и нет определенности по водородным блокам "С" и "Р" и по двухпусковой схеме - Н1-Л3М. Уже название придумано, а работа не организована!
Если эта схема дает преимущества по весам, я вам даю слово: подключим все предприятия министерства и все сделаем в кратчайшие сроки.
Я требую, чтобы вы тщательно проработали и представили план по Н1-Л3. Есть предложения по Марсу. Мы не должны повторять путь американцев. У нас должны быть опережающие планы.
Зажимая все предложения по весам аппаратуры, проектанты ЦКБЭМ ставят смежников в тяжелейшее положение. Почему у американцев давление в камере двигателя на "Сатурне" 50 атмосфер, а у Кузнецова - 150? Вы погнались за ультрапараметрами и снизили надежность.
Мне говорили, что это инициатива не самого Кузнецова, а Мишин с Мельниковым такие параметры от него потребовали, чтобы двигатель был лучшим в мире. Он действительно "лучший" - по взрывоопасности.
Надо коренным образом пересмотреть организацию работ. Исключить несоблюдение циклов. Не хватать все в одни руки. Взять систему управления: у Мишина - одна, а у Челомея - другая. Почему? Может быть, передать все работы Пилюгину? Пусть решает задачи для всех, - сделав короткую паузу, Афанасьев объяснил, чего он от нас хочет:
- В ближайшее время нас будут заслушивать в ЦК и на Политбюро. Мы должны объяснить, что происходит, выйти с конкретными планами и реальными обязательствами. Вопросы очень серьезные. Я прошу вас высказываться откровенно, от души, без оглядки на соседа.
После длинной эмоционально насыщенной речи министра наступила небольшая пауза. Первым слово взял Пилюгин. - Надо разбить все задачи на группы и подумать, как за них браться. Нельзя ставить задачу полета к Марсу без тщательной проработки. Попадем впросак, как случилось с Л1. Надо решать и не тянуть с этой программой. По Л3 я чувствую, что мы попадаем в такое же положение, как и с Л1. Меня оттерли. Я стою в стороне от выработки решений. В ОКБ-1 12 должна быть проведена выработка направления, согласованная с организациями-смежниками.
По Л3М организация работ негодная. Без стеснения надо это признать. Трудно с Мишиным вести спокойные разговоры. Давайте сами организуем работу. Не будем ждать, пока за нас это сделают "сверху".
Бушуев высказался в пользу организации длительного полета, сказав, что эта задача может быть реализована в ближайшее время.
Башкин внес два конкретных предложения: к 100-летию со дня рождения Ленина осуществить пуск одиночного корабля 7К-ОК на рекорд длительности полета и к XXIV съезду КПСС - запуск прообраза тяжелой орбитальной станции. Он выразил уверенность, что эти две задачи могут быть безусловно решены в эти сроки.
Крюков предложил 7К-ОК запустить на длительность полета к XXIV съезду КПСС. Он напомнил, что мы хотели облететь Луну на Л1 в 1967 году к 50-летию Советской власти.
- Я присутствую на третьем таком совещании, - сказал Крюков, - и убеждаюсь, что многие товарищи подходят к делу несерьезно, выдавая обещания, технически не обоснованные. Мы сегодня не готовы брать на себя обязательства по орбитальной станции к XXIV съезду партии. Вместе с тем Л1 при всех наших неудачах - это не зряшная тема. Она дала большие результаты. Появились проекты Е-8, Марс-Н, блок "Д" уже отработан. Не надо считать беспилотный облет Луны ненужным. Через него надо было пройти, - Крюков вздохнул, выдохнул и продолжил: - Н1-Л3 - это очень сложный и тяжелый вопрос. По весам, то что сегодня обещаем, будет выполнено, но этого мало, очень мало. Надо признать: мы недооценивали трудностей проблем, с которыми столкнулись. Надо объединять усилия главных. Мы работаем в разных организациях по-разному над одной задачей. Почему?
Слово взял Феоктистов:
- Я буду говорить только о своем личном видении наших задач. Моя позиция, не скрываю этого, сильно расходится с другими. 7К-ОК надо запустить на 16 суток - это скачок, который необходимо совершить. Орбитальную станцию можно создать на базе силовой конструкции "Алмаза". Константин Давыдович оценил необходимый для этого срок в полтора года, Евгений Александрович - в один год. Трудности есть, и большие. Как инженер считаю, что можно сделать и менее чем за год, если это будет поручено ЦКБЭМ и в помощь ему будут приданы специалисты филиала ЦКБМ. Если мы вместе дружно возьмемся, то сделаем. Но надо прямо сказать, что эта работа задержит Н1-Л3, а тем более Л3М. Все уйдем "на фронт", на станцию, и нам будет не до Луны. Это громадная экспериментальная работа. И нет сомнения, что Н1-Л3 пострадает. Л1 обидно бросать. Нужно использовать материальную часть, поскольку она есть. Надо пойти на орбиты "Зонда" и попытаться использовать задел по Л1, например радиоинтерферометр, ради науки. Есть такие идеи у астрофизиков. Если ЦК хочет, чтобы была создана орбитальная станция, надо пересмотреть программу Н1-Л3, сдвинуть ее на два-три года.
Спустя 30 лет, просматривая заметки своего выступления на этом совещании, я не мог вспомнить, все ли высказал из того, что подготовил. Получалось, что говорить мне надо было минут 25-30. Впрочем, в тот раз министр никого не прерывал, он усердно делал записи в своем блокноте.
Я попытался придать своему выступлению программно-исторический смысл.
- При создании Р-7 мы намного опередили американцев потому, что требования атомщиков вынудили нас проектировать очень перспективную схему. С первого пуска прошло 12 лет, но возможности ракеты-носителя все еще не исчерпаны и конца улучшениям не видно.
Мы опередили американцев на много лет, несмотря на отсталость нашей экономики. Нам действительно удалось на этапе Р-7 соединить "русский революционный размах с американской деловитостью". При создании Н1-Л3 размах был не революционный, а деловитость во многих случаях была направлена на снижение объема и размаха экспериментальных работ.
Мы сегодня боремся за массу на земной орбите 95 тонн, в то время как американцы достигли более 130. Разница настолько ощутимая, что об этом молчать нельзя! У нас не было водорода - было только желание. Только теперь появляются экспериментальные водородные блоки "С" и "Р". Одна из причин отставания - после смерти Королева не стало такого организующего, делового и направляющего органа, каким был Совет главных конструкторов. Ни директивы министерства, ни ВПК не заменили Совета главных. Смирившись с этим положением, мы не нашли в себе смелости пересмотреть ранее принятые при Королеве решения по схеме экспедиции и заведомо планировали отставание в 30-40 тонн массы, приведенной к орбите ИСЗ. Это повлекло за собой принятие следующих решений:
в экспедиции два человека, а не три, и только один садится на Луну. Это не только внешнеполитический проигрыш, но и потеря надежности. Одному космонавту на Луне страшно: в тяжелом скафандре, если он оступится, никто его не поднимет, не вытащит;
весовые ограничения вынуждают на ЛОКе отказаться от автоматического дублирования ручного управления в пилотируемом варианте, что снижает надежность; по весовым ограничениям отказались от схемы стыковочного агрегата с внутренним переходом между кораблями. Уставший космонавт должен совершить сомнительный по надежности цирковой номер: перебраться по внешнему переходу из ЛК в ЛОК. Теперь для 7К-С и 7К-Т и будущего ДОСа срочно создается стыковочный агрегат с внутренним переходом. К сожалению, для лунных кораблей это нельзя реализовать: нет резервов по массе;
оставили до смешного малый запас на "парение" над поверхностью Луны при выборе места для посадки: всего 15-20 секунд. У американцев - две минуты, и они считают, что это очень мало, при этом они смотрят и управляют вдвоем, имея хороший обзор;
отказались от телевизионных съемок по трассе туда и обратно, даже черно-белых, в то время как на "Аполлоне" - цветные по всей трассе;
по автономной навигации мы делаем шаг назад даже по сравнению с Л1. На Л1 регулярно проводим сеансы ориентации для определения навигационных параметров. На Л3 имеем аппаратуру, но не имеем топлива для таких сеансов измерений;
очень мал запас автономного существования ЛК: всего 12-16 часов. У американцев - 48; если сразу после взлета с Луны стыковка не произойдет, то с риском можно сделать еще одну попытку. Если снова будет допущена ошибка, то для космонавта в ЛК все будет кончено;
при возврате на Землю отказались от дублирующей автоматической системы управления спуском. Это еще один шаг назад по сравнению с Л1;
гироплатформа "Аполлона" включается еще на Земле перед стартом и корректируется один раз в сутки по звездам. У нас подобная система была отработана еще для лавочкинской "Бури" и прошла испытания в 1959 году. Американцы благодаря телевизионным звездным приборам продвинулись еще дальше. Они создали секстант с автоматическим считыванием и введением данных в вычислительную машину. Нам не удалось разместить заказ на такой звездный прибор;
по сравнению с хьюстонским центром управления мы располагаем жалкими средствами управления полетом с Земли. До сих пор центр в Москве не создан, автоматическая обработка и средства оперативного отражения примитивны.
Это что касается Н1-Л3. Отсюда следуют предложения:
1. Длительный полет до 16-18 суток на 7К-ОК к 100-летию со дня рождения Ленина безусловно осуществить. Это проблема только для систем жизнеобеспечения. Системы управления с задачей справятся.
2. Создать совместными усилиями двух головных организаций, нашей и челомеевской, вместе с филевским филиалом и ЗИХом надежную долговременную орбитальную станцию.
На первом этапе для ДОСа используем системы 7К-ОК, унифицированные и для кораблей, и для самой станции. Этот этап мы в состоянии реализовать за 14-15 месяцев и весной 1971 года осуществить вывод станции в космос.
Получив опыт эксплуатации пилотируемых ДОСов с кораблями 7К-ОК, можно перейти ко второму этапу - созданию орбитальной станции на базе более совершенной аппаратуры управления, использовать задел "Алмаза", но транспортными пилотируемыми кораблями остаются наши 7К-ОК. На конечном этапе создаются транспортный корабль с системой управления на базе БЦВМ и орбитальная станция по всем требованиям Министерства обороны.
Все наши основные силы будут в течение ближайших одного-полутора лет задействованы на создание и отработку комплекса орбитальных станций. Поэтому планы работ по Н1-Л3 должны быть пересмотрены. Основная задача ближайшего года - отработка надежности носителя. Специалистов, занятых работами по ракете-носителю H1, не следует отвлекать работами по ДОСам. В таком случае отработка носителя не пострадает, и это надо использовать. Практически, если мы хотим в 1971 году иметь орбитальные станции, работы по лунным кораблям сами собой будут остановлены. Может быть, это и к лучшему.
За это время надо перепроектировать Л3 - перейти к двухпусковой схеме Л3М. Высадку не менее двух человек на Луну мы можем осуществить в 1975 году. Пять лет необходимы для разработки и реализации нового проекта, который позволит превзойти американские лунные успехи. За эти пять лет мы создадим орбитальные станции и на этом направлении обеспечим приоритет, получим возможность над лунными кораблями работать без штурмовщины.
Во время своей длинной речи я следил за реакцией Афанасьева. Когда я перечислял недостатки Н1-Л3, он тщательно записывал и при этом сокрушенно покачивал головой. Когда я перешел к предложениям, его лицо просветлело и он, записывая, согласно кивал головой. Но когда я назвал срок экспедиции на Луну - 1975 год, он, оторвавшись от записей, посмотрел на меня с укором и подал реплику:
- Имей в виду: о таких сроках упаси Бог даже заикаться.
Наш выход в ЦК к Устинову с предложением о создании орбитальной станции не предусматривал участия в этих работах Пилюгина. Его даже не привлекли к обсуждению. Челомей проектировал "Алмаз" тоже без участия Пилюгина. В то же время системы управления всего комплекса Н1-Л3 создавались в основном силами его НИИАПа. В моем программном выступлении Пилюгин почувствовал опасность свертывания работ по Луне в пользу орбитальных станций и вторично взял слово.
- Если так будем относиться к Л3, то вскоре дозреем по этой работе так же, как теперь дозрели по Л1. Надо немедленно до конца разобраться, что творится с носителем. Нам для уверенной работы нужен носитель. Скажем честно: у нас пока нет носителя. Но нет и лунных кораблей. От нас все время Мишин, Бушуев и Феоктистов требуют снижения весов. Но ведь кроме снижения веса надо и дело делать! Для научных и военных задач вообще никакого веса не оставляем. Зачем тогда в космос летать?
Черток и Феоктистов нас пугают, что ради орбитальных станций остановят работы по лунным кораблям, я считаю это ошибкой. Если у вас не получается, надо это честно признать и не бросаться на новую работу, а исправлять старые ошибки. Мы готовы будем помогать, чтобы вытащить H1. Если можно вытянуть проект запуска трех человек при двухпусковой схеме, надо не откладывая переделывать корабли. Мы свои системы готовы дорабатывать - наша организация все обеспечит. На базе задела, который есть, мы готовы к перекомпоновкам. Для носителя у нас уже готова новая бортовая вычислительная машина. Люди работают с большим энтузиазмом. Нельзя дальше тянуть с принятием решений. Мы не участвуем в работах по орбитальным станциям. Поэтому работы по Л3 у нас не пострадают, но принимайте решение! Не тяните!
Этот призыв "Не тяните!" был подхвачен и развит Келдышем.
- С весами положение действительно очень напряженное. Я считаю, что если высадку одного космонавта на Луну мы можем надежно гарантировать, надо это осуществлять не откладывая, а дальше можно усложнять комплекс и переходить к двухпусковой или еще более сложной схеме. Но если нет гарантий, а мы себя свяжем уже созданными схемами и разработками, то это не допустимо. Лучше сейчас сказать, а не через полтора года, что по весам не получается. Примером служат уже упоминавшиеся здесь 20 секунд. Заявляю, что я не дам согласия на выбор места для прилунения всего за 20 секунд. Трагедия будет для всех нас, если перед стартом окажется, что запускать нельзя. Надо сегодня, сейчас прекратить наводить туман, надо сказать правду и только правду. Сожалею, что сегодня нет Василия Павловича. У меня такое впечатление, что товарищи на экспертной комиссии темнят и не все свои весовые трудности выкладывают. Это недопустимо.
Мое предложение - поручить группе в составе: Мишин, Охапкин, Бушуев, Черток, Кузнецов, Лихушин, Рязанский - пересмотреть программу и, если нет гарантии для высадки двух человек, перейти к двухпусковой схеме. Но только без всяких "если".
Особый вопрос, который меня очень беспокоит, - это надежность двигателей на Н1. У меня такое впечатление, что исследования причин последней аварии были не очень объективными. Мне кажется, что этот вопрос должен быть дополнительно рассмотрен. Я хочу об этом поговорить с Дементьевым.
Нельзя принимать решение по схеме Н1-Л3М без очень глубокого анализа надежности. Надо проработать двухпусковую схему с двигателями многоразового запуска. Если мы не добьемся уверенности в двигателях, их надо менять.
Виктор Кузнецов возразил Келдышу:
- Даже если будет доказано, что программа высадки одного космонавта на Луну надежна, ее надо пересмотреть и создавать новую стратегию. Бумажные доказательства не нужны. Сегодня надо планировать не одного, а двух-трех человек для посадки на Луну. Надо иметь два полноценных старта. Это обеспечит надежность двухпусковой схемы. Нельзя работать без резерва. Замечания Чертока очень серьезны, но где вы были раньше? Знает ли о них экспертная комиссия? Надо более серьезно проанализировать, что можно сделать автоматами. Я не согласен, что они якобы все могут. Человек в ЛОКе - это дублер и контролер автоматов. На первом этапе надо запустить H1 и ЛОК с человеком без высадки на Луну. Мы получим опыт, которого сегодня у нас пока нет. Благополучный возврат человека после облета Луны - это тоже этап, который надо пройти до высадки на Луну.
Затем выступил Рязанский:
- Переход на полный автомат при посадке и взлете с Луны должен быть хорошо аргументирован. Не только с позиций веса. Для нашей системы антенщики Краюшкина разработали хорошую антенную решетку. Но приборы для переключения антенных решеток не резервированы - Бушуев не дает на это веса. Мы оказываемся в глупом положении. Требуется дать полную гарантию надежности, а под нее головное КБ отказывает в нескольких килограммах. Если вы хотите установить рекорд победы над Луной в легчайшем весе, тогда не требуйте гарантий.
Мы в несколько этапов подходили к проблеме "человек или автомат". Основным направлением должен быть переход на автомат. Двухпусковая схема будет нескоро. Черток оценивает ее в пять лет. Надо набраться смелости и сказать, что от высадки на Луну на данном этапе мы отказываемся. Компенсацией должны служить орбитальные станции. Я согласен с предложением, что первую можно создать быстро при том заделе, который у всех нас есть.
На это совещание Афанасьев пригласил Челомея, но тот вместо себя прислал своего первого заместителя Эйдиса. Он выступил, защищая программу "Алмаза", и предложил компромисс.
- Мы исходим из того, что программа "Алмаза" не нарушается. Мы начали проработку поручения Дмитрия Федоровича и Сергея Александровича по стыковке нашей станции с 7К-ОК. К 1 января проработку закончим. По "Алмазу" у нас трудности с жизнеобеспечением. Это для нас сейчас самый главный вопрос. Я не согласен с предложением Бориса Евсеевича по системе управления. Вы хотите взять пустой корпус "Алмаза" и начинить его совсем другой системой. Проведение такой большой работы требует участия многих организаций. Можно нас игнорировать или стереть в порошок, но от этого пользы не будет, потому что влиять на МАП и МОП мы не можем. Для таких работ нужен орган, облеченный властью, который все будет держать в руках. Это решающий вопрос. "Алмаз" стоит без основной боевой начинки и без систем жизнеобеспечения.
Разрешите напомнить, что над "Алмазом" мы работаем с 1965 года и все идеи были согласованы с Министерством обороны. Военным нужна орбитальная станция для ведения комплексного наблюдения. Мы вместе с ЦУКОСом и Главным разведывательным управлением Генерального штаба тщательно проработали современные возможности. Соответственно решениями правительства размещены заказы на системы, позволяющие вести наблюдения в инфракрасном и видимом диапазонах при высоком разрешении. Впервые будет обеспечена передача наблюдений по телевизионному каналу.
Изготовление ДОСов с участием нашего филиала и ЗИХа приведет к срыву работ по "Алмазу". Мы согласны объединить усилия с ЦКБЭМ в создании транспортной системы с использованием кораблей 7К-ОК. Помогите нам с комплектацией - и орбитальная станция будет.
Министр поблагодарил всех за высказанные мысли. Осторожности ради он никого не похвалил и не покритиковал. Предупредил, что в ближайшие дни многим из нас предстоит участие в совещании с Устиновым.
26 декабря 1969 года Устинов собрал совещание у себя, на улице Куйбышева. ЦКБЭМ представляли Охапкин, Черток, Бушуев, Раушенбах и Феоктистов. Мишин все еще находился в отпуске в Кисловодске. Ни Челомея, ни его заместителей не пригласили. Снова присутствовали главные конструкторы старого совета: Пилюгин, Кузнецов, Рязанский и Бармин. Глушко не был приглашен, как я понял, чтобы не охлаждать нас своим яростно-отрицательным отношением к надежности двигателей Кузнецова.
Келдыш не прихватил с собой никого из представителей "чистой науки". Кроме нас высшее руководство космонавтикой было представлено Смирновым, Сербиным, Афанасьевым, Тюлиным, Мозжориным, Керимовым и Карасем.
Керимов в 1964 году возглавил только что созданный ГУКОС Министерства обороны, но уже в марте 1965 года перешел в MOM на должность начальника Главного управления по космической тематике. Начальником ЦУКОСа был назначен Карась. Формально он один представлял на совещаниях Министерство обороны.
Отсутствие Челомея делало обсуждение проблем по орбитальным станциям односторонним. Мы уже получили предварительную информацию о том, что наше предложение о создании ДОСа получило поддержку в ЦК не только Устинова и что нам предстоит в ближайшее время, "стоя на ушах", расплачиваться за свою инициативу.
Челомей категорически возражал, просил помощи у военных. Но перспектива создания через год-полтора космической станции, которой пока нет у американцев, в предвидении отчета на XXIV партийном съезде была столь соблазнительной, что все возражения отметались.
За время между двумя совещаниями мы провели интенсивную проработку варианта использования корпусов "Алмаза" для создания нашего варианта орбитальной станции. Не дожидаясь возвращения Мишина, по просьбе Охапкина и Бушуева Юрий Семенов на правах и.о. ведущего конструктора взял на себя координацию организационных вопросов и подготовку приказов по министерству и постановления правительства по ДОСу.
За время работы по Л1 он наладил хорошие контакты с КБ и производством на Филях. Их помощь имела решающее значение. В отличие от Челомея его заместитель на Филях - руководитель филиала Бугайский не только не возражал против использования задела по "Алмазу", но и с нескрываемым энтузиазмом поддержал наше предложение.
Уже в начале совещания мы поняли, чта этот сбор у секретаря ЦК имеет целью не обсуждение проблем и выработку каких-либо программных решений, а главным образом воспитательно-мобилизующий аспект. Каждый из нас, на этот раз очень коротко, заверил, что ДОС мы вместе с филевским филиалом ЦКБМ при активном участии ЗИХа можем сделать за полтора года. Надо сказать, что мы заранее сговорились по возможности уходить от разговоров по Н1-Л3, понимая, что нас будут "воспитывать", а при таком перевесе сил в пользу высочайшего руководства любое сопротивление не только бесполезно, но и опасно. Поэтому наши выступления были короткими.
Устинов подвел итоги, как мы и предвидели, воспитательной речью.
- Мы вели беседу толковую, серьезную. Я хочу, чтобы вы не только поняли, что беспокоит ЦК КПСС. Надо, чтобы за этим пониманием последовали действия. То, о чем мы сегодня говорили, - это курс. Ложитесь на него и свято выполняйте эту линию. Упаси вас Бог бросать и думать о посадке человека на Луну. Это неглубокое и безответственное отношение. Вам всем оказывают величайшее доверие, вы тратите огромные государственные средства, вас славят на весь мир, а вы вдруг усомнились в задаче, которую поставила партия, на которую уже затрачены с вашей подачи огромные средства. Имейте в виду, что долготерпению ЦК тоже скоро придет конец.
Сейчас представляется единственный случай поправить положение. ДОС надо использовать не для срыва работ по Н1-Л3, а для того, чтобы выправить всю нашу работу. Нас пока обогнали американцы на одном очень важном направлении. Но у нас ведь есть "Молнии", есть "Метеор", есть космические разведчики, есть "Союзы". Мы везде первые, кроме Луны. Мы обязаны доказать прежде всего самим себе: реванш будет взят. Над этим надо работать, и упаси вас Бог, еще раз повторяю, усомниться в посадке нашего человека на Луну. Кончайте всякие сомнения. Во главе работы должны стоять коммунисты. Забота о надежности должна быть задачей номер один. Для организации работ никого и ничего не жалеть. Если кто-либо сомневается, пусть уступит место другому. Мне говорили, что Мишин проявляет упрямство. Он часто бывает неправ. У МОМа должна быть тяжелая рука. Я давал указания о подготовке постановления по ДОСу. Прошел месяц, а проекта еще нет. Куда смотрит министр? Не ослаблять, а усиливать требовательность необходимо в такой критической обстановке.
До Нового года мы уже не увидимся. Примите мои лучшие пожелания, будьте здоровы, и я надеюсь на новые успехи в новом году.
Расходились мы в приподнятом настроении.
Энтузиазм, охвативший коллективы, включившиеся в создание ДОСа, был не показным, не казенным, а искренним. Никаких митингов, лозунгов для принятия социалистических обязательств не требовалось.
В этот период (конец 1969 и по существу весь 1970 год) как грибы после теплого дождя возникали новые проблемы. Внимание и энергия каждого руководителя рассредоточивались в течение рабочего дня по многим направлениям.
Ни пяти-, ни шести-, ни семилетний единый план развития космонавтики так и не был утвержден постановлением правительства. Однако фронт работ оставался исключительно широким.
Экспедиция на Луну после американских успехов постепенно переставала осознаваться задачей "особой важности", как того требовали старые постановления. За весь 1970 год Советский Союз вывел в космос 88 различных аппаратов. Из них только "Космосов" было 72. Подавляющее большинство этих "Космосов" составляли "Зениты" различных модификаций разработки Куйбышевского филиала ЦКБЭМ, изготовленные куйбышевским заводом "Прогресс".
Стоит напомнить читателю, что в прошлом гиганты авиационной промышленности заводы "Прогресс" и ЗИХ на тот момент определяли промышленный потенциал советской космонавтики. Завод "Прогресс" работал по тематике ОКБ-1, то есть Королева, затем Мишина и ставшего вскоре самостоятельным главным конструктором Козлова.
Директор "Прогресса" отвечал за изготовление боевых ракет Р-9, спутников космической разведки, всех модификации ракеты-носителя Р-7 для всех пилотируемых и беспилотных объектов, которые она способна была вывести в космос, и за изготовление сверхракеты H1 в Куйбышеве и на своем филиале на полигоне.
Директор ЗИХа прежде всего отвечал за выпуск и обслуживание многих сотен "соток", самых многочисленных боевых межконтинентальных ракет. Он же выпускал "пятисотки" - "Протоны", а теперь еще надо было делать "Алмаз" и ДОС.
В числе 72 "Космосов" оказался и экспериментальный лунный корабль ЛК комплекса Л3. Удивительно, но летная отработка лунного посадочного корабля - ЛК (11Ф94) опережала отработку основного лунного орбитального корабля - ЛОК (11Ф93). Космические корабли программы Л3 (ЛОК, ЛК), все виды космических кораблей 7К, разгонные блоки "Д" для ракет-носителей Р-7 и УР-500К - это мелкосерийное производство. Оно было уделом нашего ЗЭМа. Я пишу "нашего", потому, что директор ЗЭМа подчинялся главному конструктору Мишину, а директоры "Прогресса" и ЗИХа - непосредственно министерству. За ЛОК несли ответственность проектанты отдела Феоктистова, отвечавшие за пилотируемые полеты ''Союза", значительные силы которых переключили на ДОС.
ЛК выделили в самостоятельную разработку. Форсированию работ во многом способствовало то обстоятельство, что блок "Е", включающий двигательную установку для посадки и взлета, разрабатывался Янгелем, который категорически требовал приземной летной отработки. Первый же полет ЛК, именовавшегося Т2К ("Космос-379"), 24 ноября 1970 года, во время которого было несколько включений блока "Е", прошел без серьезных замечаний. Во многом этому способствовали самоотверженные усилия начальника отдела 222 Прудникова, его заместителя Евгения Рязанова, начальника сектора Юрия Фрумкина, а также Юрия Лабутина, Вячеслава Филина. Всего пусков было три.
ЦК КПСС, ВПК, Академия наук, Минобщемаш и Минобороны все же договорились разработать космический пятилетний план. Основной движущей силой этой разработки был наш Минобщемаш. Афанасьев понимал, что он несет главную ответственность за разработку плана. Все головные КБ и НИИ представили свои предложения еще в марте. По околоземным пилотируемым программам, "Союзам", ДОСам и "Алмазам", "Метеорам", "Молниям", "Зенитам", по программам запусков к Луне, Венере, Марсу и "прочей мелочи", как говорили строители Н1-Л3 и орбитальных станций, была, если не на пять, то по крайней мере на ближайшие три года, некоторая ясность.
Постановление по созданию долговременных орбитальных станций в нужной нам редакции вышло 9 февраля 1970 года.
По этому поводу, собрав трех своих заместителей, одиннадцать подчиненных мне начальников отделов и их заместителей, я начал свое выступление так: "Михаил Зощенко писал, что одни попадают в баню случайно, другие - под давлением окружающих. Мы до сих пор имели планы случайно-стихийные, идущие снизу. Теперь под давлением окружающих мы должны париться организованно по многолетнему, вероятно пятилетнему, плану, но первая долговременная орбитальная станция через год должна летать".
До чего же близки мне были эти разные люди! Все они уже были опалены полигонным солнцем, прошли через многочисленные производственные авралы, имели и выговоры и награды, но не потеряли чувства юмора, оптимизма и веры в свои силы. С каждым из этих людей можно было идти в разведку.
5 мая 1970 года Афанасьев с Литвиновым и Керимовым снова приехали к нам в ЦКБЭМ посоветоваться по поводу планов. После иронических замечаний в адрес пятилетних планов итогом совещания стало наше незапланированное заявление: "И ДОС сделаем!" Но министр высказался по поводу лунной программы.
- Обстановка вокруг Н1-Л3 сильно осложнилась, - сказал он. - Я долго и обстоятельно разговаривал с Келдышем. Он считает, что с точки зрения большой науки высадка одного человека на Луну не интересна. Это вопрос техники и инженерных решений, фундаментальных результатов мы не получим. Я пытался возражать и доказывал, что всякая экспедиция на Луну - это большая наука. К сожалению, каждый остался при своем мнении. Чтобы поставить флаг и взять грунт, взвод космонавтов не нужен. Нам надо определиться, сколько человек мы высаживаем на Луну.
Я ходил советоваться к Рябикову. Задал вопрос: "Может быть, не стоит выходить с предложением о посадке одного человека на Луну?" Он ответил, что отказа от высадки на Луну в Политбюро никто не поймет. Надо, чтобы советский человек на Луну ступил. Это теперь уже вопрос не науки, а большой политики. Эту операцию надо вьполнить, по его мнению, в интересах отработки носителя. Как видите, все сходится к тому, что нельзя бросать Н1-Л3. Каким же образом мы гарантируем надежность всей этой операции? Вот что меня больше всего беспокоит. Американцы даже своей аварией на "Аполлоне-13" нас подвели. Устинов приказал доложить результаты проработки состояния надежности проекта Н1-Л3 по опыту "Аполлона-13". ЦНИИМаш утверждает, что при аналогичной ситуации мы вернуть людей на Землю не способны. Что же, так и прикажете докладывать Устинову? После взрыва H1 № 5Л у членов Политбюро была разная реакция. Брежнев спросил: "Живы все? Ну, слава Богу! Хотя мало радостного вы нам сообщили, что дальше делать - подумайте!" Косыгин упрекал: "Что же вы, не разобравшись, снова пошли на такой риск? Как же так? Кто это у вас там решает? Еще раз просмотрите этапность отработки". Я понимаю, Косыгин эти вопросы не определяет, но считаться с ним нужно. Остальные члены Политбюро промолчали. Там тоже, поймите это, каждый имеет своего советчика.
Н1-Л3М вызывает разные мнения. Если настаивать на водороде, то надо решать вопрос о его хранении. На испарении мы рискуем терять один кубометр в сутки. Когда я заикнулся о строительстве еще двух стартов на случай программы Л3М, это в Госплане и Минфине вызвало улыбки: "Вы, что, хотите еще два старта взорвать?" По-моему, для Л3М в пятилетнем плане может быть предусмотрен только эскизный проект. Нужен ли новый носитель с водородом? Вы должны поставить задачу и объяснить, зачем.
Мое мнение: надо запланировать высадку на 1973 год - это дает нам три-три с половиной года. Келдыш требует включить в пятилетку полеты H1 к Марсу, разработку новых направлений по энергетике. Ядерные двигатели, мощные установки для использования энергии Солнца - это очень заманчиво, но где мы на все это найдем средства?
Мы еще раз рассматривали проблемы орбитальных станций. ДОС и "Алмаз" - очень близкие станции и по конструкции, и по назначению. Надо еще включить в план, если вас послушать, многоцелевую станцию на базе H1.
Вы сами выдвинули решение по МОК-Н1. Это орбитальная станция для нового космического оружия на 70-80 тонн. Что с ней делать? Если планировать запуск, то на какой год?
Есть решение ВПК по этому поводу, ему уже два года. Раньше чем войну в космосе затевать, нам надо на Земле американцев догнать. Мы все еще сильно отстаем по количеству ракет в шахтах и на подводных лодках. Вот куда сейчас основные средства уходят. На обеспечение военно-технического могущества государства Госплан и Минфин будут планировать на следующую пятилетку огромные средства. На НИОКР планируют 9,4 миллиарда рублей плюс 3,3 миллиарда только на капитальное строительство, из них 2,1 миллиарда рублей только на экспериментальные установки. И это все без расходов Минсредмаша. Там у атомщиков свой счет. Его никто не знает.
А вот спутник непосредственно телевизионного вещания, по нашим данным, в США к 1975 году будет. Почему мы над этим не работаем? Вам необходимо быстрее разобраться с орбитальными кораблями. Я чувствую, что мы скоро запутаемся: 7К-ОК, 7К-ВИ, 7К-С, 7К-Т - и что там еще Василий Павлович нам предложит? - Афанасьев сделал паузу, просматривая свои записи. Нашел самое больное для H1 место:
- Келдыш мне снова напомнил про огневые технологические испытания. Ему представили справку, что американские двигатели для "Сатурна" три раза проходят огневые испытания и после прожогов в блоке без переборки идут в полет. А вы с Кузнецовым ни одного не допускаете. Что прикажете мне отвечать? Мне Дементьев обещал, что Кузнецов тоже начнет разработку многоразовых двигателей. Так, может быть, подождем? Не будем спешить с H1, пойдем "наверх" покаемся и попросим отложить полет на Луну? Я только боюсь, что после этого совсем закроют Н1. Помяните мое слово.
Этот спокойный разговор был еще одним поводом для размышлений. Только в июле 1970 года Кузнецов в ОКБ-276 начал разработку двигателей для H1 в многоразовом исполнении с большим запасом по ресурсу. Эта работа не афишировалась во избежание вопроса: а как быть сейчас?
В начале 1970 года было еще не поздно остановить летные испытания H1 со старыми двигателями. Через три года действительно появились новые, настолько надежные двигатели, что ими теперь, спустя четверть века, восхищаются американцы, пожелавшие их приобрести для установки на свои ракеты-носители.
Однако тогда казалось недопустимым, что с новыми двигателями продолжение летных испытаний H1 могло возобновиться не ранее конца 1973 года.
На перерыв в летных испытаниях в три с половиной года не осмелился ни Келдыш, ни Афанасьев, ни Мишин, ни Кузнецов. Только их совместное, согласованное с военными выступление, мотивированное необходимостью применения новых двигателей и перспективными предложениями по новой системе Л3М, могло остановить сползание H1 к окончательному провалу. Всеми овладело некое стадное чувство. Все: от рабочего-монтажника в большом МИКе и до министра - неслись как табун лошадей, в котором задние неминуемо столкнут в пропасть тех, кто впереди.
Люди, создававшие космонавтику, составляли очень тонкий слой советского общества. Если бы у них, разбросанных по разным КБ и заводам, главкам, министерствам, полигонам и даже отделам ЦК, возникло некое общее понимание ситуации, сформировалось общее представление о действительности, общая солидарность, снимающая психологическое давление высшего политического руководства, то история космонавтики могла бы пойти по-другому. Идеология борьбы "за план" пронизывала все формы общественной жизни. Постановления ЦК КПСС и Совета Министров не подлежали критике. Впрочем, это касалось не только космонавтики.
После снятия цензурных ограничений на публикации по истории ракетной техники и космонавтики при описании тех или иных разработок стали ссылаться на дату и номер соответствующего постановления ЦК КПСС и правительства.
На выпуск постановлений о начале новых работ во времена Сталина затрачивалось несколько дней, а большей частью часов. Решение принималось у него в кабинете Сталиным лично после доклада им же вызванных лиц. Если он одобрял, видоизменял, дополнял или отклонял, в любом случае это было окончательное решение, которое в считанные часы размножалось и рассылалось ответственным за исполнение.
Постсталинский государственный аппарат постепенно начал обретать некоторые черты демократизма. Хрущев допускал значительно более свободное обсуждение. Исчез сковывавший ранее страх, но окончательное решение без одобрения Хрущева не могло быть принято. Ему, так же как и Сталину, аппарат не рисковал подсовывать на подпись угодную ему, аппарату, бумагу. Обсуждения и дискуссии заканчивались только при его личном участии.
В постхрущевские времена процесс бюрократизации аппарата развивался быстро и на согласование текста постановления, сбор необходимых виз иногда уходили месяцы.
Тем большим событием был выход каждого нового постановления. Стала очевидной необходимость выработки единого постановления с планом-доктриной перспектив развития космонавтики.
Путаница с распределением приоритетов в ранее вышедших постановлениях, срыв сроков по многим из них, успехи американской космонавтики диктовали необходимость разработки единой политики, определения главных целей и задач, четкой расстановки приоритетов. У каждого главного конструктора были свои идеи и пристрастия. В партийном и государственном аппаратах каждый главный имел своих сторонников.
Решения готовились не только в тиши кабинетов, но и на полигонах, вызревали в бурных дискуссиях экспертных комиссий, на различных советах главных конструкторов. Однако окончательно постановление принималось только после доклада на Политбюро, после одобрения аппаратом ЦК КПСС. Среди многих текущих мелких и даже ошибочных были решения, которые определяли судьбу космической техники на многие годы.
Инициатива разработки и выпуска того или иного постановления по созданию новой ракетно-космической системы могла возникнуть "сверху" и спускалась "вниз" как директива. Министерства и главные конструкторы в этом случае эту инициативу приводили к виду, пригодному для исполнения, аппарат придавал необходимую формализацию тексту и появлялся обязывающий всех очередной закон. Такими были постановления, обязывающие Королева в качестве главного конструктора создать межконтинентальный носитель для водородной бомбы в 1954 году, и постановление 1964 года, обязывающее его быть главным конструктором системы для высадки советского человека на Луну.
Но со времен Сталина были и другие источники появления постановлений: это когда инициатива шла "снизу вверх". Главный конструктор предлагал создать нечто совершенно необычное, эффективное, гарантирующее нашей науке и технике приоритет, но при условии, что будет выпущено специальное постановление ЦК КПСС и Совета Министров. Это было необходимо для финансирования, получения различных благ, привлечения кооперации заводов и т.д. Рекордсменом по выпуску предложений по инициативе "снизу" был генеральный конструктор Челомей. Боевую межконтинентальную ракету УР-100 и тяжелую УР-500 ему приказали разрабатывать только после того, как он сам их предложил и разработал проект постановления. Далее он предлагает "ИС" - истребитель спутников и орбитальную пилотируемую станцию "Алмаз" для космической разведки.
По всем этим предложениям "снизу" выходили постановления, из текста которых неосведомленный человек не мог понять, то ли все видящий, все понимающий мудрый генсек сам догадался, что надо это делать, то ли генеральный конструктор "соблазнил" высшее политическое руководство страны поручить ему эту разработку.
Конкуренция между школами Королева, Янгеля, Челомея, Надирадзе существовала в условиях тоталитарного государства и отсутствия пресловутой рыночной экономики. Была конкуренция и между смежниками - разработчиками систем для головных главных.
В научно-техническом плане такая конкуренция государством поощрялась и приносила свои положительные результаты.
Не только наш опыт, но и опыт Китая, рыночных США, Японии, Англии и Франции показывает, что компетентное твердое государственное руководство и жесткий контроль для создания больших техногенных систем оборонного или крупномасштабного экономического значения совершенно обязательны.

Глава 14. ДОС № 1

Сферой деятельности заместителей главного конструктора были также неформальные обсуждения в кабинетах Кремля, ЦК и министерствах технической политики по наиболее актуальным проблемам. Для начала полагалось выслушать, какие мы все нехорошие, как много у нас сорванных сроков, в умах нет ясности, в планах - многотемность, в проектах нет перспективы и целеустремленности, на испытаниях - дисциплины, к смежникам не хватает требовательности и, вообще, все наши работы провалены.
Работники аппарата, если в их кабинете не было посторонних, позволяли себе высказывать то, что они на самом деле думали о поведении главного конструктора Мишина или генерального - Челомея. Иногда они намекали, что удивляются нашему долготерпению по поводу вражды между Мишиным и Глушко.
Когда такие разговоры раздражали, я прикидывался простачком и возражал:
- Зачем вы их критикуете заочно? Вы - власть, доложите более высокой власти, наведите порядок, если вам все ясно. Мне и, как я понимал, другим замам объясняли:
- В своем доме вы сами должны наводить порядок. Мы можем только помогать. Управдом должен обеспечить работу мусоропровода, но убирать квартиру должна хозяйка.
Посещение высоких кабинетов удовлетворяет, с одной стороны, чувство тщеславия - "я причислен к немногим людям, которых сюда приглашают", а с другой стороны, испытываешь некий дискомфорт от чувства своей второсортности по сравнению с заседающей здесь элитой. Аппарат признает твой талант, высокие ученые и прочие звания, но дает тебе почувствовать, даже при самой радушной встрече, что он, аппарат, все-таки стоит над тобой.
Новый 1971 год был богат совещаниями, на которых снова обсуждались пути развития космонавтики. Готовилось совещание в ЦК по перспективам орбитальных станций и состоянии работ по H1. Мы предварительно собрались у Мишина для выработки платформы, с которой следует выступать. На "репетиции" я попытался сформулировать мысли, которые излагал минут тридцать, пока
Мишин меня не перебил: "Ты говоришь много правильного, но это для студентов. Устинову говорить такие истины бесполезно. Дядя Митя теперь уже не тот, что прежде".
Что же я успел сказать?
Вот что сохранилось в записной книжке:
"Более года мы работаем над созданием первых орбитальных долговременных станций. ДОС-1 в ближайшие дни будет отправлена на полигон, ДОС-2 прибывает в КИС для прохождения заводских испытаний. Более чем годовой опыт работы дает возможность сделать ряд важных выводов и предложений. После окончания работ над ДОСами № 1 и №2 мы должны сосредоточить усилия на следующем, более совершенном поколении станций. В сотрудничестве с филиалом ЦКБМ, институтом Иосифьяна, НИЦЭВТом, зеленоградским центром микроэлектроники, академической наукой, военными институтами и всей остальной кооперацией мы должны создать станцию, которая может выполнять основные задачи "Алмаза" и в то же время проводить работы в интересах фундаментальной науки и народного хозяйства. Первое требование - работоспособность в космосе не менее одного года, малый расход рабочего тела при точной ориентации - пять-десять угловых минут в орбитальной системе и одна-две угловые секунды при точной ориентации по звездам.
Благодаря своей бескарданной системе точной ориентации и сверхточной стабилизации научных инструментов такая станция будет выполнять широкий спектр научных задач. Если мы создадим такую станцию в 1973-1974 годах, она будет использоваться для отработок в космосе основных систем будущей МКБС.
МКБС следует планировать на 1975-1976 годы. За 1971 год мы должны понять, что мы хотим от МКБС. ДОСы № 1, № 2, а затем № 3 дадут богатый опыт. Кардинальным вопросом будет проблема искусственной тяжести. Пока можно утверждать, что если человек сохраняет работоспособность в невесомости в течение 20-30 суток, то этого достаточно для обеспечения работоспособности станции. Надо ввести сменность экипажей. При хорошей подготовке на Земле 90% задач можно решать автоматическими или полуавтоматическими средствами. Я не вижу оборонных задач, требующих постоянного присутствия человека на орбите.
Другое дело - научные задачи. Вынос в космос большой и хорошо оснащенной лаборатории с квалифицированными учеными-исследователями может привести к фундаментальным открытиям, которые обеспечат приоритет нашей науки и, возможно, приведут к далеко идущим последствиям по использованию космического пространства.
В наше время трудно быть пророком по новым научным открытиям. Однако опыт истории науки учит, что недооценка возможности быстрого практического использования результатов фундаментальных исследований может привести к трагическим последствиям.
В 1933 году патриарх ядерной физики Резерфорд высмеял мысль о практическом использовании ядерной энергии. Это охладило пыл многих ученых. А всего через семь лет Эйнштейн в своем знаменитом письме к Рузвельту потребовал немедленно начать практические исследования в широких масштабах с целью создания атомной бомбы. Мир был спасен только потому, что ученые, доказавшие экспериментально возможность возникновения цепной реакции, бежали из фашистской Германии, Италии и Венгрии.
Спор о роли или преимуществах человека и автомата в космосе зачастую носит субъективный или схоластический характер. Намного дешевле на Луну отправлять автоматы на луноходах. Но даже "Луна-16", будь она три раза успешно повторена, не способна дать тех сведений и произвести те наблюдения, которыми человечество обогатилось после того, как с Луны вернулись шесть человек.
Очень велик и приоритетный политический фактор. Человек должен привыкать и учиться существовать в космосе, в новой для него среде. Никакие автоматы не способны были заменить людей на первой станции "Северный полюс-1" в 1937 году. После Великой Отечественной войны скептиков по освоению Арктики не осталось. Теперь мы гордимся достижениями в деле освоения Арктики.
Необходимо решить и проблему искусственной тяжести. Гораздо выгоднее воспользоваться естественным спутником - Луной и ее естественной тяжестью. На ней проводить длительные исследования в широком аспекте военных и научных проблем, вместо того чтобы ломать голову над конструкциями искусственной тяжести на МКБС. Мы накопили свой богатый опыт, но нельзя игнорировать и американский опыт. Пора вернуться к идеям долговременных лунных баз. Такая задача ставилась еще во времена Королева и записывалась в постановлениях ЦК КПСС и Совмина.
На лунную базу исследователей можно отправлять на два-три месяца, а может, и на полгода. Эта идея вполне реальна для современного уровня техники. Основная трудность, вероятно, будет не в создании самой базы, а в транспортной системе, в первую очередь, надежном носителе.
А что делать на Луне до этого?
Уже в 1972 году надо соединить программу Л3 с программами луноходов и создать проект "Лунная орбитальная станция - лунный корабль - луноходы". Для этого нужно преодолеть психологический барьер - соединить разные программы, разных главных, как мы поступали, соединив программы ДОСа, "Алмаза" и "Союза".
Можно начинать с беспилотных программ. Это будет даже проще и дешевле, чем высадить на Луну одного человека на пять-шесть часов, как того некоторые требуют, ссылаясь на старое постановление ЦК КПСС.
Нужно ли нам спешить высаживать человека на Луну? При неудаче будет политический провал. Техника для этого уже морально устарела, сил вложить в эту операцию потребуется еще много. Есть еще один фактор против такого слепого продолжения программы. У людей в коллективах потеряна целеустремленность. Мы не имели по Луне четко сформулированных целей и задач. ДОС создан в небывало короткие сроки не за счет экономического стимулирования, а за счет энтузиазма и целеустремленности коллективов. Нам удалось показать сотням, а может быть, и тысячам создающих достойные их творческого труда цели и задачи.
Для того чтобы снова занять ведущее положение в лунной программе, надо показать этим тысячам созидающих людей, что мы выбрали цели, ради которых стоит идти на оправданный риск, работать с энтузиазмом и единением, которого мы достигли в работах над ДОСами.
Почему ДОС был создан в такие немыслимо короткие сроки? Дело не только в том, что мы использовали системы, отработанные на кораблях 7К. Вы видели, как работали люди? Дело не в экономическом стимулировании и не в административном принуждении. Работали с великим энтузиазмом, как во время войны, как во времена "Востоков". Мы смели устоявшиеся за последние годы бюрократические стенки. Потерять этот замечательный опыт было бы непростительно! В финансовом отношении мы выиграли: сокращение времени - это всегда экономический выигрыш, если он идет не за счет наземных экспериментальных работ. Заставить людей так работать ради старой программы - высадки на Луну одного человека на пять-шесть часов - мы не сможем ни экономическим, ни моральным стимулированием.
Что касается престижа, то все предыдущие полеты, в первую очередь наши, а теперь и американские, показывают, что мир восхищается, если новая смелая цель достигается новыми надежными средствами. Можно ли перелететь океан на одномоторном одноместном самолете? Да, но Линдберг это уже совершил в 1925 году. Так зачем это повторять, если есть современные комфортабельные лайнеры? Ради нескольких строчек в газетах?
Надо в полной мере критически использовать опыт "Аполлонов". А мы уже потеряли по меньшей мере год, отказавшись от более эффективного варианта - экспедиции с целью создания базы".
Когда я перечитал свою будущую речь вслух, то понял, что в лучшем случае, даже если произносить ее скороговоркой, мне потребуется минут 40. Это совершенно нереально. Переделывать и сокращать все же не стал. Решил ориентироваться по месту. Всего сказать я не успел, мой полный заряд на программную речь так и остался неиспользованным.
Совещание Устинов снова собрал у себя в здании ЦК 15 февраля. Кабинет был заполнен до отказа. Устинов объявил, что мы собрались, чтобы рассмотреть ход работ по ДОСам и лунной экспедиции. Он заранее определил, что надо дать слово для отчета не главному конструктору ДОСа (такого формально пока не было), а, во избежание ревности между Мишиным и Челомеем, чтобы не предопределить кто из них будет главным конструктором, министру.
Афанасьев докладывал спокойно и серьезно:
- По первому ДОСу работы на заводе закончены, мы его отправляем на полигон, но есть еще ряд вопросов. Первый - не все благополучно с качеством. Второй - не закончены экспериментальные работы. До сих пор не закончена отработка системы обеспечения жизнедеятельности, не закончены виброиспытания системы исполнительных органов и тепловые. В конце марта по окончании экспериментов имеем возможность запустить станцию № 121. Станция № 122 в апреле будет передана в КИС в Подлипках. Для ДОСов № 3 и № 4 документация поступит в феврале - это по плану, а фактически мы ждем в апреле-мае. Должен сказать, что ДОС № 3 и № 4 - это не модернизированные станции, как нам объясняли конструкторы ранее, а новые. Уже проектируются № 5 и № 6. Это, безусловно, совсем новые станции.
Упомянув о совсем новых станциях, Афанасьев перевел ход совещания на главных конструкторов.
Здесь Устинов сказал:
- В подготовленной к нашему совещанию справке напоминаются сроки из постановления от 9 февраля 1970 года. Для № 1 и № 2 срок - четвертый квартал 1970 года. Для № 3 и № 4 - третий квартал 1971 года. На период 1971-1975 годов ежегодно предлагалось выпускать по две станции. Состояние дел, по-моему, архинеблагополучное, архиненормальное. Я считал, что мы остановимся на каком-то одном типе станции и будем его повторять. А вы желаете перерабатывать и менять документацию, чтобы все время находиться в состоянии отработки. Когда же летать и выполнять задачи? Не забывайте, что кроме ДОСов у нас реально ничего больше нет за душой. До Н1-Л3 и МКБС мы можем продержаться только на досовском направлении.
Мишин не вытерпел. Он не скрывал, что не поддерживает всю эту "затею с ДОСами".
- Работа по ДОСам № 2, № 3 и № 4 действительно идет плохо. На ЗИХе нельзя одновременно вести такое количество новых сложнейших объектов, да еще "Алмаз" в придачу. Не следует делать вид, что мы этого не понимаем. До сих пор нет документов ВПК, регламентирующих поставки на ДОСы № 3 и № 4. ЗИХ занят и "Алмазом". Но проект "Алмаза" по своей идеологии авантюрный. Надо объединить в единую станцию задачи ДОСа и "Алмаза" и делать ДОС-А.
После выступления Мишина поднялся шум. Устинов, пытаясь успокоить народ, предложил:
- Давайте определимся, и вы, здесь присутствующие, выскажитесь, что нам делать после ДОСов № 1 и № 2. Может быть, сразу ДОС-А или МКБС, или продолжить серию непрерывно изменяемых ДОСов? Четко определите позиции. Мишин, ты что предлагаешь?
- ДОС-А плюс МКБС.
- Черток?
- ДОС-А, а дальше подумать.
- Бушуев?
- Тоже ДОС-А и потом решать.
- Феоктистов?
- ДОС-А не нужен. Сразу МКБС.
- Бугайский?
- ДОС-А. Что такое МКБС, я не знаю.
Келдыш и Смирнов оба сказали, что не понимают, зачем нужен ДОС-А. Лучше сразу делать МКБС.
Мозжорин, когда до него дошла очередь, ответил как и подобало директору головного института:
- Голосованием такой вопрос мы не решим. Нужны серьезные исследования. Мы этим сейчас занимаемся.
Директор ЗИХа Рыжих уклонился от прямого ответа, но сказал, что ДОСы № 3 и № 4 на 95% - новые машины, очень серьезные по технологии. Корпусные детали в них будут сохранены не более чем на 40 %, а начинка - на 10%.
- Тем не менее, если мне дадут чертежи ДОСа № 3, - заявил он, - машину мы сделаем в этом году. Надо посоветоваться и определиться с "Алмазом" и транспортным кораблем снабжения. Документация досовская и алмазовская вместе трудно переваривается на рабочих местах. Завод в очень тяжелом положении, но мы стремимся делать ту и другую работы. Однако такое тяжелое сочетание не сулит ничего хорошего. Тут вмешался Бармин:
- Доработка старта потребуется под ДОС № 4. Это 3,5 миллиона рублей для криогенной техники. Нужно вопросы решать не в отрыве от реальной обстановки. "Алмаз" появится раньше, чем ДОС-А. Предпочтительный вариант: ДОСы № 1, № 2, № 3, № 4, ДОС-А - МКБС. Константин Петрович Феоктистов, как кулик из своего болота, заранее вынес приговор "Алмазу". А под "Алмаз" на 92-й площадке мы уже заканчиваем строительство роскошного трехэтажного бункера. Такого и у Гитлера не было. Если ДОС-А более перспективный, чем "Алмаз", здесь есть вопрос. И его надо рассмотреть серьезно. "Алмаз" состоит из двух кораблей. Надо сравнить две идеологические цепочки: одна - только из ДОСов, вторая - из ДОСов и "Алмазов".
- Я - не кулик, - возмутился Феоктистов, - а вы не забывайте, что на МКБС можно возложить все задачи "Алмаза".
- А что Министерство обороны думает? - спросил Устинов. Ответил Карась:
- Докладываю, что КИК и полигон для работы по ДОСу готовы. Однако необходимо учесть, что по требованиям конструкторов мы непрерывно переоборудуем старты. По ДОС-А у нас нет никаких материалов и оценку дать мы не можем. Ясно, что "Алмаз" и ДОС-А тянуть в параллель нельзя. "Алмаз" по срокам, безусловно, будет раньше. Надо сосредоточить все усилия на МКБС, сразу брать быка за рога. Пока нет МКБС, "Алмаз" должен летать: там все задумано под наши военные требования. МКБС хороша во время войны, "Алмаз" нам нужен раньше. Все должно быть разведано и исследовано. На "Алмазе" мы проверим роль человека. Ее нельзя умалять. Непосредственный доклад из космоса, отсев избыточной информации, оценка ситуации - это работа для человека.
Царев из аппарата ВПК тоже высказался против ДОС-А:
- В одном корпусе "Алмаза" нам предлагают пять модификаций, пять систем управления! Это разврат! Нашей генеральной линией должна быть МКБС.
Тюлин:
- ДОСы № 3 и № 4 надо доводить до конца, есть задел, иначе будет провал. ДОСы № 5 и № 6 или ДОС-А - этот вопрос проработан недостаточно. Материалы будут только в мае, а МКБС вообще глубоко не проработана. Там много фантастики. Думаю, что когда появятся сопоставимые материалы, то мы решим вопрос в пользу МКБС. В американских материалах вопрос о МКБС спорен. Надо прежде всего очертить круг задач и посмотреть, во что выливается их решение. Мы должны решить вопрос о транспортных кораблях. До сих пор никто ничего не делает по многоразовым транспортным кораблям. Надо быстро организовать научно-исследовательские работы во главе с ЦНИИМашем, заставить работать ЦАГИ и НИИАП. Без МАПа мы эту проблему не решим.
Келдыш слушал всех не перебивая и как будто дремал. Наконец он решил, что пора заканчивать споры, и говорил так долго, что стало ясно: он в "полудреме" выслушал, запомнил и проработал все выступления.
- С орбитальными станциями у нас сложилось критическое положение. "Алмаз" "зарядили" лет пять назад. Потом потребовалось разделить его на первый и второй этапы. Сегодня мы имеем шесть разных орбитальных станций: "Алмаз" первого этапа, "Алмаз" второго этапа, ДОСы № 1 и № 2, № 3 и № 4, - ДОС-А и МКБС. Нереально пропустить через разработку, завод и летные испытания такое количество разных станций. ДОС-А выплыл неожиданно. Мы договорились с Леонидом Васильевичем ДОСы № 5 и № 6 вообще не делать. Теперь этот вопрос снова пересматривается. Хватит нам ДОСов № 3 и № 4 в 1973 году.
Зачем нужен ДОС-А? Если вы хотите заменить "Алмаз", тогда давайте делать ДОС-А.
Полна противоречий наша жизнь. Было сказано, что МКБС будет в 1973 году. Но систему управления в эти сроки сделать нельзя. Теперь аргументируют чем-то другим, что сделать якобы можно. Говорят, что ДОС-А имеет ту же систему. Сроки ДОС-А и МКБС очень близки.
Мы мыслим МКБС как экспериментальную станцию. Черток мне говорил, что хотел отработать ее системы на ДОС-А. Наши позиции должны быть ясно очерчены.
На все служебные системы американцы создают автоматы. Орбитальная станция - это экспериментальная лаборатория. В этом смысле она должна быть очень гибкой и большой. Мы можем сделать упор на МКБС, если это будет в 1973 году. Давайте сделаем этот рывок. Но мне кажется, что это нереально. Я не отрицаю "Алмаза", но два этапа "Алмаза" мне не понятны. Если военные считают, что им нужен "Алмаз" как разведчик, то зачем нужна какая-то половинчатая система? Надо делать один обитаемый разведчик. Мы не координируем работы конструкторов, и каждый делает свое, хочет протащить любой ценой только свое. Бьет это нас страшно. Я не хочу высказывать окончательную точку зрения. Не скрою, что склоняюсь к точке зрения Феоктистова: ДОСы № 1 и № 2, № 3 и № 4 и сразу МКБС. Только не надо думать, что из МКБС мы должны делать чудо. Надо выработать единый доклад
ЦК и ВПК по обитаемым станциям, иначе каждые две недели будут появляться новые точки зрения.
От выступления Леонида Смирнова после Устинова и Келдыша трудно было ожидать чего-либо им противоречащего. Формально именно ВПК являлась первым ответчиком за формирование космических планов страны. Смирнов сказал:
- Непонятно, почему возникли такие споры. Мы линию определили при составлении пятилетнего плана. Работы по ДОСам № 1 и № 2, № 3 и № 4 должны вестись без всяких колебаний и сомнений в полную силу. В пятилетке записаны по два ДОСа в каждом году. Надо на базе ДОСов № 3 и № 4 налаживать серийное производство. Давайте проводить эту четкую линию по ДОСам до конца. Совсем новый вопрос, по-моему, это МКБС. Стоит ли делать эскизный проект? Ранее было уже сказано, что МКБС - это главная линия пятилетки. Сейчас мы подвергаем это ревизии. ДОС-А не следует делать ни вместо, ни взамен. Какая дорожка к МКБС короче? Дорожка через ДОС-А к МКБС неблизкая. Пока твердо решаем делать ДОСы № 1 и № 2, № 3 и № 4. Может быть, в середине года, когда мы получим опыт полета ДОСа № 1, ситуация будет яснее. Тогда снова соберемся и, если потребуется, будем пересматривать решения.
Сербин имел возможность отмалчаться. Он был горячим сторонником "Алмаза", и выступать на таком явно "досовском" совещании ему было невыгодно. Тем не менее он выступил, правда, кроме обычной критики по поводу невыполнения прежних решений ЦК КПСС, ничего нового не сказал.
- Надо наконец навести порядок в этой мешанине. Есть решения ЦК, а МОМ допускает самовольство. ОКБ-1 и товарищ Мишин несут всякую мешанину, чтобы прикрыть свою бездеятельность. Совершенно сырой, совершенно неподготовленный вопрос выносится на уровень ЦК, чтобы объяснить срыв сроков по ДОСам № 3 и № 4. Такой метод недопустим. За два-три дня родили новые идеи и примчались сюда, чтобы внести смуту. Этим наносится большой ущерб нашей работе. Надо серьезно разобраться с "Алмазом". Нужны ли там два этапа? По ДОСам нам предлагают уже три этапа: № 1 и № 2, затем № 3 и № 4 и на закуску ДОС-А. Все это сваливают на ЗИХ. Когда же министр наведет порядок с загрузкой ЗИХа? "Алмаз" и ДОС там будут мешать друг другу. От МОМа до сих пор нет предложений. Надо дать небольшой срок для наведения порядка и доложить в ЦК. От Мишина надо потребовать, чтобы были документы, а не слова.
Мишину выступать после обвинений в бездеятельности и "всякой мешанине" было непросто. Тем более, что большинство участников знали о его отрицательном отношении к нашей инициативе по ДОСам.
- Я вынужден не согласиться с тем, что нас обвиняют в бездеятельности. Фактически первая орбитальная станция создана в исключительно короткие сроки. Это сложнейший космический аппарат, в котором установлено 980 приборов, проложено свыше 1000 кабелей, соединенных между собой и с приборами 4000 разъемами. Общая длина проводов, если их вытянуть в одну нитку, превышает 350 километров. Только бортовая кабельная сеть имеет массу 1300 килограммов. Все это построить, собрать, отладить и испытать за известный всем вам срок - невероятно трудная задача. Но люди работали и продолжают работать с исключительным энтузиазмом, и к ним никаких претензий предъявить нельзя. Создавать космические аппараты такой сложности в такие сроки - это задача исключительная еще и потому, что надо обеспечить их надежность. Вот поэтому я считаю, что создавать параллельно два серийных потока "Алмаза" и ДОСа не следует. Количество ДОСов надо ограничить первыми четырьмя и на этом их дальнейшее производство прекратить. Все задачи, которые мы ставим перед ДОСами, возложить на "Алмаз". Он должен решать и военные, и народнохозяйственные задачи. Мы со своей стороны готовы для "Алмаза" предоставить транспортные корабли 7К-Т с последующей их заменой на 7К-С, разрабатываемые по тактике-техническим требованиям Минобороны.
Для нас в ЦКБЭМ главной задачей должен быть МОК - многоцелевой орбитальный комплекс и его главная составная часть - МКБС. Вот на этом, на носителе для МКБС и на лунной задаче, и надо сосредоточить силы. Не надо забывать, что лунные корабли - это работа куда более ответственная, чем ДОСы. Нам предстоит летом этого года провести третий пуск H1. Если все пройдет хорошо, то все силы бросим на Луну. Прошу это учесть.
После выступления Мишина дискуссия грозила пойти по второму кругу. Устинов решил, что пора перейти к выдаче установочных директив и заканчивать бессистемные разговоры.
- Надо подводить итоги, опираясь не только на благие пожелания, но исходя из сложившейся обстановки и чувствуя перспективу. "Алмазы" уже на два года опаздывают. Это очень плохо. ДОС, как бы мы ни критиковали создателей, пошел. ДОС идет! Это всем ясно. Четыре ДОСа расписаны, надо планировать и дальше, по два в год. Эти ДОСы многое могут дать. Мы не имеем права относиться к ДОСам, как к текущей работе. Должен быть составлен не план свертывания, а план развития и обеспечения этих работ. Работа сложная, я согласен, но нельзя беспардонно относиться к срокам, как и не допустимо поверхностное отношение к отработке систем и подсистем. Я считаю, что мы обязаны и ДОСы делать, и "Алмаз", и МКБС.
Надо привлекать и другие организации, новые силы, но ни в коем случае не менять старые коллективы. Не забывайте, что есть еще проблема. Это аппараты многоразового применения. Это сложнейшая проблема. Решать эту задачу в виде некоей дополнительной нагрузки нельзя. У нас такими машинами пока занимаются считанные люди. А ведь такую задачу за один-два года не решить. Тут мы можем и приоритет потерять. Мы пока еще разговоры разговариваем, а американцы уже действуют. Наши КБ скрывают друг от друга свои работы строже, чем от иностранных разведок. Должен быть организован живой обмен информацией. Больше споров и дискуссий. Обмен опытом должен проводиться по принципу "ты - мне, я - тебе". Если мы все считаем, что МКБС нужен, так почему тянем волынку?
Срочно готовьте постановление. Но только с условием: все должно быть конкретно и сверхконкретно. В этом же постановлении должны быть завязаны и многоразовые, челночные корабли. Только покажите перспективу МКБС. Мне кажется, что вы все много о ней говорите, но не все еще продумано. Раньше чем нас агитировать, вы сами должны ощутить перспективу. Пора прекратить споры и оценить роль человека. Нельзя шарахаться в крайности: все решает человек или все решает автомат. Надо с максимальной степенью использовать возможности и человека, и автомата. Человека использовать не для соревнования с аппаратом по нажиманию кнопок, а для исследований, открытий, там, где нужны его эвристические способности, резервы мозга. Эти резервы мы в космосе пока не используем.
Первый ДОС мы пускаем в марте. Сразу надо приниматься за второй, вдохнуть жизнь в третий и четвертый. Это ясно, и по этому вопросу больше никаких дискуссий. За срыв сроков будет строжайший спрос.
Теперь по H1. Сегодня уже нет времени для детального обсуждения. Кроме лунной экспедиции мы намечаем на этом носителе выводить и МКБС. У меня сложилось впечатление, что мы тут спорим, галдим, а Н1 идет стихийно, сама по себе. По H1 положение архиплохое, архитрудное. Но вместо того, чтобы в полную силу заниматься проблемами H1, вокруг нее создается какой-то вакуум. Имейте в виду: по ДОСам и МКБС необходимо немедленно готовить постановление с развертыванием перспектив, а по H1 скоро будем строго наказывать за полный провал не только лунной программы, но и всех работ, завязанных на эту ракету-носитель.
Я всех благодарю. Надеюсь, что последующие встречи будут у нас более результативными.
Совещание длилось четыре часа. Мы выходили на погрузившуюся в сумерки Старую площадь и разыскивали заждавшиеся нас машины. С Бушуевым и Охапкиным мы приехали на одной машине, собрались уже рассаживаться в ней, когда к нам подошел Мишин. Он обратился к Бушуеву и ко мне:
- Это все ваши штучки! Все смешать в одну кучу. Но подождите, скоро все разложим по полочкам!
Слухи об историческом для ДОСов совещании в ЦК быстро распространились по всем КБ и заводам, МОМу и смежным министерствам. По закону "сохранения внимания" ослабилось внимание среднего звена аппарата к Н1-Л3.
В нашем коллективе почти все ведущие специалисты знали об отрицательном отношении Мишина к досовской тематике. Тем не менее волна энтузиазма по созданию первых ДОСов не спадала. Основные заботы - подготовка к пуску нашей первой орбитальной станции - в марте переместились с ЗИХа и ЗЭМа на "техничку" "двойки" Байконура, который все мы по-прежнему упорно называли полигоном. Параллельно с подготовкой ДОСа шла подготовка транспортного пилотируемого корабля 7К-Т №31, которому предстояло получить при выходе в космос наименование "Союз-10". На заседании ВПК был утвержден первый экипаж орбитальной станции: Владимир Шаталов, Алексей Елисеев и Николай Рукавишников. Компетентность каждого из них не вызывала ни у кого из нас никаких сомнений.
Испытания ДОСа № 1 начались на "двойке" в новом монтажно-испытательном корпусе, который в отличие от старого назывался МИК КО - космических объектов. В старом МИКе сохранилась подготовка ракет-носителей и транспортных кораблей.
Юрий Семенов - ведущий конструктор по ДОСам - четко организовал работу по контролю за устранением всех замечаний, которые возникали при испытаниях ДОСа № 1 и начали вновь появляться в КИСе, куда был доставлен ДОС № 2. На оперативных совещаниях, когда речь заходила о дефиците, задержках поставок, он настаивал на четкой фиксации и отчетности по любой мелочи, "до гвоздя!" Даже когда таких "гвоздей" сотни, необходимо разбираться с каждым в отдельности. Со стороны Бугайского ведущим конструктором был Владимир Палло. Мы обычно в разговорах для краткости именовали организации по фамилии руководителя или месту расположения. Так сложился специфический жаргон:
ЦКБЭМ - Подлипки - Мишин;
ЦКБМ - Реутов - Челомей;
Филиал ЦКБМ - Фили - Бугайский;
Завод им. М.В. Хруничева - ЗИХ - Фили - Рыжих;
ЗЭМ - Подлипки - Ключарев.
В разговорах употреблялось одно из возможных наименований, а в переписке обычно предприятия скрывались за номером "почтового ящика". Так, например, ЦКБЭМ именовали п/я В-2572.
После совещания в ЦК я выкроил время и собрал своих товарищей. Несмотря на то, что о подобного рода совещаниях "на самом верху" не положено широко информировать, я считал, что мои товарищи по работе должны не пользоваться слухами, а получать информацию из первоисточника. Когда я закончил часовой рассказ о четырехчасовом заседании, Юрасов прокомментировал:
- "Смешались в кучу кони, люди..."
- А как там дальше у Лермонтова? - спросил кто-то.
- "И залпы тысячи орудий слились в протяжный вой".
- Вот-вот, это я и хотел напомнить. Только выть будем мы, - это острил обычно осторожный Сосновик.
Никого из собравшихся нельзя было обвинить в скептицизме или равнодушии. Успехи воспринимались с нескрываемой радостью, а от неудач никогда ни у кого руки не опускались.
- Каждому из вас, - резюмировал я, - надо тщательно распределить силы, так чтобы обеспечить бесперебойную работу на полигоне по подготовке первого ДОСа и не допускать срыва работ на заводах по второму ДОСу и последующим кораблям.
- А что же вы молчите о Н1-Л3? В ЦК после "Аполлона-14" Луну решили больше не тревожить? Мы полным ходом модернизируем серию приборов КОРДа на приборном заводе чужого министерства. Это не игрушки, - поинтересовался Зверев.
Его отдел обеспечивал документацией и курировал производство приборов КОРДа для H1 на Загорском оптико-механическом заводе. На каждую H1 вместе с резервом ЗОМЗ поставлял 50 сложных электронных приборов. Министерство оборонной промышленности, которому подчинялся ЗОМЗ, чтобы не быть в долгу, утвердило ему до конца 1971 года план, который обеспечивал ракеты-носители H1 до № 10 включительно этими приборами. Аналогичные заделы были и на других серийных заводах.
- Серийные заводы наших шуток не понимают, - поддержал Зверева Чижиков, у которого были аналогичные заботы на Уфимском и Киевском приборостроительных заводах.
- Башкин со Зворыкиным опять меняют свои блоки управления сближением, блоки датчиков угловых скоростей и блоки включения двигателей причаливания и ориентации. Мы уже счет потеряли изменениям. Пусть они сами отправляются на заводы, а то уедут на полигон, а мы не знаем, как рабочим в глаза смотреть. Один прибор по 20 раз дорабатываем и перепаиваем так, что военпред отказывается принимать. В карповских электрических "сундуках" тоже постоянные перепайки. Когда это кончится?
Подобные "сведения счетов", иногда очень горячие, вспыхивали у меня в кабинете, когда вместе собирались идейные разработчики и конструкторы, которые превращали идею в виде электрической схемы в рабочую документацию для производства.
После очень горячих разговоров обычно принимались решения о методах доработки и формулировки о причинах изменений, с тем чтобы "сор из своей приборной избы" "наверх" и особенно в парткомы не выносить.
Я пытаюсь далее изложить эпизоды из череды событий, во многом определивших путь, по которому в дальнейшем пошла наша космонавтика.
Ясным теплым утром 5 апреля 1971 года в 7 часов 30 минут мы с Бушуевым выехали с улицы Королева в свой фирменный аэропорт "Внуково-3". У цветочного магазина на проспекте Мира подобрали только что приехавшего из Ленинграда Евгения Юревича. К нам в машину он перетащил из такси зеленый ящик с запасными приборами для аварийной рентгеновской системы (АРС). Это была совсем новая рентгеновская система для помощи космонавтам при управлении "активным" кораблем в процессе ручного сближения. Рентгеновские лучи в данном случае служили не для анализа, а использовались для измерения параметров относительного положения на участке причаливания.
На аэродроме у служебного здания уже собрались почти все главные, которым необходимо было присутствовать на Госкомиссии. В 9 часов 10 минут наш Ил-18 взлетел. В переднем салоне расположились Керимов, Бушуев, Щеулов, Бугайский, Северин и я. Юревич устроился в общем салоне, чтобы "выспаться без начальства". Теперь можно расслабиться и любоваться землей с безоблачного неба. Внизу - типичный апрельский вид. Черные поля со сбегающими в балки и овраги белыми пятнами еще не растаявшего снега. Между голых деревьев черного леса просвечивается потемневший снег. За Уральском почему-то в степях снега оказывается гораздо больше, чем в Подмосковье.
Командир авиаотряда Хвастунов для пассажиров переднего салона ввел обязательную церемонию - чай с печеньем. Через три часа полета прильнули к иллюминаторам, чтобы полюбоваться Аральским морем. В заливах под ярким солнцем сверкает ослепительно белый лед. На середине моря льда уже нет. Ярко-голубая поверхность чистой воды не потревожена ветром. В дельте Сырдарьи мутные потоки вливаются в эту чистую голубизну.
Я оторвал попутчиков от созерцания тогда еще живого Арала, чтобы показать экспресс-информацию ТАСС об американском проекте большой орбитальной станции. Американцы больше двух лет вели проектные работы, втянув в них не только центры НАСА, но и многие частные фирмы, однако не спешили с реализацией. Они считали, что идея должна пройти всестороннюю научную к конструкторскую оценку, прежде чем принимать решения о строительстве станции. По отзывам американских ученых, все представленные проекты требовали очень больших вложений, при этом содержали много неясного. Ни военные, ни ученые, ни экономисты не могли привести убедительных доводов, доказывающих необходимость создания большой станции.
Северин прокомментировал мое сообщение: "Мы потому и обогнали американцев, что им всегда что-нибудь неясно. У нас неясностей в принципе быть не должно. А если они и возникнут, мы тут же получим разъясняющие указания".
Все понимающе заулыбались.
В Тюратаме наш самолет очень мягко "притерся" к посадочной полосе. На аэродроме я вспомнил слова Леонида Воскресенского. Когда мы с ним прилетали на полигон, он обычно говорил: "Вот мы и дома".
Здесь, "дома", я не был со времен подготовки "Союза-9" для рекордного полета Андрияна Николаева и Виталия Севастьянова.
6 апреля состоялось совещание технического руководства по итогам подготовки ДОСа № 1, который официально именуется 17К № 121, и кораблям 11Ф615А8, которые по другой индексации называются 7К-Т №31 и 7К-Т №32. В будущем для открытых публикаций - "Союз-10" и "Союз-11".
Совещание открывает и ведет Шабаров. Ведущие конструкторы Юрий Семенов - от Подлипок - и Владимир Палло - от Филей - докладывают о ходе работ по подготовке всех трех объектов. От воинской части полигона комментарии дает заместитель начальника первого управления полковник Владимир Булулуков.
На полигоне первое, королевское, управление после гибели Евгения Осташева в течение девяти лет возглавлял Анатолий Кириллов. В 1967 году он был переведен на "десятку" заместителем начальника полигона Александра Курушина и вскоре получил звание генерал-майора. Начальником первого управления стал бывший заместитель Кириллова полковник Владимир Патрушев, а его заместителем - полковник Владимир Булулуков. В 1975 году Патрушева перевели в ГУКОС и начальником первого управления стал Булулуков.
По ДОСу уже разобрали 182 замечания. Из них 10 допущено, 20 еще находятся в стадии устранения, остальные закрыты доработками или заменой приборов. В целом все более-менее благополучно. Через сутки можно ДОС допустить к заправке.
График дальнейших работ с учетом транспортировки на вторую техническую позицию для стыковки с ракетой-носителем мы можем планировать, ориентируясь на пуск 19 апреля 1971 года.
Корабли № 31 и № 32 в хорошем состоянии. 31-й может быть подан под заправку с тем, чтобы в день запуска ДОСа космический корабль был состыкован с ракетой-носителем и готов к пуску 22 апреля.
Юрий Семенов и Владимир Палло предъявили претензии к смежникам, затягивающим выдачу окончательных заключений. Проблема своевременного оформления заключений перед пуском любого космического объекта во все времена космической эры, вплоть до девяностых годов, была крайне острой. Ведущие конструкторы головных организаций выдергивали из каждого участника программы заключения, допускающие в полет буквально "каждый гвоздь". Если этот "гвоздь" получал замечание в процессе подготовки на заводе или на полигоне, соответствующий главный конструктор вместе с заводом-изготовителем должен был предъявить согласованное с военпредами новое заключение, в энный раз подтверждающее допуск к полету с объяснением причин замечания и описанием проведенных по этому замечанию мероприятий.
После официальной части совещания долго договаривались, какие из замечаний стоит выносить на Госкомиссию.
9 апреля 1971 года Керимов открыл заседание Госкомиссии. Булулуков первым докладывал итоги испытаний станции 17К. По количеству замечании лидировала наша система ориентации и управления движением (СОУД). Второе место заняла система дальней радиосвязи (ДРС).
Весь цикл на "двойке" занял 36 суток. Первым прибором, который заменили, была вычислительная машина "Салют", которую надлежало использовать для экспериментов по навигации. Всего было 205 замечаний, из которых 27 относились к наземному испытательному оборудованию, 145 были устранены, а остальные допущены. После доклада Булулукова, в котором он детально останавливался на заранее согласованных замечаниях, стали отчитываться ответственные представители систем разработчиков. Первым выступил Башкин. Он отчитался за СОУД. По системе "Игла" Мнацаканян, расплываясь в улыбке, доложил, что на этот раз замечаний нет.
- Такого быть не может! - выкрикнул кто-то с места, вызвав всеобщий смех.
Георгий Геонджан отчитался за приборы фирмы Кузнецова. Струнному акселерометру почему-то мешает солнечный датчик. Решили вместе их не включать, а с ДОСа № 2 "найти причину и устранить".
Анатолий Азаров бодро доложил, что все оптические датчики допущены без замечаний.
- А если кому-либо мешают, то сами виноваты, что не отработали простейшую защиту от помех.
Евгений Юревич пытался рассказать о работах, которые были проведены по повышению надежности гамма-высотомера "Кактус" для мягкой посадки и о перспективах АРСа, но его перебил Керимов.
- Замечания есть?
- Нет.
- Спасибо, садитесь.
- По преобразователям тока прошу высказаться товарища Шеминова.
- Допущены, замечаний нет.
- Первичные источники тока - аккумуляторы. Кто докладывает?
- Институт источников тока, Теньковцев. Замечании нет.
Совсем по-другому обращался председатель к главным конструкторам.
- Владислав Николаевич Богомолов, по системе корректирующей двигательной установки.
- Замечаний нет. Допущена к полету.
- Иван Иванович Картуков, у вас, как обычно, все в порядке?
- Пороховые двигатели САС и мягкой посадки допускаются.
- Товарищ Галин.
- Бортовой радиокомплекс имел замечания, которые допущены, а по отказам заменены приборы, заключения выданы. ДРС допускается к полету.
- Система "Заря" - Владимир Исаакович Мещеряков.
- Замечаний нет, допускается.
- Товарищ Солодов от ОКБ МЭИ.
- Аппаратура радиодальнометрии допущена, замечаний нет.
- Петр Федорович Брацлавец.
- По телевизионной системе "Кречет" замечаний нет. Допускается.
- Гай Ильич, а вы что нам скажете?
Улыбающийся Северин перечислил все разработки:
- Ассенизационные устройства, кресла, неприкосновенный аварийный запас, регенератор "Колос", костюмы космонавтов - все допущено!
- Пульты космонавтов - Сергей Григорьевич Даревский.
- Допущены, замечаний нет.
- Кто дает заключение по научной аппаратуре? - спросил Керимов, не найдя фамилии в лежащем перед ним списке.
- А, вот нашел - товарищ Новиков, Юлиан Васильевич.
- Допускается к полету, - следовал трафаретный ответ.
После частных докладов последовали обобщающие.
Я доложил о всем бортовом комплексе управления, электрооборудования, системе питания, новом стыковочном агрегате и антенно-фидерных устройствах (АФУ), заверив, что все проверено, отписано и допускается к летно-конструкторским испытаниям.
То же сделал Бушуев по системам жизнеобеспечения, терморегулирования и конструкции космического корабля.
Бугайский Виктор Никифорович допустил конструкцию ДОСа.
Представитель нашего Куйбышевского филиала Михаил Федорович Шум доложил о допуске ракеты-носителя 11К511У. Такой индекс имела заслуженная и много раз модифицированная трехступенчатая "семерка".
Затем выступил районный инженер-полковник Исаакян Александр Ваганович - начальник головной военной приемки.
Заместитель Челомея Дмитрий Алексеевич Полухин доложил о готовности ракеты-носителя УР-500К, которая в официальных документах именовалась 8К82К № 254.
Всего собралось на Госкомиссии 130 человек. Из них докладывали о готовности космических кораблей и ДОСа 35 человек. Затем последовали доклады о готовности командно-измерительного комплекса, стартовых позиций, медицинской службы и службы радиационной безопасности.
Шабаров выступил с предложением разрешить заправку ДОСа и космического корабля 7К-Т №31. Начальник первого управления полигона полковник Патрушев доложил график работ, который определял пуск первой орбитальной станции 19 апреля и пилотируемого корабля 23 апреля 1971 года, "если на борту ДОСа (изделие 17К) не будет к тому противопоказаний".
Керимов назначил следующее заседание Госкомиссии на 92-й, челомеевской, площадке для решения вопроса о вывозе на старт ракеты-носителя с пристыкованной станцией 17К.
Несмотря на бодрый доклад моя записная книжка была дополнена перечнем ошибок и "недоумок", за которые я поклялся сам себе по возвращении в Москву виновных "приложить носом об стол". Основные замечания касались взаимных помех систем. Не было времени и опыта отработки электромагнитной совместимости. Вильницкий и технологи завода, проделав героическую работу по созданию нового стыковочного агрегата, не подумали о его наземной защите от пыли, грязи и возможных повреждений при наземной подготовке корабля. Никакой техники безопасности, никакой защиты "от дурака"!
- Где гарантия, что чистейшие зеркальные плоскости, которые должны после стыковки образовать герметичный туннель, не будут повреждены при надевании обтекателя, а еще страшнее - при его отстреле на активном участке? И в приемный конус налетят черт знает какие ошметки, - кричал я по ВЧ-связи Вильницкому, который покорно меня выслушал, а потом попросил, чтобы его представители денно и нощно следили за девственной чистотой стыковочных плоскостей и целостностью резинового уплотнения.
За ужином встретился с Дорофеевым, который приехал из большого МИКа, где, наконец, начались испытания H1 № 6Л.
- Совсем нас забыли, - пожаловался он. - Приезжайте и посмотрите на блок "А" изнутри. Не узнаете. Кабельные стволы переложили и замотали так, что никакой пожар им теперь не страшен. Приборы перетащили, где могли, подальше от взрывоопасных ТНА. Высокое начальство нас теперь не торопит. По всем расчетам мы в июле к пуску будем готовы. Работать будем с левого старта. Правый до сих пор в ремонте.
- А у нас, - похвастался я, - даже по "Игле" замечаний на Госкомиссии не оказалось, тьфу, тьфу, тьфу, чтобы не сглазить! - И я постучал по столу, накрытому белой скатертью. Стучать положено в таких случаях по дереву, а этот стол, как я потом выяснил, был облицован пластиком.
Поздним вечером только успел заснуть, как меня разбудил телефон. Звонил Сосновик.
- У нас с Башкиным срочная необходимость доложить о ЧП.
- Где ЧП?
- На 31 -м корабле.
- Этого еще не хватало. Приходите.
В течение тридцати минут в номере гостиницы разбирали ЧП, которое якобы случилось еще на заводе, но осознали опасность только сегодня и то случайно.
В электрической схеме системы управления спуском (СУС) находится дистанционный переключатель (ДП). Он имеет две обмотки: включающую и отбойную. При подаче питания на включающую основные контакты замыкаются, запитывая схему "баллистический спуск". При этом одновременно разрывается цепь питания включающей обмотки во избежание перегрева. При команде "отбой" контакты разрывают цепи аварийного баллистического спуска и восстанавливается схема управляемого спуска. При нормальном полете всегда выбран "управляемый спуск". Поэтому дистанционный переключатель отбит. Но при команде "САС" выбирается режим "баллистический спуск" и на включающую обмотку поступает команда от системы аварийного спасения. Эта же команда при наземных испытаниях идет от имитатора ракеты-носителя. При испытаниях на заводе и технической позиции эта команда давалась неоднократно. Однако по логике дальнейшей работы при имитации отделения космического корабля от ракеты-носителя дается "отбойная" команда на управляемый спуск. В эту, казалось бы, нехитрую логику впутались другие команды так, что при испытаниях обе обмотки ДП длительное время запитывались одновременно. Техническими условиями на ДП это запрещено категорически. По сведениям, поступившим от разработчиков завода "Машиноаппарат", где главным конструктором был Катков, обмотки ДП через пять секунд перегреваются до появления дыма, а через десять - перегорают.
- Но ведь при испытаниях этот ДП работал, замечаний не было и никто о дыме не докладывал, - пытался возражать я.
Обычно дым испытатели чувствуют носом раньше, чем что-то сгорит. Может быть, дым был еще и на заводе. В КИСе обмотки подгорели, а в полете или при испытаниях на старте они догорят окончательно, и ДП застрянет в положении "ни туда, ни сюда".
- Какой же спуск будет выбран?- спросил я.
- А черт его знает. Это как повезет. В лучшем случае спускаемый аппарат на Землю вернется, - ответил Башкин.
- Вот что, - предложил я, - подсчитайте, сколько раз этот ДП по вине нашей испытательной методики попадал в положение одновременной запитки двух обмоток, сколько секунд обмотки по максимуму могли находиться в таком положении. Полученные цифры умножим на три и проведем эксперимент на таком же ДП. Если он выйдет при этом из строя, то придется докладывать председателю Госкомиссии, срочно отзывать из Подлипок еще не проходивший испытания прибор и все испытания на 7К-Т №31 повторить. Это обойдется в дополнительные пять-шесть суток. Все графики и по ДОСу, и по пускам космических кораблей уже доложены в Москву, может быть, даже Политбюро. Орбитальную станцию все ждут, а тут мы выступаем с перегоревшими обмотками ДП. Хороший подарочек вы придумали.
Полночи в лаборатории СОУДа проводили эксперименты на выживаемость дистанционного переключателя. 20 раз загоняли его в запрещенный режим по пять секунд с интервалом в одну минуту. ДП нагрелся до 120 градусов, но не сдавался и дыма не пускал. По расчетам это был режим в четыре раза более жесткий, чем при всех возможных ошибках в процессе предыдущих испытаний. Под конец убедились, что настоящий дым пошел только через 25 секунд режима одновременной запитки обмоток. На 30-й секунде ДП перестал слушать команды. Мы все дружно решили, что такого быть не могло. Поэтому никому ничего докладывать не стали.
- Это конструкторы "Машиноаппарата" заложили запасы, которые от нас утаили. Скажете им спасибо, если все обойдется. О ночном бдении забыть, а испытательную документацию срочно исправить. Утром передать ВЧ-грамму Раушенбаху и Карпову, пусть срочно вносят блокировки от таких ситуаций, - подвел я черту.
В день космонавтики, 12 апреля, закончили переиспытания 7К-Т №31 по причине другого праздничного подарка - замены запоминающего устройства (ЗУ) в телеметрии. Это позволило нам "без шума" еще раз убедиться, что злосчастный ДП в норме.
Во время всех круглосуточных бдений, связанных с разборками 7К-Т № 31 и заменой приборов, героически, безропотно работали монтажники и слесари нашего цеха № 444. Служивший в 1948 году солдатом "верхней площадки" на ракетах Р-1 в Капустином Яре Костя Горбатенко, теперь заместитель начальника цеха, умудрился со своим рабочим классом выполнять все работы в два раза быстрее, чем мы планировали.
Участник запуска Юрия Гагарина майор Ярополов, руководивший испытаниями космического корабля 7К-Т № 31, на оперативном совещании технического руководства доложил, что к исходу суток 18 апреля ракета-носитель с космическим кораблем будут готовы к вывозу на старт и 19-го можно начинать работы на первой площадке по программе первого стартового дня. Теперь ДОС можно было отправить на заправочную станцию. Где-то кто-то решил, что первая советская орбитальная станция должна называться не ДОС, тем более не 17К, а "Заря". Это наименование красным по белому было выведено краской на корпусе ДОСа.
Заправка ДОСа компонентами и газами для КДУ и микродвигателей системы ориентации проводилась всю ночь. Когда утром я зашел на заправочную станцию, то встретил Анатолия Абрамова. Он дежурил всю ночь.
Абрамов напомнил мне, какой хитростью добился согласия Королева на строительство этой станции для заправки космических кораблей. Королев очень старался сэкономить на строительстве и несколько раз выгонял Абрамова, когда тот приносил ему на подпись проект заправочной станции. Тогда Абрамов организовал изготовление макета станции по всем правилам архитектурного искусства. Через месяц он принес макет в приемную и попросил Королева на одну минуту выйти из кабинета.
СП вышел, увидел, выругался: "Опять ты за свое! Не можешь успокоиться. А, пожалуй, ты прав. Делайте!"
СП все это время не забывал о предложении наземщиков и проверял себя на их упрямстве.
- Теперь смешно вспомнить, - сказал Абрамов, - на чем мы экономили. Это такие крохи по сравнению с грандиозными "стройками века" под H1. Только на "двойку" по ДОСу и двум космическим кораблям слетелось 1200 командировочных. Это не считая военных и постоянно здесь работающих гражданских.
Для отправки по железной дороге на челомеевскую 92-ю площадку "Зарю" погрузили на платформу и закрыли чехлами. Как в почетном карауле, на платформе стояли два автоматчика спереди и три - сзади. Так выкатывался первый ДОС с заправочной станции.
Утром 14 апреля вместе с Юревичем и Невзоровым я забрался в старом МИКе на вертикальный испытательный стенд космических кораблей 7К, где "на натуре" мы предались размышлениям по поводу систем сближения. Поводом послужила разработанная Юревичем аварийная рентгеновская система для участка причаливания. Мы договорились, что дальнее сближение - это, конечно же, прерогатива радиотехники, а для ближнего участка хороша простая рентгеновская система с участием космонавта. Можно вместо рентгена использовать и лазер.
- Если бы начать заново, то можно было бы все сделать куда проще и надежнее "Иглы" и "Контакта", но начинать все с нуля теперь уже поздно, - сказал Невзоров.
По странному совпадению, из Подлипок по ВЧ-связи меня вызвал Легостаев. Он сообщил, что снова "со страшной силой" начала работать экспертная комиссия по Н1-Л3. Председатель секции управления академик Бункин настоял на замечании, что на Л3 не продублирован "Контакт".
- Один отказ - и космонавт, взлетевший с Луны для стыковки с ЛОКом, навсегда останется на окололунной орбите, - мотивировал свою позицию Бункин. - Задублируйте "Контакт" хотя бы простой лазерной системой.
- Правильное замечание, - ответил я, - крыть нечем - соглашайтесь.
- А вы что, дадите мне веса для второго "Контакта"? Вы там вместе с Бушуевым, может быть, и договоритесь.
- Не волнуйтесь и не спорьте с комиссией. Нам бы дождаться первого благополучного полета H1, а с кораблями потом будем разбираться.
- Согласен, - ответил Легостаев, - буду принимать все предложения Бункина. А к вам вылетел Василий Павлович.
За обедом договорились, что на аэродром для встречи Мишина поедем мы с Бушуевым, а Шабаров останется "на хозяйстве".
К нашему удивлению, на аэродром для встречи главного конструктора не приехал никто из космонавтов, проживавших уже несколько дней во главе с Каманиным на 17-й площадке. Военное руководство представлял только заместитель начальника штаба полигона.
Спустившись по трапу самолета, в ответ на наше приветствие Мишин в резкой форме, не стесняясь окружения, набросился на меня и Бушуева: "А вы зачем здесь? Вам что, делать больше нечего?"
Увидев смущенные лица окружающих, все же поздоровался. Невольно вспомнились встречи, которые происходили здесь, когда прилетал Королев. Обычно Королев пересаживал меня, либо Воскресенского, либо Шабарова, в зависимости от того, кто его встречал, к себе в машину и всю дорогу до своего домика расспрашивал о делах на полигоне и делился последними московскими новостями.
В 18 часов неожиданно Шабаров срочно созвал техническое руководство. Обнаружились два замечания на ДОСе, который уже "уехал" на 92-ю площадку. Кто-то из проектантов, посоветовавшись с оптиками, выяснил, что крышка рентгеновского телескопа при открытии попадает в зону видимости ИКВ. Это грозит потерей ориентации по Земле: так как крышка телескопа "горячее" Земли, то ИКВ "уцепится" за нее. В связи с этим было предложено открытие крышки перевести с автоматического режима на ручной со специального пульта, которым полагается воспользоваться в случае, если после детального анализа "земля" даст на то разрешение. На том и порешили.
Второе замечание не было столь "интеллигентным". Наш специалист по системам электропитания Беликов в последний момент обнаружил, что махонькая батарейка прибора, измеряющего солнечную постоянную, установлена так, что на активном участке при перегрузках из нее будет вытекать электролит. Шабаров предложил разрешить доступ внутрь уже закрытого ДОСа. Для этого надо было сбросить избыточное внутреннее давление воздуха из всей станции, открыть люк и с большими предосторожностями спустить туда человека, который батарею либо уберет вообще, либо переставит. Затем человека вытянуть, люк закрыть, станцию снова наддуть, проверить заново герметичность и...
Мишин не дал Шабарову закончить и грозно спросил:
- Кто? Назови фамилию.
Шабаров попросил разрешения закончить доклад. Мишин не пожелал его слушать и снова потребовал:
- Назови мне фамилию, кто это сделал?
Шабаров не очень понял, чью фамилию Мишин требует, и ответил неудачно:
- Ну, фамилия Беликов. Но ведь не в этом дело.
- Вы тут всех прикрываете. Это все проектанты. Погодите, я до вас доберусь, - пригрозил Мишин и, обращаясь к Феоктистову, добавил: - Скоро мы в этом деле наведем железный порядок.
- Эта батарея, - сказал Феоктистов, - установлена не по нашим чертежам, а по чертежам Бугайского.
Мишин, видимо, понял, что перехватил:
- Без меня ничего не снимать, ничего не делать! Все запрещаю!
Шабаров хотел было возразить, но махнул рукой, сник и замолчал. За несколько минут была разрушена установившаяся между нашими коллективами атмосфера хорошего взаимодействия и безотказной самоотверженной взаимовыручки.
Напряженную обстановку в комнате технического руководства разрядил неожиданно зашедший Керимов.
- Мне как председателю Госкомиссии сделано серьезное предупреждение из Москвы. ЦК доложили, что мы назвали орбитальную станцию "Заря". Это может обидеть китайцев, которые якобы уже объявили о подготовке к пуску своей новой ракеты, которую раньше нас назвали "Зарей". Что будем делать? Перекрашивать?
- Зачем перекрашивать? В космосе никто наш ДОС фотографировать не будет, а для сообщения ТАСС придумаем новое название, - предложил я.
Какое? Кто-то предложил - "Салют". Всем понравилось. Так появилась серия орбитальных станций под общим названием "Салют".
После ужина Шабаров мне предложил:
- Мишина я отправлю отдыхать, а мы с тобой должны еще выслушать паникера Башкина. Он что-то выкопал в СУСе космических кораблей № 31 и № 32.
Башкин еще до Госкомиссии заподозрил непорядок в работе системы управления спуском. Но понять причину и объяснить, несмотря на привлечение специалистов, не мог. По ВЧ-связи он советовался с товарищами в Подлипках, те умудрились без оформления командировки пристроить в Ил-18, которым вылетел Мишин, Анатолия Щукина.
Щукин рассказывал:
- В день космонавтики в 23 часа за мной приходит машина. Везут в КБ к телефону ВЧ-связи. От Башкина с полигона слышу страшные вещи. Ну, думаю, все: пуск надо отменять. Узнаю, что утром вылетает Ил-18. Командировку ночью никто не оформит. Меня доставили во "Внуково-3" и без документов вне списка затолкали в самолет. Здесь на полигоне все свои. Помог Шабаров. Пропустили через все контрольно-пропускные пункты. Я где-то бросил чемодан - и прямо в МИК. Всю ночь проработали. Хорошо, что помогли военные, особенно Ярополов. Провели пять частных программ.
Все воспроизвели, все поняли. Во всем была виновата неисправная "наземка". Можно спокойно закрывать по СУСу замечания в бортжурнале.
"Безотказные у нас люди", - думал я, "отписывая" эти самые замечания.
14 апреля поздно вечером дежурная вызвала меня к телефону ВЧ-связи. На этот раз это был Раушенбах. Он рассказал мне об экспертной комиссии Келдыша, которая заседала накануне с 16 до 22 часов. Келдыш категорически настаивал вписать в выводы комиссии необходимость замены внешнего перехода из ЛК в ЛОК внутренним, аналогично тому, как космонавты будут переходить из 7К-Т в 17К, а так же:
предусмотреть огневые технологические испытания каждого блока ракеты-носителя H1;
задублировать "Контакт" или поставить вторую систему для надежного сближения;
разработать идеологию взаимодействия пилотируемой экспедиции на Луну с автоматами Бабакина;
исключить из программы посадку в акваторию океана.
- И еще много чего по мелочи, - добавил Раушенбах. - Келдыш на этот раз был очень злой. Я его таким давно не видел. Он дал понять, что если мы не согласимся на такие доработки, то он отказывается от поддержки программы Н1-Л3.
Я спросил Раушенбаха, знает ли Мишин об этой позиции Келдыша.
- Вероятно, знает. Келдыш дал понять, что до вчерашнего совещания он уже говорил с Мишиным и предупредил его о большинстве наиболее серьезных претензий.
На следующий день за обедом Мишин поделился с нами на эту тему. Ему по этому поводу успел позвонить Хоттабыч (так дружески мы иногда называли Охапкина). По словам Мишина, ничего серьезного в замечаниях комиссии не было.
- По информации, которую передал мне Раушенбах, есть замечания, которые потребуют радикальной переработки кораблей. А весовых возможностей у нас для этого нет, - сказал я.
Бушуев меня поддержал.
- Признаться, Василий Павлович, ты не любишь информировать нас, твоих заместителей, о вещах, которые расходятся с твоим оптимизмом.
На этот раз Мишин был настроен миролюбиво и на Бушуева не накинулся. Он спокойно ответил:
- А собственно, кого вы критикуете? Весь проект мы начинали вместе. Вместе с Королевым. Нам вместе и разбираться, и никуда никто из нас от этого не вправе уходить. И решать, что дальше
делать, нам надо вместе. Комиссия, как и все комиссии, даст рекомендации, и все ее члены разбегутся по своим делам, а мы с вами останемся, нам от Н1-Л3 убегать некуда.
В этом Мишин был прав. Ни ему, ни нам, его заместителям, особенно Бушуеву, Охапкину и мне, от Н1-Л3 убегать было некуда.
В 17 часов мы, промчавшись "с ветерком" 45 километров, приехали на 81-ю, челомеевскую, площадку. Здесь готовилась УР-500К. Госкомиссия должна была принять окончательное решение о допуске ракеты-носителя к стыковке с ДОСом и последующем вывозе на старт.
В президиуме заняли места Керимов, Мишин, Карась, Щеулов и Курушин.
О готовности ракеты-носителя докладывал Полухин. Мишин спросил, имеется ли заключение Челомея о допуске ракеты-носителя к пуску. Полухин заявил, что он уполномочен подписать заключение о допуске. "Я требую заключения самого генерального", - настаивал Мишин.
Керимов как председатель Госкомиссии заявил, что он уже поручал эту трудную миссию тому же Полухину. Челомей прислал ВЧ-грамму, подтверждающую право Полухина на подпись заключения. На этом инцидент был исчерпан.
После заседания Госкомиссии я впервые внимательно рассмотрел подготовленную к стыковке с ДОСом "пятисотку". Несмотря на наши "вопли" по поводу ее экологической опасности, внешне ракета-носитель смотрелась. Она не была никак покрашена. На голом металле была лучше видна чистота сварки и клепки. "На краске сэкономили 300 килограммов", - сказал стоявший рядом с красавицей -"пятисоткой" представитель ЗИХа.
В чистоте заделки всех изгибов и переходов конструкции чувствовалась высокая авиационная технологическая культура. Все электрические и пневматические коммуникации для связи с наземным оборудованием были выведены на днище. Это было существенным преимуществом: не требовалось никакой кабель-мачты. Исчезало напряженное ожидание: отойдет - не отойдет?
Во время стыковки "пятисотки" с ДОСом Башкин с высоких стремянок следил, чтобы не помяли хрупкие "ионные трубки". Все обошлось.
Казалось, все неприятности закончились, путь первой орбитальной станции открыт. Но все время не проходило чувство чего-то очень важного и еще нерешенного, не доделанного. Только по дороге обратно на "двойку", увидев сияющий огнями большой МИК, понял, что это гнетущее чувство вызвано загнанными в глубину опасениями, страхом за H1.
Все, что предлагала в своих выводах экспертная комиссия, мы и сами не отвергали. Я даже думаю, что некоторые наши сотрудники кое-что подсказывали экспертам, исходя, естественно, из лучших намерений.
В гостинице мы долго дебатировали с Бушуевым по поводу возможного сценария дальнейшего развития событий по программе Н1-Л3. Я настаивал на том, чтобы он, являясь ответственным заместителем главного конструктора по ЛОКу и ЛК, выступил с инициативой принять предложения экспертной комиссии в части, касающейся кораблей.
- Согласись, Константин Давыдович, - говорил я, - не Мишин, а мы с тобой и Феоктистовым спроектировали перелезание космонавта из ЛОКа в ЛК и обратно через космос на орбите Луны. Зачем такой смертельно опасный трюк, если уже изготовлен и будет через неделю испытан в космосе стыковочный агрегат с внутренним переходом? Вы с Феоктистовым упрямо твердите, что нет весов. Лучше скажи, что мы ошиблись. Надо действительно программу менять, а корабли дорабатывать. Надо поддержать предложения по введению ОТИ двигателей или ступеней целиком. Исходя из положительного американского опыта и отрицательного нашего просто так отбросить ОТИ нельзя. На внедрение ОТИ, что означает переход к многоразовым двигателям Кузнецова, уйдет, как минимум, еще три года. За это время можно успеть переделать корабли так, чтобы утереть нос американцам. Но... но... надо убедить Мишина, а потом Келдыша, потом Афанасьева и, наконец, Устинова. Надо принимать решения немедленно. Мы теряем время, не принимая реального решения о двухпусковой схеме.
Соглашаясь со мной, Бушуев возражал против немедленных обращений по этой цепочке.
- Все будут тыкать нас носом в аварии носителя и говорить, что сейчас не время переделывать проект, пока мы не докажем, что у нас есть носитель.
- Получается заколдованный круг, - возражал я. - Надежность носителя мы будем проверять без ОТИ. А ОТИ не будем внедрять потому, что на это нужны еще три года, которых нам не дают, а эти три года заводы будут выпускать носители и корабли, которые заведомо не выполнят задачу.
Так и не договорившись, мы отправились спать.
15 апреля дежурная разбудила нас в 5 часов утра. В 6 мы уже выехали на 82-ю площадку, чтобы успеть на традиционную процедуру вывоза первого ракетно-космического комплекса УР-500К - ДОС на стартовую позицию. Состыкованные вместе ракета-носитель и первая орбитальная станция в длину вытянулись на 50 с лишним метров. Это, конечно, вдвое меньше, чем будущая МКБС на H1, но все же впечатляющее начало нового направления. Юрий Семенов, Владимир Палло и Дмитрий Бугайский о чем-то горячо спорили с военными. Вывоз был задержан на 20 минут.
Керимов начал ворчать:
- Срываете график!
- Двадцать минут - это не срыв, - довольно зло заметил незнакомый мне полковник. - Из-за неповоротливости аппарата и проектных ошибок теряем годы. А тут незачем на последнем этапе пороть горячку.
Вывоз на старт волнует меньше, чем пуск, но картина все же величественная.
По дороге обратно разглядели строительство нового здания МИКа для "Алмаза". Невольно в голове возникают вопросы, которые уже не раз вслух громко задавал начальник полигона Курушин. Зачем в степи для однотипных по технологии работ строить самостоятельные заводы только потому, что так хочется главным конструкторам и аппарату министерства? Неужели нельзя сконцентрировать подготовку ДОСов, "Алмазов", "Союзов" и других космических объектов на едином монтажно-испытательном заводе полигона? И построить его следовало бы ближе к городу, чтобы не создавать для каждого главного конструктора свой автономный жилой городок. Сколько сил мы могли бы сэкономить, если бы вместо феодальных княжеств фирм Королева, Челомея, Янгеля, Козлова, Решетнева имели на полигоне единую техническую базу-завод в непосредственной близости от города Ленинска, чтобы работники могли дойти до нее пешком, в крайнем случае - добраться на велосипеде!
Стартовые позиции разнесены друг от друга на 40-50 километров в надежде сохранить их в случае ядерного нападения. Но кому будут нужны космические старты в случае ракетно-ядерной войны? Это ведь не шахтные пусковые установки, которые действительно нужны для ответного удара возмездия.
На одних только дорогах, электрических, железнодорожных, тепловых и связных коммуникациях можно было бы сэкономить достаточное количество миллиардов рублей, чтобы выстроить единый космический технический центр. Это уже не ошибка, а мировоззрение "мой дом - моя крепость".
В противовес этому своеобразному феодализму, когда каждый главный отгораживается стеной секретности от своих коллег, мы, конечно же по указанию ЦК, начали переговоры с США о сотрудничестве в пилотируемых полетах. По ВЧ-связи Бабков рассказал о результатах переговоров, в которых он участвовал в США. По его словам, американцы восприняли идею сотрудничества с большим энтузиазмом.
После обеда мы с Шабаровым снова уехали на 81-ю площадку. В отличие от нашей стартовой позиции здесь нельзя было появляться без противогаза. Это подчеркивает разницу между нашими благородными кислородом и керосином и "челомеевскими" азотным тетроксидом и несимметричным диметилгидразином.
"Пятисотка" с ДОСом уже стоит в портале правого старта. Управление пуском идет из бункера, который именуется "83-я площадка". В этом бункере мы застали возмущенного Мишина. Он ходил из одного подземного зала в другой в сопровождении Волкова и Хомякова. Увидев меня и Шабарова, он начал, видимо уже по второму кругу, изливать свое возмущение.
- Вот, полюбуйтесь на этот подземный дворец. Еще год назад его не было. На корпус расконсервации для H1 денег не дали, а здесь за год такое сооружение отгрохали.
Двухэтажный бункер действительно был построен с размахом. Здесь было предусмотрено все необходимое для длительного автономного существования, вплоть до своей дизельной электростанции и системы жизнеобеспечения всего персонала бункера.
- Вы только посмотрите, что здесь творится. А наши проектанты-идеалисты кричат, что им для МКБС ничего не нужно. Они, видите ли, на коленке готовы все сделать и из земляного окопа управлять пуском.
Хомяков как мог успокаивал разъяренного Мишина. Когда мы дошли до "своей" комнаты в бункере, из которой надлежало управлять подготовкой ДОСа, то оказались в тесноте, к которой привыкли со времен 1947 года.
Для испытаний ДОСа сюда втиснули нашу незаменимую станцию 11Н6110 и стойки для ДРС. По дороге домой Абрамов не преминул поддеть Бушуева и Феоктистова.
- А правильно вас, идеалистов, Мишин распекал. Челомей показал, как следует делать с размахом не только ракеты и космические аппараты, но и "землю" для них. А то вы все считали нас, наземщиков, людьми второго сорта.
- Не ругайся, Анатолий, а то мы тебя не возьмем с собой на товарищеский ужин, - примирительно сказал Бушуев.
Мы действительно были приглашены Даревским на "товарищеский ужин" в его коттедж. Надо сказать, что каждая из фирм, участвующих в нашей кооперации, построила на "двойке" для своих сотрудников коттеджи, завела свое хозяйство и не нуждалась в услугах гостиниц. В этих коттеджах, как правило, были кухня и столовая, которые обслуживали свои, а не военторговские "хозяйки". Поэтому пансион был домашний. В коттедже, принадлежавшем ОКБ "Геофизика", завели даже довольно свирепую собаку.
Фирменным блюдом были жерехи горячего копчения. Местные специалисты по рыбной ловле умудрялись из мутной и обмелевшей Сырдарьи вылавливать жерехов огромных размеров. Еще со времен первопроходцев 1957 года здесь была разработана технология копчения, которая делала это рыбное блюдо особо изысканным лакомством.
"Гвоздем программы" вечера у Даревского был Сергей Анохин. Обычно молчаливый, казавшийся застенчивым, замкнутым, после первых стопок он становился интереснейшим собеседником и бесхитростным рассказчиком необычайных летных происшествий.
Рассказывал Анохин с удивительной простотой, доходчиво и без всякой рисовки. У неискушенного слушателя, не знающего Анохина, создавалось впечатление, что работа летчика-испытателя - дело простое, отнюдь не героическое и совсем непонятно, почему в мирное время погибают летчики-испытатели.
На этот раз Анохин поведал о трагической гибели знаменитого еще со времен войны летчика-испытателя дважды Героя Советского Союза Ахмет Хана Султана. Он погиб при аварии летающей лаборатории Ту-16. У самолета отказали закрылки. Посадочная скорость была катастрофической.
У самого Анохина на Ту-16 тоже было необычайное приключение. При испытаниях с имитацией невесомости требовалось проверить возможность запуска двигателя блока "Л" перед нашими очередными пусками по Венере. Блок "Л" не запустился, но загорелся. Анохин приказал экипажу покинуть самолет: авария была неизбежной. Фонари на штатных местах почему-то не открывались. Люди бросились в хвост и прыгали из хвостовой точки. Анохин пытался спасти горящий самолет, но, убедившись, что это невозможно, ухитрился его отогнать "куда подальше" и тоже покинул. Его искали несколько суток. Сочли уже погибшим если не от увечий при аварии, то от 30-градусного мороза.
Но он не замерз, а отыскал в лесу избушку, в которой зимовал лесник, имевший большие запасы крепких напитков. В этой избушке Анохин провел несколько суток. Только отдохнув и отоспавшись, он распрощался со своим гостеприимным собутыльником, добрался до большой дороги и вернулся "с того света" к постоянному месту службы.
Анохин был знаком и с польским летчиком Леваневским, братом нашего Сигизмунда Леваневского, и с Вилли Постом, который при попытке облететь земной шар погиб на Аляске. "А летел он с одним глазом, был такой же одноглазый, как и я", - рассказывал Анохин, потерявший глаз в авиационной аварии.
16 апреля утром в корабле 7К-Т № 31 (будущий "Союз-10") космонавты Владимир Шаталов, Алексей Елисеев и Николай Рукавишников проводили "отсидку". От них ждали последних замечаний после всех доработок, внесенных в штатное оборудование и компоновку.
Невозмутимый Рукавишников на мой вопрос о самочувствии ответил, что слишком уж у них щадящий режим. Никакого напряжения не чувствуется. Только много бегают по утрам.
- Даже надоело, - сказал он.
Елисеев казался более озабоченным.
- Почему на ВПК докладывают, что двигатели системы исполнительных органов имеют ресурс на 4000 срабатываний, а по моим подсчетам их потребуется более 20 000. Есть ли гарантия надежного воспламенения компонентов в космосе при низкой температуре?
Елисеев размышлял и пытался прогнозировать нештатное поведение систем корабля в полете.
Появились кино-, теле- и фотожурналисты. Под слепящим светом юпитеров космонавты забираются в корабль.
После повторного телефонного звонка Шабарова, упрашивавшего Мишина присутствовать на торжественной церемонии "отсидки", тот появился и сказал: "Действуйте без меня. Я спешу на аэродром для встречи министра".
Экипаж Владимира Шаталова просидел в корабле два часа. После продувки вентиляторами в корабль забрался второй экипаж: Алексей Леонов, Валерий Кубасов и Петр Колодин.
В 18 часов все члены партии собрались в небольшом зале экспедиции на партсобрание. Шабаров коротко и ясно доложил о проделанной работе по подготовке к пуску первой орбитальной станции и первого транспортного корабля. Он не вдавался в технические детали, а подчеркнул самоотверженную работу людей. В частности, когда был обнаружен отказ запоминающего устройства в системе ДРС космического корабля 7К-Т№31, то для замены потребовалась разборка и расстыковка отсеков. С последующим циклом повторных испытаний на эту операцию требовалось семь-десять дней! Фактически заводская бригада цеха № 444 во главе с Горбатенко справилась с этой работой за трое суток.
После собрания Мишин торжественно вручил мне, Бушуеву и Шабарову удостоверения и памятные медали в честь 10-летия полета Ю.А. Гагарина.
Вечером, когда я вошел в столовую на ужин, за столом все места уже были заняты. Свободным был только один стул рядом с прилетевшим министром. Я поздоровался и двинулся, чтобы пристроиться на другом конце общего длинного стола, за которым сидело человек двадцать.
- Что, не хочется рядом с начальством? - насмешливо спросил Афанасьев.
Я сел с ним рядом.
- Впрочем, я и сам стараюсь в подобных случаях быть подальше, - ободрил меня Афанасьев.
Пришлось отшучиваться. Вообще министр в повседневном общении был прост и доступен. Грозным, внушающим трепет, он казался только на Миусской площади, когда руководил заседаниями коллегии.
Работы не затихали ни на минуту. Полночи провел в МИКе. Когда я подошел к обтекателю, которым готовились закрыть корабль после стыковки с ракетой-носителем, увидел возмущенного Юрия Семенова. Он предварительно давал подробное задание по очистке обтекателя до стыковки от пыли и всякого мусора, для чего выписал спирт "на протирку". Использовав спирт по другому назначению, мастеровые с "Прогресса" пытались теперь стыковать обтекатель, ограничившись "сухой" протиркой. Семенов "стал насмерть", заявив, что не допустит стыковку, пока не убедится в хирургической чистоте внутренней поверхности обтекателя. Нелегкая это работа - внедрять культуру чистоты на полигоне. Во время пыльных бурь песчаная пыль находит лазейки и проникает в залы монтажного корпуса так, что воздух просто напоен взвешенными частицами. Вентиляторы, всасывая пыль, перегоняют ее на другое место, и только.
17 апреля с утра снова пошел в МИК проверять чистоту обтекателя. Очень беспокоит вероятность попадания посторонних частиц на чистые поверхности стыковочных агрегатов. Если что-либо помешает их плотному прилеганию, герметичность не будет обеспечена и переход экипажа из космического корабля в ДОС может быть сорван.
Семенов всю ночь не спал только из-за обтекателя.
- Сегодня по всей стране коммунистический субботник. Вот мы тоже сутки чистоту в обтекателе наводим. Но дальше сборку задерживать нельзя, - сказал он.
- Больше ничего сделать нельзя. Все отсосали пылесосом, потом протерли смоченными в спирте салфетками. - Я провел чистым носовым платком по поверхности шпангоута и показал мастеру завода "Прогресс".
- Платок придется стирать, - сказал он, - но больше мы сделать ничего не можем. Это уже пленка из пылевого слоя. Спирт ее только будет растворять. Надо менять технологию производства.
В 10 часов уехали с Бушуевым и Шабаровым в большой МИК. Здесь в просторном кабинете главного конструктора Мишин решил обсудить предложения по перспективам нового варианта лунной экспедиции Л3М и модернизации орбитальной станции. Специально для доклада по этим вопросам прилетели Садовский и Безвербый.
Я уже видел эти материалы и даже месяца два назад их подписывал. Теперь, просмотрев свежим глазом, убедился в их слабости и неубедительности. Многие утверждения об эффективности лучевого противокосмического оружия и сроках его создания показались наивными. А ведь мы предлагали проект нового ДОСа с такими "лучами смерти" создать чуть ли не через два года! Инфракрасные датчики обозревали всю подстилающую поверхность. С появлением в их поле зрения факела взлетевшей ракеты на нее направлялись антенны радиолокаторов, которые измеряли параметры траектории и наводили противоракеты для поражения еще на активном участке до отделения боевых частей от носителя.
Американские проекты системы ПРО, появившиеся спустя 10 лет во времена президентства Рейгана по пресловутой программе СОИ, мало чем отличались от наших тогдашних фантазий.
После обеда Мишин пригласил на обсуждение этих материалов генералов Карася, Костина и Щеулова, но уже в старый МИК.
Возражения генералов Мишина раздражали. Он "отбивал" критику доводами, что "есть организации, которые лучше нас в этом понимают".
Виктор Щеулов был первым заместителем начальника ЦУКОСа, в связи с чем ему было присвоено звание генерал-майора-инженера. Я с ним близко познакомился в Капустином Яре еще в 1949 году. Мы друг другу понравились и с тех пор перешли на "ты". Несмотря на воинскую субординацию, он иногда, не стесняясь, высказывал сугубо критические мысли в адрес воинского начальства. На этот раз он не пощадил моего начальства.
- Ну скажи на милость, Борис Евсеевич, почему твой уважаемый Василий Павлович нас считает какими-то недоумками? Карасю и мне доверили руководство Центральным управлением космических средств. Костину - руководство разведкой из космоса и даже больше. От нас во многом зависит принятие решений по перспективной военно-космической программе, а Мишин дает понять, что мы ему только мешаем.
- Не обижайся, Виктор Иванович, - успокаивал я Щеулова. - Когда Мишин увлечен, он действительно не терпит возражений, но потом быстро отойдет и все будет нормально.

Глава 15. ПЕРВАЯ ОРБИТАЛЬНАЯ СТАНЦИЯ ВЫШЛА НА ОРБИТУ

Через десять лет после полета Юрия Гагарина мы надеемся снова удивить мир. Сутки и часы, оставшиеся до пуска ДОСа - первой настоящей долговременной орбитальной станции, протекали сравнительно спокойно. В так называемый "резервный день", 18 апреля, собравшаяся на полигоне большая компания не занималась текущими горячими делами, а, разойдясь "по интересам" в гостиницы и ведомственные коттеджи, обсуждала перспективы, космическую политику и перемывала косточки главным конструкторам, которые никак не могли договориться о действительном объединении усилий.
Я решил проведать Пилюгина. Последнее время его начал мучить диабет. Летать на полигон ему было нелегко. Но на этот раз он прилетел, чтобы лично посмотреть, что происходит с Н1-Л3, и заодно ублаготворить высоких руководителей, требовавших присутствия главных конструкторов при пуске ДОСа "в первых лицах". Основные работы по изготовлению приборов для систем управления ракет-носителей "семерки" и УР-500К выполняли харьковские заводы. Но главным конструктором оставался Пилюгин.
Когда я зашел в домик Пилюгина, он обсуждал с Финогеевым и Приссом перечень замечаний, который они успели набрать, только еще начав испытывать H1 № 6Л.
Пилюгин сдвинул в сторону пачку документов. Он начал уставать от массы мелких проблем.
- Тут все мелочи. Вы сами разберетесь. Борис, хорошо, что зашел. Я хочу воспитать Василия, чтобы он, наконец, понял, если он лично серьезно не будет заниматься H1, то ваша организация уйдет в запас. Мы заканчиваем отработку цифровой системы управления для Н1-Л3. Машина вычислительная получилась, и надо быстрее готовить H1 № 7Л с новой системой. Вы связались с ДОСами, перебежали дорогу челомеевскому "Алмазу", втягиваетесь в переговоры с американцами, а по H1 и лунным кораблям, если строго проверить, у вас полный провал. Куйбышев развернулся во всю свою мощь, клепает корпуса, здесь в большом МИКе сваривают баки, скоро металлом забьем все пролеты. А ведь, честно говоря, с весами у вас - труба.
Я Мишину не раз это говорил. Ведь давно есть предложение по двухпусковой схеме. Надо же решать, не тянуть. Вы с Раушенбахом завели свои разработки систем управления. Валяйте, я не возражаю, но лунные корабли без нас вы ведь не сделаете. А мои ребята докладывать уже устали, что Бушуев и Феоктистов уперлись в лимиты габаритов и весов, а по существу разговаривать не желают. Думаешь, Келдыш этого не понимает? Он даже мне жаловался, что Мишин желаемое выдает за действительное. Если вы с H1 погорите, то и нам нелегко будет. Мы столько сил в эту работу вложили. Янгель меня снова загрузил. Мы с ним сейчас большую работу ведем. Челомею не удалось своими "сотками" задушить Янгеля. Дали бы вы Челомею спокойно свой "Алмаз" делать. Что, вам работы не хватает? У меня работы выше головы. Дядя Митя, не спросясь нашего министра, меня уговорил с Надирадзе работать. Дело очень интересное. Но ты учти, если нас боевой тематикой перегрузят, а вы увлечетесь ДОСами и американцами, H1 совсем зачахнет.
В ответ на монолог Пилюгина я никаких убедительных аргументов привести не мог. Положение с H1, действительно, было такое, что чем дальше мы продвигались, тем больше теряли уверенность в надежности выполнения конечной целевой задачи.
Что я мог возразить Пилюгину?
Я входил в группу, которая обратилась в ЦК с предложением о создании ДОСа, не испросив на то согласия Мишина. Инициатива о сотрудничестве с американцами в организации совместного полета "Союза" с "Аполлоном" исходила от Бушуева, в Академии наук была поддержана Келдышем и Борисом Петровым. Келдыш доложил правительству, появилось встречное предложение американцев на высшем уровне, и работа закипела, втягивая все большее число ведущих специалистов. Обвинять Мишина в том, что он придумал эту очень ответственную работу, тоже нельзя.
Что касается весовых проблем Н1-Л3, то был только один путь кардинального решения - переход к двухпусковой схеме. Надо принимать решение немедленно и называть новые сроки. А кто пойдет объясняться по этому поводу на Политбюро или хотя бы лично к Леониду Ильичу? Не было таких храбрых.
Высшее политическое руководство страны уделяло большое внимание созданию стратегических ракетных вооружений, пытаясь выработать единую концепцию. Однако даже в этой проблеме величайшей государственной важности не удавалось принять единую концепцию. Главные конструкторы с завидным мужеством защищали свои идеи перед Советом Обороны. В этой так называемой "малой гражданской войне" Пилюгин принимал активное участие. Я воспользовался случаем и напомнил ему:
- Вот ты участвуешь в "гражданской войне". Вы там в комиссиях и на Совете Обороны спорите, выкладывая на стол или изобретая на плакатах каждый свои варианты. Челомей выступает артистически, Янгель - пусть внешне и скромнее, но тоже убедительно. У них принципиально разные концепции построения наших ракетных стратегических систем. Ну и каков результат? Брежнев всех внимательно выслушал и принял решение, с которым все согласились: делать и то, и другое, и третье. Для обороны страны и устрашения американцев, может быть, стоило так поступить. Но браться за все, что задумано, просто невозможно. Не только потому, что мы всю страну без штанов оставим, а потому что сами не способны через свои мозги все это пропустить. Нужен если не Совет Обороны, то что-то еще, чтобы разработать, наконец, единую национальную программу развития космонавтики лет на десять. Пока этого не поймут там, "наверху", мы будем метаться между десятками задач "особой государственной важности". Вот Косыгин предложил реформы в экономике исходя из здравого смысла. Все там, "наверху", вроде с ним согласились и приветствовали. А что получилось? Гоберман - начальник московских автомобильных парков и кто-то из руководителей в текстильной промышленности начали что-то делать, а потом все заглохло.
- Ну, ты, полегче, - остановил меня Пилюгин, - слышал анекдот про бабку, которая пришла в райком партии жаловаться на протекающую крышу? Пока жаловалась на председателя колхоза и даже на районных начальников, ее внимательно слушали. А когда она стала спрашивать, куда министры и сам товарищ Брежнев смотрят, ее предупредили: "Бабуля!", погрозили пальцем, но дали указание крышу отремонтировать.
19 апреля 1971 года все участники и высокие гости съехались на пуск "пятисотки" с первым ДОСом. Стоящая на стартовой позиции УР-500К, она же "Протон", с невидимым под обтекателем ДОСом была тем сгустком металла и электроники, который вобрал в себя творческую энергию десятков главных и поэтому на время примирил все противоречия.
По 15-минутной готовности Госкомиссия и все гости покинули душные служебные помещения и поднялись на трибуну наблюдательного пункта. В такую весеннюю ночь с наслаждением вдыхаешь воздух, напоенный степными ароматами. Кажется диким, зачем на каждом из нас висит сумка с противогазом. Совсем не хочется думать о возможности нештатной ситуации, при которой стоящая на старте ночная красавица не пожелает улететь в безопасную даль.
"Пятисотка" действительно красива в свете прожекторов, когда она стоит на старте, освободившись от башен обслуживания и наземной предстартовой суеты.
Минутная готовность!
Разом умолкли разговоры. Чувствую, как внутренне напряглись все стоящие на наблюдательном пункте. На секунды ночная степь заливается ослепительным светом, и на нас обрушивается оглушительный рев. "Пятисотка" легко взлетает, затмив своим ярким факелом звезды. В космос уносится первый ДОС.
Когда мы примчались на "двойку", туда уже поступили доклады из Евпатории и Москвы, что "Салют", а по-нашему ДОС № 1 - 17К №121, вышел на расчетную орбиту. Солнечные батареи и все элементы конструкции, включая штангу антенны "Игла", раскрыты. Тогда мы еще не осознавали и не могли предвидеть, что этим пуском открыли эру орбитальных космических станций. Нас волновали только события ближайших часов и дней. Первую и последующие долговременные орбитальные станции на нашем жаргоне называли просто ДОСами. В призводственной документации все ДОСы имели индекс 17К и получали порядковые номера: № 121, №122 и т.д. Для средств массовой информации -"для народа" - первый ДОС был назван "Салютом" без номера. Потом пошли "Салют-2, -3, -4, -5, -6, -7" и т.д. В сообщениях ТАСС "Салютами" называли и пилотируемые "Алмазы", которые по нашей ведомственной терминологии никогда не назывались ДОСами 13.
Система ориентации после отделения от ракеты-носителя успокоила колебания ДОСа, и начались тесты по программе, которыми командовала Евпатория. На полигоне все внимание переключилось на "Союз-10". Если тесты на ДОСе не выявят никаких противопоказаний, то Владимир Шаталов, Алексей Елисеев и Николай Рукавишников будут запущены в космос с первой, гагаринской, площадки 22 апреля 1971 года.
Погода резко ухудшилась. Даже мы, считавшие себя старожилами Тюратама, не могли припомнить, чтобы в конце апреля шел по-осеннему холодный дождь. На этот дождь в день старта было списано замечание по несбросу отрывного штепсельного разъема с блока "И" - третьей ступени "семерки".
Bсe системы были приведены в исходное положение. Старт отменили.
"Шаталов никак не может стартовать с первого раза", - шутили в бункере. Было принято решение не рисковать, разобраться с отрывным штепсельным разъемом, а экипаж эвакуировать и перенести старт на сутки.
23 апреля старт прошел нормально. Первые доклады экипажа с орбиты также были оптимистическими.
Техническое руководство и Госкомиссия вылетели в Евпаторию. Из Ил-18 на аэродром морской авиации в Саки высыпало такое количество пассажиров, что с трудом удалось разместиться в присланных за нами автомобилях. Мы снова в расцветающем Крыму. Каждый из прилетевших, проявляя не показное рвение, несмотря на гостеприимное приглашение на ужин, бросив чемоданчик в гостинице, тут же спешил в центр управления. Агаджанов, Трегуб и Раушенбах, руководившие в отсутствие Госкомиссии Главной оперативной группой управления (ГОГУ), были готовы к докладу. Докладывал Агаджанов:
- На бортах "Салюта" и "Союза" все нормально. Сейчас идет 79-й виток ДОСа. На 81-м витке по предложению баллистиков мы должны провести коррекции орбит обоих объектов. На "Салюте" -автоматическую, на "Союзе" - ручную. Для этого на 80-м витке проводим закладку уставок. На "Салют" уставки пройдут по командной радиолинии, на "Союз" мы передаем голосом по "Заре", и экипаж сам введет необходимые для коррекции данные с пульта. В результате коррекций на 82-м витке начнется процесс дальнего баллистического сближения. По расчетам баллистиков объекты сблизятся на расстояние до 11-12 километров к 4 часам утра. Последующее сближение должно производиться в автоматическом режиме по командам "Иглы". По нашим расчетам в период от 5 часов 36 минут до 5 часов 52 минут сближение и стыковка должны быть закончены. На 84-м витке по программе осуществляется переход из корабля в ДОС, на 85-м и 86-м витках -расконсервация, и на 87-м витке экипаж уже должен спать.
Только-только успели разобраться с расписанием работы двух объектов и распределением ответственности за них в группе управления и анализа, как из Москвы пришло два указания: первое - подготовить экипаж к разговору с Брежневым и второе - передать на борт текст приветствия болгарской Коммунистической партии. Тут вдруг сообщают, что на пятом витке "Союза-10" не прошла первая коррекция. Афанасьев в это время докладывал Устинову обстановку и попросил до стыковки на разговоры с Брежневым и привествия болгарам экипаж не отвлекать.
Мишин потребовал, чтобы Раушенбах объяснил причины срыва коррекции. В зал набилось столько людей, что руководителям не на чем было сидеть.
И уж совсем трудно советоваться между собой, разговаривать и командовать службами по десяткам телефонов. Павлу Агаджанову, непосредственно выдававшему голосовые команды по единому циркуляру КИКа, надо было принимать на слух всю сыпавшуюся по громкой связи и телефону информацию и воспринимать руководящие указания прилетевшей Госкомиссии. Не легко было и Павлу Поповичу. Он был на прямой связи с экипажем. В его задачу кроме всего прочего входила и психологическая поддержка экипажа.
Но что делать? Министр Афанасьев, Мишин, Керимов, Строгонов, Комиссаров, Карась, Попов, Царев, Спица - персоны, на которых нельзя повышать голос, им нельзя приказать: "Не мешайте работать!"
Раушенбах, сохраняя завидное хладнокровие, разбирал с Башкиным и баллистиками задание на ближайшие коррекции и не очень доходчиво объяснял скопившимся вокруг них руководителям причины срыва предыдущей.
- Время коррекции, - сказал он, - меняется в зависимости от расчетов баллистиков, которые уточняют орбиты по измерениям на каждом витке. Космонавты очень поздно получили данные для начала коррекции, когда они нажали клавишу на пульте, прошло снятие готовности ориентации по системе ионной ориентации.
Во время объяснения по громкой связи прошел доклад:
- Коррекция "Союза-10" назначена на 1 час 34 минуты, время работы двигателя 17 секунд.
Елисеев доложил, что ориентация выполнена, к коррекции готовы.
35-й (НИП-15) подтвердил, что на ДОС заложена уставка для коррекции в 2 часа 54 минуты на разгон.
Я попросил выдать на борт ДОСа команду о включении телевизионной камеры для проверки ориентации.
Мишин о чем-то спорил с Керимовым, и вдруг они оба потребовали доложить резервные варианты, в случае если откажет "Игла".
В это время "Союз-10" находился в зоне связи наших пунктов, а мы не могли толком вести переговоры с экипажем. То Мишин, то Керимов отрывали руководство полетом, требуя непрерывных докладов. В это время, на беду, прошла информация о каком-то сбое в системе контроля орбиты станциями "Сатурн". Обычно о таких сбоях не докладывают. Керимов и Мишин разразились негодованиями в адрес баллистиков и Богомолова. В общий шум ворвались доклады по громкой связи:
- Идет сближение, "Союз" впереди "Салюта" на две секунды по времени.
- Что вы нам секунды даете? Дайте километры!
- "Гранит" докладывает: прошел радиозахват, "Игла" работает.
Агаджанов не вытерпел и несмотря на присутствие своих прямых начальников: генералов Карася и Спицы - крикнул в микрофоны, выходящие на общий циркуляр и связь с экипажем:
- Вас понял, расстояние десять километров, не мешайте работать!
Видимо, последнее вызвало недоумение на борту. Космонавты обиделись.
- Мы докладываем о ходе сближения по показаниям на пульте.
Я старался не прозевать за общим шумом и разговорами какого-либо доклада группы анализа или экипажа о нештатной ситуации.
- Если после этой работы меня не хватит кондрашка, будет чудо, - успел проговорить Иван Мещеряков, отдавая очередные указания по ВЧ-связи в Болшево на вычислительный центр.
- Почему не докладываете об окончании витка? - спрашивает Керимов.
Агаджанов, с трудом сдерживаясь (он ведет переговоры с "Гранитом"), громко докладывает:
- Работает "Игла", вас понял. Это "Граниту". Расстояние 11 километров - это гостям.
- Что у вас то 10, то 11 километров? Кто виноват? - спрашивает Мишин.
Тише всех ведет себя министр.
Агаджанов продолжает:
- Есть выключение двигательной установки на ДОСе! "Гранит" докладывает о работе своего двигателя. Программа 81-го витка выполнена. На ДОСе двигатель работал 60 секунд. Я - 12-й. "Гранит", на 82-м витке ждем от вас самых ответственных докладов о работе "Иглы" и режиме автоматического сближения.
- Зачем столько лишних слов? - сердится Мишин.
- Так ведь он дает информацию для связи с экипажем, выполняет роль комментатора для Госкомиссии и отдает приказы по всему КИКу, - пытаюсь теперь уже я оправдать Агаджанова.
- 82-й виток, идет поиск.
- КИК работает всеми средствами. "Гранит" докладывает: подмаргивают сопла ДПО.
- Как это сопла "подмаргивают", что вы за чушь несете?
- Не отвлекайтесь, - говорю я Агаджанову, - потерпят!
- На НИП-16, есть прием системой "Сатурна". ДПО работают 20 секунд, 25 секунд, 30 секунд, 35 секунд, 40 секунд, 45 секунд...
- Почему сами не выключают? - чей-то истерический всхлип.
- Скорость на сближение 8 метров в секунду, устойчивый радиозахват...
- Видим в ВСК яркую точку. Дальность - 15 километров, скорость - 24.
- Прошу тишины в зале!
- А кто объяснит, что происходит, почему было 11 и вдруг дальность 15? Черток, Мнацаканян, Раушенбах, что вы сидите и ничего не делаете?
- За нас делает "Игла", - отвечает Мнацаканян.
- Если бы сидели в корабле, может быть, что-нибудь и делали, а сейчас надо слушать и не мешать, - это уже я сорвался.
- Сумасшедший дом, - тихо говорит Раушенбах, - только бы "Игла" не сошла с ума.
Не считаясь с нашей перепалкой, автоматический процесс сближения продолжался. Телеметристы, экипаж и НИПы вели по циркуляру доклады, которые обрушивались на жаждущих активных действий руководителей.
Человеку, не освоившему всю нашу аббревиатуру и внутренний жаргон, действительно казалось, что в передаче информации и управлении полетом "сплошной бардак" и распустившихся деятелей ГОГУ пора наказывать.
Однако в зале управления НИП-16 несмотря на 4 часа утра никто не дремал. Доклады из космоса, с НИПов и местные комментарии поступали в таком изобилии, что даже я не всегда успевал понять, где первоисточник информации.
Самой достоверной, конечно, была информация оперативно обрабатываемой телеметрии и доклады "Гранита" по "Заре". Они шли почти параллельно. Эстафета связи без провалов передавалась от НИПа к НИПу.
- Дальность 11, скорость 26 и 5.
Я не утерпел и сказал сидевшему рядом у микрофона Агаджанову:
- А полковник Воронов - молодец. Это только у нас в зале бардак, а связь в КИКе до самой Камчатки сегодня работает отлично.
- Да, нам с Борисом Анатольевичем повезло, - только и успел ответить Агаджанов.
Он был прав. Сотни невидимых и неведомых высоким руководителям офицеров и солдат КИКа на НИПах, узлах связи, радиостанциях спокойно и самоотверженно делали свое дело. Полковник Воронов руководил созданием, а затем и эксплуатацией всей структуры связи КИКа для всех космических программ. Он был заместителем начальника КИКа, но держался очень скромно и старался не попадать на глаза высоким гостям.
- Дальность 8, скорость 27 и 5; дальность 6, скорость 27; горят сопла ДПО; начали разворот корабля.
- Нельзя сближаться с такой скоростью, - заволновался Мишин. - Почему ничего не предпринимаете? Подскажите экипажу, что делать!
- Не надо ничего делать, сейчас будет торможение, - успокаивает Мишина Раушенбах.
- Разворот закончился; включилась СКД на торможение, работает двигатель, 5 секунд, 10 секунд, 13 секунд.
- Дальность 4, скорость 11; горят сопла ДПО, идет разворот.
- Дальность 3 и 5, скорость 10. Снова включили СКД. 10 секунд, 15 секунд, 20 секунд, 25 секунд, 30 секунд, 33 секунды - выключение; дальность 2 и 7, скорость 8.
- На фоне Земли наблюдаем цель, мелькают бортовые огни, дальность 2 и 5, скорость 8; цель наблюдаем в ВСК...
Ох, как тянется время! Не отпускает страх, что вдруг произойдет что-то непонятное. Уже 5 часов утра! Неужели вся эта бортовая автоматика лучше нас понимает, что и когда делать, и не ошибется? Нам, сидящим в зале на берегу моря, ничего не грозит. А что сейчас чувствуют они, "Граниты", несущиеся в космосе вокруг планеты на встречу с ДОСом?
В ответ на мой немой вопрос Николай Туровский передает записку Трегубу. Он читает и протягивает мне: "По телеметрии пульс у Шаталова и Елисеева за 100, у Рукавишникова 90!"
- Снова начали разворот; дальность 1600, скорость 8; работает двигатель 7 секунд; дальность 1200, скорость 4, снова разворот; дальность 950, скорость 2; снова работает двигатель - 5 секунд; разворот, мигают сопла ДПО.
- Видим объект; снова разворот, СКД работает 4 секунды; дальность 800, скорость 4.
- Я - "Гранит", цель наблюдаю хорошо и отчетливо. Это был последний доклад с корабля перед выходом из зоны связи. Башкин подходит к Раушенбаху и что-то шепчет.
- Башкин, Раушенбах, не секретничайте, а скажите нам, почему так туго идет сближение. Это ваша логика. По расчету, который мне дали, должны были дойти до касания еще в зоне связи, - говорит Мишин.
- Мы проверили запасы, - ответил Раушенбах. - На борту для сближения осталось запасов топлива всего на 13 метров в секунду для СКД и 20 килограммов для ДПО. Если они войдут сейчас в нашу зону, не состыковавшись, надо принимать решение об отмене. Рисковать запасами топлива на спуск нельзя.
Я успокаиваю министра:
- Они там все прекрасно понимают. С Елисеевым мы успели такую ситуацию обговорить. Он рисковать не будет. С Шаталовым, я уверен, они примут правильное решение.
Мучительно тянется 30-минутный перерыв зоны связи.
- Внимание! Начинаем сеанс 83-го витка, готовность 5 минут!
- "Гранит", я - 36-й. Даю счет: раз, два, три, четыре...
- Я - "Гранит", слышу вас хорошо! В 4 часа 47 минут выполнили ручное причаливание. Прошло касание и механический захват. Началось стягивание. Но на 9-й минуте режим ССВП остановился, стягивание до конца не выполнено. Стыковка не идет. Почему, мы не понимаем. Посмотрите телеметрию. Подскажите, что делать?
- Где стыковщики?
Появились Живоглотов, Бакунин и Сыромятников. Бледные, волнующиеся. Они никак не ожидали, что из всех предполагаемых возможных отказов появится такой, которого никто не ожидал, и при наземной отработке ничего похожего не бывало.
Заикаясь от волнения, Живоглотов объясняет притихшему залу:
- Штырь, то есть штанга "активного" стыковочного узла, была выдвинута перед стыковкой полностью. Весь ход для полного стягивания шариковым винтом - 390 миллиметров. Стягивание началось нормально по команде автоматики. Прошли 300 миллиметров и остановились. Стягивающий механизм работал и пытался тянуть, но зазор между плоскостями "активного" и "пассивного" агрегатов не уменьшался. Он составляет 90 миллиметров. Возможные причины, очень предварительно:
ошибка в установке центрирующих штырей на 180 градусов;
технологическая ошибка при согласовании осей, что маловероятно;
гидроразъемы уперлись друг в друга, правда, это не 90, а 50 миллиметров;
электроразъемы, если уперлись корпусами, дают всего 30 миллиметров;
узел уперся в дополнительные усиливающие кроншнейны, мы их называем балконами. Но это проверялось на заводе очень тщательно;
возможна грязь на винте. Правда, грязи нужно очень много, чтобы намертво остановить винт;
образование льда при выходе в космос. Но дождя при старте не было. И под давлением винта лед бы растаял; наконец, возможна поломка боковых рычагов. Была очень сильная боковая качка сразу после захвата.
- Почему качка? Где динамики? Раушенбах! Почему были колебания? - требует ответа Мишин.
Меня пронзила неприятная мысль. Я попросил Павла Поповича, который непосредственно вел связь с "Гранитом":
- Запроси "Гранит", какие были колебания при стягивании?
- Не надо запрашивать. Елисеев докладывал, что после "захвата" загорался транспорант "Сопла ДПО" и мигал секунд 30. В это время корабль сильно раскачивался.
Я понял, что дальнейшие допросы стыковщиков ничего не дадут, и, посоветовавшись с Раушенбахом и Трегубом, выложил Мишину и Керимову свою версию случившегося:
- Наиболее вероятно, что произошла механическая поломка по причине больших боковых колебаний. Систему управления мы не выключили. Сразу, как только произошло касание, прошло возмущение, которое датчики угловых скоростей отслеживали. Система управления пыталась убрать угловые отклонения, но "захват" уже состоялся, вместо успокоения началось раскачивание, но не вокруг центра масс, а на штанге, которая сцепилась с ДОСом в приемном гнезде. Мы что-то сломали. Продолжать попытки стыковки бесполезно. Надо принимать решение о расстыковке.
Однако оказалось, что не так-то просто дать команду на расстыковку, то есть команду дать можно, но это не значит, что космический корабль отстыкуется от ДОСа. По электрической схеме, над которой склонились Живоглотов, Вакулин и между ними втиснулись мы с Трегубом, получалось, что для расстыковки надо "танцевать от печки". Расстыковка пойдет, если до этого были состыкованы электрические разъемы и полностью выполнен режим ССВП - системы стыковки и внутреннего перехода.
Система была разработана в чисто автоматическом варианте, и в процессе выполнения промежуточных операций вмешательство человека не предусматривалось. Логика автоматики формально была правильной. После того как оголовок штанги "активного" узла попадал в приемное гнездо конуса "пассивного" узла, его захватывали защелки, выдававшие сигнал "захват". По этому сигналу начиналось стягивание "активной" и "пассивной" частей. Штанга втягивалась в "активный" узел шариковым винтом. Стягивание проводилось до стыковки электрических и гидравлических разъемов. После стыковки разъемов окончательное стягивание производилось специальными крюками, которые выдвигались из "активного" узла и притягивали к себе "пассивный", обеспечивая герметичность и прочность соединения двух космических объектов. Только после этого открывались защелки, удерживавшие оголовок штанги в приемном гнезде конуса. Штанга полностью убиралась в "активный" узел.
Команда "расстыковка" могла быть подана по командной радиолинии с Земли или с пульта корабля "Союз". По этой команде убирались стягивающие крюки, корабль освобождался от механической связи с ДОСом. ДПО включались на "отвод" и разводили космические аппараты. В этой длинной цепочке операции не предусматривалась возможность расстыковки, если не был выполнен весь цикл стыковки. Команда "расстыковка" не способна освободить штангу, которую прочно удерживают защелки "пассивной" части стыковочного агрегата. Правда, на такой нештатный вариант была предусмотрена аварийная расстыковка. По аварийной команде с помощью пиропатронов штанга отстреливалась от "активной" части. Но при этом она оставалась в "пассивном" конусе и повторная стыковка другого корабля уже была невозможна.
- Ну, вы молодцы, "сообразили" агрегат, в котором "мама" не отпускает "папу", - уязвил нас Андрей Карась.
- Есть надежный аварийный вариант - отстрел стыковочного агрегата. Правда, в этом случае корабль мы освободим, но штанга с рычагами останется на ДОСе "у мамы".
- Эта ампутация не годится. Вы что, хотите потерять первую орбитальную станцию? Ищите способ, как обмануть вашу сверхумную схему, - сказал министр.
Положение складывалось архитрагическое. Мы не можем отделить корабль от ДОСа так, чтобы другой корабль мог повторить попытку стыковки.
- Есть вариант, - робко сказал Живоглотов. - Надо подобраться к нашему прибору в бытовом отсеке корабля, найти на нем разъем Ш28/201 и со стороны прибора поставить перемычку на 30-й и 34-й штыри вилки. Потом с пульта дать команду на стыковку и перемычку снять. По схеме пройдет команда, убирающая упоры, за которые штырь удерживается в приемном гнезде конуса. Мы как бы отопрем дверь с другой стороны.
- Блестящая идея, но кто на борту корабля сможет проделать такую операцию?
- Рукавишников, будучи еще не космонавтом, а инженером-электронщиком, и не такие фокусы проделывал. Правда, не в космосе, - сказал я.
Мы часа полтора сочиняли подробную инструкцию и передали ее на "борт".
- Вас поняли, - ответили "Граниты", правда, без всякого энтузиазма.
И вдруг кто-то из стыковщиков вспомнил, что есть еще вариант. Якобы можно подать команду не на корабль, а на ДОС, и эта команда отведет защелки и таким образом освободит штангу.
- Все хорошо, но сейчас вся масса корабля висит на этих защелках и у привода просто не хватит сил, чтобы отпереть этот замок.
- Попробуем. Может быть, за время, пока будет действовать команда, корабль качнется и усилие на защелках будет небольшим.
Вот такие были рассуждения. Мы ухватились за эту соломинку. На 84-м витке беспрецедентная по тем временам операция была выполнена, и на 85-м витке в 8 часов 44 минуты прошла команда на расстыковку.
- Расстыковка прошла, ДПО включились на отвод, - одновременно поступили доклады с "борта" и от группы анализа.
Без малого пять часов летали в состыкованном состоянии космический корабль "Союз-10" с орбитальной станцией "Салют". В эту нашу авантюру с благополучной расстыковкой мало кто верил. Поэтому доклады о расстыковке вызвали взрыв восторга, больший, чем был бы при нормальной стыковке.
Когда первые восторги улеглись, ко мне подошла компания стыковщиков и с явным смущением "по секрету" доложила, что непонятно, почему расстыковка прошла. Этого не должно быть!
Последовала подготовка к спуску и посадке. Агаджанов и Трегуб вполне могли управиться без меня и Раушенбаха. Госкомиссия была озабочена возвратом экипажа на Землю. Мы с Раушенбахом по ВЧ-связи накачивали тоже не спавших в Подлипках Калашникова, Вильницкого и Легостаева по поводу недопустимых колебаний и необходимости немедленной организации в цехе № 439 экспериментов для моделирования ночного происшествия.
26 апреля уже в Звездном городке мы заслушали доклады космонавтов. Первым докладывал командир корабля Шаталов:
- У корабля хорошие маневренные возможности, он очень послушен при ручном управлении. Все динамические операции выполнялись без всяких замечаний. Правда, когда управление сближением взяла на себя "Игла", то было немного не по себе от частых разворотов и включений СКД. На дальности 140 метров я взял управление причаливанием на себя. Ручное причаливание было выполнено сразу, без замечаний. Мне было проще, чем на "Союзе-4 и -5". Касание было мягким, без дребезжания или скрежета. Как только прошел захват, корабль качнулся вправо аж на 30 градусов, потом махнул влево. Период колебаний составил семь секунд. Мы боялись вообще лишиться стыковочного узла. Потом колебания успокоились. Что случилось при стягивании, мы не поняли. Расстыковка прошла спокойно. Визуально состояние станции хорошее. Жаль, конечно, что нам не удалось проникнуть внутрь. Посадку проводили в полной темноте. Был кувырок через голову.
Елисеев еще в полете понял принципиальную ошибку, которая была допущена в динамике управления стыковкой. Он рассказывал более темпераментно, чем Шаталов.
- Все было нормально, и "борт" в целом работал нормально. Но почему после касания горел транспарант "Сопла ДПО" и мы мотались от края до края? Он не должен был "гореть". Это они нас так раскачивали. Я удивляюсь, почему мы напрочь не поломали стыковочный узел. Аварийную систему измерения дальности АРС, разработанную в Лениграде, я пытался откорректировать по фону. Метка гуляла от двух до двух с половиной километров. Надо отработать метод настройки АРСа. "Земля" оставляла нам своими указаниями очень мало времени для подготовки коррекции.
Рукавишников пожаловался:
- При установившейся в корабле температуре 20 градусов в полетном костюме спать очень холодно. Мы спали всего два-три часа. Вместо сна сидишь и дрожишь. Нужны спальные мешки. Связь в зоне была хорошая. Но когда уходили из зоны, оставались без связи - это плохо. Когда начались большие колебания, было желание включить ручное управление и компенсировать ручкой эти возмущения, но мы испугались.
Шаталов перебил Рукавишникова:
- Мы подошли практически с нулевыми рассогласованиями осей корабля и станции. Поэтому никак не ожидали, что начнутся такие колебания. Штанга вошла в приемное гнездо мягко, без всякого удара. И вдруг началось такое, чего мы совершенно не ожидали. До стыковки давление в баллонах ДПО было 220 атмосфер, а после - всего 140. Невероятно много израсходовали на эту болтанку.
После откровенных разговоров с нами экипаж встретился с жаждущими космических новостей корреспондентами.
Им все было представлено так, как будто переход в станцию и не предполагался. Была только репетиция, и она показала надежность всех систем.
В официальном сообщении говорилось, что "24 апреля космонавты В.А. Шаталов, А.В. Елисеев, Н.Н. Рукавишников на корабле "Союз-10" провели ряд экспериментов в совместном полете со станцией "Салют". В том числе были испытаны новые стыковочные устройства". В энциклопедии "Космонавтика" 14 написано, что особенностью полета была "отработка усовершенствованной системы стыковки КК "Союз-10" с орбитальной станцией "Салют".
Когда мы возвращались из Звездного в Подлипки, то дали волю самокритике.
- Какие же мы лопухи! - возмущался Раушенбах. - Никто не досмотрел, что сразу по касании надо выключать систему управления, а уж отключать ДПО и подавно.
Со Львом Вильницким, Виктором Кузьминым, Владимиром Сыромятниковым, Всеволодом Живоглотовым к концу дня обсудили перечень доработок. Штанга дожна начинать стягивание только после успокоения колебании корабля. Нужно иметь возможность вручную управлять штангой: подтягиваться и отходить. Автоматику всю задублировать ручным управлением! Динамикам уменьшить скорость соударения до 0,2 метра в секунду. На корабле установить специальный пульт для возможности ручного управления стыковкой. А самое главное, береженого Бог бережет, - решили кроме рычагов выравнивания вокруг штанги соорудить этакое "жабо", только не кружевное, а хороший стальной воротник, принимающий на себя нагрузку при колебаниях.
- Все запускать немедленно! Когда будет документация на доработки? - был обычный вопрос.
- С учетом ночной работы служебную записку и белки дадим завтра к вечеру, - ответил Вилъницкий.
- Хорошо, звоним Хазанову.
Хазанов тут же приказал объединиться технологам цехов с конструкторами.
- На доработку узлов и приборов цехам не больше недели, - распорядился он.
Я докладываю по телефону Мишину наши предложения. Он одобряет и предупреждает:
- Завтра в цех № 439 приедут Устинов и Сербии. Хотят посмотреть на стыковочные агрегаты и процесс стыковки. Подготовить плакаты, отрепетировать стыковку, все объяснить и показать наши мероприятия.
- Свистать всех наверх! Переселяемся в цех № 439! - скомандовал я Калашникову и Вильницкому.
После неудачной стыковки "Союза-10" с "Салютом" демонстрация процесса секретарю ЦК КПСС Устинову и заведующему оборонным отделом ЦК Сербину была делом весьма ответственным. Они обещали высшим политическим руководителям, что пилотируемая орбитальная станция позволит ослабить то воздействие, которое оказали на наше общество четыре экспедиции на Луну, совершенные американцами.
Устинов и аппарат ЦК, а в конце концов и Сербии поддержали инициативу энтузиастов: Бушуева, Охапкина, Чертока, Раушенбаха, Феоктистова - и при немалых усилиях министра Афанасьева, в ущерб работам Челомея, помогли всего за полтора с небольшим года построить и вывести в космос настоящую орбитальную станцию.
Об этом оповещен весь мир. И вдруг экипаж транспортного корабля, блестяще осуществив подход и стыковку, не мог войти в станцию. Как это объяснить там, "наверху"? Брежнев еще поймет. Косыгин скажет, что опять разгильдяйство, а деньги тратятся огромные. Но остальные просто не поймут что к чему. Наша неудача очень болезненно была воспринята в аппаратах ЦК и ВПК.
С тех пор, как не получилась стыковка у Берегового, прошло два с половиной года. За это время Шаталов два раза летал. Первый раз обеспечил успешную стыковку. Второй раз стыковка сорвалась якобы по вине радиотехнической системы. Теперь, наконец, Шаталов состыковался, а проникнуть в станцию не смог. "Кто же там все это организует? Кто проверяет?" - такие вопросы задавал Косыгин.
После того как Мишин объяснил и показал высоким гостям, что могло поломаться, чтобы помешать стягиванию, Сербии спросил:
- А кто это у вас делал? Покажите мне конструктора.
Лев Вильницкий не стал ждать, пока его вытолкнут вперед из толпы собравшегося руководства, и, выйдя на "линию огня", решил перехватить инициативу у "нападающей стороны".
- Начальник отдела Вильницкий. Разрешите, я доложу, - представился по-военному бывший капитан. - Этот стыковочный агрегат по сравнению с уже трижды испытанными в полете коренным образом переделан. Он совмещен с конструкцией внутреннего перехода. Мы должны не только соединить корабль с ДОСом, но и обеспечить герметичную конструкцию переходного туннеля. Мы рассчитывали прочность всех механизмов, используя опыт по скорости встречи, боковым скоростям и возможным углам отклонений, который получили на трех предыдущих стыковках. Провели предварительно вот на этой установке целую серию стыковок для отработки. Многие детали после экспериментов доработали. Стыковка началась нормально. Но при стягивании "Союз" раскачивался относительно ДОСа на значительно большие углы, чем мы ожидали. Здесь, на этой установке, мы аналогичный режим воспроизвели и нашли слабое место. Нам все понятно, и через неделю будет подан на испытания уже доработанный агрегат.
- Так что, прикажете выпустить сообщение ТАСС, что товарищ Вильницкий ошибся? Через неделю он исправится, и следующий экипаж проберется через люк в "Салют"?
- Для меня честь попасть в сообщение ТАСС, но следующая стыковка будет нормальной, даю слово.
- Вы все тут умеете давать слово, а потом срываете сроки, надеясь на полную безнаказанность.
Вильницкий не успел отреагировать. Вмешался Устинов:
- Кого и как наказывать, министр с ними без нас разберется, а вы нам покажите, через какой люк надо пролезать из корабля в ДОС.
Теперь уже Хазанов, выручая Вильницкого, быстро поднялся на стремянку, чтобы показать, как открываются крышки люка-лаза в стыковочном агрегате.
Вероятно, не я один облегченно вздохнул. Увидев Хазанова, Устинов просветлел. Может быть, всплыл в его памяти образ Бориса Абрамовича Хазанова - генерал-майора, а в начале войны военного инженера 1-го ранга, "особо уполномоченного народного комиссара вооружения Союза ССР по обеспечению заданий Государственного комитета обороны".
Во время войны он, Устинов, бросал Бориса Хазанова на самые трудные места производства артиллерийского вооружения. Хазанов-старший ни разу не подвел, работал с полной отдачей профессиональных знаний, духовных и физических сил. В 1942 году его назначили директором артиллерийского завода в Красноярске. В тяжелейших условиях он вытаскивал завод из глубокого прорыва. В те дни у него был острый конфликт с уполномоченным ЦК Сербиным. Но Устинов не допустил расправы над Хазановым.
И вот спустя четверть века сын Хазанова ему, Устинову, показывает стыковочный агрегат космического корабля. Впервые увидев дыру, в которую должен пролезть космонавт, Устинов удивился:
- Кто же в такой туннель протиснется? Я даже в невесомости не пролезу.
По поводу диаметра люка у нас с проектантами было много споров. Устинов наступил на больную мозоль. Я ратовал при проектировании за диаметр люка в один метр, как на "Аполлоне". Феоктистов, пользуясь властью главного проектанта и опытом бывшего космонавта, "додавил" конструкторов до диаметра 800 миллиметров. Его поддержал Бушуев. Теперь Вильницкого надо было выручать, и я сильно толкнул Бушуева.
- А мы вас, Дмитрий Федорович, и не пустим, - быстро оттеснив Вильницкого, сказал Бушуев. - У американцев на "Аполлоне" диаметр больше - почти метр. Когда мы им сказали, что у нас 800 миллиметров, они не испугались и считают, что этого достаточно.
Теперь включился в разгорающийся спор директор завода Ключарев.
- Дмитрии Федорович, должен вам доложить, что для стыковки с американцами конструкторы проектируют совсем новый стыковочный узел. Нам предстоит всю отработку проводить заново.
- Это что, столько труда и опять все начинать сначала? - возмутился Устинов.
- Да, мы начали переговоры, в которых приходим к идее андрогинного узла. Чтобы не было обидно ни той, ни другой стороне, на каждом корабле будут совершенно одинаковые половинки.
- А почему вы его называете андрогинным, что это значит?
Тут уже Вильницкий пришел на помощь Бушуеву:
- Это будет узел "гермафродит". В отличие от теперешней схемы, когда "активный" штырь попадает в "пассивный" конус, там конструкция на "активной" и "пассивной" стороне будет одинаковой. Гермафродит, как считали древние греки, был сыном Гермеса и Афродиты. Он был так красив, что боги сделали его двуполым. Вводить в техническую документацию термин "гермафродит" сочли неэтичным. Поэтому воспользовались терминологией, принятой в ботанике для двуполых растений, - "андрогины".
- Да, с вами не соскучишься, - заключил Устинов.
- Все готово, разрешите начать, - обратился к Устинову Хазанов, предупреждая опасность дискуссии на тему о новой разработке.
Внимание начальства переключилось на макет "активного" корабля, который с вытянутой вперед штангой устремился к "пассивному" конусу на весовом эквиваленте ДОСа. Для демонстрации начальству динамические параметры стыковки на экспериментальной установке были выбраны щадящие. Удар штанги по внутренней поверхности конуса, ее захват приемным гнездом, последующие покачивания макета корабля и весь процесс стягивания произвели на высоких гостей умиротворяющее действие. Когда высокое партийное начальство уехало и мы обменивались впечатлениями, повеселевший Хазанов признался:
- Мы хотели сразу начать с показа стыковки, но сработал подлый закон "визит-эффекта". У Живоглотова что-то не ладилось на пульте. Пока Сербии исповедовал Вильницкого, а потом Устинов - Бушуева, нашли "боба". Когда я работал у Василия Гавриловича Грабина, он нас учил: "Если хочешь в чем-нибудь убедить разгневанное начальство, не надо спорить и раздражать его многословием. Надо быстрее продемонстрировать "натуру" на полигоне или в цехе. Начальство приобщается к твоим идеям, успокаивается, и никаких выговоров не будет".
- Пример Грабина говорит обратное, - возразил я Хазанову. - Сталин ни разу не был в цехах и тем более на полигоне, но Грабина всегда поддерживал, а Устинов, который все видел, был его противником.
С этих событий начался аврал доработок и всевозможных испытаний стыковочного агрегата "штырь-конус". Вильницкий, Сыромятников, Уткин, Живоглотов, Бобков, Розенберг, Вакулин, Чижиков - я мог бы продолжить перечень. По две смены вместе с производственниками проводили серии испытаний, проверяя прочность конструкции и логику новой автоматики. Агрегат подвергали различным статическим нагрузкам, доводя до разрушения. Варьировали скоростями и углами сближения от номинальных до предельно возможных в аварийных ситуациях.
Конструкции, логика автоматического и ручного управления стыковкой, отработанные в 1971 году с небольшими улучшениями, по мере набора статистики безотказно работают вот уже 28 лет и будут использоваться до конца жизни орбитальной станции "Мир".
Что касается андрогинного агрегата, то он был разработан и в 1975 году обеспечил стыковку и встречу экипажей "Союза-19" и "Аполлона". После этого в наших отечественных программах он использовался только еще один раз при стыковке корабля "Союз ТМ-16" к одному из модулей станции "Мир". При объективном сравнении наших и американских вариантов стыковочных агрегатов без особых споров приоритет был отдан нашим. Мало кому известный в том памятном 1971 году инженер Владимир Сыромятников принял на себя ответственность за создание стыковочных агрегатов для многоразовых американских космических кораблей "Спейс шаттл" и международной космической станции. Американцы отказались от конкуренции. Таким образом, небольшие по нынешним масштабам коллективы Сыромятникова управления космическим аппаратом - отдел Легостаева, хозяина по нагрузкам на стыковочный агрегат после стыковки - отдел Вильницкого. А динамика процесса с момента касания до стяжки осталась беспризорной.
Доклад Вильницкого о мероприятиях по защите конструкции стыковочного агрегата от динамических, ЗЭМа и Азовского оптико-механического завода стали монополистами в области конструкции и технологии стыковки космических кораблей.

Глава 16. ГОРОД СОЛНЦА

После первого неудачного "свидания" с кораблем "Союз-10" запущенный 19 апреля 1971 года ДОС продолжал летать в беспилотном режиме. Предусмотренная для него программа научных исследований пострадала от того, что не открылась крышка инфракрасного телескопа. Это во многом обесценило научную программу.
В сообщениях ТАСС о неоткрывшейся крышке и неполной стыковке ничего не сообщалось. На пресс-конференциях экипаж не обмолвился ни словом о поломке стыковочного узла. Все якобы было выполнено по программе - и точка.
Реабилитация программы пилотируемой орбитальной станции была необходима, и как можно скорее. Поэтому "Союз-11" готовился круглосуточно.
Обязанности технического руководителя на полигоне выполнял Шабаров. По его докладам, подготовка шла по графику и срок пуска 6 июня был реальным. Шабарову Мишин поручил и техническое руководство подготовкой блока "Д" на 81-й, челомеевской, площадке. На этот раз четвертая ступень челомеевской ракеты-носителя УР-500К - наш блок "Д" - должна была вывести к Марсу межпланетные станции "Марс-2" и "Марс-3". Пуски этих станций были жестко привязаны к астрономическим срокам 19 и 28 мая.
От нашего "Марса-1" 1962 года, который был запущен в дни Карибского ракетного кризиса, эти новые аппараты отличались существенно. Каждый из них имел орбитальный отсек и спускаемый аппарат. Коллектив Бабакина проделал огромную работу для обеспечения надежности этих межпланетных станций.
Спешили мы еще и потому, что на июнь был запланирован пуск H1 №6Л.
24 мая на Миуссах, в зале коллегии министерства, состоялась Госкомиссия, на которой, мне казалось, я сделаю доклад о результатах всех работ по динамике стыковки, который наконец-то будет последним. Материалы отлично подготовила группа Охоцимского, Легостаева, Воропаева и Лебедева. Охоцимский сразу обнаружил наше слабое место. Мы имели хозяина по динамике полета ракеты - отдел Воропаева, хозяина по динамике перегрузок, илюстрированный хорошими плакатами, убедил коллегию, что виноваты не конструкторы, а теоретики. В глубины динамики члены коллегии проникать не стали, и на этом министерском уровне обсуждение закончилось.
25 мая, через месяц после визита Устинова и Сербина в цех № 439, мы докладывали в Кремле на ВПК о готовности к пуску космического корабля "Союз-11" для стыковки с ДОСом.
Мишин сделал общий традиционный доклад о проведенных работах и готовности к пуску. Я, пользуясь плакатами, доложил очень коротко (так заранее меня просили сотрудники ВПК, договорившись со Смирновым) о причинах отказа стыковочного узла на "Союзе-10" и проведенных нами мероприятиях. К моему удивлению, ни один из членов ВПК не задал ни единого вопроса.
Келдыш после моего выступления счел нужным сказать, что по просьбе министра Афанасьева специалисты его института участвовали в исследовании динамики процесса стыковки и разработке мероприятии, гарантирующих ее надежность.
Затем состоялось представление основного и запасного экипажей. В основной экипаж вошли Алексей Леонов, Валерий Кубасов и Петр Колодин, запасными были Георгий Добровольский, Владислав Волков и Виктор Пацаев. Керимов доложил, что пуск намечен на 6 июня 1971 года и, учитывая особую ответственность, попросил главных конструкторов участвовать в "первых лицах". Этот ставший уже стандартным призыв не вызвал никаких эмоций. "Завтра утром Госкомиссия вылетает", - заключил Керимов.
Май в Москве выдался на редкость дождливым и холодным. На аэродроме, пока шли к самолету, пронизывал холодный северный ветер. Наша компания: Керимов, Северин, Даревский, Юревич, Правецкий - с удовольствием отогревалась горячим чаем, который вскоре после взлета организовал Хвастунов.
За чаепитием Герой Советского Союза, боевой летчик, а ныне начальник нашего летного отряда Хвастунов удивил доктора медицинских наук Правецкого.
Я разговорил страстного горнолыжника Гая Северина о его последних достижениях. Он пожаловался на ломоту в ногах и на космическую технику, которая мешает его горнолыжным взлетам и падениям.
- По поводу ног могу совет дать, - вмешался в разговор Хвастунов. После войны я много летал инструктором и вдруг у меня ноги "осели". Не могу ходить - и все. Меня затаскали по госпиталям - ничего не помогало. Страшно стало: спишут в "расход" на пенсию. А вылечила меня родная мать. Уложила у себя дома в деревне и обкладывала ноги сырой картошкой. Через три дня встал. И, видите, летаю.
- И никаких рецидивов? - спросил Правецкий.
- Никаких. Как будто ничего и не было.
Через три с небольшим часа полета из холодной Москвы мы попали в жаркий Тюратам на аэродром Дальний, бывший Ласточка. Потом его почему-то переименовали в Крайний.
Встречавший нас Шабаров ошарашил меня:
- Здесь сейчас плюс 36 градусов, но тебе будет еще жарче. Есть серьезное замечание по системе стыковки на последних испытаниях.
Приехав на "двойку", я забежал в гостиницу, чтобы сбросить жаркий пиджак. И, не пообедав, зашагал под палящим солнцем в МИК. Не терпелось понять, что же еще преподнесла нам система стыковки и внутреннего перехода.
Ох, эта дорожка из гостиницы в МИК! Я хожу по ней с весны 1957 года. Была пыльная грунтовая тропа от спецпоезда, потом от бараков к одиноко стоявшему в степи МИКу. Теперь от палящего солнца защищают шагающего по асфальту пешехода тенистые тополя. После проходной, где солдат не очень внимательно посмотрел на мой пропуск, оказываешься в "саду". Из уютной беседки меня приветствовала компания, в которой что-то горячо доказывали друг другу управленцы и двигателисты.
В испытательном зале вокруг пульта ручного управления стыковочным механизмом толпились и спорили наши специалисты и военные испытатели.
Мне объяснили, что накануне во время проведения контрольной операции по трехкратному выдвижению штанги решили убедиться, что в процессе стягивания никакие ошибочные действия космонавта не приведут к включению сопел ДПО, работа которых и привела к поломке узла на "Союзе-10". Башкин для этого потребовал включить в испытательную инструкцию команды, которых там не было. Во время испытаний в спешке что-то напутали и на пульте высветилось прохождение команды "расстыковка" в неположенное время.
Борис Вакулин, Борис Чижиков, Евгений Панин - разработчики стыковочной электрики и механики - обнаружили этот непорядок в 4 часа утра предыдущих суток. Вот уже вторые сутки они не спят, ищут причину загадочного поведения сигнализации.
Первое, что я сделал, попросил их отправиться в гостиницу и лечь спать. Утром свежими быть здесь, чтобы по частным программам искать причину непорядка. По телефону объяснил Керимову ситуацию и попросил его перенести Госкомиссию с сегодняшнего вечера на 27 число, не ранее 17 часов. Он поворчал, но согласился.
На следующий день утром провели пять частных программ. И всем сразу все стало понятно. В схеме испытательного пульта было предусмотрено "лишнее" реле, якобы защищающее предохранительную муфту от возможной ошибки оператора. Схема, в которой стоит это реле, не участвует в работе ни в КИСе, ни на ТП. Она нужна только в процессе испытаний стыковочного агрегата во время его сборки и сдачи на заводе в цехе №444. Это реле отказало, и ненужная при испытаниях на ТП схема оказалась подключенной и высвечивала ложные команды.
Ночное "затмение мозгов" привело к обнаружению отказа, который не имеет никакого отношения к "борту". Многократные повторные проверки подтвердили, что бортовая часть ССВП в полном порядке.
Когда все стало ясно, было отписано, подписано и доложено председателю Госкомиссии, я с легким сердцем вышел из душного МИКа, уселся в уютной беседке и с удовольствием закурил. В беседку "на дымок" зашли Правецкий и Северин. У них были свои проблемы с костюмами космонавтов и оборудованием жизнеобеспечения.
- По вашему блаженному виду я чувствую, что вы изловили "боба", который сорвал нам Госкомиссию, - сказал, весело прищурившись, никогда не унывающий Северин.
Я рассказал, в чем было дело.
- В медицине это называется "парный случай", - сказал Правецкий, - если привезли больного с непонятным диагнозом, не спеши, жди. Обязательно появится второй больной, он-то и поможет поставить диагноз первому.
На такой, казалось бы, глупой ошибке в методике испытаний потеряли сутки. Но на этом потери времени и трепка нервов не закончились.
Монтажник нашей заводской бригады, про которого говорили, что он "старый стреляный волк", стоял у открытого люка приборного отсека во время проверки на герметичность системы терморегулирования корабля.
- Вдруг, - рассказывает он, - я услышал "пшик" и увидел "облачко" с запахом горячего утюга.
Он подозвал офицера-испытателя, и тот тоже якобы увидел "облачко".
Если "пшик" и "облачко" - признаки потери герметичности системы терморегулирования (СТР), то это срыв пуска. Начались переиспытания. Давление в системе поднимали и сбрасывали несколько раз. Потом поставили на выдержку на 12 часов. Никаких признаков потери герметичности и никакого повторения "пшика"! Измученные испытатели СТР в ночь на 28 мая дали гарантию герметичности и согласие о передаче корабля на необратимые операции заправки всеми компонентами.
Но тут же встал вопрос: как описать в бортовом журнале "пшик" и "облачко"? Что же это было? А вдруг СТР здесь вовсе ни при чем? Может быть, "пшикнул" какой-то прибор, а облачко было дымком из него? Что, если природа "шпика" не пневматическая, а электрическая?
Ведущий конструктор Юрий Семенов потребовал от ведущего испытателя Бориса Зеленщикова написать в журнале объяснение, что же было на самом деле, на что потрачено время.
Борис Зеленщиков попросил таймаут для совета с ведущим военным испытателем Владимиром Ярополовым. После 30-минутного закрытого обсуждения оба испытателя заявили: "Если вы от нас требуете гарантий, дезавуирующих "пшик" и "облачко", мы просим разрешения повторить в полном объеме комплексное испытание № 1 - на это требуется 12 часов".
Если повторять комплексные испытания в таком объеме, то вывоз на стартовую позицию передвинется с 3 июня на 4-е или 5-е и пуск 6 июня станет невозможен. Передвигать дату пуска - это ЧП! Кроме того, только что в Кремле доложили, что готовы к пуску 6 июня!
С Семеновым и Феоктистовым мы собрали малое техническое руководство, на котором все проголосовали за повторение комплексных испытаний.
Теперь требовалось быстро разыскать Шабарова, который уехал на 81-ю, челомеевскую, площадку, где сегодня, 28 мая, должен состояться пуск бабакинского межпланетного автомата "Марс-3". Потом надо найти Керимова, он должен на Госкомиссии принять решение о переносе пуска.
Решаем с Семеновым и Патрушевым ехать на 81-ю площадку. Пуск по Марсу назначен на 20 часов 28 минут. Время еще есть, только что там прошла двухчасовая готовность. Нам надо промчаться 50 километров. Чтобы пройти контрольно-пропускной пункт (КПП), пришлось получить противогаз. Вот чем принципиально отличаются площадки челомеевские от королевских.
В кабинете "марсианской" Госкомиссии ведут мирные предпусковые разговоры старые знакомые: заместитель Глушко Виктор Радутный, заместитель Пилюгина по летным испытаниям Георгий Кирилюк, от министерства - Юрий Труфанов, начальник полигона Александр Курушин и председатель Госкомиссии Александр Максимов, которого за глаза все звали "Сан Саныч". Сергей Крюков, наш бывший главный ракетный проектант, - теперь первый заместитель Бабакина. (Не сработался он с Мишиным. И Бабакин, и сам Крюков очень довольны друг другом.)
Мы вызвали Шабарова в другой кабинет и начали уговаривать. Он согласился на повтор комплексных испытаний, но надо было еще отыскать Керимова.
Курушин нас не выпустил и до пуска всю честную компанию пригласил на "солдатский плов" по случаю своего дня рождения. Не знаю, был ли плов действительно солдатским, но мы его в тот вечер признали великолепным.
С наблюдательного пункта полюбовались стартом УР-500К. Красный диск солнца только коснулся горизонта и эффектно подсвечивал взлетевшую с ревом ракету. Как цветная мультипликация на фоне потемневшего неба, прошло разделение ступеней. Не дождавшись доклада о ходе полета к Марсу, мы в погоне за Керимовым помчались на аэродром. Туда прилетали оба экипажа космонавтов, и по нашим предположениям Керимов должен был их встречать. По темному городу, ослепляя фарами гуляющих после дневной жары людей, домчались до КПП аэродрома и узнали, что космонавты уже проехали к себе на 17-ю площадку.
Разворачиваемся и с резкими торможениями на перекрестках мчимся в погоне за Керимовым на базу космонавтов.
Космонавты только что приехали и, весело переговариваясь, разгружали вместе с методистами и врачами многочисленный багаж. После взаимных приветствий нас пригласили на ужин, но мы вынуждены были отказаться. Обзвонив всех дежурных, удалось выяснить, что Керимов уехал к нам на "двойку". В служебном здании у МИКа есть комната связи, куда будут стекаться доклады с трассы о ходе полета. В полной темноте несемся на "двойку", замыкая маршрут в 170 километров. По дороге у КПП "третьего подъема" мы уткнулись в автоколонну и, воспользовавшись задержкой, вышли из машины. Надо же, какое совпадение! На черном небе вспыхнул огонек и, быстро двигаясь на фоне звезд к востоку, погас, не дойдя до горизонта.
Посмотрев на часы, я предположил:
- Так это же мы видели второй запуск блока "Д". Пока доедем, в Евпатории определят, с каким промахом блок "Д" разогнал "Марс-3".
В комнате связи было полным-полно съехавшихся на связь "марсиан".
Сюда из Евпатории и московских баллистических центров уже пришли первые доклады о начале семимесячного полета к Марсу. По предварительным данным промах вместо расчетного - не более 250 000 километров - получился 1 250 000 километров.
- Дорога длинная, успеете скорректировать, - успокаивал я Крюкова.
- На исправление такой ошибки мы должны потратить драгоценное топливо, - огорчился Крюков.
С трудом завели расстроенного Керимова в кабинет Патрушева, начали объяснять ситуацию с "пшиком" и наше предложение повторить комплексные испытания с переносом на сутки пуска "Союза-11".
- Я не могу единолично решить такой вопрос. Утром соберем Госкомиссию. Сегодня вечером, то есть уже вчера, - сказал, посмотрев на часы, Керимов, - я докладывал Смирнову, что мы подтверждаем пуск 6 июня. И вы хотите, чтобы сегодня утром, в субботу, я разыскал его дома или на даче, извинился и сказал, что меня обманули: пуск 6-го невозможен. Какое после этого может быть доверие нашей компетентности и надежности наших испытании?
Наступила пауза. Мы приуныли, погрузившись в размышления о собственной неполноценности.
И вдруг! Бывают же такие чудеса! Во время этой трагической паузы врывается в кабинет Борис Зеленщиков. Обычно очень спокойный, он докладывает срывающимся голосом:
- "Пшик" повторился. Можем воспроизвести.
Мы "посыпались" вниз, в зал испытаний. Несмотря на 4 часа утра у стенда вертикальных испытаний космического корабля толпилось много "болельщиков". Еще бы! "Пшик" грозил военным испытателям испортить воскресный день, о котором их жены и дети мечтали, может быть, больше, чем они сами.
Олег Сургучев, один из главных разработчиков СТР, слегка заикаясь, объяснил:
- "Пшик" - это звук срабатывающего компенсатора, если в него попадает избыточное давление. Этого быть не должно. Но наш оператор допускал ошибку. Мы эту ошибку можем повторить и воспроизвести "шпик". Можем дать гарантию, что все в порядке и никаких повторных испытаний не требуется.
Ярополов скомандовал:
- Комплексные испытания по случаю "шпика" отменить. Объект отправить на заправку. Желающие могут идти спать. Действия испытателей разберем на оперативке.
Подошедший к нам Курушин пригласил меня, Семенова и Шабарова на симпозиум, который впервые проводился на полигоне.
- В 11 часов в нулевом квартале. Очень прошу вас быть. Вы еще успеете поспать.
Только в 5 утра удалось наконец добраться до постели. А уже в 10, быстро позавтракав, я, Шабаров, Феоктистов и Семенов выехали на симпозиум "О перспективах развития космической техники и задачах полигона".
Хороший вводный доклад сделал заместитель начальника ЦУКОС Александр Максимов.
Я рассказал о перспективах модульного построения орбитальных станций применительно к трем размерностям ракет-носителей: транспортные корабли типа 7К-С на Р-7, ДОСы на УР-500К и МКБС на H1. Сергей Крюков, оторвавшись от переговоров с Евпаторией по поводу "Марса-3", выступил с сообщением о планах исследований Луны, Венеры и Марса автоматическими аппаратами.
Член Госкомиссии по пилотируемым пускам начальник 3-го Главного управления Минздрава Евгений Воробьев говорил о биологических проблемах человеческого организма при длительных полетах.
Завязавшуюся дискуссию прервал Александр Курушин, который пригласил всех на обед по случаю присвоения ему звания генерал-лейтенанта. Вот тут-то между тостами и завязалась настоящая дискуссия о судьбе полигона.
- Нас называют: воинские части номер такие-то, - говорил Курушин, - а мы на самом деле - центральный космодром страны, на котором не просто проводятся пуски, а идет большая научная работа. Создаются новейшие методы обработки информации, методики испытаний, концентрируется ценнейший опыт по обеспечению надежности и безопасности ракетно-космической техники.
Александр Максимов, несколько возбужденный предыдущими тостами, впервые громко высказался по поводу исторических ошибок, допущенных при проектировании и строительстве полигона.
- Чтобы именоваться космодромом, а не полигоном, надо иметь мощную централизованную базу. Сейчас много разбросанных технических позиций. Строился полигон по старым представлениям о неизбежности ядерного нападения, и поэтому объекты разносились друг от друга на расстояние 50 и более километров. Весь основной инженерно-технический состав живет с семьями в современном городе, а до работы надо ежедневно отмахивать до 100 километров. Это потеря драгоценного времени, расточительство теперь ничем не оправданное. Разносить из соображений безопасности надо только стартовые площадки. База для подготовки всех космических аппаратов и пилотируемых кораблей должна быть единая. "Зениты", "Союзы", ДОСы, "Алмазы", "Венеры", "Марсы" и "Молнии", может быть, и будущую МКБС испытывать и готовить к пуску надо на единой базе-заводе. Такой завод должен располагаться вблизи города. Это создаст условия для привлечения и сохранения рабочей силы. Город можно еще более облагородить, чтобы в нем хотелось жить. Создали же в пустыне настоящий город-сад, который называется Навои. А мы чем хуже?
Никто не возражал Максимову, и мы подняли бокалы за строительство в Казахстане "космического Навои", который назывался Ленинском.
Кто-то расчувствовался и в заключение предложил тост за "город Солнца", о котором мечтали утописты прошлого века.
Я предложил товарищам по "двойке":
- Керимов улетел в Куйбышев раздавать награды заводу "Прогресс" и Козлову. Горящих дел нет. Нас никто искать не будет, давайте проведем вечер в городе, как будто мы в нем первый раз.
- А мы действительно видим его только из автомобилей. Никогда не удавалось спокойно погулять, - сказал Правецкий.
Предложение было принято. Семенов, Феоктистов, Правецкий и я вышли в город Ленинск - бывшую "десятку".
Особых планов не было, и мы решили начать с кино. Новый кинотеатр "Сатурн" мог сделать честь любому в Москве. 1100 удобных мест при отличной видимости, большом экране и хорошей акустике.
В зале кинотеатра мы оказались чуть ли не единственными взрослыми мужчинами. Основную массу зрителей составляли молодые женщины с детьми и подростками.
Французский фильм "Большая прогулка" со знаменитым Бурвилем и Луи де Фюнесом, звездами французского кино, отнюдь не детский. Стоял шум, смех и даже детский рев.
Соседка объяснила нам, что дома детей оставить не с кем. Мужья на выходной разъезжаются на рыбалку, охоту или на далекие садово-огородные участки. Семьи молодые, бабушек и дедушек в городе нет.
В этом мы еще раз убедились, когда вышли на "большую прогулку" по городу. Среди нарядной воскресной публики встречались знакомые офицеры, переодевшиеся в гражданские костюмы. Многие были при женах с детскими колясками.
- Такое скопление молодых загорелых красивых женщин можно встретить разве что на южных курортах, - заметил Правецкий.
- Вчера на симпозиуме Воробьев сказал, что Ленинск вышел на первое место в стране по рождаемости на тысячу человек населения. Местные врачи сетуют, что прекрасный госпиталь надо перестраивать под родильный дом.
Рядом с кинотеатром в молодой и яркой зелени располагался Дворец пионеров, а ближе к Сырдарье - большой спортивный стадион. В этом же зеленом районе выстроили закрытый бассейн с плавательными дорожками на 50 метров.
Наслаждаясь редкой возможностью неспешной прогулки, мы вышли на берег Сырдарьи. Я пытался показать товарищам место, куда мы приезжали купаться жарким летом 1957 года. Сырдарья тогда еще местами была глубокой и коварной.
- Вот там, где сейчас ребята стоят по пояс, был омут и водоворот, из которого я вытаскивал специалиста по системе прицеливания киевского завода "Арсенал".
- А что, он плавать не умел?
- Дело в том, что это был не он, а она. Спасенная была тогда старшим представителем "Арсенала". При подготовке первого пуска она рискнула появиться на площадке в брюках и невозмутимо возилась с наземными приборами прицеливания. Увидев такой непорядок, Королев приказал Воскресенскому:
- Убрать бабу со старта!
Воскресенский невозмутимо возразил:
- Эта девушка - официальный представитель "Арсенала", без нее можно что-либо напутать с прицеливанием. Черток недавно, рискуя жизнью, вытащил ее из омута, а ты приказываешь выгнать ее с площадки. Неудобно получается.
- Ах, вы тут еще находите время купаться с девушками! Ну хороши!
Воскресенский воспользовался переменой настроения и, увидев меня, крикнул:
- Черток! Ты спасал ее в Сырдарье, теперь спаси здесь, представь Главному.
Королев совсем не прочь был познакомиться с симпатичной женщиной, и инцидент был улажен.
Мой рассказ развеселил попутчиков. Теперь на месте исторического происшествия была пристань, а рядом растянулся благоустроенный пляж. Несмотря на то, что Сырдарья со времен героического 1957 года сильно обмелела, к пристани были приписаны 150 частных катеров.
- А вот и гагаринская беседка, - показал я попутчикам. - Здесь мы обедали за два дня до старта Гагарина с космонавтами первого отряда. За гагаринской беседкой в тенистом парке виднелись отели и коттеджи для прилетающих маршалов, генералов и "прочих председателей Госкомиссий". В мае 1957 года трудно было предположить, что на месте пыльных, разбитых грузовиками дорог, землянок и бараков в голой степи вырастет такой "социалистический город Солнца". Стотысячное население закрытого города, в котором не было перебоев ни с электричеством, а в зимнюю стужу - с теплом, ни со снабжением всем необходимым, трудилось только ради ракетно-космической техники Советского Союза. В последующие годы город продолжал благоустраиваться, развиваться и хорошеть.
Страшным ударом по моим светлым воспоминаниям об этом городе было то, что я увидел через 24 года, а потом не раз слышал от товарищей, регулярно его посещавших в последующие годы.
Современные разрушители закрытых цветущих городов никого не убивали и ничего не жгли, подобно вандалам, разрушившим древний Рим. Некогда цветущий город Ленинск и огромное хозяйство полигона к концу XX века разрушились без применения какого-либо оружия.
Чтобы разрушить современный город, достаточно лишить его электричества, топлива и городских властей. Радикальные реформы предали анафеме общество, в котором были созданы могучие производительные силы, передовая наука и культура, потому только, что оно называлось "социалистическим".
Спустя многие годы в такой же по солнечной яркости день я вновь гуляю по "городу Солнца". Но теперь я - не обремененный служебными заботами участник подготовки очередного пуска, а почетный гость.
Ил-18, полный московских гостей, прилетел в аэропорт Крайний по случаю 40-летнего юбилея НИИП-5, то есть ракетного полигона, известного всему миру как Байконур.
С аэродрома нас доставили в гостиницу на некогда родную "двойку". Необременительная официально-торжественная часть проводилась в солдатском клубе тут же, на "двойке". Было много теплых встреч с ветеранами, слетевшимися из разных городов и еще живущими здесь, в "ближнем зарубежье". На следующий день мы получили в свое распоряжение микроавтобус для путешествия по памятным местам. "Мы" - это я и семья Натальи Сергеевны Королевой, дочери Сергея Павловича.
Наталью Сергеевну сопровождали ее дети, уже взрослые, самостоятельные, внуки легендарного Королева: Маша, Андрей и Сергей. У Натальи Сергеевны Королевой уже появились внуки - правнуки Сергея Павловича.
Доктора медицинских наук хирурга Наталью Сергеевну Королеву я по старой памяти продолжаю называть Наташей.
В первой книге "Ракеты и люди" я рассказывал о деятельности советских специалистов, которые жили и работали в Германии в 1945-1946 годах, восстанавливая совместно с немцами ракетную технику времен второй мировой войны. Мы, победители - офицеры и солдаты Советской Армии, - немцами воспринимались как оккупанты. Поэтому прилетевшие к нам из Советского Союза весной 1946 года жены и дети составляли некий замкнутый клан. Это отделяло наши семьи от немецкого населения больше, чем языковый барьер. Местные жители при общении подчеркнуто присваивали нашим женам чины мужей. Катя возмущалась, что обслуживавшие нашу виллу немки, шофер и даже жены немецких специалистов обращались к ней не по имени или фамилии, а "фрау майор". Антонина Константиновна Пилюгина была "фрау оберет". Наши дети, не знавшие языка, этого не понимали, тем более что немецкие дети их сторонились.
В конце мая 1946 года из Москвы в Бляйхероде приехала и первая жена Королева - Ксения Максимилиановна Винцентини с одиннаддатилетней дочерью Наташей. В то лето и состоялось близкое знакомство между нашими семьями. Жена Николая Пилюгина - Тоня обрадовалась, что у ее дочери Нади появилась русская подружка. Моя жена Катя надеялась, что серьезные девочки смогут приглядеть во время гуляний и плескания в городском бассейне за нашим семилетним Валентином и при случае защитят его от излишне близкого общения с немецкими ровесниками. С тех пор для нашей семьи дочери Королева и Пилюгина, даже став бабушками, оставались Наташей и Надей.
Жена и дочь Королева вскоре покинули Германию. Ведущий хирург знаменитой московской больницы им. С.П. Боткина - Ксения Винцентини спешила к своим больным, а Наташе нельзя было опаздывать в школу.
После нашего возвращения из Германии в личной жизни Королева произошли изменения. Это никак не отразилось на наших теплых отношениях с Ксенией Максимилиановной и повзрослевшей Наташей. После смерти великого отца, затем бабушки и матери Наташа проявила поистине королевский характер. Она вырастила сыновей Андрея, Сергея и дочь Машу, получила ученые степени, звания и Государственную премию. Кроме всего этого создала уникальный домашний мемориальный музей, посвященный памяти Сергея Павловича Королева.
Самолет, в котором мы с Наташей летели из Москвы на празднование 40-летия НИИП-5 - современного Байконура, заменил нам фантастическую машину времени.
"Машина времени" переносит меня и Наташу из немецкого городка Бляйхероде в зеленой лесной Тюрингии 1946 года в ракетный "город Солнца" - Ленинск 1995 года.
Не только для коренных жителей 10-й площадки, но и для нас, прилетавших сюда ежегодно, начиная с 1956 года, в многомесячные командировки, по меткому выражению Воскресенского, эта земля была вторым домом. После окончания страшной войны мы все годы восстанавливали, строили, создавали. За годы, прошедшие после войны, мы привыкли думать, что разрушать города могут только замлетрясения. Больно и страшно было смотреть, как теперь погибает некогда цветущий "город Солнца" без единого выстрела, без землетрясений или каких-либо стихийных бедствий.
В 1995 году французский журналист и предприниматель, изучавший историю космонавтики вообще и нашу в частности, посетил Байконур. После этого он брал различные интервью, в том числе и у меня. Он не скрывал своего восхищения и возмущения: "То, что я увидел на Байконуре, потрясло меня своим величием. Я побывал на всех стартовых сооружениях. Независимо от планов России и Казахстана это должно быть сохранено для потомков, как египетские пирамиды. Если так все бросить, пустыня со временем поглотит эти свидетельства достижений вашей космонавтики. Особенно тяжелое впечатление производит город. Как вы терпите, что идет процесс такого варварского разрушения? Вы капитулировали. Вам нужен свой генерал де Голль".
В отношении де Голля я с ним согласился.
На эту тему в последние годы столько говорено и писано, что я позволю себе не терзать читателей и возвратиться к воспоминаниям последних дней мая 1971 года.
После "большой прогулки" пришла пора возвращаться в "провинцию", на "двойку". По дороге мы заехали в 17-й квартал - резиденцию космонавтов, чтобы поздравить Алексея Леонова с днем рождения. Ему исполнилось 37 лет. Он был горд тем, что его назначили командиром "Союза-11" в предстоящем полете к ДОСу. "Мы войдем в эту заколдованную станцию", - заверил нас Леонов.
Поздравили Леонова нарзаном и пообещали выпить за его здоровье у себя дома что-либо покрепче: здесь, у космонавтов, был строгий сухой закон.
Оставив автографы на выпущенной по случаю дня рождения Леонова шутливой стенгазете, мы вышли погулять по саду. Здесь была особенно густая и уже по-летнему темная зелень. Цвели, испуская тонкий аромат, заросли кустарников, напоминавшие нашу акацию.
В тот вечер с особым наслаждением дышалось здешним воздухом, чем-то напоминавшим атмосферу среднерусских садов. У входа в гостиницу распустились настоящие розы. Розарий на месте верблюжьих колючек! Не только знаменитые апрельские тюльпаны росли в казахстанской степи.
По дороге домой мы снова рассуждали о том, как разрастался и благоустраивался полигон. Справа на выезде из города красовалась стальными кружевами телевизионная вышка. Слева от бетонки раскинулась распределительная подстанция с теснящими друг друга мачтами, трансформаторными будками, кажущаяся со стороны запутанным клубком проводов. В разных направлениях разбегались высоковольтные линии электропередач.
На холме третьего подъема перед традиционным КПП, учрежденным здесь еще в 1956 году, среди десятков малых антенных тарелок выросли две новые 32-метровые параболы. Это НИП-23 командно-измерительного комплекса.
Отсюда 30 километров до стартовых позиций H1. Направление на них легко определить по самому яркому зареву на горизонте. Там круглые сутки не затихает работа.
31 мая 1971 года, в понедельник, корабль "Союз-11" вернулся с заправочной станции и был установлен в вертикальный стенд. Ждали приезда космонавтов для примерочной "отсидки". Из гигиенических соображений вся конструкция стенда по требованию медиков была тщательно протерта спиртом.
- Что вы делаете? - обратился я к медикам. - От одного запаха у космонавтов голова пойдет кругом, а нам нужны их трезвые замечания по кораблю.
- Мы надеемся, что до их приезда вы и другие окружающие не упустят случая подышать парами медицинского спирта. Космонавтам уже не достанется, - отшучивались они.
Основной экипаж "отсидел" в корабле больше положенного часа. Было много вопросов и споров, но никаких серьезных доработок не требовалось. Для порядка двадцать минут посидел в корабле и запасной экипаж.

Глава 17. ЖАРКОЕ ЛЕТО 1971 ГОДА

В понедельник 31 мая 1971 года Бушуев позвонил мне на "двойку" по ВЧ-связи из Подлипок и рассказал, что Келдыш собирал у себя "узкий круг" членов экспертной комиссии по Н1-Л3. Келдыш заявил, что пора решать судьбу Н1-Л3.
Далее он перечислил уже известные замечания, которые при объективном подходе нам было трудно оспаривать. Келдыш был настроен, по словам Бушуева, очень мирно. Однако твердо заявил, что в принятом варианте считает экспедицию на Луну в 1973 году нереальной и предложил Мишину без конфликта с экспертной комиссией найти взаимоприемлемые решения, с которыми вместе можно выходить на ВПК, а потом и выше.
Мишин вел себя очень несдержанно и по каждому пункту возражал Келдышу: "Мы разложим все по полочкам и покажем, что все получается".
"Я вынужден был слушать и молчать, - говорил Бушуев, - чтобы не ставить своего шефа в глупое положение. Тебе с Феоктистовым повезло, что вы оказались на полигоне и не участвовали в этом спектакле".
Когда я рассказал Феоктистову о разговоре с Бушуевым, он так оценил ситуацию:
- Трудно договориться, когда с одной стороны сверхрешительность при отсутствии всякой осмотрительности, а с другой - осторожность при отсутствии права принимать решения.
- Ну, Константин Петрович, - возразил я, - насчет радикальных решений вы тоже мастер. С вашей подачи на "Восходе-2" отказались от скафандров, вы уговорили Королева на 200 миллиметров уменьшить диаметр спускаемого аппарата "Союза", так что теперь там надо сидеть скрючившись, как на "Восходе", а по весу мы не выиграли - пришлось класть свинец для балансировки. Вы же настолько зажали нас, управленцев, на Л3, что я потерял веру в надежность системы. В этом году мы отработаем агрегат стыковки "Союза" с ДОСом с внутренним переходом, а на Л3 до последнего времени в сводках по массе остается переход через открытый космос.
- Не будем посыпать раны солью, - предложил Феоктистов. - Л3 уже морально устарел. Опыт, который получим на ДОСе, очень поможет, и, думаю, нам нетрудно будет убедить высокое начальство в необходимости реконструкции Л3.
- Согласен. Сейчас главное - проникнуть в ДОС.
Прилетевший через день Мишин не счел нужным рассказывать нам об итогах обсуждения Н1-Л3 на экспертной комиссии у Келдыша.
Мишин выглядел бодро, хотя рассказал, что три дня провел в больнице, потом летал в Пермь по выборным делам как депутат Верховного Совета Российской Федерации.
С Мишиным прилетел Елисеев. После полета на "Союзе-10" он был назначен заместителем Трегуба по управлению полетами. Елисеев настаивал на введении в бортовую инструкцию для космонавтов четких указаний для ограничения времени работы СКД в процессе сближения на случай выхода за пределы, обозначенные на графике так называемой фазовой плоскости. На этом графике был изображен коридор разрешенных скоростей сближения в зависимости от дальностей между объектами. СКД включался для разгона или торможения, когда зигзаги на графике упирались в одну из стенок этого коридора.
График был рассчитан нашими теоретиками, и под него были отрегулированы приборы, управляющие сближением. Чтобы записать в инструкцию конкретную цифру, я вызвал по ВЧ-связи Раушенбаха и Легостаева. Они обещали подумать. Это было 2 июня. Утром 3 июня, видимо под давлением нашего главного теоретика по сближению Шмыглевского, они заявили, что "Игла" и блок управления сближением (БУС) разбираются лучше космонавта, сколько секунд надо работать двигателю в каждом конкретном случае.
Мы с Феоктистовым попытались убедить Елисеева. Но он упорно доказывал:
- Нельзя давать космонавту график с указанием предельных скоростей сближения и при этом не говорить, что он должен предпринимать при выходе параметров движения за эти пределы. Если он ничего не сделает, мы же будем потом обвинять экипаж в срыве сближения. Я хочу исключить обвинение экипажа в неправильных действиях на случай отказа БУСа на выключение двигателя.
Вмешался Башкин, обидевшийся за БУС.
- Но может быть отказ и на включение. На этот случай давать космонавту указания просто опасно. Башкина поддержал Феоктистов.
- Я понимаю, что теоретики не хотят возлагать на космонавта ответственность за принятие решения, ибо алгоритм может быть очень сложным и нельзя предусмотреть сочетания всех вводных, с которыми надо считаться.
Я соединил Елисеева с Легостаевым по ВЧ-связи и предложил им продолжить спор как двум "лучшим ученикам Раушенбаха".
После обеда в зале МИКа собралось многолюдное собрание, именовавшееся заседанием Госкомиссии. Обычно на такие предпусковые этапные заседания приходили до сотни участников и "болельщиков", в то время как формально действительных членов Госкомиссии, утвержденных решением ЦК, было не более десяти.
Открывая заседание, Керимов сказал, что он получил информацию о заседании Политбюро, на котором обсуждался вопрос о предстоящем полете "Союза-11".
- Министр Афанасьев сообщил мне, что на Политбюро были вызваны он, Келдыш, Смирнов и Бушуев. Они заверили, что все для обеспечения полета и стыковки предусмотрено, необходимые доработки подтверждены экспериментальными проверками, экипаж хорошо подготовлен и все будет в порядке. Леонид Ильич Брежнев просил еще раз все проверить, чтобы на этот раз задача стыковки и перехода была выполнена. Товарищ Брежнев просил передать, что это очень важно. Он нам всем доверяет и надеется, что мы выполним задачу. Афанасьев доложил Политбюро состав экипажей. Косыгин спросил, хорошо ли они все подготовлены. Смирнов заверил, что да, на заседании ВПК экипажи докладывали о своей готовности. Брежнев сообщил, что французское правительство обратилось с запросом: когда мы намерены осуществить пилотируемые полеты, - в связи с тем, что Франция собирается в ближайшие дни произвести ядерный взрыв в атмосфере. Посоветовавшись с товарищем Келдышем, Смирнов и Бушуев ответили, что взрыв не будет служить помехой, - так передал товарищ Афанасьев.
Шабаров вынужден был коротко доложить о всех итогах испытаний и не упустил случая упомянуть "пшик".
Доклад о ракете-носителе сделал заместитель Козлова Александр Солдатенков.
Проблемы безопасности на случай солнечных вспышек, а следовательно, и любой другой радиационной опасности - это сфера ответственности Евгения Воробьева. "Наверху" приняли решение, допускающее полет при ядерном взрыве, не спросив его. Он промолчал. Но подал голос Северин:
- Надо поручить космонавтам посмотреть, как выглядит ядерный взрыв из космоса.
- А зачем?
- Чтобы они сами решили, если начнется ядерная перестрелка, стоит ли возвращаться на Землю.
Эта импровизация вызвала общий смех.
Госкомиссия установила сроки вывоза на старт - 4 июня и пуска - 6 июня 1971 года.
До ужина оставался час, и я решил провести его в спокойном горизонтальном положении. Но зашел Михаил Самохин поделиться идеями по заселению новых гостиниц и финансированию нового строительства.
По дороге в столовую меня остановил сильно возбужденный Гай Северин.
- Мне позвонили с 17-й площадки. Врачи забраковали по какому-то признаку Кубасова, и принято решение заменить весь экипаж. Это значит, что я должен заменить все ложементы и медицинские пояса, подготовку костюмов и прочее, а корабль уже пристыкован к ракете-носителю и находится под обтекателем.
Я был ошарашен. Зашли в столовую. Шабаров спокойно ужинал.
- Знаешь новость о замене экипажа?
- Первый раз слышу.
- Неужели ваш шеф не счел нужным с вами посоветоваться по такому принципиальному вопросу? - удивился Северин.
Замена экипажа за двое суток до старта - такого не было еще ни в нашей, ни в американской практике. Опять мы проводим эксперимент "впервые в мире".
Сенсация начала бурно обсуждаться в столовой. Шабарова Мишин вызвал по телефону и приказал собрать руководство в МИКе на 23 часа.
- Приказ есть приказ, - сказал Шабаров и обратился к Феоктистову: - Центровку надо пересчитывать? Ведь веса космонавтов другие.
- Сейчас займемся. Раз такое дело, пойду искать своих теоретиков.
На вечернем совещании в МИКе Воробьев сказал, что у Кубасова рентген, сделанный утром при штатном медосмотре, показал затенение в правом легком. Величина затенения с куриное яйцо.
Первым возмутился Правецкий, предшественник Воробьева по руководству 3-м Главным управлением Минздрава.
- Как же это выясняется за двое суток до старта? Такой процесс не может развиться за неделю.
- Известно, что за космонавтами следит служба медицинского контроля ВВС, это вы у них спросите, - ответил Воробьев.
- После того как они проглядели язву у Беляева, я ничему не удивляюсь, - продолжал возмущаться Правецкий. - Вы знаете, что у Беляева были кровотечения, но он два года уклонялся от обследования, боялся, что его отчислят из отряда космонавтов. В наше время в Москве дать космонавту умереть в госпитале от кровотечения - это ведь не так просто! Бригада хирургов во главе с Вишневским не могла его спасти. Вот чего стоят заявления профанов от медицины о постоянном контроле.
- Ну, сейчас не о Беляеве идет разговор, - примирительно сказал Воробьев.
На полуночном совещании договорились, что независимо от "затенения в легких" ракета-носитель с космическим кораблем в 6 утра будет вывезена на стартовую позицию. Необходимые доработки и замены будем производить на старте через люк. Это единственно возможное решение.
Объем работ Семенов, Северин и глава всех слесарей и монтажников Константин Горбатенко оценили в четыре-пять часов. Работы начнутся сразу после установки ракеты-носителя. Но замена экипажа - это прерогатива Госкомиссии.
Утром, проводив ракетный поезд на стартовую позицию, собралась Госкомиссия.
Открывая в 7 часов утра столь необычное заседание, Керимов сказал:
- Нам сообщили врачи, что Кубасова нельзя допускать к полету. Для всех нас это полная неожиданность. Только вчера доложили Политбюро состав экипажа, получили добро - и вдруг такой конфуз. Пусть Евгений Иванович Воробьев доложит, как это стало возможным.
- Космонавты проходили штатный предполетный медосмотр. Во время рентгена у Кубасова заметили затенение. Сделали послойную рентгенографию. Установили, что инфильтрат находится на глубине девяти сантиметров величиной с пятак. Процесс оценили как острый и активный.
- Как же так, - возмутился Керимов, - космонавты находятся под постоянным наблюдением. Это ведь не желудочное расстройство. Где вы были раньше?
- Им делали рентген последний раз в феврале. Все было в порядке, и все это время Кубасов чувствовал себя хорошо.
- Насколько я смыслю в медицине, это острый туберкулезный процесс. Неужели не могли ничего заподозрить по анализу крови?
- В крови теперь обнаружили повышенное содержание эозинофилов, другие показатели нормальные.
- Это все слова, а есть ли письменное медицинское заключение? Кто его подписал?
Воробьев заверил, что бумага есть.
Керимов обратился к Каманину:
- Какие будут предложения, Николай Петрович?
- Мы считаем, что в основной экипаж вместо инженера-испытателя Кубасова следует включить инженера-испытателя Волкова. Леонов уже был в космосе, даже выходил в открытый космос. Волков уже летал на "Союзе". Такой инженер справится с задачей.
Неожиданным для всех было возражение Мишина.
- Мы возражаем. Я советовался с нашими товарищами. У нас есть подписанный с ВВС документ, что в подобных случаях надо менять тройками - весь экипаж. Дублирующая тройка прошла подготовку с хорошей оценкой. Новая несработавшаяся тройка будет хуже дублирующей. Мы категорически настаиваем на замене всей тройки.
Главный инженер ВВС - заместитель Главкома ВВС Пономарев поддержал Мишина, а не Каманина. Остальные не стали вмешиваться в спор, исходя из принципа "какая мне разница, кто полетит".
Госкомиссия постановила заменить весь экипаж - всю тройку. Каманину поручили объявить решение экипажу.
Башкин, который участвовал в обучении космонавтов и принимал у них экзамены, переживал замену экипажа как личную трагедию.
- Мы вместе со своими товарищами столько времени потратили на основной экипаж, что были совершенно за него спокойны. А на дублирующий у нас просто времени не хватало. Да и они сами не верили, что полетят. В нашей истории такого не было, чтобы меняли состав, утвержденный ВПК. Да, честно говоря, я почему-то очень уверен был в Кубасове, он прекрасно разбирается в наших делах. И вдруг так подвел своим инфильтратом.
- Товарищ председатель, - подал голос Шабаров, - мне, Северину и Феоктистову надо быть на старте для доработок корабля под новый экипаж, а мы еще не брились и не завтракали - разрешите отбыть!
- Предложение технического руководства принято. Заседание закрываю, - объявил Керимов.
Мы спешно разъехались на утренний туалет и завтрак, не подозревая, что приняли решение, разделившее экипажи - на живых и мертвых.
Предстоял трудный день. Хорошо бы после душа и завтрака часок поспать. По московскому времени только 7 часов утра. Но не получилось: сладко проспал не более 10 минут. Разбудил телефон. Дежурная по ВЧ-связи сообщает: "Вас срочно вызывают из Подлипок Бушуев и Иннелаур. Поспешите, у меня уже большая очередь".
Пока шел на ВЧ, прокручивал варианты возможных неприятностей, которые могут сообщить из Подлипок. Скорее всего при испытаниях в КИСе следующего корабля, № 33, обнаружили нечто, требующее внесения изменений в корабль № 32, который уже стоит на старте. Этого нам еще не хватало!
Оказалось все гораздо веселее. Иннелаур передал, что сегодня в ночь закончили заводские испытания космического корабля № 33 с одним замечанием по системе ДРС. Замечания "отписали", и машину отключают. А вызвали меня, чтобы предупредить.
- В 7 часов по московскому времени к вам вылетает министр, - сказал Бушуев. - Вчера мы с ним были на Политбюро. С министром летит Царев, он знает подробности. Но могу сказать, что обстановка была спокойная, доброжелательная. Мы здесь еще раз с Вильницким и Сыромятниковым просмотрели все материалы по испытаниям стыковочного агрегата и решили, что если вы при подготовке ничего не сломаете, то все должно получиться.
Я сообщил Бушуеву решение Госкомиссии о замене экипажа. Он возмутился:
- Как же вы там решаете не посоветовавшись с Москвой? Мы Политбюро доложили, что летит экипаж Леонова. Заверили, как хорошо они подготовлены, а вы из-за одного Кубасова всех заменили. В какое положение поставили Афанасьева, Смирнова и Устинова? Теперь они должны срочно передокладывать. Через три часа министр будет у вас, он спасибо не скажет. Тебя я вызвал к телефону, чтобы успокоить. Вильницкий и Сыромятников совершенно уверены в надежности стыковочного агрегата. Но подготовься: Афанасьев волнуется и будет тебя допрашивать по деталям.
Для подготовки я ушел в МИК, предварительно вызвав туда отдыхавших стыковщиков.
С Евгением Бобровым и Борисом Чижиковым пытаемся снова проиграть возможные неприятности на последних миллиметрах стягивания. Они оба меня успокаивают.
С семьей Чижиковых мы жили вместе на вилле Франка в Бляйхероде в 1946 году. Двое моих сыновей и трехлетний Боря Чижиков составляли "детский сад" виллы Франка, которому я и Семен Чижиков почти не уделяли внимания. Только по воскресеньям выезжали на прогулки-пикники в лесистые окрестности, которыми так богата Тюрингия.
Теперь 28-летний инженер Борис Чижиков доказывает:
- Мы очень внимательно следили, чтобы не сомневаться в герметичности стыка. Боялись, что по недогляду контровочная проволока, кусок экранно-вакуумной тепловой изоляции или еще какая-нибудь тряпка после надевания обтекателя попадет на поверхность шпангоута. Монтажники 444-го цеха и сам Горбатенко были очень внимательны. На одни очистительные протирки выписали 16 литров спирта!
- Успокоили вы меня, 16 литров для стыковочного агрегата - это неплохо. Чего доброго закачается.
- Все будет в порядке!
Днем на стартовой позиции шли генеральные испытания ракеты-носителя. Погода стояла отличная. Недавно прошли дожди при необычном для этого времени года холодном ветре. Как и полагается, старожилы Тюратама уверяли, что не помнят такого приятного начала июня.
На стартовую площадку приехал Афанасьев. Керимов уже доложил ему о принятых решениях. Огромного роста Афанасьев, прохаживаясь по площадке, наклонялся, чтобы слушать успокоительные объяснения о нормальном ходе подготовки.
Прилетевший с Афанасьевым Александр Царев рассказал подробности вчерашних московских событий. Вызов на Политбюро Келдыша, Смирнова, Афанасьева и Мишина по поводу предстоящего полета был неожиданным. Мишин был на полигоне, и Афанасьев получил разрешение вместо него взять с собой Бушуева.
Бушуев с утра был у министра, которому докладывал предложения о предстоящих переговорах с американцами. Из министерства Бушуев уехал до того, как последовал вызов на Политбюро. Он увез с собой документы и плакаты, где были расписаны программа полета и новый стыковочный агрегат.
- Найти Бушуева и срочно вернуть, - приказал министр.
Ни на работе, ни дома, ни у Бориса Петрова в Академии наук, куда он собирался, Бушуева не нашли.
Время идет, надо ехать в Кремль, а нет ни плакатов, ни документов для доклада.
Афанасьев приехал в Кремль к Смирнову, объяснил ситуацию. Смирнов принимает необычное решение: звонит министру внутренних дел Щелокову.
- Помоги найти и немедленно доставить в Кремль Константина Бушуева.
Афанасьев и Смирнов без Бушуева явились к указанному часу в приемную Брежнева. К счастью, Политбюро, обсуждая предыдущий вопрос, нарушило регламент минут на тридцать, что спасло положение. Щелоков дал команду всем постам ГАИ в Москве найти машину Бушуева. Ее задержали на Ярославском шоссе между ВДНХ и кольцевой дорогой. Бушуев был доставлен в Кремль за пять минут до приглашения на заседание Политбюро.
Доклад о предстоящем пуске сделал Афанасьев. Андрей Кириленко задал вопрос о том, насколько уверены в подготовке экипажа. Подгорный спросил, почему решили причаливание выполнять вручную, а не доверили его автомату. Брежнев сам ответил:
- Это ведь очень сложное дело. У нас часто и на земле не все получается. Здесь товарищи правильно распределили обязанности. Тем более командира корабля Леонова мы помним. Он мужественно вел себя при выходе в космос, и у него тогда с Беляевым получилась необычная посадка. Так, кажется?
- Совершенно верно, Леонид Ильич, - подтвердил Афанасьев. - Отказала автоматическая система, и космонавты воспользовались ручным управлением.
- А что скажет Мстислав Всеволодович? - обратился Брежнев к Келдышу.
- Я не подписывал письма в ЦК о продолжении работ и документов о пуске, пока сам не разобрался в причинах предыдущей неудачи. Я поручил квалифицированным ученым проверить надежность мероприятий. За это время проделана большая работа по повышению надежности стыковки. Я считаю, что сделано все разумное, что предлагалось, и стыковка будет обеспечена.
Я спросил Царева, выступал ли Бушуев на этом Политбюро.
Царев сказал, что когда Бушуев после Политбюро зашел, чтобы перевести дух, к нему в кабинет в соседний корпус, где находился аппарат ВПК, вид у него был неважный.
- Он был настолько напуган неожиданным захватом ГАИ и доставкой в Кремль, что даже не запомнил, кто был на заседании Политбюро. И совершенно забыл, какие он давал заверения после выступления Келдыша.
Генеральные испытания закончились без замечаний. Прямо со стартовой позиции, не успев пообедать, мы с Шабаровым поехали на 17-ю площадку - в резиденцию космонавтов. На "парадную" Госкомиссию не положено опаздывать. В саду встретили Мишина.
- Ох, какой же тяжелый был у меня разговор с Леоновым и Колодиным! - сказал он нам. - Леонов обвинил меня в том, что я якобы сознательно не пожелал заменить Кубасова Волыновым, чтобы еще раз протащить в космос Волкова. Колодин сказал, что он так и чувствовал до последнего дня, что его в космос не пустят под любым предлогом. Колодин говорит: "Я у них - белая ворона. Они все летчики, а я ракетчик".
На Госкомиссии я оказался рядом с Колодиным. Он сидел с низко опущенной головой, нервно сжимал в кулаки и разжимал пальцы, на лице играли желваки. Нервничал не только он. Оба экипажа чувствовали себя неважно. Первый был потрясен отстранением от полета, второй - внезапным изменением судьбы. После полета второму экипажу предстояло подниматься по мраморной лестнице Кремлевского Дворца под фанфары, музыку Глинки, получать Звезды Героев. Но радости на их лицах не было.
Судьбу шестерых человек изменил рентгеновский снимок, которого перед прежними полетами вообще не делали!
Госкомиссия при свете юпитеров и вспышках блицев прошла за 20 минут. Добровольский заверил, что экипаж готов и задачу выполнит. Леонов вместо заверений махнул рукой - жаль, что так получилось.
Когда стали расходиться, я оказался рядом с Валерием Кубасовым. Он с виноватой улыбкой как бы просил прощения:
- А ведь я просто чуть простудился. Через неделю все пройдет и ничего на рентгене не будет.
Его никто не утешал. Но прав был он, а не врачи. И по сей день Кубасов жив и здоров. Никакого острого туберкулезного процесса у него так и не было.
Когда вернулись на "двойку", ко мне зашел, чтобы отвести душу, Правецкий. Мы с ним засиделись допоздна, прикончив случайно уцелевшие полбутылки коньяка. Он замечательный рассказчик. Правецкий был свидетелем и участником более 60 наземных и подземных ядерных испытаний. Он восторженно отзывался о Завенягине, Малышеве, Курчатове, Сахарове, Харитоне. "Мы опасаемся за жизнь нескольких космонавтов, а на Семипалатинском полигоне опасались за жизнь и здоровье тысяч испытателей. Один случай с трехмегатонной бомбой чего стоит! Самолет с этой бомбой взлетел для испытания эффективности высотного взрыва до касания земли. Летчик сдрейфил. Бомбу не сбросил. На второй заход не пошел. Что делать? Курчатов взял всю ответственность на себя, всех успокоил и доказал, что при посадке с бомбой ничего не случится. Посадка прошла благополучно. Но что мы все пережили, пока не увезли бомбу с аэродрома, передать трудно. Впрочем, такие стрессы не проходят бесследно. Я уверен, что в смертельных инфарктах Малышева и Курчатова есть доля и того происшествия".
5-го утром, пока не наступила дневная жара, сотни людей шагали по бетонке с "двойки" на "первую". По призыву политотдела полигона на митинг шли не только военные испытатели. В людском потоке было много гражданских, в том числе и женщин, приехавших мотопоездом с "десятки".
На стартовой площадке всех приходящих встречало оцепление, чтобы распределить по периметру людей, оставив свободным каре на середине нулевой отметки.
Замполит первого управления открыл митинг. Первым выступил Владимир Ярополов - ведущий военный испытатель:
- Наш нелегкий труд мало кому известен. Здесь, на стартовой площадке, мы передаем корабль вам, - сказал он, обращаясь к стоявшему навытяжку экипажу. - Мы уверены, что вы почувствуете ответственность, ибо за каждым вашим действием будут следить миллионы людей на Земле.
Затем выступили сержант воинской части и от промышленности - Армен Мнацаканян.
Когда очередь дошла до ответного выступления Добровольского, было заметно, что он сильно волнуется. Действительно, таких массовых проводов в космос еще ни разу не было. Митинги ограничивались обычно составом непосредственных участников подготовки ракеты-носителя и космического корабля. А тут собралось на глаз не менее трех тысяч людей.
- Когда я ехал сюда, я приготовил речь, - сказал Добровольский. - Но теперь, увидев ваши улыбки и теплые глаза, я просто скажу вам: дорогие товарищи и друзья, огромное спасибо за самоотверженный труд. Мы не пожалеем сил, сделаем все, чтобы выполнить задачу.
Экипаж совершил традиционный круг почета по каре и другой - вокруг ракеты.
Люди расходились с митинга не спеша, в праздничном, приподнятом настроении.
- Давайте и мы отметим хорошую погоду, - предложил Шабаров. Мы спустились со стартовой площадки к стоявшему в тени деревьев обелиску в честь запуска первого спутника Земли.
Я, Шабаров, Семенов и Горбатенко сфотографировались у этого исторического обелиска, на котором выбиты слова: "Здесь гением советского человека начался дерзновенный штурм космоса /1957г./" Эта фотография помещена в третьей книге 15 моих мемуаров.
Это были последние часы суток, когда можно было расслабиться и жить не по расписанию. Назавтра, 6 июня, в 3 часа утра по московскому времени подъем, в 5 часов - предпусковая Госкомиссия, разрешающая посадку экипажа в космический корабль, и в 7 часов 57 минут - старт.
На 4-м витке надо провести первую коррекцию для подгонки орбиты корабля к орбите ДОСа по результатам первых измерений. В 16 часов комиссия должна вылететь в Евпаторию. По ЗАСу я предупредил находящихся в Евпатории Агаджанова и Трегуба, что у нас все в порядке, что им надо готовиться к встрече большой толпы гостей.
На площадке перед посадкой в космический корабль Георгий Добровольский, командир корабля, четко произнес рапорт председателю Госкомиссии Керимову. Владислав Волков был подвижным, веселым. Виктор Пацаев держался очень скованно.
На пуск приехали Афанасьев и прилетевший накануне маршал Крылов. Оба спустились в бункер. Все операции прошли четко, спокойно, без осечек.
"Пошла, родимая!" - сказал кто-то, врубившийся в доклады телеметристов о нормальном запуске третьей ступени - блока "И".
Наш Ил-18 вылетел из Тюратама в Крым только в 17 часов. Полюбоваться панорамой Кавказа на этот раз не удалось: проспали. Очухались, только когда долетели до Крыма и пошли на посадку в Саки. Впрочем, в самолете спали все, ведь рабочий день начался в 3 часа утра.
Забросив чемоданчики в гостиницу, все прилетевшие, не заходя в гостеприимно ожидавшую столовую, пошли в зал управления.
- Оба объекта, - докладывал Агаджанов, - ушли из зоны связи на глухие витки. На обоих "бортах" все нормально. Экипажу разрешили отдых. По заключению медиков, лучше всех адаптировался к невесомости Волков. Зона связи первого суточного витка начнется утром в 7 часов 25 минут на Камчатке и закончится в Уссурийске в 7 часов 48 минут. Если повезет, в конце зоны связи мы должны получить из Уссурийска доклад по циркуляру о начале этапа причаливания. По расчетам баллистиков условия для сближения получались после коррекции орбит идеальные. В 7 часов 25 минут дальность должна быть не более двух километров при скорости сближения до пяти метров в секунду. Всех прилетевших ГОГУ приглашает поужинать, выспаться и в 6 утра встретиться здесь. Примем доклад о ночных витках.
В 6 часов утра небольшой зал начал быстро заполняться. Через раскрытые окна с моря вливался освежающий ветерок. Для работ в зале управления кроме главной пятерки ГОГУ: Агаджанова, Трегуба, Чертока, Раушенбаха, Елисеева - требовалось еще человек пять представителей групп анализа, КИКа, службы связи, телеметрии и медицины. Набилось же в зал более полусотни человек.
В 7 часов 26 минут Елисеев начал вызовы:
- Я - "Заря". "Янтарь", как слышите? На связь! Ответ последовал немедленно.
- Говорит "Янтарь". У нас все в порядке. Работаем по программе. Прошел радиозахват. Идет автоматическое сближение. На 7 часов 27 минут дальность 4, скорость 14.
- Вас поняли. Все нормально, продолжайте доклады.
- В 7 часов 31 минуту СКД работал 10 секунд, дальность 2 и 3; скорость 8.
Доклады, судя по голосу, ведет не командир корабля Добровольский, а Волков. Его возбуждение не может приглушить многократная ретрансляция и усиление, пока слова доходят до динамиков в зале. Напряжение передается всем нам.
- Скорость уменьшается. В ВСК видим светящуюся яркую точку. Дальность 1400, скорость 4...
- 7 часов 37 минут, дальность 700, скорость 2,5. Отвернулись - видим только Землю. Снова есть захват!...
- По данным телеметрии НИП-13, - объявляет другой голос, - прошел режим причаливания - зафиксирована дальность 300, скорость 2.
В зале не просто тишина, а нарастающее напряжение. Пауза, наступившая по громкой связи, пугает. Может быть, все в порядке, но ведь информацию из космоса сейчас принимает только Уссурийск и наземными каналами, известными только связистам КИКа, ретранслирует нам. Что стоит какому-нибудь не ведающему, что творит, экскаватору оборвать тонкую нить длиной в 8000 километров?!
- "Янтарь", я - "Заря", не слышу вас.
Секунды тишины обрывает задорный голос Волкова:
- Дальность 300, скорость 2. Отлично наблюдаю станцию в ВСК. Идет выравнивание по крену. Очень хорошо виден конус и ловушка. Выравнивание по крену закончилось - дальность 105, скорость 0,7. Включаем ручное причаливание.
- "Янтари", на малом расстоянии внимательно осмотрите стыковочный узел, - дает указание Елисеев.
- Вас поняли. Дальность 50. Скорость 0,28. Работают сопла ДПО. Визуально приемный конус чистый. Очень хорошо видно... Дальность 20, скорость 0,2. Корабль ведет себя устойчиво. Идем на стыковку!
И в это время заканчивается зона связи. Как в известном анекдоте, "опять эта проклятая неопределенность!"
- Связь на следующем витке в 8 часов 56 минут.
Ох, как тянется время! Между сеансами связи даже некурящие выходят из здания на воздух, на перекур, снимающий нервное напряжение. Стянутся космический корабль с орбитальной станцией или опять останутся какие-нибудь миллиметры зазора? В зал уже набилось до сотни остро переживающих участников.
Каждый является не зрителем и болельщиком, а участником события, несущим частицу ответственности. Эта частица в общей цепи может оказаться роковой. Каждый из сотни ожидающих сейчас беспомощен. Никто не может ничем помочь. Только ожидание.
Тишину нарушает характерный фон "Зари". Не дожидаясь выхода на связь из космоса, Елисеев вызывает:
- "Янтари", я - "Заря", на связь!
Нет ответа. Вызов повторяется несколько раз.
- Есть телевидение! - раздается возглас Брацлавца. - Стыковка прошла! Картинка отличная.
- "Янтари", пятый раз вызываю. Почему молчите?
- "Заря", докладываем: стыковка прошла без колебаний, стягивание закончилось. Режим выполнен! Проверяем герметичность стыка. Выравниваем давление. Дальше работаем по программе. Открываем люк из спускаемого аппарата в бытовой отсек. Переходим в бытовой отсек. У нас все нормально.
Зал зашумел. Кто-то вздумал хлопнуть в ладоши, но его чуть не придушили.
- Не спеши, пока не перейдут в ДОС, а то сглазим.
- Докладывает группа анализа по стыковке. Все прошло по программе. Стягивание закрепили крюки корабля. Ответные крюки ДОСа не работали. Режим полностью закончен. Сейчас начался 796-й виток ДОСа, или 19-й виток корабля, третий суточный. По программе должно быть закончено выравнивание давлений, позволяющее открыть переходной люк. Переход в ДОС только с разрешения Земли.
- Внимание! Тише! Начинаем сеанс связи! - кричит Агаджанов. И тут же, не дожидаясь вызова Елисеева, раздается веселый голос Волкова:
- "Заря"! У нас все нормально. Мы сидим пока еще в спускаемом аппарате. Все давления в норме. Сравниваем по таблице. Замечаний у нас нет. Разрешите открыть переходной люк из спускаемого аппарата в бытовой отсек.
Елисеев оборачивается к нам. Трегуб ищет кого-то в толпе. Потом принимает решение сам и кивает головой.
- Открытие люка разрешаем!
- "Заря"! В 10.32.30 выдали команду открыть переходной люк. Погас транспарант "Закрыт". Если не откроется, ломиком поможем.
- "Янтари", все идет отлично. Вы молодцы. Не волнуйтесь. Работайте спокойно.
- "Заря"! Режим открытия выполнен. Но транспарант не горит. Видимо, не дотянули до концевика. Ждать не будем. "Янтарь-3" помахал рукой и "пошел" туда!
Опять пауза. Тишина. Мы чувствуем, что там, в космосе, сейчас первый человек вплывет в первый ДОС. Он в "Салюте"!
Волков не упустил случая поострить:
- Пролетаем 5-й этаж, все в порядке!
- "Янтари", внимание! У вас сейчас будет разговор с "первым", - это уже вмешалась Москва. Там тоже напряженно ждали и решили, не считаясь со сложностью обстановки, в самый напряженный момент перехода врубиться для связи экипажа с Брежневым.
- "Заря", подождите. "Третий" - в "Салюте". Не мешайте пока... "Заря", "третий" вернулся. В "Салюте" сильный запах. Надевает маску, пойдет опять.
Афанасьев ведет разговор с Москвой. Пытается отложить связь с "первым" на следующий виток.
Вмешивается Мишин:
- Хватит самодеятельности! Все разговоры и указания на "борт" - только через меня.
Теперь уже в состыкованном виде "Салют" - "Союз" уходят из зоны связи.
В 12 часов 2 минуты пошел четвертый суточный виток. За это время доложили в ЦК, что стыковка прошла нормально. Москве даже показали без передачи в эфир телевизионную картинку: у входа в ДОС экипаж читает доклад Центральному Комитету КПСС. Наконец космонавты оторвались от заранее заготовленной бумаги и доложили:
- На секунды в "Салют" заскочить можно. Как открыли люк, глянули, показалось, что конца этой станции нет. После нашей тесноты такие просторы!
- "Янтари", включите в "Салюте" регенераторы. Связь кончается. Ждем вас на следующем витке в "Салюте". Здесь сейчас все радуемся так же, как и вы. Поздравляем!
Тишина в зале сменяется невообразимым шумом. Мишин требует от медиков заключения о запахах. Какая опасность для космонавтов? Но что они могут сказать, не понюхав?
Правецкий рекомендует:
- Включите регенераторы! Принюхаются - и все будет нормально.
Нервничает Илья Лавров. Он ведет системы жизнедеятельности в ЦКБЭМ. Запах - это по его части. Он успокаивает.
- Василий Павлович! Не надо сейчас никаких указаний. Когда вы в новую квартиру входите, всегда незнакомый запах! А еще раскажу анекдот времен гражданской войны. Зимой с мороза в набитый до отказа мешочниками вагон втискивается интеллигент. Потянул воздух, качнулся и, зажав нос, выскочил обратно - дышать нечем! Следом входит рабочий: "Ну, мужики, каких газов напустили. Пойду искать другой вагон". Влез с мешком крестьянин, вдохнул: "Тяпло!" - и полез на верхнюю полку.
- Внимание, 13 часов 35 минут. Начинаем сеанс связи пятого суточного витка.
Раньше чем установилась связь по "Заре", мы впервые увидели четко на экране телевизора Волкова и Пацаева. Впервые космонавты в ДОСе. Они оживленно о чем-то переговаривались. Тут уж сдержаться невозможно. Грохнул гром аплодисментов.
- Они услышали нашу овацию!
В самом деле, оба посмотрели в камеру, на нас, и помахали руками.
- Подышали и принюхались, - прокомментировал Лавров. Свершилось! Есть настоящая пилотируемая орбитальная станция!
- "Янтари", я - "Заря"! Госкомиссия и ГОГУ вас от всей души поздравляют. Вы - первые земляне на долговременной орбитальной станции. Разрешаем пообедать, отдохнуть и завтра с утра пораньше начнем работу по программе.
Через час Госкомиссия не очень внимательно заслушала доклады медиков и службы анализа систем обеспечения жизнедеятельности. Никаких замечаний, требующих вмешательства "земли", не отмечалось.
После 3 часов дня зал управления опустел. Начали "гудеть" столовые, а затем и гостиницы. Ведомственные, корпоративные, служебные, фирменные барьеры были сметены праздничным настроением. Люди разбились на группы "по интересам". Наиболее активные отправились на пляж с масками и сетками для ловли крабов. Другие, добыв транспорт, отправились в Евпаторию. Но большинство к вечеру "полегло" - уснуло в своих номерах.
Я собрал компанию, чтобы удалиться в сторону моря на прогулку. Уговорил Рязанского, Богомолова, Мнацаканяна и Правецкого.
- Только условие, - потребовал я, - сегодня об "Игле" и "Контакте" никаких споров.
На выходе с территории городка встретили Бабакина. Он возглавлял команду "марсиан".
- У нас через час сеанс связи с "Марсом-3". Рязанский заколебался:
- Я, пожалуй, останусь. Хочу посмотреть, как пройдет связь с "Марсом".
- Что нового открыли по дороге к Марсу?
- Одно открытие уже можем зарегистрировать, - ответил Бабакин. - Еще во времена Королева было доказано, что для любого космического аппарата масса научной аппаратуры не должна превышать пяти килограммов. Это была "мировая" константа. Вроде скорости в 300 000 километров в секунду, которую не способно превысить ни одно материальное тело. И вот мы превысили массу науки почти вдвое. Поэтому баллистики уверяют, что в Марс не попадем.
- Приоритет по величине отступления от мировой константы массы за нами. Мы на ДОСе установили тяжелый инфракрасный телескоп почти в 100 килограммов, - ответил я.
- Так Бог вас наказал. Крышка телескопа не открылась. Не нарушайте заветы.
Красный диск солнца опустился в море. У горизонта слепящую бликами дорожку пересекал теплоход. Прозрачный воздух был напоен неповторимыми ароматами крымского побережья.
- Никакие регенераторы с ароматическими присадками не способны воспроизвести свежесть воздуха, который господь Бог сотворил для Крыма, - произнес я чью-то давно услышанную банальность.
- Да, пожалуй, и в будущих космических поселениях человечество не создаст модели Черноморского побережья, - согласился Правецкий.
- А знаете, - сказал Богомолов, - вот в такие редкие для нашего бытия часы мне очень жаль, что с нами нет Сергея Павловича. Представьте себе, что бы он чувствовал сейчас, находясь здесь, любуясь восхитительным закатом и сознавая, что орбитальная станция, о которой он мечтал, делает очередной виток, к Марсу летит автоматическая межпланетная станция, а новости обо всем этом передаются из Москвы на Дальний Восток через спутник связи "Молния". И все это было задумано и начиналось им. Никто, кроме него, не смел на меня кричать: "Наглый мальчишка!" Может быть, поэтому мне его так не хватает.
Следующий день был деловым и хлопотливым. На Госкомиссии Мишин предложил оставить в Евпатории на НИП-16 небольшую группу специалистов во главе с Трегубом и Елисеевым для управления полетом и контроля за выполнением программы. Остальным - уточнить документацию и утром вылететь "к постоянному месту работы". Кто потребуется по ходу дела, будет при необходимости вызван, благо обмен оперативной информацией налажен. Государственная комиссия вернется сюда за день до посадки.
Мы улетели из Крыма, договорившись, что экипаж Добровольского должен установить новый рекорд продолжительности пребывания в космосе. Предварительно была установлена и дата посадки - 30 июня. В этом случае предыдущий рекорд, установленный Николаевым и Севастьяновым, перекрывался на пять суток.
- До посадки "Союза" нам необходимо провести пуск Н1№6Л, - напомнил Мишин на неформальном сборе Госкомиссии.
- Да, эта задача, должен тебе сказать, пожалуй, не проще, - как-то грустно сказал министр. - Только вернемся - и надо снова собираться не в Евпаторию, а в Тюратам.
Повернувшись к своему референту Владимиру Ходакову, министр продолжал:
- Сразу, как прилетим, подготовь список, кого и когда собрать на Госкомиссию. Наверное, вначале соберемся у меня, а потом уже созовем предпусковую комиссию на полигоне. Я советовался с Дорофеевым и Моисеевым. Они построили график с расчетом пуска Н1№6 27 июня.
В течение первой недели пилотируемого полета первого ДОСа в космосе экипаж был занят знакомством со станцией.
- Судя по переговорам с "землей", ребята пока разбираются с проблемой "куда мы попали?", - докладывали из Евпатории.
Для наземных служб и ГОГУ освоение техники управления и оперативной обработки информации, поступающей с ДОСа, также было новым делом. Недоразумения, замечания по инструкциям, ошибки в обработке телеметрии появлялись каждый день.
Воспользовавшись тем, что в перерыве между пусками и посадками большинство руководящих деятелей оказались в Москве, Келдыш собрал 15 июня президиум Академии наук для обсуждения проблем фундаментальных научных исследований в космическом пространстве.
- Вот уже девять дней в космосе находится первая полноценная орбитальная станция. На ней работает экипаж из трех человек. Это, безусловно, большое достижение нашей космонавтики. Однако, если рассмотреть, какими фундаментальными исследованиями этот полет обогатит науку, то, откровенно говоря, похвастаться нам нечем. Я попросил некоторых наших ведущих ученых дать свои предложения по основным направлениям исследований в связи с возможностями, которые появляются благодаря орбитальным станциям. Эти материалы были собраны в ИКИ. Я прошу директора ИКИ Георгия Ивановича Петрова доложить нам основные результаты.
Петров доложил, что ученые-астрофизики хотят иметь на орбитальных станциях комплекс научной аппаратуры на первом этапе массой 2,6 тонны, а на втором этапе - еще и параболическую антенну диаметром 20 метров.
- Для исследования природных рессурсов Земли просят зарезервировать 5,6 тонны, в том числе 0,4 тонны для спектрозонального фотографирования. Итого, по нашим расчетам, общий вес научного оборудования составит около 10 тонн, - закончил Петров.
- А позвольте узнать, в каком году эти тонны будут овеществлены в виде аппаратуры и приборов, пригодных для безотказной работы в космосе? - спросил Келдыш.
- Тут у нас разногласия, но пока раньше 1973 года никто ничего не обещает.
Главный инженер Института космических исследований (ИКИ) Ходарев и академик Вернов постарались детализировать многотонную концепцию Петрова.
Я спросил, когда мы можем получить не "живые" приборы для установки на "борт", а хотя бы габаритно-установочные чертежи и основные требования к системам ориентации и стабилизации.
- Сначала вы нам скажите, какие возмущения будут возникать от "бегающих" внутри станции космонавтов?
- Если космонавты будут вам мешать, мы можем их убрать в корабль и на время научных сеансов отстыковать его от станции.
- А кто же будет налаживать аппаратуру и наблюдать?
- Для этого включите в состав экипажа одного ученого-исследователя с риском, что он там может остаться в одиночестве надолго.
Дискуссия приобретала отнюдь не академический характер.
Келдыш принял доложенные программы за основу и поручил Петрову в месячный срок конкретные предложения согласовать с ЦКБЭМ.
16 июня в космосе произошло серьезное ЧП. Утром меня неожиданно вызвал Мишин. У него уже находились Бушуев, Феоктистов, Семенов и прилетевший из Евпатории Трегуб.
- Елисеев только что сообщил по ВЧ-связи, что на ДОСе пожар. Экипаж готовится к аварийной посадке. Надо сообщить Каманину, чтобы срочно привели в готовность службы поиска и спасения. Трегубу с баллистиками необходимо разобраться, на каком витке кораблю отделиться от ДОСа, чтобы посадка была гарантирована на нашей территории.
- Я как чувствовал, - обратился Мишин к Трегубу, - нельзя тебе было улетать из Евпатории. Там Елисеев один, может запаниковать. Сейчас дам команду Хвастунову срочно готовить самолет для вылета в Саки.
- Со всеми переездами перелет займет пять часов. За это время, может, и посадка пройдет. Лучше быть здесь - на связи, - сказал я.
Трегуб занялся переговорами по ВЧ-связи, и постепенно обстановка стала проясняться.
16 июня на станции появился запах горелой изоляции и дымок, выходивший из пульта управления научной аппаратурой (ПУНА).
- У нас на борту "завеса", - передал на Землю Волков.
По коду "завеса" обозначала не то дым, не то пожар. На Земле забыли о коде и начали переспрашивать, какая такая "завеса". Переговоры с Землей вел не командир экипажа, а Волков. Он не выдержал и, выругавшись, открытым текстом сказал:
- Пожар у нас! Сейчас уходим в корабль.
Далее он сказал, что они не могут найти инструкцию для срочной эвакуации и спуска и попросил, чтобы Земля им продиктовала, что и в какой последовательности надо делать.
В Подлипках удалось наладить дублирование переговоров между экипажем ДОСа и НИП-16.
- Сообщите данные для срочной расстыковки, - очень взволнованно требовал Волков.
Ответ Земли был после долгих поисков таким:
- Порядок действий на случай срочного ухода читайте на страницах 110-120, там описаны действия по переходу в спускаемый аппарат. После перехода расконсервировать корабль по инструкции на 7К-Т, страницы 98,а и 98,б. Расстыковка штатная. Подготовьте страницы 133-136. Посадка только по указанию Земли. Не торопитесь. Пульт выключен - и дым должен прекратиться. Если будете покидать станцию, то поглотитель вредных примесей оставьте включенным. Примите таблетки от головной боли. По данным телеметрии, СО2 и О2 в норме. Решение о переходе и расстыковке принимает командир.
Добровольский понял, что пора брать на себя связь с Землей:
- "Заря", я - "Янтарь". Приняли решение не торопиться. ПУНА выключен. Пока будем дежурить по двое, один будет отдыхать. Не волнуйтесь, у нас настроение работать дальше.
- "Янтарь-1", я - "Заря". Мы проанализировали состояние бортовых систем и считаем, что принятые меры гарантируют нормальную работу. Надеемся, что вы продолжите работу по штатной программе. Запахи пройдут. На 17 июня рекомендуем вам день отдыха, потом входите в режим. Учтите, что после ухода из зоны НИПов вас хорошо слышит корабль "Академик Сергей Королев".
Из дальнейших переговоров мы поняли, что Добровольский и Пацаев "приглушили" эмоции Волкова и отправили его отдыхать. Через пару витков "Академик Сергей Королев" передал, что на "борту" все в порядке. "Янтари-1 и -3" поужинали, а "Янтарь-2" отдыхает. Когда все немного успокоились, Мишин собрал всех переживавших неожиданное ЧП и дал указание Трегубу вернуться в Евпаторию на НИП-16 для наведения порядка. Мне и Раушенбаху - вылететь туда же с необходимыми специалистами через пять дней. Сам Мишин планировал вылететь с министром на полигон 20 июня для подготовки и пуска Н1№ 6Л.
- Пуск назначен на 27 июня. Сутки затратим на анализ замечаний. Значит, к вам в Евпаторию мы с министром прилетим 29 июня. Если там у них больше пожаров не будет, готовьте все материалы для штатной посадки на 30 июня.
Переполох под кодом "завеса" прошел по всем "этажам" нашей иерархии, вплоть до председателя ВПК.
Последующие успокоительные доклады из Евпаторийского центра управления и из космоса облегчили положение Мозжорина. Ему было дано поручение подготовить текст сообщения ТАСС о происшествии на орбитальной станции и в связи с этим о благополучном, но преждевременном возвращении экипажа. Теперь надобность в таком сообщении ТАСС отпала и можно было спокойно визировать стандартные сообщения о полете станции, работе космонавтов и их хорошем самочувствии.
20 июня Мишин, захватив с собой Охапкина, Симакина, полный "комплект" представителей служб и предприятий, участников подготовки и пуска Н1, улетел на полигон.
После отлета экспедиции во главе с Мишиным наступило короткое затишье. Я решил им воспользоваться, чтобы сократить "долги", накопившиеся в переписке по перспективным работам.
Вечером из первого отдела дежурная принесла груду почты. Я начал с разбора директивных документов и писем смежников. Изучение документов и переадресовка поручений продвигались быстро, пока я не обнаружил запись выступления Устинова по поводу создания орбитальных станций.
Четыре листочка я так и не засекретил в установленном порядке, а переложил в папку с несекретными документами. Поэтому эта записка у меня сохранилась. Она датирована 4 сентября 1970 года. Устинов ведет разговор с руководителями ЦКБЭМ в Подлипках после посещения ЗИХа на Филях.
Перечитывая эти записи спустя 28 лет, я пришел к мысли, что современные достижения в программах орбитальных станций, в том числе "Мира", а в будущем и международной станции, во многом являются следствием твердой позиции, занятой Устиновым в 1970-м и последующих годах. Между тем Устинов имел основание не только не поддержать, а даже прикрыть нашу инициативу.
В самом деле, люди, ответственные за провал программы H1-Л3, вместо того, чтобы сосредоточить все силы на спасении этой программы, выступили с предложением создать ДОСы.
Считаю, что лучше поздно, чем никогда, для объективной оценки роли Устинова в истории появления орбитальных станций привести с сокращениями его высказывания.
"Путь, на который мы ступили по созданию ДОСов, абсолютно правильный. В ваших предложениях заключено многое для того, что необходимо, чтобы поднять космическую программу в целом. Я с самого начала смотрел на это предложение не как на временное спасение, а как на самостоятельное важнейшее направление. Долговременные орбитальные станции я оцениваю теперь еще выше, чем я о них думал раньше.
Все ваши высказывания, заботы, тревоги, предложения убедили меня, что мы ступили на правильный путь. В этом я глубочайшим образом убежден. Однако хотел бы предостеречь от слишком быстрых и экстравагантных выводов. Может быть, в смысле тактики и политики вы иногда допускаете неправильные действия и ломитесь в открытую дверь. Сейчас важны не словопрения, а выполнение той грандиозной задачи, которую вы взяли на себя.
Первый и второй ДОСы - это не совсем то, что хотелось бы. Я понимаю, что за такое время сделать большее просто невозможно. Но я в уныние не прихожу. Обратите внимание на третий, четвертый и готовьтесь очень серьезно к пятому и шестому ДОСам. Это должны быть до блеска отработанные системы. Ни в коем случае не следует сейчас заниматься противопоставлением систем. На данном этапе это ни к чему хорошему не приведет. Надо наметить последовательность реализации технических решений и жестко ее придерживаться, вводя поправки по мере набора опыта. В творческом отношении вам трудно помочь. Если вы сами видите в ДОСах работу на многие годы, а не очередную "времянку", то покажите это. Если подавляющее большинство задач решают ДОСы, то можно отодвинуть "Алмаз" и провести ревизию наших программ. Это естественный ход событий. Однако надо выслушать и другую сторону и определиться без излишних эмоций.
В ЦК есть большая неудовлетворенность общим ходом работ по космическим программам. Есть упреки в многотемности. Надо рассмотреть все темы и, может быть, подвергнуть ревизии прежние мысли и решения.
Мы все бодро, весело, с энтузиазмом в 1969 году взялись за работу с обещаниями запустить первую станцию в 1970 году. До партийного съезда. Съезд на квартал или более отодвинулся, и настало некоторое охлаждение и в вашей работе. Это не совсем красиво выглядит.
Надо, чтобы орбитальная станция начала летать как можно скорее! Полеты нам покажут слабые места, помогут внести необходимые поправки. У вас колоссальный объем работы поистине творческой - по существу вы решаете задачу всей перспективы развития орбитальных станций. Предстоит борьба направлений - по роли человека на орбитальной станции. Человеку надо дать возможность использовать свой разум. Он должен уметь выходить из любого тяжелого положения. Вы должны показать, что все задачи "Алмаза" берете на себя и решаете их на более высоком уровне.
Получив нашу поддержку, вы сделали поистине революционный шаг в создании орбитальных станций. В то же время вы теряете перспективу по программе Н1-Л3. Неудачи по Н1досадны, но они не должны вас угнетать. Подумайте, как ускорить работы по Н1-Л3, используя опыт работы по ДОСу.
Нет ли возможности послать на Луну экспедицию из двух человек? Опыт работ по ДОСу показывает, что у наших коллективов огромные резервы. Готовить экипажи для орбитальных станций надо с таким расчетом, чтобы иметь грамотных космических штурманов, разведчиков, исследователей. Вы должны не противопоставлять возможности человека автомату, а максимально использовать преимущества того и другого. Действующие ныне программы околоземного космоса: "Алмаз", ДОС, "Союз 7К-Т", "Союз 7К-С", "Янтарь" и другие - должны быть пересмотрены для экономии сил и средств путем их сближения, взаимного дополнения, исключения дублирования.
В перспективе вашей целью должно быть создание унифицированного многоцелевого орбитального комплекса для военных, народнохозяйственных, научных и политических задач в околоземном космосе. Уже сейчас вы должны думать о том, что ДОСы будут модулями будущего МОКа. Для МОКа нужна Н1. До сих пор в ЦК нет никаких ваших предложений по перспективе Н1, кроме старого проекта с высадкой одного человека на поверхность Луны. Это вызывает в ЦК глубочайшее беспокойство. Нет у вас такого творческого кулака по Н1, какой вы собрали по ДОСам. Может быть, подумать и создать какой-нибудь филиал, который будет заниматься только перспективой использования Н1? Нет у вас и настоящей борьбы за РТ-2, за место этой системы в общей концепции стратегических ракетных сил. Вы по-настоящему за это не деретесь. До сих пор эти ракеты на боевое дежурство не поставлены. Это вина вашей организации. Мы в ЦК не чувствуем воли главного конструктора Мишина в решении таких важнейших вопросов.
Посмотрите, с какой страстью Челомей и Янгель отстаивают свои концепции по боевым ракетам и доводят их до реализации. По поводу РТ-2 нам предстоит особый разговор".
В тот вечер, отложив так и не засекреченные листы с записью выступления Устинова, я начал редактировать основные положения по программе создания унифицированного многоцелевого орбитального комплекса. В этот материал были включены интересные идеи, разрабатывавшиеся и в моих отделах.
Многие из них расходились с директивными предложениями проектных отделов. Надо было проводить жесткую линию на унификацию служебных систем транспортных кораблей и различных модулей. Я подготовил записку с перечнем предложений по унификации следующего:
системы управления движением и навигации особенно чувствительных элементов, солнечных и звездных датчиков;
системы силовой гироскопической стабилизации;
агрегатов систем обеспечения жизнедеятельности;
аппаратуры систем терморегулирования;
аппаратуры систем единого энергопитания;
агрегатов и автоматики причаливания, стыковки и шлюзования;
радиосистем управления сближением;
радиотелеметрических систем для контроля всех служебных систем;
комплексированной радиосистемы передачи, приема и обработки информации, в том числе командной, речевой, телевизионной и контроля орбит;
бортовых цифровых вычислительных машин, устройств связи и преобразования аналоговой информации в цифровую;
корректирующих тормозных двигательных установок с их арматурой.
Можно ли в принципе унифицировать КТДУ для объектов самых различных масс и времени существования? По этому поводу у меня был разговор с Исаевым в неслужебное время.
Приняв приглашение Исаева, в один из выходных дней вместо похода на байдарках мы с Катей поехали в Пирогово посмотреть, как живут наши многочисленные знакомые садоводы. Может быть, и мы перейдем на оседлый вид отдыха. Исаев, не скрывая авторской гордости, показывал нам свой садовый домик. Площадь домика по тогдашним законам была ограничена 25 квадратными метрами. Чтобы обойти это ограничение, он сам спроектировал домик, стены которого были наклонены наружу так, что внутренний объем был намного больше директивного. Но площадь фундамента не превышала разрешенной.
Жена Исаева Алевтина Дмитриевна, активная участница байдарочных походов, доказывала, что владение садиком на берегу замечательного водохранилища вполне можно совместить с прогулками на байдарке. "Мы с Алевтиной, - рассказывал Исаев, - поженились после байдарочных походов, которые устраивали наши туристы. Но когда появилась на свет дочь Катя, поняли, что солнце, воздух и вода нужны не только по праздникам. И вот обзавелись этим "бунгало". Если вам удастся выхлопотать здесь шесть соток, этого с лихвой хватит, чтобы по нагрузке заменить многодневные водные походы".
В тот день мы посетили "садоводов" Чижикова, Райкова, Мельникова, Степана - все в один голос уговаривали бросить "рай в шалаше" на Пяловском водохранилище и стать "землевладельцем". Все они с гордостью демонстрировали на своих участках молодые яблони, кусты смородины, всходы редиски.
"А насчет унификации КТДУ, - сказал Исаев, когда мы уже собрались прощаться, - так я здесь не вижу проблем. Надо только, чтобы ваши проектанты не зазнавались, и мы всегда договоримся".
Мои поздние занятия в тот вечер прервали Раушенбах и Чижиков.
- Пора домой собираться, - сказал Чижиков. - Мы к тебе явились напрашиваться в пассажиры. Сегодня мы оба без машин.
Я взглянул на часы. Действительно, пора. Сгреб в папку все секретные материалы и позвонил в первый отдел.
- А у нас в Пирогове вчера ЧП произошло. Я с утра хотел к тебе зайти, но вместо этого попал в цех и закрутился, - сказал Чижиков.
- Что случилось?
- Алексея Исаева прямо с садового участка скорая помощь увезла в больницу.
- Он совсем недавно приобрел чешский мотоцикл "Ява". Неужели разбился?
- Нет, совсем не то. Вроде бы сильные боли в сердце.
- Это хуже. Ждите. Сейчас выясним.
По "кремлевке" я набрал номер Исаева. Ответил его первый заместитель - Владислав Николаевич Богомолов. Он тоже был владельцем садового участка в Пирогове. Богомолов подтвердил, что у Исаева начались сильные боли в области сердца. Вызвали скорую из Мытищ. В мытищинской больнице поставили диагноз - инфаркт. Соответственно строгий постельный режим на спине, капельница, уколы. Он, Богомолов, немедленно сообщил об этой беде в министерство. Там возмутились: "Какие еще Мытищи? Немедленно в "кремлевку"!" Из "кремлевки" примчалась в Мытищи карета скорой помощи с требованием выдать больного. Мытищинские врачи возражали. Перевозить в таком состоянии, по их мнению, было рискованно.
Кремлевские медики, осмотрев Исаева, якобы сказали, что никакой опасности нет и это вовсе не инфаркт, а боли от межреберной невралгии. Исаева забрали в "кремлевку". Что у него: инфаркт или невралгия - пока сказать он, Богомолов, не может.
А я-то собирался пригласить Алексея Исаева составить компанию - полететь в Евпаторию на посадку экипажа Добровольского.
Мечтал уговорить его после посадки перебраться в Коктебель и провести там денек, вспомнив предвоенные соревнования по крокету и прогулки на Карадаг.
Чижикову я напомнил:
- Помнишь, как славно мы порезвились с Исаевым в Коктебеле - тому уже 31 год! Золотые были денечки. Коктебель совсем близко, а попасть туда, видно, больше не судьба.
Что теперь делать? Ехать домой невозможно. По "кремлевке" позвонил Евгению Воробьеву. Несмотря на поздний час он оказался на месте.
- Я попытаюсь узнать. Но имейте в виду, что в "кремлевке" не любят, когда мы вмешиваемся.
Через пять минут Воробьев позвонил.
- Удалось узнать, что положение серьезное. Конечно, мне сказали, что делают все возможное и наша помощь им не нужна.
25 июня 1971 года Алексей Исаев умер. Коллектив КБ Химмаш был потрясен. Исаев пользовался не только авторитетом руководителя, но и искренней любовью коллектива, которая редко достается начальнику от подчиненных. Редко какой космический аппарат обходился без корректирующих орбиту двигателей Исаева. Ракеты ПВО и ПРО, ракеты, установленные на подводных лодках, летали на двигателях Исаева.
У Исаева было немного завистников и не было врагов. Я знал его 35 лет. Все это время казалось, что не только его мозг, но и сердце было охвачено пламенем инженерного творения. Он относился к тому редкому типу творца-руководителя, который, явившись утром на работу, мог собрать коллег и сказать:
- Все, что мы с вами вчера придумали, нужно выбросить в корзину и забыть. Мы "пустили струю".
Исаев не боялся объявлять о собственных ошибках, смело опровергал устоявшиеся мнения. Его поведение иногда вызывало возмущение в министерствах, когда срывались сроки, потому что Исаев требовал "выбросить" большой производственный задел как ненужную шелуху. Простота, доступность, бескорыстность выделяли его из среды равных по общественному положению.
Мишин позвонил мне с полигона.
- Завтра у нас пуск. Прилететь на похороны Алексея не успею. Как старый товарищ и представитель нашей организации помоги исаевцам.
Организовать помощь в похоронах было нетрудно. Председателем комиссии по похоронам был назначен первый заместитель министра Тюлин.
Он объяснил:
- Для похорон есть только один день. 27-го июня пуск Н1. 30-го июня посадка экипажа "Союза-11". За сутки все руководители, в том числе и фирмы Исаева, должны вылететь в Евпаторию. Значит, хоронить можно только 28-го. В ЦК договорились - даны указания похоронить на Новодевичьем кладбище. Надо быстро выбрать место. Мне передали, что родственники настаивают на старой территории Новодевичьего. Там очень трудно найти место. Но все команды даны. Вы в городе подготовьте к прощанию Дворец культуры. Впрочем, все сами понимаете. Министерство все расходы берет на себя. Не забудьте о транспорте. Если не хватит своих автобусов, нанимайте городские. Помогите Богомолову, если будут проблемы. Я приеду к вам с самого утра прямо во дворец.
Пуск Н1 №6Л вклинился в наше ритуальное расписание траурным салютом.
Старт состоялся в ночь с 26 на 27 июня 1971 года в 2 часа 15 минут 52 секунды по московскому времени. С вечера установили с полигоном связь по ВЧ, но организовать оперативную передачу телеметрических параметров не удалось. Информацию о том, что приосходило после старта, мы получали в виде не очень внятных устных докладов из бункера, а потом из вычислительного центра полигона, в котором производилась оперативная обработка информации телеметрических систем.
Все 30 двигателей первой ступени вышли на режим. Ракета нормально взлетела. Через пять секунд после старта телеметристы начали репортаж: "Тангаж, рыскание в норме, угол по вращению увеличивается".
С первых секунд ракета начала закручиваться вокруг продольной оси. После 14 секунд полета угол по каналу вращения превысил восемь градусов. Гироплатформа выдала команду АВД - аварийное выключение двигателей. Команда не прошла. Она была заблокирована до 50-й секунды. Эту блокировку ввели после аварии № 5Л для безопасности стартовых сооружений. К 50-й секунде ракета закрутилась на 60 градусов. Как только блокировка была снята, выключились сразу все тридцать двигателей первой ступени. Ракета упала в 20 километрах. Если бы не страховочная блокировка команды АВД, ракета упала бы всего в километре от старта. Взрывной волной, эквивалентной 500 тоннам тротила, были бы вторично разрушены стартовые сооружения,
В 1948 году при испытаниях ракет Р1 в Капустином Яре Пилюгин осмелился заявить на Госкомиссии, что аварии дают нам опыт, которого мы не получаем при нормальных пусках. Вспомнив об этом, Бармин с горьким удовлетворением сказал, обращаясь к Пилюгину и ко мне на одном из заседаний аварийной комиссии: "Вы экспериментально подтвердили выполнение моего требования о падении неисправной ракеты на безопасном от старта расстоянии".
Какие силы закрутили ракету? Казалось, ответ лежал на поверхности: ложная команда системы управления по каналу вращения. Эта версия в подобных случаях высказывается как наиболее вероятная.
В эту тяжелейшую бессонную ночь даже я поддался гипнозу самого простого объяснения - отказ в цепи передачи команд по каналу вращения. Но более вероятная версия - перепутаны полярности выдачи команды.
- Было же у нас такое на первом "Союзе". Могли перепутать и на ракете, - так высказывались участники ночного бдения в Подлипках, не имея достоверной информации с полигона.
Сторонники перепутанной полярности пытались вычислить угловую скорость закрутки. Вместо отрицательной обратной связи в автомате стабилизации в этом случае действует положительная. На отклонения по углу вращения автомат реагирует не парирующим моментом управляющих вращенем сопел, а добавляет, усиливает момент на вращение.
К 10 утра по докладам с полигона версии о виновности системы управления, в том числе и о вероятности перепутывания полярности, были отвергнуты. По ВЧ-связи Георгий Дегтяренко объяснил, что система управления честно боролась за жизнь ракеты. С первых секунд полета сопла управляющих двигателей, пытаясь остановить вращение, вскоре дошли до упора, а закрутка продолжалась. Возмущающий момент, непонятно откуда появившийся, относительно продольной оси был намного больше момента управляющих сопел.
Днем не было передышки от звонков из аппарата ЦК, ВПК, разных министерств и смежных организаций, уверенных в том, что тайна гибели ракеты Н1 уже раскрыта, но мы умышленно темним и что-то скрываем. Одним из первых, кто в этот день высказал подтвердившуюся впоследствии версию, был Хитрик.
- Пользуясь докладами наших товарищей с полигона, мы попытались на своей модели воспроизвести процесс. Система управления так себя поведет только в том случае, если по вращению действует возмущающий момент, который в пять раз превышает записанный вами в исходных данных. Я об этом уже доложил Пилюгину, а он - Мишину. Советую, пока они не прилетели, мобилизовать всех аэро- и газодинамиков: пусть ищут, откуда такое возмущение может появиться, если на первом пуске мы на тех же секундах его не имели.
Все, что я успел сделать в этот суматошный и тяжелый день, - это передать сомнения Хитрика руководителю отдела аэродинамики Владимиру Рощину.
- Такой большой ошибки мы допустить не могли, - сказал он. - Может быть, при доработках донной части изуродовали конструкцию. Передайте Хитрику: пусть ищет у себя.
Увы, все оказалось гораздо сложнее. Выяснилось это после длительных исследований и трудоемких экспериментальных работ.
Только поздно вечером дома я смог предаться воспоминаниям об Исаеве. Мы с женой перебирали эпизоды встреч с ним начиная с 1935 года на Филях, в Химках, в Коктебеле, на Урале, в Подлипках, совместные прогулки по Ленинграду, "детский крик на лужайках" в Пирогове, "пули в лоб" по случаю успехов и ошибок.
Даниил Храбровицкий - автор сценария кинофильма "Укрощение огня" - был потрясен моим звонком с сообщением о смерти Исаева.
- Его рассказы, его увлеченность, реальная помощь с пусками ракет обогатили фильм гораздо больше, чем я предполагал, - сказал Храбровицкий. - Только после знакомства с Исаевым, несмотря на ваши возражения, я отправил Башкирцева на строительство Магнитогорска. Эпизод с черной икрой в холодном бараке не я придумал. Об этом рассказал Исаев.
В день похорон ритуал прощания начался по уже установившейся процедуре во Дворце культуры. Однако вскоре у входа во дворец выросла такая многотысячная толпа, что стало ясно: пропустить всех через дворец невозможно. Комиссия приняла необычное решение - вынести гроб на центральную площадь Калининграда. Сотрудники КБ Исаева очень организованно перестроили ранее расписанный протокол.
Исаев лежал в открытом гробу на центральной площади города под жарким июньским солнцем. Ко многим десяткам венков от организаций добавились живые цветы, которые бережно клали у гроба сотни прощавшихся. Золотая медаль Героя Социалистического Труда, четыре ордена Ленина, почетные знаки лауреата Ленинской и Государственной премий, орден Октябрьской революции и множество медалей сверкали на красных подушечках. Я никогда не видел живого Исаева, украшенного всеми этими правительственными наградами.
В тот день "Правда" вышла с некрологом и портретом Исаева. После некролога Королева в 1966 году это было второе посмертное рассекречивание.
"Алексей Михайлович Исаев был среди первых творцов ракетных двигателей и руководителем конструкторского коллектива, создавшего целую серию двигателей для ракетной и космической техники.
Созданные под руководством A.M. Исаева двигатели были установлены на пилотируемых космических кораблях "Восток", "Восход", "Союз" и автоматических межпланетных станциях... Алексей Михайлович являлся одним из конструкторов самолета, на котором 15 мая 1942 года был совершен первый в мире полет с применением реактивного двигателя. С 1944 года A.M. Исаев возглавлял ведущую конструкторскую организацию по двигателестроению..."
Под некрологом стояли подписи Брежнева, Подгорного, Косыгина, других членов Политбюро, министров, а также Табакова, Тюлина, Глушко, Грушина, Люлька и Кузнецова. Непонятно, почему в ЦК осмелились поставить под некрологом подпись Грушина - разработчика ракет ПВО и ПРО - и не решились опубликовать фамилии главных потребителей исаевских двигателей - Макеева и Мишина.
Траурный митинг открыл Тюлин. Его речь повторила текст некролога, помещенного в "Правде".
Перед моим выступлением мне передали записку: "О работах для Макеева и боевых не упоминать".
Я не смог найти заранее подготовленного текста своего выступления, поэтому говорил "без бумажки". Потом мне сказали, что речь была "от души". Запомнил только слова, что "Исаев был настоящим человеком и великим инженером".
Макеев был лишен права в своей прощальной речи обмолвиться о решающей роли Исаева в созданных им, Макеевым, стратегических ракетах для подводных лодок. Он вышел из затруднения, сделав упор на человеческих качествах Исаева.
На Новодевичьем кладбище по установившейся традиции состоялся второй траурный митинг. Выступали более кратко другие ораторы. Не всем удалось бросить в могилу горсть земли. На старой территории Новодевичьего при скоплении тысяч провожавших это было совсем не просто.
С профессиональной сноровкой могильщики, засыпав могилу, воздвигли холм из венков и живых цветов.
С Катей, у которой здесь были десятки знакомых, договорились, если потеряем друг друга в кладбищенском многолюдье, встретиться на автостоянке. Мне надо было пройти к могилам Богуславского и Воскресенского. Для меня это было внутренней потребностью. Сегодня здесь к двум моим настоящим товарищам добавился третий, может быть, самый близкий.
В 1945 году компанию офицеров, живших на вилле Маргарет, за лихость в автомобильном слаломе по извилистым дорогам Тюрингии Исаев прозвал "гусарами". В число "гусаров" входили Богуславский и Воскресенский. "Гусары" были душой нашего офицерского общества, когда вечерами мы собирались у камина в просторном холле виллы Франка. В число наших гостей входили соскучившиеся по интеллигентному обществу офицеры расквартированной в Бляйхероде 25-й гвардейской дивизии. Здесь, в Германии, наше общество, составленное из "профсоюзных", или "цивильных", офицеров, чем-то притягивало настоящих офицеров, украшенных боевыми орденами и медалями.
- Вы здесь заняты важной работой, а мы - бездельники. Вы твердо знаете, что будете делать, когда вернетесь домой. А мы отвоевали больше четырех лет, случайно остались живы и теперь оказались без дела. Боевая гвардейская дивизия, оказавшись в комфортных условиях без войны, обречена на разложение, - говорили они.
Как-то само собой получилось, что в "эскадрон" наших "гусар" вошел боевой офицер "гвардии капитан Олег". В Тюрингию он дошел от Сталинграда вместе с боевой подругой Мирой - гвардии капитаном медицинской службы. Миру мы тоже включили в свою компанию. Для встреч "у камина" у нас находился душистый "Киршликер" и закупленные в центральном берлинском военторге драгоценные по тем временам пачки советских папирос "Казбек". Мы часами слушали рассказы перебивавших друг друга Олега, Миры, их друзей о буднях войны. Олег иногда обрывал Миру:
- Не надо об этом.
Чтобы отвлечь нас от страшных рассказов, он под гитару исполнял песни на слова собственного сочинения. Олег был поэтом и редактором дивизионной многотиражки. Поэзия Олега доставляла политотделу дивизии много хлопот, а ему самому мешала в получении более высоких чинов. Мира поясняла:
- Его стихи политработники считали демобилизующими, упадническими. Он не упоминал ни партию, ни Сталина.
В последних числах августа 1945 года я с Пилюгиным, Воскресенским и Чижиковым три дня был в отлучке. Вернувшись, вечером мы устроили прием "у камина" с участием всех "гусар". Олег под гитару исполнял новые песни.
Исаев с Мирой незаметно покинули наше общество. Воскресенский по этому поводу сказал Олегу:
- Берегись, как бы мы не отбили у тебя красавицу-жену. Чего доброго, увезем в Москву.
- Не боюсь. На фронтах не отбили. А в Москву мы с ней вернемся раньше вас. Получен приказ. Наша дивизия передислоцируется временно в район Виттенберга, а оттуда - на родину.
Когда все разошлись, Исаев, раскуривая на сон грядущий любимый "Беломор", признался:
- Ты знаешь, Мира была сама не своя. Признаюсь, мы с ней распили почти целую бутылку корна. Но это не помогло. Сегодня утром ей приказали дать заключение о здоровье и отсутствии вшей у солдата, приговоренного военным трибуналом к расстрелу за изнасилование немки. Солдат - казах, прошел войну от Сталинграда до Берлина вместе с двумя братьями. Оба брата погибли уже в Германии. Он не успел отомстить за братьев в боях: наступил мир. Тогда он специально отлучился из части, пошел в лес, там встретил двух гулявших женщин. Хотел обеих убить. Но одна убежала. Вторую он убивать не стал, якобы пытался изнасиловать. Муж пострадавшей оказался коммерческим директором нашего института "Рабе". Он прибежал ко мне. Я тут же позвонил военному коменданту города. Солдата быстро вычислили, арестовали. Он сам все рассказал следователю. Приказ маршала Жукова требует самых суровых наказаний за мародерство, грабежи мирных жителей и насилия над женщинами. Военный трибунал оперативно вынес смертный приговор, чтобы другим неповадно было. Военный комендант объявил о приговоре бургомистру города. Ко мне примчался муж вместе с пострадавшей женой. Они просили сохранить жизнь русскому солдату.
Я был потрясен и суровым приговором, и неожиданным поведением немцев, - продолжал Исаев. - Позвонил командиру дивизии. Тот ответил, что суд действовал в строгом соответствии с приказом Жукова. Отменить приговор невозможно. За несколько часов до расстрела потребовалось медицинское заключение. Такой порядок. Вот мы с Мирой друг друга успокаивали. Она переживает смерть этого солдата тяжелее, чем тысяч других во время войны. Мира очень просила, если мы окажемся в ближайшее время в Москве, найти для Олега такую работу, чтобы он не спился. Здесь его пока держит воинская дисциплина. Если демобилизуют, он себя не найдет.
Исаева мы проводили из Бляйхероде 10 сентября 1945 года. Через неделю из Берлина он улетел в Москву и в Германию больше не возвращался.
А через две недели я с двумя "гусарами" совершил автопутешествие в Виттенберг. Мы отыскали Миру и Олега. Они не распаковывали чемоданы, готовясь к погрузке в эшелон, который отправлялся на родину. Я записал возможный адрес Миры в Москве. Только весной 1947 года мы с женой смогли собрать гостей на улице Короленко. В нашу тесную коммунальную квартиру втиснулись Мира с Олегом и два "гусара": Богуславский с женой Еленой и Воскресенский с будущей женой, тоже Еленой. Исаев на эту встречу не приехал.
В модном по тем временам шерстяном костюме Мира очень выигрывала по сравнению с тем, какой я ее помнил в форме гвардии капитана медицинской службы времен 1945 года. Олег в старом, с чужого плеча пиджаке без орденов имел какой-то жалкий вид. Он жадно пил, не приноравливаясь к тостам, и почти не прикасался к закускам, которые Катя старательно подкладывала ему на тарелку.
- А почему не было Исаева? - спросила меня Мира перед уходом.
- Я его приглашал, но он без жены Татьяны приехать не захотел, а она больна, - ответил я.
После возвращения из Германии в семейной жизни Исаева был трагический период. Татьяна начала пить. Лечение не помогало. Через несколько лет страсть к алкоголю закончилась летальным исходом. Исаев выдержал - товарищи и работа его спасли. Но это было уже после 1947 года.
Возвращаюсь к воспоминаниям о дне похорон Исаева.
У могилы Воскресенского ко мне подошла незнакомая женщина.
- Не узнаешь?
Я вгляделся в немолодое, чем-то неуловимо знакомое лицо под копной пышных седых волос и признался, что не узнаю.
- Я Мира, забыл? После объятий я спросил:
- А где Олег?
- Олега уже давно нет. Он так и не осилил мирную жизнь. Я кандидат наук. Интересная работа, здесь рядом, на Пироговской. Двое детей. Скучать времени нет. Увидела некролог в газете и пришла проститься с Исаевым. Я запомнила его благородным рыцарем, хотя тогда он и не имел ни одного ордена.
- Он действительно был благородный рыцарь. Но в отличие от Дон Кихота обладал талантом инженера и совершал настоящие подвиги. С ветряными мельницами он не сражался. Но над фантастическими проектами работал, не теряя здравого смысла.
Мира открыла сумочку, вынула и передала мне конверт.
- Что это?
- Потом увидишь.
- Идем к машине, там ждет Катя, поедем на поминки.
- Нет. Скоро все разойдутся, я хочу побыть здесь одна.
Только дома я открыл конверт. В нем была фотография лета 1945 года: я и Олег Бедарев. Оба в военной форме. На листочке папиросной бумаги напечатаны пронзительные стихи. Он исполнял их под гитару на нашей последней встрече "у камина".
Желтые, грустные рощи и поле.
Мечется ветер, как птица в неволе.
В вихре осеннем кружатся листы -
Мертвые знаки былой красоты.
Ветер безжалостно рвет их и гонит,
Ветер играет, хохочет и стонет...
В стоне том горечь несказанных слов,
В стоне - страданье несбывшихся снов.
Боль неизведанной чудной мечты...
В вихре осеннем кружатся листы.
Жизнь отшумела... И где-то во мгле
Прахом истлевшим прижмутся к земле.
Жизненной правде - молитве внемля,
С миром прими их, родная земля.
Утром следующего дня, 29 июня 1971 года, с Керимовым и группой сотрудников Исаева, задержавшихся на похороны, мы прилетели в Евпаторию.
Здесь уже все было подготовлено к сеансам расстыковки, последующей ориентации корабля, торможению и посадке.
Министр Афанасьев и Мишин должны были прилететь с полигона. Однако авария Н1 №6Л еще не получила объяснения и улетать в Евпаторию они сочли невозможным.
Трегуб доложил Госкомиссии, что экипаж, пробыв в космосе 23 суток, установил рекорд. Проведены эксперименты с военным оптическим визиром-дальномером ОД-4, системой наблюдения в ультрафиолетовом диапазоне "Орион" и секретным радиолокатором "Свинец". Осуществлены фотографирование Земли, спектрографирование горизонта, эксперименты по интенсивности потока гамма-квантов и методике ручной ориентации станции. Предварительно очень насыщенную программу научных, военных, медицинских и технических экспериментов следует считать выполненной. Окончательное заключение будет сделано после обработки материалов, которые космонавты доставят на Землю.
Последние два дня экипаж занимался консервацией орбитальной станции, упаковкой материалов, расконсервацией и подготовкой космического корабля.
Команда на расстыковку должна была быть выдана 29 июня в 21 час 25 минут. После отделения от станции два витка отводятся для подготовки к спуску. Экипаж проведет ручную ориентацию вне нашей зоны видимости и передаст управление гироприборам. Команда на включение цикла спуска будет подана с НИП-16, в резерве дежурит НИП-15. Включение СКТДУ на торможение пройдет в 1 час 47 минут уже 30 июня.
Воробьев подтвердил, что по заключению врачей состояние космонавтов в последние дни хорошее. На традиционном ночном сборе в тесном зале управления НИП-16 не ожидалось никаких сенсаций. Все команды на "борт" проходили без сбоев. Экипаж докладывал о выполнении всех операций вовремя, не вызывая раздражения Земли. Все шло спокойно и по расписанию. Морские корабельные пункты приняли информацию с пролетавшего над ними космического корабля и оперативно доложили, что двигатель на торможение сработал в расчетное время и был выключен от интегратора. Командно-измерительный комплекс и ГОГУ накопили хороший опыт по контролю за объектом на посадочном витке.
После выключения двигателя космический корабль ушел из зоны связи с кораблями, находящимися в Атлантике. Над Африкой проходило разделение - бытовой и приборно-агрегатный отсек отстреливались от спускаемого аппарата. СА не имел радиотелеметрической системы. О происходящем после разделения мы надеялись услышать в устном докладе космонавтов до входа в атмосферу, пока горячая плазма не перекроет щелевую антенну системы "Заря". Для регистрации процессов в спускаемом аппарате был установлен многоканальный самописец "Мир". После гибели Комарова два Олега: Сулимов и Комиссаров - и их товарищи по институту измерений усовершенствовали этот автономный регистратор, усилив его теплозащиту и механическую прочность.
- Мы просили Добровольского все время вести репортаж, как только СА войдет в нашу зону связи, а он молчит, - пожаловался Елисеев. - Странно, что молчит Волков. В последних сеансах он был очень многословным.
- Когда вы спускались с Шаталовым, - подтвердил я, - мы убедились в эффективности щелевой антенны. Репортаж Шаталова заменял нам телеметрию.
- Перед расстыковкой у них не загорался транспорант о закрытии люка между спускаемым аппаратом и бытовым отсеком. Волков явно нервничал, но быстро сообразил и наклеил лейкопластырь под концевой выключатель, фиксирующий прижатие люка. Тогда они не пожалели слов на репортаж, - сказал Трегуб.
- Они все же молодцы, - заступился я. - Первый экипаж долговременной орбитальной станции. Выдержали внеплановый полет и для начала, прямо скажем, очень насыщенную программу выполнили.
По громкой связи прошел доклад:
- Служба контроля космического пространства ведет спускаемый аппарат по прогнозу.
Наконец пришло долгожданное сообщение:
- Служба генерала Кутасина докладывает: самолеты засекли спускаемый аппарат. Идет спуск на парашюте. По прогнозу перелет километров десять, не более, относительно расчетной точки. К месту посадки вылетают вертолеты.
Минут через двацать мы стали нервничать. Никаких докладов из района посадки больше не поступало.
Офицер, находившийся на связи с поисково-спасательной службой, чувствовал себя виноватым. На него обрушился шквал упреков, но он ничего не мог ответить.
Председатель Госкомиссии Керимов обязан был первым доложить в Москву - Смирнову и Устинову о благополучном окончании экспедиции. Но он оказался отрезанным от связи с районом посадки.
- Генерал Кутасин не виноват! Вероятно, Главком ВВС маршал авиации Кутахов всю связь взял на себя, а Кутасину запретил что-либо докладывать помимо него, - такое объяснение дал кто-то из бывалых связистов.
Минут через тридцать после расчетного времени посадки Керимов решил пожаловаться на поведение Главкома ВВС Кутахова Устинову. Еще минут десять ушло на соединение с Устиновым. В зале все притихли.
Наконец Керимов подал знак: "Тихо!" Но жалобы на Кутахова мы не услышали. Керимов молчал. Положив трубку, изменившийся в лице Керимов начал пересказывать услышанное от Устинова.
- Через две минуты после посадки к спускаемому аппарату подбежали спасатели из вертолета. СА лежал на боку. Внешне не было никаких повреждений. Постучали по стенке - никто не откликнулся. Быстро открыли люк. Все трое сидят в креслах в спокойных позах. На лицах синие пятна. Потеки крови из носа и ушей. Вытащили их из СА. Добровольский был еще теплым. Врачи продолжают искусственное дыхание. По их докладам с места посадки, смерть наступила от удушья. В СА никаких посторонних запахов не обнаружено. Приняты меры по эвакуации тел в Москву для исследования. К месту посадки вылетают для обследования СА специалисты из Подлипок и ЦПК.
В полной тишине кто-то сказал:
- Это разгерметизация.
Страшное известие всех потрясло. Никто не радовался ни чистому небу, ни дали зеркально-гладкого моря, с которого в распахнутые окна втекала утренняя свежесть.
В 11 часов 30 минут Госкомиссия и все, кто мог уместиться в самолете, вылетели с аэродрома Саки в Москву. В Евпатории осталась небольшая группа для контроля за полетом ДОСа № 1, вошедшего в историю космонавтики как "Салют" № 1. По прогнозу баллистиков, если не поднимать его орбиту, он способен продержаться в космосе до октября. Но теперь это уже не имело значения. По результатам расследования катастрофы будет предпринято столько мероприятий, что следующий пилотируемый "Союз" способен полететь в лучшем случае в начале 1972 года. По Н1 перерыв в летно-конструкторских испытаниях, что бы ни обнаружила другая комиссия, тоже затянется не менее чем на полгода. Так мы прикидывали в самолете. (На самом деле времени для всех доработок потребуется гораздо больше. Испытательные полеты беспилотных "Союзов" возобновятся только в июне 1972 года.)
Прилетевшая на место приземления спускаемого аппарата группа специалистов, во главе которой были космонавт Алексей Леонов, разработчики спускаемого аппарата Андрей Решетин и Владимир Тимченко, осмотрела и проверила на герметичность СА. Никакой нештатной негерметичности обнаружить не удалось.
Из СА извлекли и срочно доставили магнитную пленку записи автономного регистратора "Мир". Все были уверены, что после ее обработки причины гибели космонавтов сразу станут поняты.
Москва встретила нас такой жарой, что Крым вспоминался прохладным.
Всего неделю назад стоял я в почетном карауле у гроба Исаева в Калининграде. Теперь Краснознаменный зал Центрального Дома Советской Армии готовили к прощальному ритуалу сразу с тремя космонавтами. Всем троим посмертно было присвоено звание Героев Советского Союза. Волкову - вторично.
Из Центрального Дома Советской Армии при огромном стечении народа похоронная процессия направится на Красную площадь. Урны с прахом будут замурованы в Кремлевскую стену.
За пять дней с 25 по 30 июня 1971 года судьба нанесла нам три удара: 25-го - смерть Исаева, 27-го - гибель Н1 №6Л, 30-го - гибель экипажа "Союза-11".
Не трудно было предвидеть, что весь июль и август наш коллектив будут трясти как минимум две независимые комиссии: одна - по Н1 и другая - по "Союзу".
После недолгих колебаний Политбюро добавило забот Келдышу. Его назначили председателем правительственной комиссии по расследованию причин гибели экипажа "Союза-11". Заместителем председателя был назначен Георгий Бабакин. В состав комиссии вошли Афанасьев, Глушко, Казаков, Мишук, Грушин, Щеулов, Фролов, Бурназян, Шаталов, Царев (секретарь комиссии).
Келдыш собрал первое заседание комиссии 7 июля. Открывая заседание, Келдыш объявил, что кроме членов космиссии, назначенных правительством, он пригласил от ЦКБЭМ Мишина, Бушуева, Чертока, Трегуба, Шабарова, Феоктистова и по просьбе министра обороны - Карася.
- Мы обязаны представить доклад в ЦК КПСС и Совет Министров в двухнедельный срок, - сказал Келдыш.
Далее он сообщил, что утром был приглашен на Политбюро вместе со Смирновым, министрами Афанасьевым и Дементьевым.
- Выразив сожаление о случившемся, - продолжал Келдыш, - Леонид Ильич просил передать, чтобы ни в коем случае не было никаких настроений прекратить работы. Надо по возможности быстро разобраться в причинах происшедшего и продолжить программу полетов с использованием долговременных космических станций. За последние дни различными группами, созданными в помощь нашей комиссии, проведена большая работа, и поэтому мы начнем с того, что заслушаем все, что удалось выяснить в этих, рабочих группах.
Первым докладывал Мишин. Он подробно рассказал о доработках и отличиях корабля 7К-Т "Союз-11" от ранее летавших. С ноября 1966 года было запущено всего 19 кораблей. Из них 17 - типа 7К-ОК и 2 - типа 7К-Т. Последний, 7К-Т № 32, отличался от предыдущего только доработанным стыковочным агрегатом. Никаких нештатных ситуаций в полете корабля № 32 до спуска не зарегистировано. Все операции по спуску шли нормально до момента отделения. По записям автономного регистратора в момент отделения началось падение давления в СА. За 130 секунд давление упало с 915 до 100 миллиметров ртутного столба.
Келдыш перебил Мишина:
- Комиссии нужно знать решительно о всех ненормальностях не только на корабле, но и на станции. Надо подготовить перечень всех, я еще раз требую, всех без исключения замечаний. Нам должна быть ясна вся предыстория. В частности, объясните: почему мы начали полеты в космос в скафандрах, а потом так быстро от них отказались?
Мишин демонстративно дал поручение Трегубу и Феоктистову к завтрашнему утру подготовить плакат с перечнем всех замечаний. Ему было очень нелегко. Во-первых, потому, что в трагическом исходе, о котором оповещен весь мир, виновато ЦКБЭМ, а следовательно, он - его начальник и главный конструктор. Во-вторых, эта катастрофа наложилась на аварию Н1, в которой тоже в конечном счете виновато ЦКБЭМ. За каждой аварией стоят конкретные виновники. Вина каждого из них может быть различна. Общим оправданием служит то, что все вместе чего-то не знали, не предвидели, не понимали. Тот самый процесс познания, о котором говорил Королев. Эти доводы пригодны для адвоката, если бы дело дошло до суда. Но теперь идет суд, где каждый сам себе следователь, прокурор, судья и адвокат. Даже члены комиссии нацелены не искать виноватого, а понять причину катастрофы. У каждого из них были свои аварии. И каждый прекрасно понимает, что здесь нет злоумышленников или разгильдяев. Есть слабые или непознанные места в большой системе. Их надо отыскать.
На вопрос Келдыша о причинах отказа от скафандров Мишину трудно было ответить. Такое решение принял лично Королев перед пуском "Восхода". В скафандрах разместить трех человек в СА "Союза" тоже невозможно. При Королеве только Каманин резко выступал в защиту скафандров. Но главный проектант пилотируемых кораблей Феоктистов сам летал без скафандра вместе с Комаровым и Егоровым. Он активно поддержал инициативу Королева. Мишин к отказу от скафандров прямого отношения не имел. Ни в одном из полетов "Востоков", "Восходов", беспилотных и пилотируемых "Союзов" не было проблем с сохранением герметичности. Требования восстановить полеты в скафандрах как-то сами собой были забыты.
Мишин изложил версии, подкрепляя их плакатами, которые развесил Феоктистов.
- Спускаемый аппарат после посадки проверен, повреждений не обнаружено. Разгерметизация могла произойти по двум причинам. Первая - преждевременное срабатывание дыхательного клапана. В этом случае давление будет падать по верхней кривой. Вторая возможная причина - неплотность люка. Кривая расчетного падения давления при открытии клапана в точности сопадает с записью фактического спада давления после разделения. Кроме совпадения расчетной и фактической кривых спада мы имеем свидетельства системы управления спуском. Регистрация поведения СУСа показывает наличие нештатного возмущения. По величине и знаку это возмущение совпадает с расчетным для случая выхода воздуха из отверстия, образованного при открытии дыхательного клапана.
Грушин перебил Мишина, пытаясь понять, зачем вообще нужен этот дыхательный клапан.
- На старте клапан закрыт? Закрыт. В течение всего полета закрыт? Закрыт. При спуске закрыт? Закрыт. И только на высоте двух или трех километров над Землей вы его открываете. Сразу после посадки все равно люки открываете. Что-то вы здесь перемудрили.
Начались невразумительные объяснения, зачем нужен этот клапан. Прямо скажу, они были очень неубедительны и противоречивы. Начавшаяся дискуссия осложнилась еще больше после того, как выяснилось, что кроме этого автоматически открываемого взрывом пиропатрона клапана есть еще ручная заслонка. Она предусмотрена на случай посадки на воду. Вращая рукоятку привода этой заслонки, можно перекрыть отверстие, образованное злосчастным дыхательным клапаном, чтобы в СА не поступала вода.
Мишук спросил, как анализовалась электрическая версия, почему о ней никто не говорит.
Я ответил, что записи и телеметрии, и автономного регистратора тщательно просмотрены. Никаких признаков прохождения ложной преждевременной команды на пиропатрон вскрытия клапана не обнаружено. Из анализа записей "Мира" следует, что герметичность нарушена в момент разделения спускаемого аппарата и бытового отсека (БО). Кривая спада давления соответствует размеру дырки, равной проходному сечению одного клапана. На самом деле клапанов два: один - нагнетающий и другой - отсасывающий. Если бы была ложная команда, то открылись бы сразу оба клапана: электрически они в одной цепи. Команда на открытие двух клапанов прошла штатно, как ей положено на безопасной высоте. По заключению специалистов НИИЭРАТа -Научно-исследовательского института эксплуатации и ремонта авиационной техники (такое хитрое название носил институт ВВС, монополист в расследовании всех авиационных катастроф) - пиропатроны сработали не в вакууме, а на высоте, соответствующей по времени выдаче штатной каманды. Но один клапан к этому времени был уже открыт без электрической команды.
- Какая же по-вашему нечистая сила могла его открыть на высоте 150 километров? - спросил Казаков.
- Давайте раньше времени не увлекаться одной версией, - вмешался Келдыш, - надо на равных обсудить все. Предлагаю выслушать Шабарова и медицину.
Шабаров доложил результаты анализа записей автономного бортового регистратора "Мир", который у нас выполнял задачи, аналогичные "черному ящику".
При авиационных катастрофах "черный ящик" ищут среди обгоревших деталей самолета, а мы извлекли его в целости и сохранности из нормально приземлившегося СА.
- Процесс разделения длился всего 0,06 секунды, - доложил Шабаров. - В 1 час 47 минут 26,5 секунд зафиксировано давление в СА 915 миллиметров ртутного столба. Через 115 секунд оно упало до 50 миллиметров и продолжало снижаться. При входе в плотные слои атмосферы зафиксирована работа СУСа. Перегрузка доходит до 3,3 единицы и затем снижается. Но давление в СА начинает медленно расти: идет натекание из внешней атмосферы через открытый дыхательный клапан. Вот на графике команда на открытие клапана. Мы видим, что интенсивность натекания увеличилась. Это соответствует открытию по команде второго клапана. Анализ записей "Мира" подтверждает версию об открытии одного из двух клапанов в момент разделения отсеков корабля. Температура на шпангоуте СА недалеко от кромки люка достигла 122,5 градуса. Но это за счет общего нагрева при входе в атмосферу.
- Раньше чем двигаться дальше, послушаем о результатах медицинских исследований, - предложил Келдыш. Доклад сделал Бурназян.
- В последние дни полета физическое состояние космонавтов было хорошим. Они принимали тонизирующее средство. Ежедневно проводилась общая физическая тренировка по три часа. У Добровольского пульс в спокойном состоянии 78-85. Артериальное давление нормальное. Волков более эмоционален. У него пульс вообще был высоким, до разделения отсеков корабля достигал 120, у Пацаева - в пределах 92-106. По опыту у других космонавтов в пиковые периоды пульс доходил до 120, а у Терешковой даже до 160. В первую секунду после разделения у Добровольского пульс учащается сразу до 114, у Волкова - до 180. Через 50 секунд после разделения у Пацаева частота дыхания 42 в минуту, что характерно для острого кислородного голодания. У Добровольского пульс быстро падает, дыхание к этому времени прекращается. Это начальный период смерти. На 110-й секунде после разделения у всех троих не фиксируется ни пульс, ни дыхание. Считаем, что смерть наступила через 120 секунд после разделения. В сознании они находились не более 50-60 секунд после разделения. За это время Добровольский, видимо, что-то хотел предпринять, судя по тому, что он сдернул с себя пристежные ремни.
К вскрытию было привлечено 17 крупнейших специалистов. У всех троих космонавтов установлены подкожные кровоизлияния. Пузырьки воздуха, как мелкий песок, попали в сосуды. У всех кровоизлияние в среднее ухо и разрыв барабанных перепонок. Желудок и кишечник вздуты. Газы: азот, кислород и СО2, - растворенные в крови, при резком снижении давления закипали. Растворенные в крови газы, превратившись в пузырьки, закупорили сосуды. При вскрытии сердечной оболочки выходил газ: в сердце были воздушные пробки. Сосуды мозга выглядели, как бисер. Они также были закупорены воздушными пробками. Об огромном эмоциональном напряжении и остром кислородном голодании свидетельствует также содержание молочной кислоты в крови - оно в 10 раз превышает норму.
Через полторы минуты после приземления начались попытки реанимации. Они длились более часа. Очевидно, что при таком поражении организма никакие методы реанимации спасти не могут. В истории медицины, вероятно и не только медицины, не известны аналогичные примеры и нигде, даже над животными, не проводились эксперименты по реакции организма на такой режим снижения давления - от нормального атмосферного практически до нуля за десятки секунд. Были случаи разгерметизации авиационных скафандров на высотах более 10 километров. В этих случаях летчик терял сознание от недостатка кислорода, но при снижении самолета сознание восстанавливалось. В данном случае за десятки секунд произошли необратимые процессы.
Спокойный доклад Бурназяна произвел гнетущее впечатление. Мысленно перенесясь в спускаемый аппарат, невозможно представить себе первые секунды ощущений космонавтов. Страшные боли во всем теле мешали понять и соображать. Наверняка услышали свист выходящего воздуха, но быстро лопались барабанные перепонки и наступила тишина. Активно двигаться и что-то предпринимать, судя по скорости спада давления, они могли, может быть, первые 15-20 секунд.
Правительственная комиссия по расследованию причин гибели экипажа "Союза-11" разбилась на группы по версиям и направлениям.
Через три дня снова состоялось пленарное заседание комиссии Келдыша. На этот раз уже отчитывались руководители следственных групп.
В связи с замечанием Мишина, что космонавты "могли бы сообразить и по звуку заткнуть отверстие пальцем", Евгений Воробьев официально заявил, что при таком темпе спада давления сознание туманится через 20 секунд.
- Сообразить, что произошло, расстегнуться, найти под внутренней обшивкой дыру за 20 секунд нереально. Надо было бы заранее их на это тренировать. Мы проверили возможность закрытия дыхательного отверстия ручным приводом, который сделан для случая посадки на воду. На эту операцию в спокойной обстановке требуется 35-40 секунд. Таким образом, никаких шансов на спасение у них не было. Клиническая смерть наступила через 90-100 секунд одновременно у всех.
При этом мы подтверждаем, что 23 суток пребывания в космосе не могли ухудшить их состояния. Мы подтверждаем и на дальнейшее даем согласие на пребывание на станции космонавтов в течение 30 суток.
- Ни о каких сутках не может быть речи, пока мы не установим причину случившегося и полностью не исключим вероятность ее повторения, - заключил Келдыш, закрывая заседание.
Первопричина потери герметичности СА не лежала на поверхности, и ожесточенные споры продолжались. Сейчас трудно найти автора, который первым высказал версию, получившую приоритет при всех последующих исследованиях, проводившихся по решениям комиссии.
Два отсека: СА и БО - прочно стянуты друг с другом. Поверхности стыковочных шпангоутов СА и БО притянуты друг к другу восемью пироболтами. При сборке монтажники стягивают отсеки специальными моментными ключами. Операция ответственная и контролируется не на глаз, а в специальной барокамере. Стык должен быть герметичным. По другому требованию БО и СА по этому стыку должны быть мгновенно отделены перед посадкой.
Как это сделать, не развинчивая стягивающие болты? Очень просто. Болты надо разорвать взрывом. Каждый болт имеет заряд пороха, который подрывается пиропатронами по электрической команде от программно-временного устройства. Взрыв всех пироболтов происходит одновременно. Взрывная волна в вакууме может распространяться только по металлу. Ее удар настолько силен, что клапан, смонтированный на том же шпангоуте, что и взрывные болты, мог самопроизвольно открыться. Вот такая простая версия.
Начались эксперименты у нас на заводе и в НИИЭРАТе. Клапаны подвергались испытаниям на устойчивость при воздействии больших ударных нагрузок. Прошел установленный Политбюро двухнедельный срок работы комиссии, но десятки экспериментов не приносили столь необходимых доказательств. Клапаны от взрывных ударов не открывались.
По предложению Мишука на заводе было собрано несколько клапанов с заведомо допущенными технологическими дефектами. С точки зрения ОТК - явный брак. Но и они не пожелали открываться от взрывных ударов. От безысходности Келдыш, который чуть ли не ежедневно о ходе работ докладывал Устинову и раз в неделю - Брежневу, предложил процесс разделения СА и БО промоделировать в большой барокамере. Предполагалось, что ударная волна при одновременном подрыве всех пироболтов в вакууме, распространяясь только по металлу, будет мощнее, чем при нормальном атмосферном давлении. "Задержим отчет на неделю, но у нас совесть будет чиста: мы сделали все, что могли", - сказал он.
Одним из организаторов этого труднейшего эксперимента был Решетин - в то время начальник проектного отдела, отвечавшего за разработку СА. Ныне доктор технических наук, профессор, мой коллега по базовой кафедре московского физтеха Андрей Решетин вспоминает: "Этот сложный эксперимент проводили в большой барокамере ЦПК в Звездном городке. Макеты СА и БО были стянуты штатными пироболтами. Дыхательные клапаны установили заведомо с технологическими нарушениями, которые якобы могли иметь место при их изготовлении. Пироболты подрывались одновременно по схеме, которая использовалась в полете. Эксперимент проводили дважды. Клапаны не открывались. Истинная причина открытия дыхательного клапана при разделении СА и БО "Союза-11" так и осталась тайной".
Вместо двух недель, отведенных комиссии и всем нам, к ней причастным, прошел месяц. За этот месяц были разработаны радикальные предложения, гарантирующие безопасность космонавтов в случае разгерметизации СА.
Гай Северин, возглавлявший завод "Звезда", используя большой авиационный опыт, срочно разработал новые космические скафандры "Сокол". Численность экипажа пришлось сократить с трех до двух человек. Место третьего заняла кислородная спасательная установка. В случае разгерметизации СА. срабатывала автоматика, открывающая приток кислорода из баллонов. Такая установка позволяет экипажу выжить в течение времени, необходимом для спуска даже без скафандров.
Илья Лавров, наиболее эмоциональный из наших разработчиков систем жизнеобеспечения, переживал гибель космонавтов как тяжелейшую личную трагедию.
- Я терзаю себя за то, что согласился с Феоктистовым и Королевым на отказ от скафандров. Не удалось мне их уговорить хотя бы на установку простых кислородных приборов с маской, которые широко применяются в авиации. Конечно, при таком вакууме маска бы не спасла, но продлила бы жизнь на две-три минуты. Может быть, этого времени им и не хватило, чтобы закрыть открывшееся дыхательное отверстие ручной задвижкой.
Полгода затратил Лавров вместе с электриками Бориса Пенька на разработку аварийной системы кислородного спасения.
Ко всем прочим мероприятиям ввели быстро закрывающий дыхательные отверстия ручной привод.
- А что касается окончательной формулировки причин, - сказал Келдыш на заключительном заседании комиссии, - будем считать, что открытие клапана есть следствие ударной волны, распространившейся по металлу конструкции. Явление это вероятностное. Чтобы его получить в реальных условиях, необходимо проводить десятки или сотни экспериментов. После тех мероприятий, которые будут реализованы по предложению нашей комиссии, по-видимому, продолжать дорогостоящие стрельбы в барокамерах уже не имеет смысла.
На том и порешили. Однако когда просчитали затраты массы на все намеченные мероприятия, то прослезились. Чтобы сохранить лимит массы космического корабля "Союз", проектанты уговорили Мишина убрать солнечные батареи. Довод был простой: "Союз" отныне будет только транспортным кораблем для доставки экипажа на орбитальную станцию и возвращения его на Землю. Самостоятельные длительные полеты "Союзов" больше не потребуются. После пристыковки к ДОСу химические батареи "Союза" перед возвращением на Землю будут заряжены за счет энергетики ДОСа.
Однако доработка затягивалась. Только 26 июля 1972 года "Союз" под шифром "Космос-496" совершил беспилотный полет. Этого оказалось недостаточно, и 15 июля 1973 года был испытан еще один беспилотный "Союз" под шифром "Космос-573". Только после этого мы осмелились на пилотируемые летные испытания нового космического корабля, который для печати получил наименование: транспортный "Союз". Первыми космонавтами, проверившими этот "Союз" после гибели экипажа Георгия Добровольского, были Василий Лазарев и Олег Макаров. Они полетели только в сентябре 1973 года на "Союзе-12". Эксплуатация "Союзов" с экипажем из двух человек продолжалась до 1981 года. За это время было проведено 18 пилотируемых полетов.
Жаркое лето 1971 года закончилось решением о затоплении первой долговременной орбитальной станции. Первоначально полет орбитальной станции "Салют" был рассчитан на три месяца. После более чем шести месяцев пребывания в космосе станция оказалась вполне работоспособной. Однако надежды на возобновление пилотируемых экспедиций на первую орбитальную станцию не оставалось. Не было транспортных кораблей.
Можно было продолжать ее эксплуатацию для отработки надежности бортовых систем и тренировки наземных служб. Однако у баллистиков и проектантов, оценивших запасы топлива, созрело другое предложение. В случае перерасхода топлива, отказа системы управления или энергопитания станция станет неуправляемой. Постепенно теряя высоту, она войдет в плотные слои атмосферы, и все, что не сгорит, упадет неведомо куда. Могут возникнуть международные осложнения. Георгий Дегтяренко, возглавлявший группу проектно-расчетных отделов, обратился с докладной запиской к Мишину. Он предложил: пока "Салют" управляем и топлива достаточно для выдачи тормозного импульса, организовать безопасный спуск станции в Тихий океан. Мишин согласился. Предложение не встретило возражений ни в министерстве, ни в ВПК.
Из Евпатории 10 октября 1971 года были даны команды на ориентацию станции в орбитальном режиме. Когда телеметрия подтвердила устойчивую работу системы управления, в расчетное время была включена двигательная установка на торможение. 11 октября 1971 года станция "Салют", запущенная в космос 19 апреля, вошла в плотные слои атмосферы и светящимся метеоритом упала в Тихий океан.
Опыт затопления "Салюта" был успешно использован для бесконфликтного окончания эксплуатации всех последующих "Салютов", пока не дошла очередь до "Салюта-7". ДОС "Салют-7" был выведен на орбиту 19 апреля 1982 года. Эта единственная в истории космонавтики станция пережила "замораживание" и последующую реанимацию в космосе. "Салют-7" была еще вполне работоспособной станцией после появления в космосе орбитальной станции "Мир". Проводить параллельно в пилотируемом режиме эксплуатацию двух станций очень трудно. Однако после четырех лет эксплуатации было бы целесообразно продлить существование станции в беспилотном режиме и получить бесценный опыт по ресурсу различных систем. Станция "Салют-7" в июне 1986 года была переведена на высокую орбиту. По прогнозу она могла просуществовать еще десять лет, но в расчеты баллистиков вмешалось Солнце. Его активность повысила плотность верхних слоев атмосферы, и станция начала быстро снижаться в неуправляемом режиме. Запасов топлива и электроэнергии для организованного затопления к концу 1990 года уже не оставалось. По данным, получаемым от служб контроля за космическим пространством, прогнозировалась встреча остатков станции с поверхностью Земли в начале 1991 года. По этому поводу зарубежные средства массовой информации нагнетали страсти, предрекая падение раскаленных осколков станции на густонаселенные районы Земли.
7 февраля 1991 года станция "Салют-7" вошла в плотные слои атмосферы. Несгоревшие остатки достигли Земли в гористой местности Чили. К большому разочарованию любителей космических сенсации, сведений об ущербе или о пострадавших с мест падения не поступило. Поиски остатков станции, предпринятые любителями с целью получить уникальные сувениры, успехом не увенчались.
Теперь орбитальный комплекс "Мир", обязанный своим рождением первому "Салюту", проработав на орбите более 13 лет, тоже стоит перед перспективой затопления в океане. Для разработчиков станции и всех, кто годами управляет ее полетом, это может стать коллективным "харакири".
Затопить в океане такое уникальное космическое сооружение, каким является "Мир", предлагают отнюдь не по техническим причинам. Российский бюджет в конце XX века не способен вынести расходы по поддержанию работоспособности пилотируемой орбитальной станции, запущенной Советским Союзом в 1986 году. Группа американских ученых, объединившихся в фонд "Космическая граница", обратилась с открытым письмом 16 к президенту России Б.Н. Ельцину с призывом не топить станцию "Мир", а перевести ее на более высокую орбиту, там дождаться лучших времен для России и тогда продлить ее активную жизнь.
"Сам по себе герметичный объем станции представляет огромную ценность. Космические станции класса "Салют" (во многом напоминающие "Мир") нередко совершали полет в автоматическом режиме..."
"Мир" представляет собой уникальный научный комплекс, обеспечивающий проведение исследований в области астрофизики, биотехнологии, космической медицины, экологии, геофизики и материаловедения. Строительство в космосе многомодульной орбитальной станции "Мир" длилось десять лет. В феврале 1986 года был выведен в космос первый модуль - базовый блок. Теперь в составе "Мира" семь модулей, в которых размещено 11,5 тонн научного оборудования производства 27 стран мира.
Каждая экспедиция на "Мир" приносит опыт и новую информацию по строительству космических конструкции, управлению большими космическими сооружениями, отработке надежности многочисленных систем.
На создание и эксплуатацию "Мира" затрачено свыше трех миллиардов долларов США. Оценки, произведенные космонавтами и разработчиками различных систем, позволяют утверждать, что ресурсы станции далеко не израсходованы. Строящаяся под эгидой США международная космическая станция способна догнать "Мир" по своим эксплуатационным возможностям не ранее 2003 года. Так надо ли топить "Мир"? Сторонники затопления станции есть и в России, и в США. Российские приверженцы затопления станции обосновывают свою позицию тем, что стоимость эксплуатации "Мира" составляет 220-240 миллионов долларов в год. Российский бюджет таких трат не предусматривает. Некогда могучая ракетно-космическая держава за время так называемых "реформ" подверглась такому экономическому разгрому, что на фоне всеобщего обнищания траты на космическую науку и технику представляются недопустимой роскошью.
Исторический парадокс состоит в том, что в первые десятилетия после тяжелейшей второй мировой войны Советской Союз ежегодно выделял на развитие ракетно-космической техники в сотни раз больше средств, чем Россия сегодня.
В октябре 1998 года я вместе с группой российских и европейских космонавтов посетил Германию. Встречи с европейскими участниками космических программ и представителями средств массовой информации показали, что европейская космическая общественность не понимает, почему надо топить "Мир".
В то время борьба за спасение "Мира" только начиналась. В случае затопления "Мира" Россия перестанет быть лидером пилотируемой космонавтики, потеряет многие тысячи рабочих мест высококвалифицированных специалистов, понесет невосполнимую утрату научно-технического потенциала, потерпит очередное политическое поражение.
Но вернемся в 1971 год. Кроме авральных работ по доработкам "Союза" во второй половине 1971 года развернулись проектные работы над еще тремя модификациями космических кораблей: для обслуживания орбитальной станции "Алмаз" (7К-ТА), комплекса военного использования "Союз-ВИ" (7К-С) и корабля для стыковки с американским "Аполлоном" (7К-ТМ, или "Союз-М").
Каждый из этих проектов содержал особенности, существенно отличавшие их от уже летающего "Союза". Много нового закладывалось в "Союз" (7К-ТМ) для сближения и стыковки с "Аполлоном". Корабль 7К-С впервые предусматривал систему управления с использованием БЦВМ. Это был уже качественный скачок, который мы готовили целых 10 лет. Если к этим работам приплюсовать изменения, непрерывно вносимые нами в последующие проекты ДОСов, то теперь при взгляде из будущего становится более понятным то прошлое, в котором мы "забывали" о лунной гонке.
Наше увлечение ДОСами и модификациями "Союзов" резко снизило темпы работ по лунным кораблям комплекса Л3. Даже Келдыш, погруженный на месяц в расследование причин катастроф "Союза-11" и Н1 №6Л, перестал нас тормошить по проблемам лунных кораблей Л3.
Исследования причин аварии Н1 №6Л потребовали серьезных газодинамических экспериментов. Для Н1 жаркое лето 1971 года заканчивалось таким перечнем доработок ракеты-носителя, что по самым оптимистичным графикам очередной пуск Н1 №7Л становился возможным только через год.

Глава 18. ПОСЛЕДНИЙ ПУСК Н1

В июле 1972 года приказом министра была узаконена новая структурная схема королевского ОКБ-1, именовавшегося с 1966 года ЦКБЭМ - Центральное конструкторское бюро экспериментального машиностроения. По поводу этой аббревиатуры над нами подтрунивали наиболее храбрые смежники:
- Мы по-прежнему отдаем в своей работе предпочтение организации Мишина. Раньше было все ясно: организация Королева именовалась ОКБ-1, а Челомея - ОКБ-52. Даже ежу понятно, что ОКБ-1 во много раз главнее. Теперь при Мишине вас именуют ЦКБЭМ, а организацию Челомея - просто ЦКБМ. За прежние заслуги вам предоставлено преимущество на одну букву "Э". Но зато Челомей - генеральный, а Мишин - просто главный конструктор.
Принципиальное отличие новой структуры ЦКБЭМ состояло в том, что в подчинении главного конструктора появились главные конструкторы конкретных ракетных и космических комплексов. Борис Аркадьевич Дорофеев был назначен главным конструктором ракеты-носителя Н1. Главным конструктором основного полезного груза для Н1, то есть комплекса, в который входили лунные корабли - ЛОК, ЛК и разгонные блоки "Г" и "Д", был назначен Владимир Андреевич Борисов. Юрий Павлович Семенов был назначен главным конструктором ДОСа 7К-Т, то есть всего комплекса орбитальных станций. Игорь Николаевич Садовский был назначен главным конструктором модернизированной твердотопливной ракеты комплекса 8К98П. Бушуев был назначен главным конструктором проекта "Союз" - "Аполлон" и соответственно корабля 7К-ТМ, или "Союз-M" для стыковки с "Аполлоном". Кроме того, Бушуев постановлением правительства получил звание директора советской программы "Союз" - "Аполлон". Шабаров получил пост главного конструктора корабля военного назначения 7К-С.
В начале семидесятых годов большой популярностью в научно-технических кругах пользовались книжки "Физики шутят". По аналогии с веселившимися физиками наши острословы предлагали выпустить секретное издание "Ракетчики шутят". В числе прочих острот предлагалось ответить на вопрос: "Сколько главных конструкторов надо назначить в ЦКБЭМ (бывшее ОКБ-1) вместо одного С.П. Королева, чтобы окончательно запутать резидентов американской разведки?"
Формально без главных конструкторов остались уже летающие "Союзы" - 7К-ОК, проект многоцелевого орбитального комплекса, "Марс-75" и ядерно-энергетические установки.

<<

стр. 2
(всего 4)

СОДЕРЖАНИЕ

>>