СОДЕРЖАНИЕ

ИСТОРИЯ НАРОДОВ ЯМАЛА
ПРЕДАНИЯ О СИХИРТЯ
Головнев А.В., Зайцев Г.С., Прибыльский Ю.П.
Это загадочное слово — сихиртя — многие столетия звучало в сказаниях ненцев. Несколько десятилетий назад оно проникло в научные работы этнографов, археологов и языковедов. И, наконец, в последние годы замелькало на страницах публицистических и художественных произведений. Значение самого слова "сихиртя" ("сирти", "сиирти") объясняют по-разному: как производное от глагола "сихирць" (приобрести землистый цвет кожи, чуждаться, избегать), от названия жука "си" (в которого превращается душа умершего), от "си" (отверстие, дыра).
Главным источником, повествующим о сихиртя, являются ненецкие легенды. В них рисуется образ некогда обитавших в тундрах Западной Сибири и Приуралья людей маленького роста с белыми (светлыми?) глазами. Жили они в высоких песчаных сопках. Ручкой наружной двери их жилища служил "рог" (бивень) мамонта — я' хора ("земляного оленя"). Одежда сихиртя, особенно женщин, была замечательно красива, она украшалась металлическими предметами, отчего при приближении сихиртя часто слышался звон. Среди ямальских ненцев распространено немало рассказов о встречах с сихиртя, которые дарили людям вещи, сделанные из необыкновенного металла — ковш, нож, наперсток. В некоторых преданиях сихиртя описываются как хранители серебра и золота или как кузнецы, после которых на земле и под землей остаются "железки". Образ "маленьких людей'' настолько тесно связан с металлом, что даже их дома-сопки представлялись прикрепленными к вечной мерзлоте железными веревками.
По легендам, сихиртя запрягали в нарты собак, а одежду сшивали нитями из собачьих сухожилий. Иногда они предстают охотниками на морского зверя или дикого оленя. Иногда выглядят рыболовами, применявшими не совсем обычные снасти — например, сети, оснащенные цветными балберами (поплавками) и каменными грузилами.
Чаще всего встречи ненцев с сихиртя происходили именно у рыболовных озер, где они поочередно похищали друг у друга уловы, причем ненцы рыбачили днем, а сихиртя ночью.
В отношении ненцев к сихиртя нет враждебности, в ряде случаев встречи с ними расценивались даже как счастливая примета. Существует немало преданий о женитьбе ненцев на сихиртя, об их взаимопомощи в борьбе с врагами и злыми силами. По другим рассказам, сихиртя могли украсть детей (если те допоздна продолжали игры вне чума), наслать порчу на человека или просто напугать его. Встречаются упоминания военных столкновениях ненцев с сихиртя, при этом последние отличались не столько ратной доблестью, сколько умением неожиданно скрыться и внезапно появиться вновь. Ненцы относили эти умения к шаманским дарованиям сихиртя.

По легендам, в незапамятные времена сихиртя пришли на Ямал из-за моря. Сначала они поселились на острове, а затем, когда его берега стали обрушиваться под ударами штормов, переправились на полуостров. Конец "эры сихиртя" и наступление "эпохи ненцев" ("людей") подробно описывается в ярабц' "Няхар" Сихиртя" (сказитель Пак Худи). Вкратце содержание мифа таково.
На Лад яра Саля (Мысу с песчаной вершиной) находится стойбище трех братьев-сихиртя, с которыми живет их сестра. Однажды к ним прибывают посланники владыки нижнего мира Нга с требованием отдать ему в жены девушку-сихиртя. Получив отказ, Нга сокрушает землю — в небе сходятся черная и белая тучи, раздается удар грома, перевернувший Лад яра Саля вверх дном. Лишь девушка-сихиртя чудом уцелела, оставшись в беспамятстве лежать на нарте. Очнувшись, она обнаруживает, что чумы ее братьев погрузились под землю, и отныне им уготована жизнь в сопках.
В дальнейшем героине удается извлечь из-под земли трех своих племянников и при их участии восстановить жизнь на Лад яра Саля. Первенствующую роль в этом сыграл Мандо мянг — герой, пришедший на семисаженных лыжах со стороны восхода солнца. В конце концов, главные стихии мира — небо, вода и подземелье — признают могущество новых героев и подчиняются им. Так рождаются ненецкие боги.
Перерождение героев-сихиртя в ненецких богов можно считать свидетельством преемственности двух культурных традиций. Что касается "переворота земли", то в нем видится символическое описание действительного потрясения — или природно-климатического кризиса, или военных баталий. В других сказаниях причиной ухода сихиртя под землю называется нашествие ненцев-оленеводов. Вероятно, и упадок хозяйства, связанный с истощением охотничьих угодий, и межэтнические конфликты сыграли свою роль в исчезновении ("уходе под землю") сихиртя.
Вместе с тем несомненно, что часть сихиртя влилась в состав ненцев. Другими словами, сихиртя — не только предшественники, но отчасти и предки ненцев (большую часть которых составили выходцы из приобско-уральской тайги). Вполне возможно, что ненцы унаследовали от сихиртя некоторые хозяйственно-культурные традиции (приемы охоты на морского
зверя, рыболовства, религиозные представления). Следует также иметь в виду, что за собирательным фольклорным образом "сихиртя" скрывается огромная эпоха дооленеводческой истории Ямала, протяженность которой измеряется несколькими тысячелетиями. За это время произошло немало миграций, войн, культурных изменений. Поэтому сегодняшний разговор о сихиртя — лишь первый шаг к познанию ямальских древностей.
Головнев А.В., Зайцев Г.С., Прибыльский Ю.П.
История Ямала.- Тобольск: Яр-Сале, 1994, с. 12-14.
АРХЕОЛОГИЧЕСКИЕ ДРЕВНОСТИ
Головнев А.В., Зайцев Г.С., Прибыльский Ю.П.
Археология — особый способ познания прошлого, сущность которого состоит в умении "прочесть" по ископаемым находкам историю бесписьменных культур. В силу природно-климатических и почвенных условий Ямала его прошлое — одна из наиболее "трудно читаемых" страниц истории. Потому, наверное, систематическое изучение археологии полуострова началось лишь два-три десятилетия назад.
Первым шагом в исследовании древностей тундры было открытие и частичные раскопки памятников на Тивтей саля и Хахэн саля В. Н. Чернецовым в 1929 г. После длительного перерыва, в 60-70-е годы изучение памятников южного и юго-восточного Ямала продолжили экспедиции, возглавляемые Л. П. Лашуком и Л. П. Хлобыстиным. С конца 70-х годов до настоящего времени археологические работы в различных районах Ямала осуществляет группа исследователей во главе с А. В. Головневым. В общей сложности на территории полуострова обнаружено уже более 70 древних поселений, стоянок, святилищ.
Судя по материалам изученных на сегодняшний день памятников, освоение Ямала началось в эпоху энеолита (медно-каменного века) на рубеже 3-2 тысячелетий до н. э. Самые древние стоянки обнаружены на реках Еркута яха, Пыри яха (Щучья), озерах Яро" то, на мысу Яр" саля; следовательно, первоначально были заселены юго-западные и южные районы полуострова.
В течение бронзового века (2 тыс. до н. э.) на Ямале существовали сменявшие друг друга ортинская, тазовская и хэяхинская культуры (названия культурам даны по местонахождениям памятников в районах Органа близ г.Нарьян-Мар, устья р. Таз и на Хэ яхе — притоке р. Щучьей). Каждую из культур отличало прежде всего своеобразие в способах изготовления и орнаментации керамической посуды — черепки керамики являются важнейшим источником изучения древности, по ним специалист может определить, откуда пришли люди, изготовившие глиняную посуду, с кем они торговали, с кем поддерживали родственные или брачные связи.
С первых шагов и все последующее время заселение Ямала шло двумя путями: первый проходил с запада на восток — по приморской тундре вдоль побережья северных морей от низовьев Печоры (или еще западнее) через Полярный Урал к юго-западным тундрам Ямала; второй путь был связан с Обью, по течению и берегам которой достигали южной подошвы полуострова жители западно-сибирской тайги. Поэтому в культуре древнего населения Ямала много общего с культурами и европейской тундры, и сибирской тайги.
Основными видами хозяйственных занятий древнего населения были промыслы дикого оленя, морского зверя, рыболовство. По-видимому, жители Ямала были неплохими мореходами, умело использовали для передвижения в летнее время реки и волоки (в том числе чрезъямальские — Сеяхинский и Юрибейский волоки). В зимнее полугодие транспортным средством могла служить собачья упряжка. Оленеводство до эпохи позднего средневековья находилось в зачаточном состоянии, и ямальские промысловики вели полуоседлый образ жизни.
Относительная скованность в передвижениях и замкнутость сезонных миграций были причиной того, что в отдаленных уголках тундры складывались свои особенные хозяйственно-культурные комплексы. Жители устья Зеленой Сеяхи, вероятно, занимались рыболовством и охотой на дикого оленя, обитатели Тивтей саля были прежде всего охотниками на морского зверя, главной отраслью хозяйства на нижнем Юрибее являлась охота на дикого оленя, сочетавшаяся с рыболовством и промыслом водоплавающей дичи.
К сожалению, многие археологические местонахождения представляют собой разрушенные ветрами и оползнями участки мысов и сопок. Сохранность культурного слоя на таких памятниках очень незначительна. Как правило, там можно обнаружить лишь несколько лежащих на поверхности осколков керамики, да один-два обломка обработанных костей или камней. Тем более внимательно и осторожно следует относиться к этим едва заметным тундровым памятникам: ни в коем случае нельзя изменять расположение находок, каждое подобное местонахождение должно быть сохранено и зафиксировано в своде археологических памятников Ямала.
Среди древних поселений выделяется обнаруженное в 1990 году городище Ярте-6 в устье р. Юрибей. По сохранности культурного слоя (благодаря вечной мерзлоте) и богатству находок оно стоит в ряду уникальных археологических памятников Субарктики. В исследованиях городища Ярте-б участвуют специалисты из Тобольска, Екатеринбурга, Москвы, зарубежные эксперты, представители Ямальского (Ярсалинского) и Салехардского окружного музеев. Огромную помощь в изучении памятника и определении обнаруживаемых находок оказывают местные жители — представители родов Лаптандер, Хорэля, Худи, Сэродэта, Ванойта, Цокдэта.
Время существования памятника — IX-XIII века н. э. Он представлял собой обнесенное оборонительным валом поселение. Жилищами служили каркасные полуземлянки, укрытые шкурами и дерном, скрепленные рогами, кожаными и травяными веревками. Среди находок встречаются наконечники стрел, обломки луков, куски кольчуги, ножи, топорики, керамические черепки, деревянная и берестяная посуда, скребки, котлы, костяные и деревянные гребни, куски одежды, украшения, культовые предметы.
Главным занятием обитателей городища Ярте была охота: возможно, где-то неподалеку проходили пути миграции стад диких оленей, находились места их весенних и осенних переправ через р. Юрибей. Соседние проточные озера являлись превосходными рыболовными угодьями — на городище найдены грузила для сетей, вязавшихся, по-видимому, из травяных нитей. В жилищах обнаружены следы содержания оленей — это древнейшее свидетельство об "избенном" оленеводстве в тундре. Западной Сибири. Обилие культовых предметов, утонченных изделий позволяет судить о высоком уровне духовной и художественной культуры, возможно, шаманском искусстве жителей "Ярте". О былых сражениях свидетельствуют остатки оружия и неоднократно обновлявшихся оборонительных рвов тундровой крепости. Городище стоит на крутом мысу у озера, название которого переводится с ненецкого "Сопкастое" ("Ярте"). Так подтверждается историческая реальность легендарных сихиртя — "людей, живущих в сопках".
Головнев А.В., Зайцев Г.С., Прибыльский Ю.П.
История Ямала.- Тобольск: Яр-Сале, 1994, с. 14-17.
СТАЛИНСКИЕ ТАЙНЫ УСТЬ-ПОЛУЯ
Омельчук А.
Странно, но ко всем событиям 1946 года я отношусь с особым вниманием. Наверное, потому, что я в этом году родился, и, видимо, человека должно волновать, что же происходило на окружающей земле, когда он появился на этот замечательный неповторимый белый свет.
Речь о крупной археологической сенсации 1946 года. События происходили в городе Салехарде, который в те годы еще помнил свое давнее имя — 0бдорск.
Именно там в первый послевоенный год оказался замечательный русский ученый — этнограф и археолог Валерий Николаевич Чернецов.
Полевой сезон 1946 года для Валерия Николаевича оказался «усть-полуйским». Сибирское средневековье — область для него в общем-то случайная, а вот древними усть-полуйцами он интересовался давно, это предмет его пристального внимания. В то первое послевоенное лето он и припоздал несколько в желаемую Мангазею, потому что его задержали раскопки в Салехарде, на усть-полуйском городище. Об Усть-Полуе археологи услышали еще в 1935 году, когда из Салехарда вернулся руководитель полевой разведочной экспедиции, снаряженной в стенах Зоологического института АН СССР, B.C. Адрианов. Отряд успешно выполнил программу исследований.
У Адрианова было к тому же поручение от института антропологии и этнографии, который решил воспользоваться «оказией» и дал необходимые средства и инструкции для производства раскопок. Так зоолог стал автором настоящей археологической сенсации. На высоком берегу впадающего в Обь Полуя, примерно в пяти километрах от здешнего речного порта, было выбрано место для земляных работ. Выбор был не случайным. Синоптик местной метеорологической станции Е.И. Жилин, копая погреб для дома, обнаружил следы культурного слоя, в котором нашел поделки из оленьей кости, металла, бронзы, обломки керамических изделий. Глубокая древность находки не вызывала сомнений, поэтому синоптик и поспешил поставить в известность специалистов, а когда они приехали, деятельно помогал им.
Адрианов интуитивно понял, какая удача ему подвернулась: усть-полуйские находки, как он писал, «открывают совершенно новые перспективы в изучении Севера».
Но если понятия «Усть-Полуй», «усть-полуйская культура» вошли во все хрестоматии по археологии, то в этом прежде всего заслуга Чернецова, который просмотрел и проанализировал все 12000 находок, привезенных Адриановым в Ленинградский музей археологии. Но Чернецов не был бы Чернецовым, если бы самолично не побывал в этом археологическом «заповеднике». Он не без основания сомневался, что в таком удобном возвышенном месте, при слиянии двух крупных рек, могла существовать лишь одна древняя стоянка. И не ошибся — обнаружил несколько археологических памятников и могильников на Ангальском мысу и по берегам речушки Шай-танки. Естественно, «гвоздем» поискового сезона были раскопанные остатки крупной бронзолитейной мастерской. На земную поверхность были извлечены формы, модельки, много литейного брака — все это свидетельствовало о высоком уровне металлургического производства у устьполуйцев. А резные вещи с изображением животных и птиц, обнаруженные в жертвеннике на Ангальском мысу, Валерий Николаевич сразу отнес к художественным произведениям мирового масштаба.
Стоял июль, солнце не закатывалось над Северным Полярным кругом. Археологи перепутали день с ночью. В их бараке постоянно кипел самовар, и, попив крепкого, по-северному заваренного чая, они выходили на раскопки в любое время. Комаров и мошки было невероятное количество, а растаявший культурный слой благоухал не совсем культурно. У раскопок постоянно толклись местные жители, прослышавшие о «богатом кладе», давали советы. Мальчишки не уходили с раскопок даже ночью. В культуре усть-полуйцев было немало того, что роднило их с современниками, жившими за Уралом, на Каме, в верховьях Оби и Иртыша, по Енисею. Имелись материалы, связывавшие их с эскимосами дальневосточного побережья, юкагирами колымской тайги. Усть-полуйцы — ближайшие предки ненцев, манси и ханты и звено, связующее эти северные племена. «Место это, — писал Валерий Николаевич, — благодаря исключительно удобному положению, на границе леса и тундры, было обитаемо и раньше, задолго до нашей эры. Не было оставлено оно и в дальнейшем. В продолжении почти целого тысячелетия устье Полуя являлось то местом поселения, то пунктом для жертвоприношений (XIV-XV века нашей эры), а иногда и тем и другим».
Ошеломляющее богатство находок на Усть-Полуе опровергло сказки о вымирании северных племен, об их, якобы, неспособности к развитию. Называя древнюю усть-полуйскую культуру «яркой и самобытной», Валерий Николаевич с редким для него пафосом писал: «И в глубокой древности народы Западной Сибири ничуть не отставали в своем развитии от предков народов европейской цивилизации, создавали культуру, хорошо приспособленную к суровым условиям сибирского климата».
Сегодня в Салехарде на Усть-Полуе возобновлены археологические исследования, их ведут ученые из Екатеринбурга, и как обещают, предстоит немало удивительных открытий в седой многотысячелетней старине Ямала.
Кажется, я слишком окольно подбираюсь к главному герою. Вы, может быть, даже не отметили для себя фамилию — Адрианов. И я, когда писал книжку «Рыцари Севера», ничего не мог отыскать, кроме инициалов, фамилии да должности: сотрудник музея зоологии, значит — зоолог.
Правда, в подшивках старых «Известий» мне удалось раскопать любопытную заметку о находках, сделанных якобы зоологом B.C. Адриановым.
В номере от 23 октября 1935 года газета «Известия ЦИК СССР» сообщала читателям: «По поручению Института антропологии, археологии и этнографии АН СССР произведены раскопки древнего поселения в устье реки Полуя километрах в пяти от города Салехарда.
На небольшой площади (около 300 метров) при мощности культурного слоя в 60 см в среднем, найдено в общей сумме до 16000 предметов. Одних только различных поделок из кости, бронзы и камня найдено до 1500. Обнаружено также много обломков глиняной посуды, покрытой различными вдавленными или штампованными узорами, и кости различных животных. Среди утвари экспедицией найдены костяные рукоятки ножей (изредка с остатками железного лезвия), ножи, целиком сделанные из кости, разнообразные костяные наконечники стрел, крючки для вязания, шилья из кости, различные пряжки, ложки из кости с короткими ручками, украшенные вырезанными фигурками или головками различных зверей животных. Гребни узкие и высокие, как правило, с 5 зубьями, также украшенные тонкой резьбой, каменные песты, фигурки людей из бронзы, несколько маленьких поделок из кости, в миниатюре подражающих земледельческой мотыге. Кроме того, найден ряд предметов неизвестного назначения, также украшенных различными узорами.
Среди обломков глиняной посуды обнаружено несколько черепков от тиглей для плавки металла, со следами спекшихся шлаков по краям, а также несколько бронзовых и медных листов неправильной формы. Здесь же найдены кости домашних животных — собаки, оленя, отличающегося от современного более крупными размерами, а также кости журавля, отсутствующего в настоящее время в пределах округа.
Собранный инвентарь позволяет датировать данный памятник четвертым веком новой эры».
Узнать что-нибудь об Адрианове не удавалось. Никакой зацепки. И хотя я знал, что В. Чернецов деликатнейший человек, не исчезало подозрение, что он адриановское открытие присвоил себе: ведь должен был поподробнее рассказать о предшественнике. А если замалчивает — значит, имеет корыстный умысел...
Понятно, что все оказалось не так, зря я подозревал честнейшего Чернецова в неделикатном поведении. Страна у нас такая — перевернутых понятий...
Живет в Санкт-Петербурге удивительный человек, заведует отделом Восточной Азии в музее антропологии и этнографии имени Петра Великого.
Североведы, сибиреведы — исследователи особенного нравственного калибра: это люди, которые избирают трудности своей профессией, ибо где может быть труднее, чем на Севере. И это обязательно большие гуманисты — ибо, где жили и живут самые обездоленные? — конечно, на Севере, аборигены Севера. Чтобы их изучать — надо их любить.
Понятно, что таких исследователей и ценить надо особо. Но как ни парадоксально — этих рыцарей Севера — был период в нашей отечественной истории! - не только не ценили, но и преследовали, репрессировали, расстреливали.
Так вот, старый профессор Александр Михайлович Решетов, который сам от репрессий не пострадал, но был знаком со многими репрессированными коллегами, собирает уникальную картотеку: создает досье тех, кто безвинно пострадал. Картотека, к несчастью, обширна: у Решетова уже более пятисот досье.
Василий Степанович Адрианов — из этой когорты расстрелянных идеалистов. Решетова пригласили в Тюмень на «Словцовские чтения-97», и вот о чем поведал мне знаток «ученого ГУЛАГа».
- Василий Степанович Адрианов вошел в археологию совершенно случайно. Когда случилось наводнение в 1924 году в Ленинграде, он на следующий день пришел в этнографический отдел Русского музея и предложил свои услуги для спасения этнографических коллекций, и с тех пор в течение семи лет работал в этноотделе музея. Заведующий отделом был известный С. И. Руденко, вместе с ним в 1929 году Адрианов совершил экспедицию на Алтай, в горные районы, где они в условиях вечной мерзлоты раскопали Пазырыкский курган. Когда арестовали С. И. Руденко, ушел из института и Адрианов. Я думаю, что он как бы заметал свои следы, так мне представляется. Он из гуманитарного учреждения вдруг перешел в Геологический комитет, больше года провел в геологических партиях. Потом вернулся в Институт истории и материальной культуры. По линии Зоологического музея съездил в экспедиции, перешел на работу в Институт этнографии в 1935 году, в 1936 он действительно работал на Ямале, уже сам будучи начальником экспедиции, где и открыл знаменитую Усть-По-луйскую археологическую культуру. По оценке крупного археолога, члена-корреспондента АН В.И. Равданикаса, «это открытие Адрианова равно по значению открытию С.И. Руденко Пазырыка». Пазырык — целая эпоха в археологии.
Правда, когда Адрианова посадили, это не помешало Равданикасу причислить его к «врагам народа» и в печати предать анафеме.
- Не за Усть-Полуй Василий Степанович пострадал?
Решетов: — Нет, нет. Вместе с тем замолчали ведь Усть-Полуйскую культуру, открытие. Уникальнейшие материалы насчитывают буквально тысячи единиц. А они же до сих пор не опубликованы, наложено своеобразное табу, нельзя было даже вспомнить имя человека, который открыл эту культуру. Он, молодой человек, наверное, не предполагал, что это может закончиться трагически. Он был связан с руководителями Института, которые посылали его в экспедицию, и когда арестовали Маторина, Быковского, а они в свою очередь были связаны с Каменевым и Зиновьевым, то, когда арестовали тех как врагов народа, пошли по второму кругу — забрали Маторина и Быковского, осудили к расстрелу и 16 декабря 1936 года был приговор — Адрианова B.C. — к высшей мере наказания, и в тот же день он был расстрелян. Он был молод, романтически настроен, увлекающийся человек, широких интересов, очень перспективный. Его влекла и этнография, и археология, и зоология. Он мог сделать так много! Не судьба, а кровожадная эпоха поставила точку. Мало того, Адрианов надолго был вычеркнут из памяти науки.
Страшные времена, трагическая судьба! Подарить человечеству великое открытие, а это истинно так, ибо человечество получило в подарок большой кусок северной истории — и быть расстрелянным! Режим боялся талантливых людей.
На Ямале должны помнить рыцаря Севера Василия Степановича Адрианова. Он заслуживает благодарной памяти, ведь в историю Салехарда он добавил, как минимум, две с половиной тысячи лет. Разве можно такое забывать!
Омельчук А. Сталинские тайны Усть-Полуя.
// Ямальский меридиан. – 1999. — №3. – С. 42-44.
ЛЕГЕНДЫ ПОЛЯРНОГО УРАЛА
Морозов Ю.
Кто жил в его предгорьях во времена египетских фараонов?
Экспедицию Николая Смирнова, доктора биологических наук из Института экологии животных и растений Екатеринбурга, мы с водителем долго искали в районе одного из разъездов дороги Обская — Бованенково. Наконец, видимо, на гул двигателя из-за кустов вышел заросший бородой человек и направился к машине, где мы обсуждали планы поисков. Он-то и оказался Смирновым. Усевшись в машину, Николай Георгиевич рассказывал мне о своей работе, о предмете поисков. Он палеонтолог, изучает животный мир, существоваший некогда на нашей планете, в районах современной Арктики.
В предгорьях Полярного Урала работает не первый сезон и на сей раз сделал многообещающие находки... Говоря о них, мой собеседник посетовал, что с ним не было археологов. А за несколько дней до встречи с доктором Смирновым археолог Наталья Федорова, также из Екатеринбурга, сокрушалась, что не может переговорить с коллегой о своих находках на полуострове Ямал. Там она раскапывала городище в районе реки Усть-Юрибей, также сделав интересные находки.
С Федоровой я познакомился жарким летом 94 года. Подъехав к вагончикам экспедиции, спросил, где можно увидеть руководителя археологов, мне ответили, кивнув на Полуй, что вон она купается. Затем из реки вышла стройная молодая женщина, насухо растерлась полотенцем, пригласила меня в вагончик и подробно рассказала о деле, которым занята.
Ее экспедиция раскапывала поселение Усть-Полуй, которое хорошо известно в научных кругах как археологический памятник давно минувших эпох. Там Наталья Федорова и ее товарищи нашли скребки для выделки шкур, костяные заколки, другую утварь и предметы труда, обихода... По времени это поселение относится ко второму тысячелетию до нашей эры. Ко временам египетских фараонов. Но люди жили не только в Средиземноморье, они осваивали нынешний Крайний Север, где, возможно, бродили мамонты и саблезубые тигры, исчезнувшие в Египте.
Только чего-то среди находок кандидату исторических наук не хватало. Копать еще мешала погода. Приближалась осень, плавно переходящая в зиму, поиски были отложены.
Только летом следующего года, под занавес, экспедицию Н.Федоровой ждала сенсационная находка. Уже сворачивали раскоп на Усть-Полуе, когда один угол шурфа привлек внимание.
- Что-то там было не так, — рассказывала мне потом Наталья Алексеевна, — ну беспокоил он нас чем-то.
Интуиция не подвела. Угол раскопали. На подстилке из еловых веток лежало тело женщины... Одна из первых находок человека доисторических времен в Заполярье. Женщина оказалась молодой, как показали дальнейшие исследования тела в институтах. Лицо восстановить не удалось, поврежден череп. Тридцатилетнюю даму из времен до нашей эры изучают и сегодня, чтобы определить, к какому роду она принадлежала, узнать другие антропологические данные. Исследования находок Н.Федоровой внесут свой вклад в формирование взглядов на историю заселения севера Западной Сибири в далекие времена.
А в полевой сезон 96 года неутомимый археолог, с трудом поймав попутный вертолет (наука в России работает без денег), Наталья Федорова и сотоварищи убыли на Усть-Юрибей. Там также известный археологический памятник. Его, весь сезон отбиваясь от комаров, раскапывали российские и американские ученые. Американский институт, кстати, и профинансировал экспедицию, снарядив для участия в ней своего ученого, доктора Билла Фихью.
Сезон-96 был удачным: раскопали поселение. Оно не было стойбищем кочевников, а каким-то промежуточным поселком или городищем. В нем найдено необычайно много детских игрушек, женских украшений, предметов повседневного быта.
Если будут средства, то копать придется еще, тундра Ямала хранит много следов прошлого. Говоря о них, Н.Федорова пожалела, что не встретилась в округе с Н.Смирновым. Конечно, обсудят они многое дома, в Екатеринбурге, только по свежим следам было бы интереснее.
Тем более, что Смирнов искал останки древних животных, а им часто сопутствует человек. И несколько мест были для ученого "сомнительными": там "могут быть следы человека, но нужны археологи".
Смирнов вел раскопки в предгорьях Полярного Урала, там найдены пещеры, вблизи которых обнаружены останки животных. Кости, их несколько тысяч, увезены на исследования, в том числе и радиоуглеродным методом. Он позволит достаточно точно датировать возраст находок. Найдены там кости древних животных, возможно мамонта или древнего бизона. Но вот жили или нет в пещерах люди — еще предстоит узнать...
Это очень важно и интересно. Когда ученые определили возраст мамонтов, найденных на Чукотке, то слегка опешили — они были современниками фараонов, а до того полагалось, что гиганты вымерли очень и очень давно. Предполагается, что исчезли мамонты не от нашествия космических пришельцев, а от вполне земных причин: степь Чукотки или Ямала начала со временем превращаться в тундру, высокая трава расти перестала и мамонты с голодухи медленно скончались. Определение возраста ямальских находок может изменить взгляды, как и в случае с Н.Федоровой, на историю живого мира нынешней Арктики. Находки, подобные находкам группы Н.Смирнова, были сделаны по ту сторону Уральского хребта, их возраст около 10-15 тысяч лет до нашей эры. Вот вам и великое оледенение! А кто жил тогда на Ямале, чем занимался далекий современник египетских фараонов?
У ненцев остались легенды, корнями уходящие в далекое прошлое. Легенды о сихиртя — подземных людях, владеющих огнем. У Н.Федоровой своя гипотеза на этот счет.
У всех народов в мифах бытуют аналогичные предания, а кто владел огнем и железом- кузнецы! И, возможно, в предгорьях Полярного Урала еще предстоит отыскать следы древних Гефестов, а может, окажутся они в другом, неожиданном месте и времени.
Древняя история нынешнего Ямало-Ненецкого округа полна загадок и тайн. Изученность его археологами, палеонтологами еще слаба. Мои собеседники не раз говорили, что копать в округе не перекопать: Ямал, Гыдан, Шурышкарский район, где найдены вазы, другие предметы чуть ли не времен древних шумеров. Нужны исследования, нужны раскопки. Нужны средства на работы. Нужна правовая база для изучения прошлого территории. Не случайно просили ученые не называть координаты своих работ. Специалисты-историки просто боятся самозванцев, которые могут погубить памятники, чтобы заполучить на память кусок древнего черепка, который выбросят через год. Другой, безвозвратно стерев следы минувших эпох. Не пора ли подготовить и принять правила лицензирования археологических и палеонтологических исследований на территории округа?
Мне жаль расставаться с историками, прошлое привлекает любого из нас загадочностью и желанием узнать, кто мы, откуда пришли... Но впереди будут новые встречи, и вдруг повезет, ученые найдут новые свидетельства прошлого. Говорят, что на скрываемых от любопытных глаз перевалах и горах Урала сохранились следы и останки каких-то древних воинов. Легенда это или нет? Ответ на загадки прошлого на Ямале дадут ученые.
Морозов Ю. Легенды Полярного Урала. Кто жил
в его предгорьях во времена египетских фараонов?
// Ямальский меридиан. – 1999. — №2. – С. 34-36.
ЛЮДИ, УШЕДШИЕ ПОД ЗЕМЛЮ
Косинская Л.Л., ведущий научный сотрудник
археологической лаборатории Уральского госуниверситета.
На Комсомольском месторождении археологической экспедицией были обнаружены исторические памятники. Возраст некоторых из них достигает четырех тысяч лет.

Приполярье, в частности юг Пуронского района, для науки пока остается белым пятном, хотя и весьма перспективен с точки зрения археологии. У ненцев есть легенда о людях, которые жили до них, а потом ушли под землю. Называют их сиртя (сихирття). Места, где жили сиртя, для ненцев священны. Но сихирття не просто миф. В последнее время ученые все чаше находят в приполярных районах Западной Сибири археологические памятники. Близкий пример - Сугмутское месторождение Ноябрьск-нефтегаза, на котором недавно проводились раскопки. Некоторые из исследуемых памятников датировались пятым тысячелетием до нашей эры. Было сделано много находок, в их числе и уникальные - маленький слиточек бронзы и основание металлургического горна.
В отличие от современных местных жителей Ямала, которые кочуют за оленьими стадами и живут в чумах, древние люди обитали в полуземлянках, площадь которых достигала иногда 150 квадратных метров. Это позволяет предположить, что они вели оседлый образ жизни.
Возможно, одной из причин этого являлись более мягкие климатические условия. За последние 10-12 тысяч лет (специалисты называют этот отрезок времени голоценом, или постледниковым периодом) климат Ямала неоднократно менялся. А вместе с ним и почва, растительность, животный мир. Наиболее благоприятные условия были здесь 4-5 тысяч лет назад - зона средней тайги. Такой климат сейчас где-то в районе Тобольска.
При оседлом образе жизни все хозяйство держалось на охоте, рыболовстве и собирательстве. Основными промысловыми видами был дикий северный олень, бобр, лось. С V-IV тысячелетий до нашей эры известно запорное рыболовство. Непременным спутником древних людей была собака.
Орудия труда традиционны для человека каменного века, эпох бронзы, железа - дротики, копья, топоры, скребки, проколки и т.д. Изготовлялись они как из камня, так и из железа.
Селились семьями, которые имели строго ограниченные угодья, и подобная система хозяйствования не способствовала общению между жителями. Семьи были изолированы друг от друга, и первые военные конфликты фиксируются с первого тысячелетия до нашей эры.
Недавние раскопки опровергли мнение ученых о том, что заселялись только берега крупных рек. Большие поселения найдены и на водоразделах. Это наталкивает на мысль о высокой плотности населения и конкуренции за наиболее богатые дичью места.
Точными данными о внешнем виде первых людей Ямала наука не располагает. К сожалению, в здешних кислых почвах органика (кости, дерево) быстро разлагается и доходит до нас только в обуглившемся виде. Как правило, это лишь незначительные фрагменты.
Древняя катастрофа - «радость» для археолога. Ведь в спешке покидая жилище, люди оставляли много утвари, предметов быта, особенно мелких.
Историки придерживаются мнения, что внешне сиртя мало чем отличались от ханты, ненцев, селькупов. Но это только гипотеза. Возможно, ученые смогли бы точнее ответить на этот вопрос, если бы современная и, в первую очередь, хозяйственная деятельность человека не вела к истреблению исторических памятников. Огромное их число безвозвратно уничтожено ножами бульдозеров, гусеницами вездеходов и колесами тракторов. Сама технология промышленного освоения нефте- и газоносных регионов губительна для археологии и ведет к утрате историко-культурного наследия для последующих поколении.
Еще одна беда - браконьерские раскопки. На черных рынках крупных городов России все чаще стали появляться древности из нелегальных раскопок, относящиеся явно к приполярным районам Западной Сибири.
Для археологов установить возраст находки и ее адрес не составляет особого труда. Но отследить автора практически невозможно...
Российский черный рынок - лишь верхушка айсберга, большая часть древностей уходит за рубеж (речь идет именно об археологии Приполярья). И хотя есть закон, запрещающий проводить раскопки без открытого листа, выданного Академией наук России, и разрешения местных властей, механизм выполнения этого закона отсутствует. И под стук молотка аукциониста наша древняя история распродается по частям зарубежным коллекциям и собраниям...
В Госдуме Ямало-Ненецкого автономного округа находится на проработке закон ЯНАО «Об охране историко-культурного и природного наследия». Принятие его обеспечит юридическую базу для защиты памятников истории, обяжет проводить археологическую экспертизу при разработке новых месторождений, определит меру ответственности за нарушение данного законодательства.
Поверьте, у нас есть что охранять. На территориях, окружающих Приполярье и, в частности, город Губкинский, протекают реки с высокими сухими берегами. Именно таким местам отдавали предпочтение древние жители Ямала при выборе мест для своих поселений. Находки на Комсомольском месторождении еще раз подтверждают обоснованность надежд ученых на этот регион.
Косинская Л.Л. Люди, ушедшие под землю.
// Ямал – сокровищница России. – 1997. — №2-3. – -С. 73-75.
ГИПОТЕЗЫ О ПРОИСХОЖДЕНИИ НЕНЦЕВ
Хомич Л.В.
Относительно происхождения народов самодийской группы, в том числе ненцев, существует ряд гипотез. Весьма существенным моментом при этом является наличие в Южной Сибири, в районе Саянского нагорья племен, язык которых еще в недавнем прошлом был самодийским. В XVIII веке факт существования этих народностей отмечен был Ф. Страленбергом, а затем более подробные материалы по ним были собраны участниками Второй Камчатской экспедиции и Академической экспедиции 1768-74 гг. — Г.Ф. Миллером, И.Э. Фишером, И.Г. Георги. Материалы словаря Г. Спасского были приведены в разделе о языке.
К народностям "самодийского происхождения" ими были отнесены койбалы, саяты (сойоты), маторы (моторы), тубинцы, камачинцы и карагосы, обитавшие на северных склонах Саянского нагорья. Однако уже в то время языки этих народностей стали вытесняться тюркскими языками и к середине XIX в. были утрачены. В настоящее время потомки этих племен и народностей говорят на тюркских языках.
На том основании, что народы, говорящие на самодийских языках, жили не только на Севере, но и в Южной Сибири, Страленберг высказал предположение, что самоеды Саянского нагорья являются потомками самоедов приполярной зоны, где они являлись аборигенами, что с севера часть самоедов под влиянием каких-то причин двинулась на юг, заселив Саянское нагорье.
Противоположную точку зрения высказал историк Фишер, который предполагал, что северные самоеды (предки современных ненцев, нганасан, энцев и селькупов) являются потомками самоедских племен Саянского нагорья, продвинувшихся из Южной Сибири в более северные районы.
Это предположение Фишера в XIX в. было подкреплено огромным лингвистическим материалом и обосновано МА. Кастреном. Собранные во время длительных экспедиций материалы заставили Кастрена согласиться с высказанной Фишером точкой зрения о южном происхождении северных самоедов. МА. Кастрен предполагал, что в I-XI вв. н.э., в связи с так называемым великим передвижением народов самоедские племена были вытеснены из пределов Саянского нагорья к северу.
Теория Фишера-Кастрена, имеющая веские доказательства, обладала одним существенным недостатком: она свела вопрос об этногенезе ненцев к чисто механическому перемещению племен от Саян к Ледовитому океану. Таким образом, совершенно игнорировался вопрос о доненецком населении тундровой и северной лесной зоны.
Советский ученый Г.Н. Прокофьев, опираясь на теорию Фишера-Кастрена, внес в нее необходимые коррективы. Согласно его предположению "предками современных ненцев, нганасан, энцев и селькупов были не только самодийские (самоедские) племена Саянского нагорья, но также и некие аборигенные племена Крайнего Севера, заселившие территорию Обь-Енисейского бассейна с древнейших времен". Г.Н. Прокофьев считал, что самоедские племена Саянского нагорья (карагасы, моторы и др.) в своем передвижении к северу столкнулись с двумя группами аборигенных племен. Первую, восточную, он условно называл тян [это отражено в самоназваниях ненэцян (в данном случае Г.Н.Прокофьев допустил ошибку: слово ненэцян является основой самоназвания ненэць`, где ць является цастью корня; таким образом ненэцянь нельзя разбивать на ненэ и цян), нганасан, энэтен, денг — кеты и тд.]. Следы другой группы — западной, имеются в самоназваниях селькупов — сёль куп — земляной человек, шоль куп — таежный человек и т.д., в названии народа коми, в ненецком слове хаби — иноплеменник, раб, в мансийском хум — человек, муж. В результате скрещивания восточной группы аборигенных племен (тян) и саянских племен Каса и Туба возникла северо-восточная ветвь самоедов — ненцы, нганасаны и энцы. Аборигенные племена группы тян, по мнению Прокофьева, возможно, были причастны к формированию современных коряков, чукчей, эскимосов и других народов Северо-Восточной Азии. Об этом свидетельствует некоторая общность между самоедскими и палеоазиатскими языками в области терминов, связанных с морским промыслом, названиями для глухой одежды и т.д.
Очевидно в формировании ненцев приняли участие также западные аборигенные племена кум/куп (ненецкое хаби), а в формировании нганасанов — некая группа тунгусов (ася). Западные аборигенные племена (кум) скрестились с продвинувшимися на север самоедскими племенами (в основном, по мнению Е.Д. Прокофьевой, с койбалами и камасинцами) и образовали современных селькупов.
В последующие годы дискуссия по вопросу о происхождении самодийских народов продолжалась, причем в нее активно включились археологи, антропологи.
Следы древнего аборигенного населения на территории, ныне занимаемой самоедскими народностями, были обнаружены сравнительно недавно в результате произведенных археологических раскопок.
На Европейском Севере ГА. Черновым были открыты и описаны остатки своеобразной культуры, относящейся к концу II — I тысячелетию до н.э. Основу хозяйственно-культурного типа носителей печорской культуры составляло комплексное охотничье-рыболовецкое хозяйство. Главными промысловыми животными являлись дикий олень и различные породы боровой и водоплавающей птицы, а на арктическом побережье — морские животные. Охотники и рыболовы Приполярной области в поисках средств пропитания часто меняли места жительства, совершая переходы как в меридиональном, так и в широтном направлении, но в естественных границах тундры и лесотундры.
В Большеземельских стоянках, помимо каменных (и небольшого количества металлических) орудий в значительном количестве представлены фрагменты глиняных сосудов. Орнамент керамики своеобразен и по некоторым деталям резко отличается от орнамента, известного на остальной территории Европейского Севера.
Это обстоятельство и ряд других данных заставили ученых предположить, что первоначальное заселение Большеземельской тундры и нижней Печоры происходило в основном из Сибири по рекам, стекающим по обоим склонам Уральского хребта и соприкасающимся своими верховьями (реки Щучья, Уса и др.), и что носители Большеземельской культуры по своему этническому происхождению были родственны "неолитическому" населению Северного Приобья.
На полуострове Ямал В.Н. Чернецовым были найдены остатки поселений, обитатели которых вели образ жизни, в значительной степени отличный от того, который ведут современные жители Ямала — ненцы. Им были обнаружены землянки, свидетельствующие об оседлом образе жизни, остатки гончарства и следы интенсивного морского промысла. Основываясь на преданиях и рассказах ямальских ненцев и некоторых других данных, В.Н. Чернецов пришел к выводу, что раскопанные на Ямале землянки принадлежали народности, которую ненцы называют "sirt'si" и что сами ненцы появились на северном Ямале не ранее начала XVII в.. В.Н. Чернецов считает, что термин "sirt'si" (т.е. сиртя, сирти — Л.Х.) едва ли следует понимать как название какой-то единой этнической группы. Скорее всего, что он, подобно слову "чудь", не имел достаточно четких границ и, может быть, применялся к различным племенам. Несомненна близость культуры "sirt'si" — морских охотников — к культуре восточных палеоазиатов. Об этом свидетельствуют и литературные данные авторов XVI—XVII вв. Ламартиньера, ван Линсхотена, Барроу и других, описавших жилища, орудия труда, лодки и т.п. жителей Варандея, Вайгача, Новой Земли.
Носители этой культуры были ассимилированы пришедшими на Север самоедоязычными племенами. Однако отдельные элементы культуры аборигенов Севера сохранились в культуре современных ненцев. В.Н. Чернецов относит к таким элементам почитание нерп, что выражается в ряде ограничительных запретов, которые вряд ли могли возникнуть в оленеводческой среде. Образование усть-полуйской культуры, в которой явно обнаруживается наличие двух компонентов — северного и южного, В.Н. Чернецов связывает с приходом на Север угорских групп.
Л.П. Лашук, основываясь, в частности, на данных археологического изучения Европейского Севера, рисует следующую картину этнической истории Припечорья: заселение этой территории человеком произошло в конце II — начале I тысячелетия до н.э. из-за Урала. Племена, распространившиеся в неолите с востока, первоначально говорили на языках с палеоазиатской основой, на которую по мере продвижения в новые местности с населением другого происхождения и усиления этно-культурных связей с аборигенами наслаивались иные элементы: в Северо-Западной Сибири — уральские, а далее к западу какие-то языки, одним из которых был, вероятно, протолопарский. Это население обитало на территории Припечорья еще в I тысячелетии н. э. Его застали в тундре и на морском побережье оленные самоеды, появившиеся в Приуралье около Х в., назвав их сииртя. В дальнейшем, включив в свой состав ряд палеоазиатских и угорских элементов, самоедские племена появились на территории европейской тундры.
Самоедские языки оказались более стойкими и постепенно победили языки малочисленного аборигенного населения. Сравнительно быстрому поглощению пришлыми самоедами древнего населения Крайнего Севера способствовало распространение здесь оленеводства, коренным образом изменившего хозяйственно-бытовой уклад аборигенов тундры.
Таким образом, прямым наследием саянских самоедов на Севере являются, по мнению Л.П. Лашука, только их язык и оленеводство.
Заметный вклад в дело разрешения проблемы этногенеза самодийских народностей сделали антропологи. В своей обстоятельной работе "Антропологическое исследование инородцев Северо-Западной Сибири" С.И. Руденко, привлекая сравнительный материал по антропологии соседних с ненцами народов — манси, хантов, кетов, саамов, делает ряд выводов, весьма интересных для решения вопроса о происхождении ненцев. Учитывая сходство антропологических признаков сойот с ненцами (Горщенко), а также предположение Миддендорфа о близости антропологического типа канинских ненцев к лопарям, С.И. Руденко поддержал теорию Фишера-Кастрена о южном происхождении ненцев.
В поддержку этой теории выступил СА. Шлугер, который на основании собранных им обширных материалов пришел к заключению, что "ненцы по своему расовому облику не однородны и делятся на две большие самостоятельные группы или на две различные расы: на лопаноидную расу, доминирующую у ненцев Архангельской области, и кетскую, преобладающую в Приполярье Омской области".
Имеются и сторонники теории, высказанной впервые Страленбергом, об относительно позднем появлении самодийцев в районах Южной Сибири. Так, Д.В. Бубрих на основании лингвистических сопоставлений высказал следующие соображения: самоедский язык обнаруживает большую близость к западным группировкам финно-угорских языков (лопарские, прибалтийско-финские, мордовские, марийские), нежели к восточным (пермские и угорские). Особенно он близок к лопарской группировке. Финно-угры считаются выходцами с Волги (верхнее и среднее течение). "Прародиной" самоедов считают Саяны. Откуда же тогда языковое родство? По-видимому, теория саянского происхождения самоедских народов неверна. "Достоверные факты регистрируют передвижение групп самоедов не от Саян по Енисею и дальше на запад, а в обратном направлении".
Сторонником западного происхождения ненцев является также А.П. Дульзон, который на основании отсутствия в южных районах Западной Сибири географических названий, содержащих гидроним яха (река), утверждает, что "ненцы в этих областях Западной Сибири прежде никогда не проживали. Поэтому надо думать, что ненцы пришли в Сибирь с севера Восточной Европы". И дальше: "К востоку от бассейна притоков верховья Енисея южносамодийские гидронимы не встречаются, а к западу же и к северо-западу встречаются островками, вплоть до Средней Оби. Это заставляет думать, что к верховьям Енисея южносамодийские племена поднялись из района Средней Оби" (Дульзон, 1961, ее. 363, 365) [В работе «Проблемы этногенеза и этнической истории ненцев», 1977, автор отмечала, что слово яха — ненецкое (у других самодийских народов река – бигай, кы). Таким образом, слово яха могло появиться с самой народностью. Оно сопоставимо только с хантыйским ёган в том же значении].
В связи с распространением биогеографического метода и успехами археологии делаются попытки исследования ранних периодов формирования этнических общностей (IV—II тысячелетия до н. э.). Так, венгерский ученый П. Хайду пришел к выводу, что "общие предки угро-финнов и самоедов когда-то проживали — судя по названиям некоторых деревьев — в лесной зоне к северу от южнороссийской степной полосы.., обнимая территорию, лежащую около верховьев Волги и окрестностей по рекам Вятке, Каме, Чусо-вой и Белой". При этом предки самоедов занимали территорию несколько более восточную. Связь самоедов с финно-уграми оборвалась, по мнению П. Хайду, в ГУ—III тысячелетиях до н. э. вследствие того, что "преобладающее большинство самоедов окончательно переселилось в глубь Сибири". "Возможно, — далее замечает автор, — что некоторые роды, продвинувшиеся в восточном направлении между II столетием до н. э. и II столетием н. э., достигли западньис склонов Алтая".
А.П. Окладников в работе "Из истории этнических и культурных связей неолитических племен Среднего Енисея (к вопросу о происхождении самодийских племен)" также высказывает мысль, что Саянское нагорье — лишь этап в процессе формирования и локализации самодийских народностей.
Пролить свет на ранние периоды этногенеза самодийцев помогают антропологические исследования, которые в последнее время поднялись на более высокий уровень. Была обследована группа лесных ненцев.
Публикация и исследование фольклора (особенно эпоса) самодийских народностей помогают вскрыть древние связи между ними и другими народами, многие важные в этом плане черты культуры. Б.О. Долгих в своих исследованиях широко привлекает данные фольклора.
Фольклорные материалы о сихиртя (сиртя) — низкорослом народе, обитавшем в тундре до прихода туда самодийских народностей, используются при реконструкции состава аборигенного населения Полярной зоны.
Однако, несмотря на расширение и углубление исследований, связанных с этногенезом ненцев, по-прежнему можно выделить три основные точки зрения:
1) северные самодийцы, в том числе ненцы, сформировались в результате продвижения самодийских племен из районов Южной Сибири и ассимиляции ими сравнительного немногочисленного аборигенного населения приполярной зоны, которое, видимо, было различным на Европейском и Азиатском Севере;
2) северные самодийцы являются автохтонным населением приполярной зоны, откуда часть их проникла в Присаянье;
3) место формирования самодийцев — Верхнее Поволжье (Западное Приуралье); из этих районов древние самодийцы распространились в Южную Сибирь и на Север.
Спорным является и время этих перемещений.
После рассмотрения хозяйства, материальной и духовной культуры ненцев мы позволим себе высказать свои соображения, привлекая данные исследований последнего времени.
Хомич Л.В. Ненцы. Очерки традиционной культуры.
– С.-Петербург: «Русский двор», 1995, с. 36-41.
НЕНЦЫ НА ЯМАЛЕ
Головнев А.В., Зайцев Г.С., Прибыльский Ю.П.
В эпоху средневековья — период, предшествующий присоединению Сибири к России — на Ямале сосуществовали две культуры: южную его часть (приблизительно до широты озер Яро``то) осваивали ненцы, западную и северную — сихиртя. В то время ненцы не имели еще крупных стад оленей и потому не могли преодолевать огромные пространства тундры от леса до моря и обратно в течение годового хозяйственного цикла. Основной средой их обитания была полоса северных лесов и южной тундры, а глубинные тундровые угодья они могли посещать лишь эпизодически. Зимой для передвижения использовались лыжи, а также нарты, запряженные оленями. В летнее время транспортным средством служили лодки. В отдельных случаях ненцы совершали рейды и в самые северные приморские районы полуострова — например, для охоты на морского зверя, — но это, по-видимому, происходило редко, поскольку отнимало слишком много времени и сил.
Северные и западные приморские тундры были заняты сихиртя, которые в свою очередь могли время от времени посещать ненецкие южно-тундровые и северотаежные селения для торговли, приобретения древесного сырья. Таким образом, контакты между жителями арктической и южной тундры — сихиртя и ненцами — были традиционными, хотя и не очень интенсивными. Вполне возможно, что между ними заключались браки, случались вооруженные столкновения, шел обмен товарами. Языки ненцев и сихиртя были родственны (оба относились к самодийской группе), что облегчало их эпизодическое общение.
С середины 2 тысячелетия н.э. приуральские ненцы (так называемые "каменные самоеды") начинают наращивать оленное поголовье и превращаются из охотников в пастухов. Это дает возможность и даже вынуждает осваивать далекие тундровые пастбища. Отныне прежний эколого-территориальный барьер, отделявший ненцев от арктических промысловиков сихиртя, перестал существовать. Ненцы Полярного Урала, приобской тайги, лесотундры и южной тундры стали кочевниками — вначале это была небольшая группа наиболее смелых и предприимчивых пастухов, затем в орбиту крупностадного оленеводства оказалась вовлечена основная часть ненцев. Земли сихиртя стали оленеводческими пастбищами. Сами сихиртя отчасти были побеждены в военных столкновениях, отчасти присоединились к ненцам-оленеводам (преимущественно те, кто состоял в брачном свойстве с ненцами), отчасти вынуждены были скрываться — "прятаться в сопки" — особенно в летнее время, когда оленеводы приходили в северные тундры.
Из предгорий Северного Урала группы ненцев-оленеводов продвигались, расширяя, пастбищные территории, на запад, север, восток и даже юг — вдоль горных тундр Уральского хребта. По русским летописям и древним архивным актам, "каменные самоеды" известны как наиболее многочисленная и воинственная группа ненцев. В. Ф. Зуев сообщал в XVIII веке, что "каменные ("закаменные") самоеды" владели территорией, граничившей на западе с Пустозерским уездом, а на север распространявшейся "от вершины реки Соби через Камень (Урал) до Карского залива».
В Ясачной книге 1695 г. упомянуты 19 родов "обдорских самоедов": Карачея (Харюци), Ану-Карачея (Нано' Харюци, Анагуричи), Сигуней (Сюхуней), Адеры (Надер), Лодокуйский (Ладукэй), Ванюты (Ванойта), Луца-Ванюта, Соль-Ванюта, Вынги (Вэнга), Яры (Яр"), Сабе и Яптики (Сабы и Яптик), Сопли и Япти, Айвасида (Нэвасяда), Пяки (Пяк), Пучей (Пуци), Югучейский (Юуси), Парабы (Паравы), Асида (Насяда), Обдорский.
В ревизских "сказках" конца XVIII века обдорские самоеды разделяются на "каменных" (урало-ямальских) и "низовых" (надымско-тазовских). Первая группа состояла из родов: Карачей, Ану-Карачей, Езынги, Ванюты, Яптик, Муртюк. В середине XIX века ненцы Каменной стороны делились уже на ватаги: 7 ватаг рода Карачей, 1 — Езынги, 2 — Ану-Карачеи (Юхомбелик), 3 — Вануты, 2- Яптики, 2 — Муртюки (Ломду). Среди старшин ватаг и глав семей можно обнаружить людей, чьи имена позднее превратились в названия новых родов: например, по ревизским "сказкам" конца XVIII века в роде Карачей встречаются Лапцуй, Тоседа, Хороля, в середине XIX века — Худи. Во Всероссийской переписи населения 1897 г. содержится обновленный перечень родов каменных самоедов: Окотэтти, Сэрдэтта, Худи, Хороля, Тузида, Няруй, Ху-ненда, Наречи, Езынги, Вануйта, Пуйко, Тэймя, Югомпелик, Яптик, Ламду, Падоран-Хазово, Ян-Хазово.
Численность ненцев Каменной стороны в конце XVIII века составляла 2212 человек, начале XIX в. — 3063, середине XIX века - 3266, на рубеже XIX-XX столетий — 2331 (сокращение численности каменных самоедов по данным I Всероссийской переписи 1897 г. в сравнении с 10-й ревизией 1858 г. связано, вероятно, с недоучетом населения в 1897 г.).
Потомками Каменных самоедов являются современные ямальские и полярно-уральские ненцы, хотя их фамильно-родовой состав заметно пополнился представителями родов европейских и "низовых" ненцев, а также оненечившихся хантов. В силу того, что оленеводческий образ жизни связан с постоянными миграциями, ненецкие роды со времени их продвижения в глубинные районы Ямала нередко делились, частично смешивались, колебались в численности, меняли названия и места расселения. Оттого бывает трудно четко определить территорию проживания того или иного рода: в начале 20 в., например, несколько авторов почти в одно и то же время зафиксировали различные картины расположения ненецких родов на Ямале.
Головнев А.В., Зайцев Г.С., Прибыльский Ю.П.
История Ямала.- Тобольск: Яр-Сале, 1994, с. 21-23.
НЕНЦЫ
Полярная Энциклопедия школьника
"Арктика - мой дом: Народы Севера Земли"

Численность
По переписи 1897 г. учтены вмести с другими самодийскими народами, 1926 — 16.4 тыс., 1959 — 23.0 тыс., 1970 — 28.7 тыс., 1979 — 29.4 тыс., 1989 — 34.4 тыс.
Этнические и этнографические группы
Делятся на две этнотерриториальные группы — тундровые, расселяются в зоне тундры от Кольского полуострова (с конца ХIХ в.) до правобережья низовья р. Енисей (территории Мурманской обл., Архангельской обл. — Ненецкий АО, Тюменской обл. — Ямало-Ненецкий АО, Красноярского края — Долгано-Ненецкий (Таймырский) АО), лесные (самоназвание нещанг "человек" ) расселяются в таежной зоне междуречья Оби и Енисея. Основная часть лесных ненцев живет в бассейне р.Пур, а также в верховьях р. Надым и по северным притокам рек Лямин, Тромеган и Аган.
Отличия между этими группами, которые сформировались исторически, отмечаются по всем этническим признакам.
Расовая принадлежность, антропологический тип
В антропологическом плане ненцы относятся к уральской контактной, малой расе, для представителей которой свойственно сочетание антропологических признаков присущих как европеоидам, так и монголоидам. В связи с широким расселением, ненцы антропологически делятся на ряд групп, демонстрирующих основную тенденцию понижения доли монголоидности с востока на запад. Небольшая степень выраженности монголоидного комплекса фиксируется у лесных ненцев. Общая картина сопровождается дискретной, очаговой локализацией европеоидных и монголоидных черт, что объясняется, как межэтническими контактами, так и относительной изоляцией отдельных территориальных групп ненцев.
Язык
Ненецкий язык относится к самодийской (самоедской) группе уральской языковой семьи и делится на два диалекта — тундровый, который распадается на западные и восточные говоры, общение между носителями которых не мешает взаимопониманию и лесной, отличающийся своеобразием фонетического состава, что затрудняет языковой контакт с носителями тундрового диалекта. Лесной диалект также делится на ряд говоров.
Ненецкий язык признают родным 77,7% ненцев. Письменность существует с 1932 г. на основе латинской, а с 1937 г. – на основе русской графики.
Самоназвание
Самоназвание ненэць – "человек", ненэй ненэць` – “настоящий человек” было введено в официальное употребление в 1930 г. Первоначально ненцев называли самоедами или самоедами–юраками. Упоминание об этом имеется в древнейшей русской летописи "Повесть временных лет", относящейся к началу XII в. Происхождение термина "самоед" трактуется по-разному. Наиболее вероятным представляется его возникновение от saam–jedna – "земля саамов". Различают самоназвания хасава – у западных ненцев Ямала, ненэй ненэць – у восточных ненцев Ямала и Гыды, ненец – у разных групп.
Самодийская общность
Согласно наиболее убедительной гипотезе, самодийская общность сложилась в Южной Сибири. В первые века н.э. часть самодийцев продвинулась к северу, а часть вошла в состав тюркских народов южной Сибири. В течение первого тысячелетия н.э. большая часть самодийцев переместилась по Оби, Енисею и их междуречью в зону северной тайги, а затем тундры, ассимилировав аборигенное население. Затем предки современных ненцев распространились из низовьев Оби на запад до Белого моря, а к XVII в. – на восток до Енисея.
Уже в XI – XII вв. жители Припечорья платили дань Новгороду. С конца XV в. московское правительство посылало сюда военные экспедиции. Так, во время похода 1499 – 1500 гг. был заложен г. Пустозерск на Печоре, ставший важным торговым центром и военным пунктом за Уралом. В 1535 г. царь Иван IV пожаловал "самоядцам" грамоту, подтверждавшую их права на владение промысловыми угодьями.
В 1545 г. сольвычегодские промышленники Строгановы получили от Ивана IV жалованную грамоту на владение обширной территорией по р. Каме. После похода Ермака (1581 г.) и постройки острогов Тюмень (1586), Тобольск (1587), Березов (1593), Сургут (1594), Обдорск (1595) и Мангазея (1601) Западная Сибирь была прочно закреплена за Московским государством. Специальные разделы документов, разработанных комиссией М.М. Сперанского – "Устава об управлении инородцев" (1822) и "Об инородцах Архангельской губернии, именуемых самоедами", – дали ненцам права на землю и внутреннее самоуправление. Присоединение к Русскому государству снизило остроту межплеменных конфликтов среди местных жителей и познакомило их с русской культурой.
Электронная библиотека «Народы России» и
«Коренные малочисленные народы Севера,
Сибири и Дальнего Востока России»
ХАНТЫ В НИЖНЕМ ПРИОБЬЕ
Головнев А.В., Зайцев Г.С., Прибыльский Ю.П.
Ханты относятся к угорской группе народов уральской языковой семьи. Это самый северный из угорских народов, издавна населявший районы Среднего и Нижнего Приобья. В отличие от венгров (европейских угров), хантов и манси называют обскими утрами. С этим созвучно и древнее название хантов и манси — "югра".
Контакты между хантами и ненцами уходят в далекое прошлое. Летописец XI века засвидетельствовал: "Югра же людье есть язык нем и соседят с Самоядью на полуночных странах". Долговременное соседство югры и самояди — хантов и ненцев -находит отражение и в археологических материалах. А 6 тысяч лет назад, по мнению языковедов, предки хантов и ненцев составляли единую общность.
Тем не менее, у каждого народа есть своя территория и границы, отделяющие его от других народов. Такая граница между ненцами и хантами условно проходит по широте лесотундры Нижнего Приобья.
Прежде, до середины 2 тысячелетия н.э., этот рубеж пролегал несколько южнее. В XVIII-XIX веках на Войкаре, Сыне, Лялине, Куновате еще сохранялись группы "самоедов". Позднее они влились в состав хантов и манси, переняв их культуру. Но в средние века северотаежные территории Приобья были заселены ненцами. Эти таежные ненцы — охотники на дикого оленя — осваивали преимущественно районы верхнего и среднего течения притоков Нижней Оби. Ханты, именовавшиеся в летописях "рыбоядцами", были по большей части рыболовами и занимали припойменные участки Оби, а также низовья ее притоков. Если ненцы были искусны в оленепромысле (а позднее оленеводстве), то ханты — в рыбопромысле. Освоение рыболовных угодий по Оби и было главной причиной продвижения хантов на север. Не исключено, что отдельные группы хантов (югры) появились в низовьях Оби с давних времен. Во всяком случае в усть-полуйской культуре раннего железного века обнаруживаются как самодийские, так и угорские черты.
Со времени освоения Обдорска хантыйские князья из рода Тайшиных были ставленниками российской администрации в Нижнем Приобье. В ненецком фольклоре они именуются "Хабиерв" ("Хантыйский начальник"). Далеко не всегда между обдорским князем и ямальскими кочевниками складывались безоблачные отношения. Иногда (как во время восстания ненцев во главе с Вавле Ненянгом) они принимали вид военного противоборства. Есть и в фольклоре двух народов упоминания ненецко-хантыйских баталий.
Однако в основном соседство "самоедов" и "остяков" носило мирный и взаимовыгодный характер. Это выражалось в разносторонних торговых контактах, совместных промыслах и оленеводстве, взаимных браках. Наиболее близкие ямальским ненцам некрещенные обдорские ханты проживали в селениях по берегам Оби и Обской губы — Пашерцовых, Харпоских, Ендырских, Лабытнангских, Вылпослинских, Войтважских, Воксарковских, Казымских, Ворважских юртах, Надымском и Обдорском городках.
Лесотундровая "граница" не столько разъединяла, сколько служила полосой связей между хантами и ненцами. В ее пределах располагались как "остяцкие" юрты, так и "самоедские" стойбища. При этом культурные различия между представителями двух народов оставались весьма отчетливыми и предопределялись главным образом особенностями хозяйственного уклада.
Ненцы, по каким-либо причинам потерявшие оленей и "осевшие" в юртах или на рыболовных песках, перенимали хантыйский образ жизни, и их потомки со временем считались хантами. Например, среди "остяков" в середине XIX в. числились люди, носившие ненецкие фамилии Адер, Яр. И наоборот, если ханты приобретали оленей, становились пастухами и кочевали в тундре, через одно-два поколения они назывались уже "самоедами".
Семь ненецких родов ведут свое происхождение от хантов: Саляндер", Неркахы", Пандо", Поронгуй", Тибиця, Нядангы" и Лар. При этом самый многочисленный из них — Саляндер" ("Житель мыса") — состоял из нескольких самостоятельных подразделений: "Пэ"-хаби" ("Горные ханты") проживали в предгорьях Полярного Урала, "Салянгаби" ("Мысовые ханты") расселялись по побережью Обской губы, "Ныд-хаби" обосновывались в районе течения р. Ныда, "Пад"-хаби" населяли бассейн р. Собь (в ненецком варианте Пад"-яха); выделялись также "Лохорта-хаби" ("Ручьевые ханты"), "Таряха'-хаби" ("Беличьи ханты"), "Харв'-хаби" ("Лиственничные ханты"), "Хо-хаби" ("Березовые ханты"), "Латаю-хаби" (ханты, занимавшиеся рыбной ловлей с помощью загородей "лата"). Род Няданги также представляет собой обособившееся в районе р. Надым подразделение рода Салиндер. Некоторые "хаби" имели по две фамилии и, наряду с ненецким "Салиндер", носили хантыйские — Тайшин, Ендырев, Куйбин.
Неркахы ("Ивняковые") делились на две части — Яв'-Неркахы ("Морские") и Пя' -Неркахы ("Лесные"). Хантыйское название Неркахы — "Вылпосланг-ях" ("Люди большой протоки") — проис-ходит от наименования протоки близ Лабытнанг. По-видимому, ядро рода Неркахы составили выходцы из хантыйских Вылпос-линских юрт. Тибиця ("Кислые"), название которых происходит от прозвища родоначальника, ведут начало от хантыйской группы "Осяс-ях", расселенной неподалеку от Обдорска. Род Пан-до" по-хантыйски именовался "Охсар-ях" — "Лисьи люди" или "Люди, живущие на Охсар-Юхан (Лисьей реке)"; Воксарковы юрты ("Охсар-погол", Аксарка) считаются исконным местом Пан-до. По ненецкому преданию, на Охсар-юхан (Пандо"яха) жили рыболовы-охотники, сооружавшие укрытые дерном и травой жилища. Название рода Порощуй созвучно с фамилией хангов Похрынковых, проживавших в Обдорской, Подгородной и Куноватской волостях. Род Лар" — в хантыйском варианте "Пуль-ях" — происходит из района р. Полуй, называемой по-ненецки Лар"яха.
Несмотря на долговременные связи и многочисленные обоюдные заимствования, культуры ненцев и хантов существенно различаются. Это относится к хозяйственному укладу, языку, ритуалам, верованиям и другим сторонам жизнедеятельности. В данном случае постоянство этнических контактов является следствием того, что оно основано не на сходстве и соперничестве, а на различиях и взаимодополняемости культур хантов и ненцев. В этом смысле культурные особенности служат не препятствием, а напротив, необходимым условием многовекового сосуществования двух соседних народов.
Головнев А.В., Зайцев Г.С., Прибыльский Ю.П.
История Ямала.- Тобольск: Яр-Сале, 1994, с.23-26.
СЕЛЬКУПЫ — "ЛЕСНЫЕ ЛЮДИ"
Головнев А.В., Зайцев Г.С., Прибыльский Ю.П.
Действительно, название "селькуп" означает "лесной человек". Территорией проживания этого небольшого по численности народа (по переписи 1989 г. — 3,5 тыс. чел.) является восточный сектор западно-сибирской тайги. Селькупы состоят из двух территориально разобщенных групп — северной и южной. Северная расселена в бассейнах рек Таз и Турухан, южная — в Среднем (Нарымском) Приобье. В XIX в. южные селькупы входили в Томскую губернию, северные — Тобольскую и Енисейскую. Ныне южная группа проживает в Томской области, северная — Красноярском крае и Ямало-Ненецком автономном округе (Красноселькупском районе). Язык селькупов относится к самодийской ветви уральской (финно-угорской) языковой семьи, разделяется на три диалекта: тазовский, тымский и кетский. До революции селькупов называли остяками или остяко-самоедами.
Впервые селькупы упоминаются в письменных источниках XVI в., где они именуются Пегой Ордой. Насчитывавшая до 400 воинов и возглавляемая князцом Воней, Пегая Орда оказывала упорное сопротивление дружинам русских воевод и их союзникам кодским хантам. Воня состоял в унии с сибирско-татарским ханом Кучумом, но и после падения Сибирского ханства продолжал борьбу за независимость, отказываясь от уплаты русским ясака (дани). Лишь после сооружения в 1596 г. Нарымского острога Пегая Орда была подчинена Московскому царю. Часть селькупов ушла в северные земли, на р.Таз — тогда и началось формирование северной группы "остяко-самоедов". С тех пор северные и южные селькупы оказались разделены — между ними лежат земли, занятые ваховскими хантами и елогуйскими кетами.
В дорусский период у селькупов были распространены укрепленные городки "коч" ("кэтты"), обнесенные рвом, валом и частоколом; подступы к ним охранялись засеками с настороженными луками самострелами. Позднее селения строились без оборонительных сооружений, обычно на высоких берегах рек при устьях притоков, проток, стариц. Жилищами служили землянки "карамо", каркасно-столбовые дома, приваленные песком или дерном ("чуй-мо", "пой-мо"), у северных селькупов — чумы ненецкого или эвенкийского типа.
Главными отраслями хозяйства южных селькупов была охота и рыболовство, в качестве транспорта использовались лошади и собаки. У северных селькупов средством передвижения служила упряжка оленей (оленеводство было заимствовано селькупами у ненцев и эвенков). Рыболовство осуществлялось посредством крапивных сетей, запорных сооружений, крючково-остроговых снастей. Основными охотничьими орудиями являлись лук со стрелами, самострельные установки, давящие ловушки. Продукция промыслов составляла основу пищевого рациона, служила сырьем для изготовления зимней меховой одежды "парка", "сокуй", обуви "пеема".
Пушнина играла роль торгового эквивалента и средства уплаты податей. В XIX в. меновой единицей была связка из 10 беличьих шкурок "сарум". Росомаха или красная лисица приравнивалась к одной такой связке, песец или соболь — к трем. В XVII в. удачливый охотник за зимний сезон мог добыть до 200 соболей и 2000 белок. В пересчете па деньги белка стоила 1-2 копейки, соболь — 1 рубль (на международных рынках того времени цена черных нарымских соболей доходила до 200-300 рублей за штуку). Необходимые селькупам привозные товары стоили относительно недорого: например, топор — 30 коп., речное дощатое судно — 5 руб. Во внутреннем обмене товарами служили также рыба, олени, лошади, луки со стрелами, лодки. В торговле с русскими на пушнину, рыбу, ягоды, орехи приобретались металлические предметы, оружие, ткань, пищевые продукты. Среди селькупов выделялись "таксыбылькуп" (товарные люди), занимавшиеся посреднической торговлей.
В дорусский период (до XVI в.) у селькупов было высоко развито керамическое производство: из глины изготовлялась не только разнообразная посуда, но и курительные трубки, грузила для сетей, литейные формы, тигли, детские игрушки, культовая скульптура. С XVII в. гончарство полностью исчезло. В это же время под воздействием торговли пришло в упадок местное ткачество, основанное на обработке крапивного волокна "саатчу" ("сота"). У северных селькупов до недавнего времени сохранялось кузнечество; прежде селькупские кузнецы ("чотрлькум") славились среди соседних народов умением изготовлять оружие, панцири, шлемы, маски, зеркала, украшения. В настоящее время среди северных селькупов наибольшей известностью пользуются мастера по изготовлению лодок-долбленок и мастерицы по пошиву меховой одежды.
Имеются свидетельства о занятиях в прошлом южных селькупов примитивным земледелием — разведением табака, возможно, ячменя ("аариа"). В нарымском диалекте сохранились выражения, указывающие на древность местного земледелия — например, "кырачь меды" (расчищать лесную чащу), "выляль до-тьггы" (рыхлить землю), "сочаптико" (садить, вырастить), "чо-кор" (жернова). Широкое распространение имело собирательство корня сараны, ягод, орехов.
Растительное сырье дополняло основной — мясо-рыбный пищевой рацион. Выпекались лепешки из ячменной муки ("мыр-са") и сараны ("тогул"), приготовлялось собственное хлебное вино ("уль"). Одним из распространенных блюд была заквашенная в бруснике рыба. Обычной пищей являлось вареное и сырое мясо, вареная или запеченная на огне рыба.
Традиционная общественная структура селькупов существенно изменилась под воздействием российской и советской государственности. В XVII в. еще различались "лучшие люди" (сомаль-кумыт), "богачи" (коумде), "простые люди" (манырелькумыт), "нищие" (сегула), "рабы" (кочгула). Во главе отдельных общин стояли богатыри (сенгира) и князцы (кок). Особую роль играли шаманы, часто выступавшие вождями общин и целых военных объединений.
В XVIII в. селькупы были обращены в православие. Тем не менее, в их мировоззрении сохранилась традиционная языческая основа. К примеру, по представлениям селькупов, Вселенная делилась на Неба (Ноп), Землю (хозяйкой которой выступает Илынта Кота — Старуха Жизни) и Преисподнюю (Кызы). Все три сферы связаны рекой, по которой на семивесельной лодке "ронтык" шаман может спуститься в Нижний мир, а также деревом, по зарубкам или ветвям которого шаман взбирается в Небо. Среди шаманов ("тэтыпы") выделяются "сумпытыль куп" (камлающий в светлом чуме) и "камытырыль куп" (шаманящий в темном чуме). Шаманы непременно обладали музыкальным и поэтическим даром — каждой весной на празднике Прилета Птиц шаман исполнял новую песню.
В настоящее время богатая и самобытная культура селькупов все больше уступает место современным стандартам. Сохранению традиций, помимо общеизвестных причин, препятствует и территориальная разобщенность народа — три его части относятся к различным административно-территориальным образованиям, и контакты между ними затруднены. Селькупы — один из народов, целостность и культура которых находятся на критической грани. В течение 20 столетия численность селькупов сократилась почти вдвое.
Головнев А.В., Зайцев Г.С., Прибыльский Ю.П.
История Ямала.- Тобольск: Яр-Сале, 1994, с.27-30.
СЕЛЬКУПЫ
Ирина Шафранник, селькупка,
г. Томск, стажер ИЦ “Л”
Исторически селькупы населяли территорию Западной Сибири между Обью и Енисеем. Селькупы состоят из двух основным групп: южной или обской, проживающей в Томской области по Оби и ее притокам (Тым, Васюган, Кеть, Парабель), и северной, или тазовско-туруханской, проживающей в Тюменской области по реке Таз и в Красноярском крае по притокам Енисея.
К концу XVI в. существовало объединение селькупов Пегая орда. С основанием Нарымского острога (1596) русские сумели закрепиться на Средней Оби и обложить селькупов данью. В начале XVIII в. было осуществлено насильственное крещение томских селькупов.
Селькупы живут совместно с русскими, ханты, эвенками, кетами и ненцами. Численность их составляет 3600 чел. До недавнего времени селькупы состояли из отдельных родоплеменных групп, не связанных между собой ни территориально, ни экономически.
В 30-х годах Г.Н. Прокофьев предложил все этнические группы именовать селькупами. Это стало официальным названием народа.
В дореволюционный период селькупов называли остяками или самоедами. Остяк – слово татарского происхождения. Самоеды – это слово указывает на вхождение селькупов в самодийскую группу языков. Слово “самоед” может быть расшифровано из финно-саамского языка как самэ-една – земля саамов. От саамов это слово распространилось на ближайшие народы, в том числе и на селькупов.
Остяко-самоеды, или селькупы, впервые были определены как звено в непрерывной цепи самодийцев, тянувшейся из северной тундры на Саяны.
Из этого можно сделать вывод, что самодийцы пришли на Север из этих мест. Можно искать следы их родства с алтайскими аборигенами и прочими уралоязычными людьми. Переход из самоедов в угры выглядит неким скачком. Но только не у селькупов. Селькупы одни несут в своем языке признаки и самоедских, и угорских языков в равной степени.
Кто же они? Может быть, они жители древней ойкумены самоедского мира, которые так и остались на своем месте, когда через них переселялись поздние пришельцы – самодийцы-оленеводы, ушедшие с юга в тундру со своими стадами? А может быть, они та самая часть древнего населения, которая не разделялась четко на самоедов и угров? Есть еще третье предположение: может быть, селькупы - продукт смешения самоедов и угров?
Эти вопросы так и остались вопросами. И оценить селькупов очень трудно, так как они по всем своим культурным привычкам близки и к уграм, и к самодийцам.
Трагедия нынешней ситуации заключается в том, что селькупы как этнос находятся под угрозой полного исчезновения, и может так случиться, что эти вопросы уйдут с этим народом в небытие.
Хочу отметить, что вопросы такой высокой теории перед многими из нас не стоят, да порой мы просто не знаем жизни своих прадедов. Конечно, в этом не только наша вина, но сейчас главная ответственность за выживание лежит на нас самих. И в идеале было бы очень хорошо, чтобы каждый селькуп пытался побольше узнать об истории своего народа.
Электронная библиотека «Коренные малочисленные народы 
Севера, Сибири и Дальнего Востока России»
КОМИ В ЗАУРАЛЬСКОЙ ТУНДРЕ
Головнев А.В., Зайцев Г.С., Прибыльский Ю.П.
Коми, иначе называемые коми-зырянами или зырянами, — коренной народ северного Приуралья. Их самоназвания — коми-морт ("коми-человек"), коми-йоз ("коми-люди"), коми-войтыр ("коми-народ"). Среди них есть северная группа, называемая "ижемцы". Именно под этим наименованием, преобразованным на ненецкий лад — "нысма" — коми известны коренным жителям Ямала. Их язык относится к пермской подгруппе финно-угорской группы уральской языковой семьи. Непосредственными предками коми в Приуралье была летописная "Пермь вычегодская". С XI века они оказались в сфере русского влияния, в XIV в. усилиями епископа Стефания Пермского коми были обращены в христианство, в связи с чем на основе их языка была создана древнепермская письменность.
Уже в первые века 2 тысячелетия н.э. в археологических памятниках Приобья и Прииртышья отмечаются следы влияния коми. В середине 2 тыс. начинается особенно активное продвижение групп коми из их исконных вы югодских земель в северном и восточном направлениях. Причинами этих миграций являлись: поиск новых промысловых угодий, стремление избавиться от налогового гнета со стороны Москвы, бегство от христианизации (со времени учреждения Пермской епархии), переселение на коми земли русских. Акцентируя внимание на последствиях миссионерской деятельности Стефания Пермского, известный этнограф XVIII в. И. Г. Георги утверждал, что нежелание крещения побудило в конце XIV в. "большую половину Пермяков и Зирян, в Великой Перми живших, покинуть привольные свои на западной стороне Уральских гор, места и перейти в суровые северные, около реки Оби, страны..."
Коми продвигались на восток одновременно с русскими и выступали своего рода авангардом этого движения. Они нередко являлись проводниками в рейдах русских военных отрядов — походе Ермака, экспедиции Дьякова на Березов и т.д. Их поселения возникли на Оби и Иртыше прежде, чем там были построены русские остроги. Не случайно некоторые сибирские названия восприняты русскими в коми огласовке. И.Э. Фишер считал, что именно "пермяки, зыряне реке Умар дали название Обь". С языка коми переводится и название "Обдорск". По сведениям финского языковеда М.А. Кастрена, Обдорск как административный центр возник на месте зырянского поселка, существовавшего в окружении остяцких и самоедских селений. На Нижней Оби немало названий с окончанием на "кар", что означает по-коми "городок": Карымкар, Шурышкар, Войкар, Лелчикар, Уркар, Шешкар, Шеркал и другие.
В XVII веке коми вступают в тесные контакты с ненцами в северном Приуралье, заимствуют у них навыки выпаса оленей и становятся оленеводами. Со временем они внесли некоторые изменения в практику оленеводства: выработали новый режим кочевании и окарауливания стад, выделку оленьей замши превратили в товарное производство. Сформировавшаяся группа коми-оленеводов (ижемцев) начала осваивать все новые пастбищные территории европейских тундр, а с середины XIX века - уральские и сибирские угодья.
Первая семья коми-ижемцев обосновалась на берегу р. Ляпин в 1842 г. Через несколько лет на этом месте уже возникла деревня Саранпауль (по-мансийски — "коми-селение"). В Обдорске коми-ижемцы появились в 1853 г., Березове — 1863, селе Мужи — 1875. К 1925 г. в селе Мужи насчитывалось уже 1305 коми, в 06-дорском районе — 3810, Березовском — 1140.
Итак, коми в северном Зауралье появились еще в эпоху средневековья (в ту пору ненцы называли их "санэр"), а массовое переселение оленеводов-ижемцев ("нысма") приходится на более позднее время — вторую половинуXIX — начало XX веков. "Са-нэры", издавна осваивавшие Нижнее Приобье, приходили за Урал с Печоры (по-ненецки "Санэро"яв"), торговали металлической посудой, скупали у хантов и ненцев пушнину. Образ "санэра" как предприимчивого человека рисует и ненецкий фольклор.
О коми-ижемцах ("нысма") в фольклоре почти не упоминается — срок их общения с сибирскими ненцами слишком недолог, чтобы они успели стать героями сказаний. Тем не менее, и о них сложилось мнение как о сметливых хозяйственниках, склонных к торговле и предпринимательству. На этой почве, а также из-за конкуренции за угодья между коми и коренным населением Нижнего Приобья — ненцами и хантами — неоднократно возникали конфликты.
Несмотря на то, что коми заимствовали немало черт русской, а также ненецкой и угорской культур, они до сих пор достаточно прочно сохраняют собственную этнокультурную самобытность. В настоящее время коми составляют значительную часть населения, занимающегося оленеводством на Полярном Урале. По особенностям хозяйственно-культурного уклада они приравниваются к коренным народам Российского Севера.
Головнев А.В., Зайцев Г.С., Прибыльский Ю.П.
История Ямала.- Тобольск: Яр-Сале, 1994, с.30-32.
РУССКИЕ НА СЕВЕРЕ ЗАПАДНОЙ СИБИРИ
Головнев А.В., Зайцев Г.С., Прибыльский Ю.П.
Русские (великороссы) — крупнейший по численности народ России — относятся к славянской группе индоевропейской языковой семьи. Древнерусская этническая общность со своей государственностью сложилась в IX веке, великороссы как самостоятельный народ и государство сформировались в XIV-XV веках. Связи предков славян и финно-угров (уральцев) уходят корнями в глубокое прошлое — эпоху первоначального заселения .человеком Северной Евразии.
Сведения о первых контактах Руси с югрой и самоедью относятся к XI в. В это время в Великом Новгороде уже существовала торговая корпорация "Югорщина", поддерживавшая связи с далекими восточными землями. К XIII в. русские освоили северный "печерский" путь через Урал в Сибирь. Летописи содержат известия о походах новгородских отрядов на Обь в XIV-XV столетиях. С падением независимости Новгорода в 1478 г. все его северные владения, включая Печерский край, вошли в состав Московского государства.
Поход Ермака и последовавшие за ним присоединение Сибири к России открыли новую эпоху — военной и административной колонизации края. Вслед за строительством Тюмени (1586 г.), Тобольска (1587 г.), Лозьвинского и Пелымского городков (1590-1593 гг.) был основан Березов (1593 год). Вскоре березовские казаки и стрельцы, находившиеся под началом воеводы Никифора Траханиотова, поставили в устье р. Полуй острог, названный Носовым или Обдорским городком (1595 г.).
Появление Обдорска было далеко не первой вехой в освоении русскими сибирского Заполярья. Уже к середине XVI века русские поморы проторили водные пути в устье Оби. Когда, после неудачных попыток английских мореплавателей адмирала Уиллоби и капитана Ченслера пробиться в северо-азиатские моря, Стефан Бэрроу на судне "Сечрифт" в 1556 г. сумел достичь о. Вайгач, он встретился с русским помором по прозвищу Лошак, который намеревался идти на промысел в Обскую губу. Видимо, в то время подобные зверобойные экспедиции были уже привычным делом для поморов.
Есть основания предполагать, что давно освоившие Обской Север русские промысловики и торговцы установили достаточно прочные связи с коренными жителями и не слишком нуждались в военной поддержке со стороны казаков и стрельцов. Во всяком случае, жизнь "златокипящей" Мангазеи (1601 г.) основывалась не на административной воле воевод, а на деятельности "промышленных" и "гулящих" русских людей.
В истории освоения русскими Сибири выделяются два этапа:
торгово-промышленный (XI — середина XVII в.), когда основную часть русских переселенцев составляли выходцы из Поморья;
земледельческий (с середины XVII в.), представленный в значительной мере переселенцами из южных регионов России. На первом этапе русских привлекали прежде всего пушные богатства сибирской тайги. К концу XVII в., по мере катастрофически быстрого истребления бобра и соболя в Западной Сибири, часть русских промысловиков прекратила сезонные рейды через Урал, часть сдвинулась на восток за Енисей, часть переселилась в южные районы Приобья, занявшись земледелием и животноводством. В это время постоянным населением в северных городках были казаки, приказные люди и священнослужители, тогда как торговцы и промысловики здесь "на жительство не оседали".
На протяжении всего XVIII в. русское население северных уездов (Сургутского и Березовского) почти не увеличилось. В то же время быстро развивались экономика и торговля в южных городах края ("пашенной полосе"). Если в начале XVIII в. на Березовских и Сургутских торгах главную роль играли купцы из Европейской России, то к 60-м годам монополистами на северных рынках стали Тобольские торговцы. Постепенно сложилось местное купечество в Березове и Сургуте. В 1786 г. была учреждена сургутская ярмарка, в 1788 г. — березовская. В это же время русские купцы начали все чаще посещать Обдорск, который постепенно выдвинулся на ведущие позиции по сумме товарооборота.
В начале XVIII в. в Березовском и Сургутском уездах насчитывалось лишь 8 податных душ (купцов), в середине века — 228 (из них 9 купцов), в начале XIX в. — 661 (27 купцов), в середине — 1062 (38 купцов). Одновременно сокращалось служилое население. В 1799 г. по приказу Тобольского губернатора был упразднен сибирский "арсенал", Тобольские казачьи отряды перестали навещать Обдорск.
В XVIII-XIX веках экономический интерес русских предпринимателей к тундровым районам усилился. Это объясняется, во-первых, тем, что вследствие "испромышления" соболя возросло значение песца на пушном рынке, во-вторых, началось рыбопромышленное освоение низовьев Оби. К середине XIX в. удельный вес продуктов рыболовства в товарообороте возрос настолько, что муксун в Северном Приобье стал торговым эквивалентом наряду с песцовыми и беличьими шкурками. В первой половине XIX в. увеличилось число арендуемых купцами рыбоугодий (неводных песков): в 1808-1810 годах из зарегистрированных на территории Северо-Западной Сибири 150 рыбопромышленных мест 43 отдавались "в кортом"; в 1848 г. только коренные жители Березовского уезда сдали в аренду около 150 рыболовных участков. Особенно быстрыми темпами развивалась рыбопромышленность во второй половине XIX в. в связи с началом движения пароходов по Оби. В начале XX в. в низовья Оби из Тобольска и других южных городов ежегодно прибывало для летнего промысла около 1000 наемных рыбаков.
Одним из основных методов утверждения российской государственности являлась политика христианизации коренного населения. В 1714 г. "Сибирский Апостол" Филофей Лещинский крестил в Березове сына обдорского князя Гынды — Тайшу с его женою. Через род Тайшиных христианизация проникла в 06-дорский край. Однако основная часть ненцев и северных хантов не была крещена, что являлось позднее одной из причин конфликтов между жителями тундры и обдорскими князьями.
С именем Филофея Лещинского связано упрочение христианства и среди русского населения Западной Сибири. Он получил образование в Киевской духовной академии. Став сибирским митрополитом, Филофей открыл духовную школу при архиерейском доме в Тобольске, создал миссионерские школы при Верхотурском и Кондинском монастырях. Он был одним из организаторов сибирского церковного театра.
Русские жители Березовского и Сургутского уездов, по мнению очевидцев, отличались религиозностью. Березовский протопоп Андреев отмечал в 1778 г.: "Здешнее общество православное, раскола не знающее". По-видимому, православие являлось важным условием жизнеспособности немногочисленных северных русских общин.
В 1894 г. в Обдорске была освящена каменная Петропавловекая церковь. Хотя приход ее был немногочисленным, время от времени среди обдорских священнослужителей появлялись яркие фигуры. Таким был архимандрит Иринарх — И.С. Шемановский. За 13 лет своей деятельности просветитель положил начало обдорскому летописанию, основанию в Обдорске краеведческого музея, миссионерской школы, инородческого пансиона. На рубеже XIX-XX веков Обдорская миссия и вновь созданный Хэнский миссионерский стан, помимо очередных безуспешных попыток христианизации коренных жителей, оказали заметное воздействие на развитие русской культуры в Заполярье.
Головнев А.В., Зайцев Г.С., Прибыльский Ю.П.
История Ямала.- Тобольск: Яр-Сале, 1994, с. 33-36.
СОВЕТИЗАЦИЯ ЯМАЛА
Юрий Прибыльский, профессор Тобольского
педагогического института им. Д.И. Менделеева,
доктор исторических наук
Историки долгое время освещали деятельность советской власти на Севере в лучезарном свете, под знаком торжества ленинской национальной политики Коммунистической партии. Теперь наметилась иная крайность — изобличать советы в колониальных методах угнетения, ограбления, подавления аборигенов тайги и тундры. Автор настоящей статьи, не претендуя на роль третейского судьи, попытался непредвзято рассмотреть и оценить противоречивый опыт советизации Ямальского края в двадцатые-тридцатые годы.
Идеологи и проводники советизации, соблюдая определенную преемственность, учитывали по необходимости традиции административного устройства и общественного самоуправления коренного населения, накопленные к началу текущего столетия. Западносибирские угры и самодийцы, в отличие от родственных народов в иных регионах Севера, объединялись в территориальные административные единицы - инородческие волости, образованные в местах их компактного проживания, равнозначные соседским крестьянским волостям. По данным официальной статистики, к началу 1912 года в Березовском и Сургутском уездах Тобольской губернии насчитывалось двенадцать инородческих волостей, где проживали преимущественно, остяки (ханты), самоеды (ненцы), вогулы (манси), коми-зыряне. Самой крупной по территории являлась Обдорская инородческая волость, которая объединяла тридцать три селения с количеством 3468 жителей. Кроме них к волости были приписаны кочевые ханты и ненцы Приуральской, Тазовской и Ямальской тундр.
Волости возглавляли выборные инородные управы, которые соответствовали русским волостным правлениям. Старшины инородческих управ и волостные старосты избирались на мирных сходах из числа доверенных лиц уездных и губернских властей. Предпочтение отдавали умным и знатным людям, соблюдающим трезвость, умеющим считать, читать и писать на русском языке. В Обдорской управе верховодили по наследству представители влиятельной княжеской династии Тайшиных. Последним по времени старшиной был князь Василий Тайшин.
Важнейшей обязанностью туземной администрации являлась организация сборов налогов и отправление повинностей. На ежегодно проводимых съездах оленеводов и промысловиков, приуроченных к Обдорской ярмарке, обсуждались условия и порядок взимания ясака и выполнение обязательных повинностей. Из окладных обложений инородцы платили кабинетский ясак, губернский и земский сбор. Инородцы несли такие же материальные и трудовые повинности, что и русские крестьяне, за исключением воинской и дорожной.
Позитивный опыт управления Севером, накопленный с конца XVII в. и до начала XX в., нашел применение в ходе советизации.
Октябрьская революция 1917 г. в России прервала естественно исторический процесс эволюционного развития народов Севера, предопределила их назначение, место и роль в системе многонационального советского государства. Советы, по мысли их создателей, представляли высший тип классовой, пролетарской демократии - власть, открытую, понятую, доступную и приемлемую для всех трудящихся, обеспечивающую их добровольное, заинтересованное участие в делах управления обществом и государством.
Советизация столь обширного, отдаленного, труднодоступного региона, каким был север, сопровождалась огромными дополнительными трудностями и не сводилась к революционному одномоментному действию. Этот глубинный, многосложный, управляемый, целенаправленный процесс означал поэтапный переход от системы туземной администрации к национально-территориальной автономии советского типа; обеспечение конституционных прав и свобод граждан коренных национальностей; формирование их правосознания и политической культуры.
«Декларация прав народов России», принятая третьим съездом Советов 15 (2) ноября 1917 г., провозгласила в числе важнейших приоритетов национальной политики государства «свободное развитие национальных меньшинств и этнографических групп, населяющих территорию России». Практическая реализация декларированных прав и свобод стала возможной после окончания гражданской войны и потребовала неординарных решений. Образованный в 1922 г. Полярный подотдел отдела национальных меньшинств Наркомата национальностей РСФСР стимулировал поиски оптимальных вариантов управления народами Севера.
Известные этнографы В.К. Арсеньев и В.Г. Богораз-Тан предлагали выделить места проживания аборигенов в закрытые, оберегаемые государством районы по образцу резерваций, открытых для индейских племен Канады и США. Эта живучая идея находит сторонников по сей день. С.В. Карцелли высказался за создание особого правительственного органа по делам Севера, а Д.Е. Лаппо поддерживал идею образования кочевых советов и созыва съездов Советов туземных родов и племен.
Были предприняты попытки немедленного провозглашения автономии народов Севера. Летом 1922 г. в Самарово Тюменской губернии состоялась первая конференция «племен Полярного Севера», созванная по инициативе Наркомнаца РСФСР.
Ее делегаты, руководствуясь правом на самоопределение народов, высказались за создание особой Полярной федерации на севере Западной Сибири. В губернской печати прозвучала мысль о желательности Полярной республики ханты, манси и ненцев. Обсуждался также проект создания Мангазейско-Туруханской автономии на территории между Полярным Уралом и Енисеем. Подобные благие инициативы не получили официальной поддержки, поскольку противоречили реальным возможностям политического самоопределения автохтонных национальностей.
В 1923 г. в ходе реформирования административно-хозяйственного деления страны была упразднена Тюменская губерния; на ее территории образованы административные округа Уральской области, в их числе - Тобольский. В него вошли новые административные районы Севера: Александровский (в 1924 г. передан в состав Томского округа), Березовский, Кон-динский, Обдорский, Самаровский и Сургутский, включенные в Тобольский округ. Прежние волости, в их числе инородческие, были преобразованы в сельские советы. На окружном и районных съездах Советов, сельских сходах граждан были избраны соответствующие исполнительные комитеты трех уровней. Депутатами Советов стали 154 ханты, 7 ненцев, 8 манси - всего 169 человек. Их участие в работе депутатских комиссий способствовало обретению деловых качеств, необходимых для защиты интересов своих избирателей. У кочевого населения продолжал действовать институт родовых начальников.
Второй Тобольский окружной съезд Советов (декабрь 1924 г.), оценивая начальные итоги районирования Севера, подчеркнул необходимость создания национальных советов ханты, манси и ненцев, приспособленных к условиям их жизни, хозяйства и быта. Решить эту проблему, связанную с преодолением духовной отсталости аборигенов Севера, было невозможно без помощи и поддержки центра. После упразднения Наркомнаца РСФСР возникла необходимость в создании особого государственного органа, способного координировать деятельность местных и центральных ведомств и организаций, заинтересованных в развитии Севера.
Президиум ВЦИК РСФСР 29 июня 1924 г. образовал Комитет содействия народностям северных окраин - Комитет Севера, назначил его председателем П.Г. Смидовича. 2 февраля 1925 г. Президиум ВЦИК и СНК РСФСР утвердили Положение содействия народностям северных окраин. Круг обязанностей Комитета включал сбор необходимых сведений о жизни и нуждах северных народностей, изучение их истории, жизни и быта; выяснение мероприятий, необходимых для защиты малых народностей от эксплуатации, содействие проведению их в установленном порядке и наблюдение за их осуществлением; разработка проектов изменений действующих указаний применительно к географическим условиям Севера и особенностям местного населения; разработка мероприятий по здравоохранению, а также планов школьной и вообще просветительской работы на северных окраинах и содействие проведению их в жизнь.
Наряду с центральными были созданы периферийные комитеты Севера, в том числе комитет при Тобольском окружном совете рабочих и крестьянских депутатов. В него входили заместитель председателя окрисполкома и председатель окружной плановой комиссии К. Желтовский, краеведы В. Новицкий, П. Сосунов, представители северян ненец Няруй и хант Тайшин. Сфера деятельности комитета была чрезвычайно обширной и многообразной, условия работы - крайне сложными. Комитет установил деловые контракты с местными государственными и хозяйственными органами, с их помощью решал вопросы административно-правого, социально-экономического, медико-санитарного, культурно-просветительского обеспечения и обслуживания коренного населения. Комитет принимал активное участие в разработке и осуществлении законов, обеспечивающих строительство и функционирование Советов аборигенов Севера.
Результатом коллективного законотворчества явилось «Временное Положение об управлении туземными народностями и племенами северных окраин РСФСР», утвержденное декретом ВЦИК и СНК от 25 октября 1926 года. Этот законодательный проект, призванный воплотить в жизнь идеи самоопределения и народовластия, содержал правовые нормы и организационные принципы формирования и деятельности Советов у народов Севера. Органами власти и управления признавались родовые собрания, родовые Советы, районные туземные съезды и районные исполнительные туземные комитеты, которые учреждались вместо прежних родовых управлений и инородных управ. «Эксплуататорские элементы» - князьки, шаманы, крупные оленеводы - отстранялись от участия в выборах и работе Советов. Наряду с мужчинами право избирать и быть избранными получили женщины и молодежь, участие которых в общественных делах прежде запрещалось родовыми обычаями.
Органы управления народов Севера строились на общих принципах демократического централизма, имели советскую форму и структуру, приспособленную к специфическим национальным особенностям, обычаям и традициям коренного населения. «Временное Положение» предусматривало выборность, сменяемость и подотчетность органов исполнительной и представительной власти, коллегиальность и гласность их работы. В родовых собраниях могли принимать участие все избиратели данного рода с правом решающего голоса. Они выбирали сроком на один год (путем открытого голосования) родовой Совет: председателя, заместителя председателя и членов. Совет действовал на общественных началах. Родовые, ватажные, юртовые объединения сородичей, обитавшие на общей территории и насчитывающие не менее 400 избирателей каждое, созывали районный туземный съезд. Съезды, проводимые один раз в год, избирали постоянно действующие исполнительные комитеты - тузрики - в составе председателя, его заместителя, члена исполкома и двух кандидатов. Туземные Советы наделялись широкими полномочиями: знакомили население с действующим законодательством, заботились о его снабжении продовольствием и орудиями промысла, содействовали кооперированию промысловиков, наблюдали за соблюдением правил охоты и рыболовства, занимались вопросами просвещения и охраны здоровья людей, поддерживали общественный порядок. Компетенция советских органов была гораздо шире полномочий прежних инородных управ.
Выборы национальных Советов на Севере Западной Сибири, проведенные в соответствии с «Временным Положением», показали достаточно высокую активность избирателей и отличались многообразием применяемых форм и методов прямой и представительной демократии. Осенью 1930 г. в Обдорском районе функционировали Кушеватский, Шурышкар-ский, Сынский, Тазовский, Уральский и Ямальский туземные районные Советы, 34 юртовых, родовых, ватажных Совета ненцев и хантов.
Таким образом, первоначальная советизация народов края, осуществленная в двадцатые годы, выразилась в последовательной демократизации их общественной жизни, в постепенной замене институтов туземной администрации органами народовластия в лице национальных Советов. Первые, весьма скромные, результаты советского строительства побудили форсировать его темпы на более качественном уровне.
10 декабря 1930 года Президиум ВЦИК обнародовал постановление «Об организации национальных объединений в районах расселения малых народностей Севера». Одним из них стал Ямальский (Ненецкий) национальный округ Уральской области. 7 января 1932 года Президиум ВЦИК упразднил Тобольский округ, определил территории, границы и административные деления новых округов. Ямальский округ (центр - Обдорск) был разделен на пять районов - Надымский, Нижне-Тазовский, Приуральский, Пуровский, Ямальский. В последующем округ пополнили Шурышкарский и Красноселькупский районы.
В течение двух лет продолжались выборы местных территориальных органов власти и управления. Избирательных прав лишались 569 ханты, ненцев и коми, признанных «классово чуждыми элементами», а также спецпереселенцы из числа крестьян, сосланных на Ямал в ходе ликвидации кулачества как класса. Избирательную кампанию завершил первый Яма-ло-ненецкий съезд Советов, который проходил в 06-дорске с 27 февраля по 4 марта 1932 года. В его работе участвовало 60 делегатов. Съезд обсудил итоги районирования, советского строительства, перспективы социально-экономического и культурного развития округа, избрал исполнительный комитет. Членами исполкома стали ненцы Едай Лапцуй, Пиричи Окатетто, Василий Харючи, Сергей Хатанзеев, Анна Хороля, Василий Шехов. В состав райисполкомов бьшо избрано 69 депутатов, из них 47 ненцев; из 370 депутатов сельских Советов - 301 ненец.
В тех районах, жители которых вели подвижный образ жизни, были избраны кочевые Советы. Так, в Ямальском районе было образовано пять кочевых Советов: Ярсалинский объединял 230 хозяйств, Южно-Ямальский - 467, Тамбейский - 125, Теутейс-кий - 63, Нейтинский - 85 хозяйств. Сельские кочевые Советы вели многообразную деятельность: учет и движение жителей, регистрацию актов гражданского состояния, разбор конфликтных вопросов, контроль за соблюдением правил охоты и рыболовства, снабжение населения товарами первой необходимости. Передвигаясь по тундре с оленеводами. Советы делили с ними все трудности и заботы повседневной жизни.
Исполнительные комитеты окружного и районных Советов имели плановые комиссии и функциональные отделы: финансовые, торговые, коммунального хозяйства, внутренних дел, социального обеспечения, здравоохранения, народного образования, культуры. Были созданы органы государственной безопасности, суда и прокуратуры, учета и контроля, учреждены отделения государственного банка и сберегательных касс. Дифференцированная система органов власти и управления обеспечивала удовлетворение экономических интересов, социальных и духовных потребностей жителей округа. Серьезное внимание уделялось коренизации Советов, привлечению к руководству ненцев и ханты. Кандидатов на выборные должности обучали и стажировали на советско-партийном отделении Института народов Севера в Ленинграде, на курсах советского строительства в Москве и Свердловске. На практической работе выросли такие авторитетные лидеры, как заместитель председателя окрисполкома и председатель окружной плановой комиссии Иван Ного, председатели исполнительных комитетов районных Советов: Надымского - Елена Хатанзеева, Приуральского - Гавриил Хатанзеев, Тазовского - Степан Пальчин, Ямальского - Василий Рогалев.
Исторический факт рождения национальных округов получил неоднозначную оценку ученых. По мнению профессора В.А. Зибарева, народы Севера перешли «от патриархально-родового общества к социалистической государственности, минуя все промежуточные стадии развития». Этот вывод разделяли М.А. Сергеев, Л.Е. Киселев, Г.А. Мазуренко, другие известные североведы. Теперь сложились иные оценки. Версия о социалистической государственности народов Севера представляет тот случай, когда желаемое выдавали за действительное. Демократические начала в развитии округов были отторгнуты и попраны, поскольку противоречили интересам господствующего тоталитарного режима; их политическая автономия обернулась пропагандистски мифом.
Национальные округа с момента их образования были низведены до уровня второстепенных административных субъектов, подчиненных областным, республиканским и союзным властным структурам. Ямало-Ненецкий округ в тридцатые годы входил попеременно в состав Уральской, Обско-Иртышской и Омской областей. Очередная «рокировка», сопровождаемая перетряской руководящих кадров, плодила безответственность, нервозность, пассивность. Деятельность советов плотно опекали партийные комитеты, занимаясь подбором, выдвижением, расстановкой и воспитанием номенклатурных кадров. Коммунисты составляли абсолютное большинство руководителей советов и государственных учреждений, пребывали под жестким идеологическим и политическим контролем окружкома и райкома ВКП (б). Под началом партийных организаций действовали профсоюзные, комсомольские, женские объединения, выполнявшие специфические функции управления.
Ликвидация без видимых оснований комитета Севера ВЦИК в 1935 году прервала его законотворческую деятельность. В течение десятилетий оставались невостребованными законопроекты, определяющие и регламентирующие правовой статус, полномочия и функции национальных автономий, обеспечивающие социальную защиту аборигенов Севера. Явной и скрытой дискриминации подвергались естественные и конституционные права и свободы граждан.
Проводимая Советами тактика искоренения влиятельных классово чуждых элементов, насильственная коллективизация оленеводческих и промысловых хозяйств, а также злоупотребления работников торговли, снабжения и заготовок провоцировали недовольство и возмущение людей. В 1934 году произошли массовые антисоветские выступления ненцев Пу-ровского и Ямальского районов, поименованные мандалой. Её участники, связанные круговой порукой, прибегая к моральному и физическому террору, разгоняли национальные советы, распускали колхозы, разоряли фактории, закрывали школы, выдворяли из тундры всех русских. Примирительная комиссия окрисполкома под началом И.Ф. Ного, используя компромиссы, постаралась, в конечном счете, утихомирить мандалу мирным путем. Ее зачинщики, виновные в преступных деяниях, понесли суровые наказания. Необходимые уроки извлекли из горького опыта и местные Советы.
Благие надежды вселяла новая советская Конституция, принятая 5 декабря 1936 года. Национальные округа обрели, наконец, прямое представительство в законодательных органах власти СССР и РСФСР. Вопрос, кого избирать, решали партийные комитеты, отдавая безусловное предпочтение авторитетным, сведущим, благонадежным лицам титульных национальностей. Фиксированная норма (один избирательный округ - один кандидат) исключала допустимость выдвижения альтернативных кандидатов. Лозунг «Все на выборы!», обращенный к избирателям, звучал для них, как приказ, подлежащий неукоснительному исполнению.
Выборы, проведенные в 1937-1938 гг., увенчались, как следовало ожидать, победой кандидатов сталинского блока коммунистов и беспартийных. Депутатом Совета Национальностей Верховного Совета СССР от Ямало-Ненецкого округа был избран второй секретарь окружкома ВКП (б), ненец Николай Тимофеевич Няруй. Его отличали природный ум, житейская мудрость, деловитость, душевная чуткость и отзывчивость. Обладая властными полномочиями, депутат использовал их для защиты кровных интересов сограждан от произвола чиновников и бюрократов.
Депутатом Верховного Совета РСФСР трудящиеся Ханты-Мансийского и Ямало-Ненецкого округов избрали ханты Анну Захаровну Тояркову. Она родилась в 1907 году в семье рыбака юрт Чагинских Самаровской волости. Смолоду работала по найму у местных кулаков и торговцев. В 1929 году вступила в колхоз «Хутли» («Заря»), а в 1934 году возглавила Назымский национальный совет. После окончания курсов советского строительства в Ленинграде Тояркову утвердили заведующей Ханты-Мансийским окружным отделом здравоохранения. В этом статусе она баллотировалась и была избрана в Российский парламент, стала первой женщиной-парламентарием из числа аборигенов Севера.
Накануне выборов салехардцы принимали Тояркову в окружном Доме ненцев. Мы, пионеры, приветствовали высокую гостью и просили ее содействовать открытию санаторной школы для детей, больных туберкулезом. Память сохранила образ хрупкой, миловидной женщины с мягкими чертами смуглого лица и острым, проницательным взглядом. Анна Захаровна бойко, толково и складно изъяснялась по-русски, обещала избирателям добросовестно выполнять их непростые наказы и многое успела сделать.
Целенаправленная психологическая обработка избирателей способствовала их привлечению к выборам местных органов государственной власти, проведенным в 1938-1939 гг. К началу 1940 года на Ямале функционировали окружной, городской, шесть районных, свыше восьмидесяти сельских, поселковых и кочевых советов депутатов трудящихся, охватывавшие своим влиянием все категории местного населения.
Двойственная природа, сила и слабость советов заключалась в том, что они формально совмещали полномочия исполнительной и представительной власти, административные функции и элементы народовластия. На практике возобновляли авторитарные методы, когда наиболее важные решения принимали первые руководители советов, облеченные доверием партийных комитетов. По мере укрепления советов возрастала их роль в хозяйственном и культурном строительстве. Действуя на ограниченном правовом пространстве, в экстремальных природно-климатических и социально-политических условиях, советы решали в пределах своей компетенции ключевые проблемы жизнеобеспечения населения: занимались разработкой и реализацией текущих и перспективных народнохозяйственных планов; сбором налогов и платежей, пополнением, распределением, расходованием бюджетных средств. В их компетенцию входило развитие местной промышленности и кустарных промыслов по обработке растительного и животного сырья, предприятий торговли, общественного питания, коммунального хозяйства и бытового обслуживания. Советы ведали земельным и водным устройством сельского и промыслового населения; осуществляли добровольно-принудительное обобществление производства и труда оленеводов, охотников, рыбаков; прием, размещение и трудоустройство спецпереселенцев А кроме уже названного -социальная защита и охрана здоровья жителей; всеобщее обязательное обучение детей школьного возраста, профессиональное образование молодежи, ликвидация безграмотности взрослых; организация и содержание культурных баз, домов народов Севера, красных чумов; электрификация, радиофикация и кинофикация населенных пунктов; поддержание общественного порядка - таков неполный перечень вопросов, раскрывающих и характеризующих многообразную практическую деятельность советов и подведомственных им государственных учреждений.
Итак, последовательно осуществленные в рассматриваемый период реформы административно-территориального устройства Севера обеспечили его включение в единую централизованную систему советской государственности, стимулировали определенный рост правосознания, политической активности, социалистического творчества граждан коренных национальностей как субъектов общественного самоуправления. Позитивный и негативный опыт советизации Ямала заслуживает, по нашему мнению, дальнейшего, более глубокого и основательного изучения и осмысления.
Прибыльский Ю. Советизация Ямала.
// Ямальский меридиан. – 1999. —№4.-С. 12-16.
МАНДАЛА-34
Пиманов А., кандидат исторических наук.
Валентина Петрова, кандидат исторических наук,
доцент Тюменского госуниверситета.
"Мандала" а переводе с ненецкого языка означает "восстание". Так были оценены события декабря 1943 г. на Северном Ямале официальными органами Ямало-Ненецкого округа и Омской области (округ тогда входил в состав Омской области) в сообщениях в ЦК ВКП(б) и в НКГБ СССР. До публикации в "Тюменских из вестях" (за 1991 г.)А.А. Петрушина эта история была окружена завесой тайны. Между тем, тайна эта напоминала секрет Полишинеля, так как многие люди, работавшие долгое время на Ямале, знали об этих событиях. Однако, всё, что относилось к Мандале-43, обросло со временем многочисленными легендами, и из рассказов северян невозможно было уразуметь, что же произошло на самом деле.

Публикация А.А. Петрушина (в "Ямальском меридиане" N1 за 1997 год опубликованы фрагменты его статьи) была первой попыткой выяснить истину, опираясь на уникальный архивный материал, недоступный до сих пор большинству исследователей. А.А. Петрушин доказал, что "мандалы", т.е. восстания не было, и с этим следует согласиться. Но после основательного изучения документов мы не можем утверждать, как это делает уважаемый автор, что никаких событий в Ямальской тундре зимой 1943 г. не было, а была сплошная провокация НКГБ. Были и события, и у них была своя предыстория, а главное состояло в том, что события декабря 1943 г. породили глубоко идущие последствия. Обо всем этом и пойдет речь в данном очерке.

Глава 1. Предыстория
До войны население Ямальского района, на севере которого произошли интересующие нас события, насчитывало 8842 человека (в т.ч. коренного населения 5596 человек, в большинстве - ненцы, кочующие оленеводы). Занимались преимущественно оленеводством и промыслом пушнины. Оленеводство являлось основой хозяйства местного населения. Из оленьих шкур ненцы шили обувь, одежду, упряжь, шкурами покрывали чумы. Оленье мясо являлось основным продуктом питания. В глубинных районах олени широко использовались в охотничьем промысле для перевозок грузов.
Ненецкое оленеводство исторически было слабо связано с рынком. Продавали оленей редко и неохотно, по большей части жителям 06-дорска-Салехарда и своим малооленным соседям, а также меняли на водку. Такое отношение к рынку вытекало из совершенно иного, нежели у зырян, отношения ненцев к оленю. Он являлся источником жизни, мерилом социального статуса, а не средством обогащения. Поэтому ненцы тщательно избегали забоя домашних оленей сверх необходимого удовлетворения своих потребностей. Под нож шли взрослые животные, дававшие больше мяса, но шкуру худшего качества. Продавались одни шкуры, а практически все мясо съедалось.
По количестсву оленей Ямало-Ненецкий округ занимал до войны второе место среди национальных округов Севера, уступая только Чукотскому округу. В 1940 г. их насчитывалось 358018 голов, а в Ямальском районе было сосредоточено оленей больше, чем в любом другом районе округа - 159700, или 44,6 процента.
До войны 759 ямальских ненцев активно сдавали продукты охотничьего промысла. Большинство сочетали охоту с оленеводством и занимались ею, когда олени требовали наименьшего внимания. Ненцы Ямала добывали половину всей пушнины по округу.
Рыбодобычей в промышленных целях до 1941 г. занималась лишь небольшая часть населения, проживавшая на побережье Оби, преимущественно в южной ее части и в устьях рек Таз, Пур и Гыданского залива.
Все доходы население Северного Ямала употребляло в своем хозяйстве. В 1940-41 гг. материальное положение ямальцев и, прежде всего, ненцев катастрофически изменилось. В эти годы для них были введены налоги, которые ранее они не платили. С этого все и началось.
Обязательные и добровольные платежи в годовом доходе коренного населения стали составлять свыше 50 процентов, оставшиеся средства не могли обеспечить даже прожиточный минимум. Денежные доходы колхозников в Ямальском районе в годы войны стали в два раза ниже, чем в Тазовском районе и составляли в среднем 1127 рублей в год. В северной части района они были еще ниже - 500-800 рублей в год. Сравнивая положение с налогами в первую мировую войну, ненцы спрашивали представителей власти: почему тогда с них брали меньше? На что секретарь Сынской первичной парторганизации отвечала, например, так: "Раньше война была грабительская, а сейчас освободительная". Такой ответ не мог удовлетворить даже неграмотных коренных жителей Ямала, и вопрос, не нашедший ответа, оставался. Стало появляться недовольство.
Еще больше оно возросло во время кампании по сбору налогов. В ходе ее проведения, особенно на Северном Ямале, был допущен настоящий произвол. Частично это объяснялось неквалифицированностью финансовых работников, отсутствием контроля за их деятельностью. В 1943 г. налоги и платежи собирались не по срокам, а за весь год сразу. Зачастую деньги с ненцев взимались под расписки, в которых не указывалась ни фамилия взявших деньги, ни дата, когда они были взяты. В том случае, если денег у ненцев не хватало, финансовые работники без постановления суда, насильно заставляли их продавать пушнину, оленей и даже национальную одежду. Как выяснила проверка, в 1943 г. в Ямальском районе было допущено 222 случая незаконного взыскания налогов. В том числе по Северному Ямалу из проверенных 797 хозяйств в 102 случаях было переплачено 28288 рублей, а всего по региону переплаты составили 56139 рублей. Злоупотребления были особенно распространены в северных сельсоветах района Теутейском и Тамбейском.
В Тамбейском сельсовете из ненцев насильно выбивали добровольные платежи, в частности на второй военный заем. Собирали их одновременно с налогами. Обо всем этом было известно вышестоящим властям, но они покрывали виновников и бодро рапортовали в вышестоящие инстанции об успехах в работе по сбору налогов и добровольных платежей. Так, 18 сентября 1942 г. руководитель бригады Омского обкома, проверявший работу Ямало-Ненецкого окружкома ВКП(б), докладывала, что в Ямальском районе за 1942 год билетов денежно-вещевой лотереи было размещено вместо 50000 рублей по плану на сумму 70000 рублей, подписка на военный заем также превысила контрольную цифру. Секретарь Ямальского райкома ВКП(б) информировал Ямало-Ненецкий окружком, что за 1943 г. в районе было собрано средств на фонд обороны 223929 рублей. На строительство танков, боевых кораблей - 151908 рублей, отправлено посылок в действующую армию - 258, на сумму 52938 рублей. Принято облигаций в фонд обороны - на 329080 рублей. Собрано и сдано вещей для Красной Армии - 1132 шт. Кроме того, в фонд помощи Запорожской области с населения было взято 17817 рублей, вещей 813 штук, оленей - 5, шкур -14, книг - 81. По данным окружного отдела НКВД много средств, незаконно собранных в виде платежей и налогов, было присвоено финансовыми работниками.
Следует отметить, что ненецкому менталитету не был чужд патриотизм. Ведущуюся войну они воспринимали как справедливую, освободительную. Когда в 1941 г. в Гыду пришла весть, что началась война, ненцы были убеждены, что "саю" - враги хотят отобрать у них землю. Земля по-прежнему находилась во владении различных ненецких родов - Тузеда, Око-тэтто, Вануйто, Ламду, Са-линдер, Яптик. Для оленеводов земля, пастбища являлись главной ценностью. Отношение к ней выражалось поговоркой: "земля после нас останется". Поэтому коренное население было полно решимости защищать ее от врагов. Грамотных среди коренного населения Ямало-Ненецкого округа было всего 6 процентов. Из-за низкого культурного уровня до войны их в армию не брали. В годы .войны среди более'7 тысяч человек, призванных из округа, националы составляли всего 600 человек. Коренное население прекрасно понимало, что защищать свою землю можно было и другим путем: помогая государству. И ненцы, в частности, оказывали такую помощь. Однако, поборы сверх всяких разумных пределов не способствовали росту патриотических чувств коренного населения и уважения к власти.
Положение коренных жителей Ямала резко ухудшилось в связи с принятием постановления СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 6 января 1942 г. "О развитии рыбных промыслов в бассейнах рек Сибири и Дальнего Востока". Выполнение данного постановления стало центральной задачей советских и партийных органов северных округов. Документ требовал резо увеличить вылов рыбы в указанных бассейнах. Выполняя партийное и правительственное решение, бюро Ямало-Ненецкого окружкома ВКП(б) потребовало 2 июня 1942 г. все простейшие производственные товарищества (ППТ) Приуральского, Пуровского, Тазовского и Ямальского районов перевести в течение 1942 года на Устав рыболовецких и сельскохозяйственных артелей. До 1940 г. в округе было 52 ППТ, в годы войны 48 из них были переведены на Уставы рыболовецких и сельскохозяйственных артелей.
Наибольший удельный вес ППТ имели до войны в северной части самого отдаленного - Ямальского района. Все новые преобразования в то время происходили главным образом на юге Ямала, в то время как жители северной части полуострова сохраняли традиционный уклад жизни. Ненцы недоверчиво относились к проявлениям новой власти. По системе традиционного землепользования вся территория, на которой они проживали, была распределена между родовыми группами и считалась, как мы уже выяснили, их собственностью. Национализация земли лишала ненцев традиционных прав собственности, что вызывало недовольство. Социальная политика советской власти, направленная на разобщение единой этнической общности, выделение и осуждение богатых сородичей разрушало традиционную местную взаимопомощь и поддержку между членами одного рода. Имевшиеся на Севере немногочисленные колхозы состояли до войны главным образом из бедняков.
Постановление СНК и ЦК ВКП(б) от 6 января 1942 г. положило начало глубочайшей ломке, к которой коренное население Северного Ямала не было готово. В 1943 г. был сделан еще один шаг в коренном сломе сложившихся хозяйственных направлений наспех образованных колхозов. Решением бюро Ямало-Ненецкого окружкома от 29 июля 1943 г. оставшиеся ППТ и большое количество сельхозартелей было переведено на Устав рыбацкой артели. Причем выполнить это постановление было приказано в два месяца - к 1 октября 1943 г. Если в начале 1940 г. 109 колхозов округа объединяли 14 сельхозартелей, 25 рыбацкий артелей и 70 ППТ, то на 1 января 1945 г. картина радикально изменилась: 83 колхоза объединяли 19 сельхозартелей, 59 рыбацкий артелей и 5 ППТ. ППТ, как форма кооперирования, больше всего устраивавшая коренных жителей, почти полностью исчезла. Искусственно было раздуто число колхозов на Уставе рыбацкой артели. Как позднее признали окружные власти, перевод ППТ на Устав рыбацкой или сельскохозяйственной артели в 1942 г., а также перевод сельхозартелей на Устав рыбацкой артели в 1943-44 гг. были осуществлены без какой-либо подготовки, без учета особенностей хозяйственного направления регионов, традиций местного населения и, добавим от себя, что все было проделано без учета мнения этого населения. Последнее, по тогдашним меркам, и не подлежало учету. Особенно болезненно такое форсирование воспринималось коренным населением Северного Ямала, наименее других подготовленным к этому. На 1 января 1945 г. здесь имелось 8 колхозов, 7 из них на Уставе сельхозартелей и лишь 1 на Уставе ППТ. Они объединяли 444 хозяйства, 2155 колхозников - все они были ненцами.
Решения 1942-43 гг. положили начало глубочайшему кризису оленеводства, которое было основой хозяйства Ямальских ненцев. Преобразования сопровождались почти полным обобществлением оленей, которыми владели единоличники. За годы войны поголовье оленей в таких хозяйствах сократилось по округу на 95,3%. Более всего это ударило по ненцам, проживавшим на Северном Ямале, т.к. здесь концентрировалась основная масса зажиточных оленеводческих хозяйств, не только местных, но и бежавших в 30-е годы от коллективизации из Тазовского района и Южного Ямала. Не желая отдавать своих оленей в общественные стада, ненцы-единоличники забивали их. Особенно широкий размах это явление приобрело в 1942 году, когда по округу поголовье оленей снизилось сразу на 80 тысяч голов, половина этого количества пришлась на Ямальский район - 40 тысяч голов.
В годы войны все внимание советских и партийных органов Ямало-Ненецкого округа было сосредоточено на увеличении темпов добычи рыбы. Для этого с 1941 г. стали привлекать тундровое южно-ямальское и приуральское население. После постановления СНК и ЦК ВКП(б) от 6 января 1942 г. рыбодобычей заставили заниматься почти все колхозы округа. Часть рыбаков-колхозников Южного Ямала, промышлявших ранее на озерах, на время массового хода рыбы в Обской губе стали перебрасывать в район Новопортовского рыбозавода. Население северной части Ямальского полуострова, никогда ранее не занимавшееся рыбным промыслом в промышленных целях, вынуждено было под давлением властей перейти к незнакомому для них виду деятельности.
Доходы этой части коренных жителей Ямала резко упали. Сказывалось отсутствие навыков лова в промышленных целях, почти полное отсутствие орудий лова. Промысловая деятельность на северной оконечности полуострова, в бассейнах Байдарацкой губы и Гыдан-ского залива, а также в северной части Обской губы до 1943 г. отсутствовала, поэтому водоемы были совсем не изучены, и высокие уловы, а, следовательно, заработки здесь были невозможны. Ненцы, брошенные на рыбо-добычу в этих районах, были обречены на нищенское существование.
В добавление к этому резко снизились доходы от оленеводства - основной отрасли хозяйства ненцев Северного Ямала. Эта отрасль в годы войны была поставлена в дискриминационные условия, по сравнению с рыбодобычей. В отличие от рыбы и пушнины, за продажу которых в порядке целевого снабжения отпускались продовольственные и промышленные товары, продажа оленьих шкур и мяса товарами не обеспечивалась. Существовавшие заготовительные цены на оленье мясо были крайне низкие. Оно оплачивалось по 220 рублей за центнер, туша одного взрослого оленя стоила в среднем 90-110 рублей. По этим причинам сильно упала заинтересованность в развитии коллективного оленеводства.
В годы войны поголовье оленей в округе и особенно на севере Ямала резко сократилось. Сокращение по округу составило 41,2% (с 382,3 тысячи голов в 1940 г. до 225 тысяч голов в 1945 г.). В первую очередь снижение произошло за счет стада единоличников и оленей в личном хозяйстве колхозников. Поголовье оленей в личном пользовании колхозников Ямальского района убыло к марту 1944 г. по сравнению с довоенным периодом на 64% (со 100 тысяч голов до 44 тысяч). Об одной из причин этого явления мы уже говорили - это забой оленей, которые подлежали обобществлению. Другая причина состояла в ином отношении новоиспеченных колхозников к общественному стаду, чем к оленям в личном пользовании. Это отношение в документах называется такими словами, как "варварское", "безобразие", "безответственное". Общественных оленей вчерашние единоличники не берегли и не щадили. В отношении к коллективной собственности ненцы ничем не отличались от большинства советских колхозников.
Значительный падеж оленей происходил в результате их истощения от чрезмерного использования при транспортировке рыбопродукции. В довоенное время для этого применялись только кастрированные быки (хора) и яловые важенки (хабтарка). В связи с большим ростом рыбодобычи в годы войны имевшиеся у рыбозаводов суда не справлялись с перевозками, и в качестве транспортного средства широко стали использоваться олени, в том числе в большом количестве важенки (яхадей) и даже двухгодовалые олени (намна). Многие важенки от этого становились яловыми. Было нарушено соотношение этих видов оленей в стаде, а от этого сокращалось воспроизводство.
В немалой степени уменьшению стада оленей способствовали усиленные заготовки мяса различными организациями (трасторг, военторг, кооперация и т.д.). За годы войны на эти цепи было забито 80 тысяч голов.
Поголовье сокращалось также из-за неудовлетворительного зооветеринарного обслуживания. По этой причине по общественному сектору пало более 40 тысяч голов. Зооветобслуживание личного поголовья полностью отсутствовало. Эпидемии выкашивали целые стада.
В определенной степени обострял кризис оленеводства топливный кризис в округе. В 1942 г. потребности в топливе покрывались за счет завоза древесины из-за пределов округа, а в 1943 и 1944 годах этот завоз был резко снижен. В 1943 г. в южных районах округа это не так ощущалось, т.к. были запасы. В 1944 г. Салехард и районы оказались без топлива. Местная топливная промышленность резко снизила заготовки с 20,5 кубометров в 1941 г. до 11,8 тысяч куб. метров в 1943 году. Это явилось причиной срыва снабжения топливом населения в северных районах. В Ямальский район лес доствлялся сплавом из Салехарда, но в районе отсутствовали катера для уплотнения плотов. В реку Южбу большие катера не могли заходить и оставляли лес на Оби. Большие потери по пути буксировки по Оби, шторма полностью разбивали плоты. Ямальский район, начиная с 1942 года и по 1948 год оказался без топлива. Его отсутствие компенсировалось незаконными порубками тальника и редколесья в ущерб оленеводству и ненецкому каслающему населению.
Но наибольший удар по поголовью оленей был нанесен их забоем на личное потребление самим населением. Эта причина в документах называется как главная в катастрофическом сокращении поголовья оленей в личном пользовании. Данный забой был вынужденным, так как питаться, кроме оленьего мяса, было нечем.
В годы войны в национальных округах, как и по всей стране, было введено нормированное снабжение продуктами питания и промтоварами. Ненцы называли это словом "нормпо" (от слова "норма"). В тундре по карточной системе работающие должны были получать по 700 гр. хлеба, а иждивенцы - по 500 гр. Однако, даже эти недостаточные нормы часто нарушались. Снабжение тундрового населения значительно ухудшилось. Завоз основных продуктов питания и промтоваров на Север производился в основном один раз в год теплоходом "Анастас Микоян". С началом войны количество завозимых грузов и их ассортимент сильно сократились. Полностью была прекращена доставка товаров национального спроса (листовой табак, цветные и грубые сукна, цветные азиатские хлопчатобумажные ткани, медные, специальной формы чайники, кувшины, тазы, чайная посуда, бусы, бисер, цветная кожа). Обладание этими товарами, которые для русских были не столь важны, для коренного тундрового населения было признаком благополучия и предметом нескрываемой гордости. Война-войной, а в глазах ненцев власть, не способная обеспечить снабжение престижными для них то-варами, теряла немалую часть авторитета. Тем более, что ранее таких долговременных сбоев в снабжении не было.
В распределении других промышленных товаров и продуктов питания царил откровенный хаос и произвол. Карточки из-за недостатка бумаги посылали в отдаленные округа несвоевременно. Поэтому продукты на Северном Ямале, в Тазовском и Пуровском районах отпускались по разным суррогатам и спискам, оформление которых было фактически доверено продавцам. Те составляли их совершенно произвольно, не забывая прежде всего себя, своих родственников и знакомых. В ноябре 1943 г. при распределении фондов на промтовары их отдали на откуп директорам рыбозаводов. Понятно, что лучшая часть промтоваров выдавалась работникам контор и обрабатывающих цехов. Для рыбаков, а тем более для оленеводов эти товары были просто не доступны.
Продуктовые нормы, к тому же доходящие до жителей тундры в урезанном виде, не могли обеспечить даже скромные потребности в продуктах питания. Материалами для пошива национальной одежды их не снабжали. Чтобы прокормиться и одеться, ненцы вынуждены были нарушать вековые традиции и резать своих оленей сверх критической нормы, выход за пределы которой угрожал воспроизводству. Средние хозяйства быстро переходили в разряд малооленных (от 10 до 15 голов), а эти в свою очередь также быстро пополняли число безоленных. К концу 1944 года в Ямало-Ненецком округе насчитывалось около 1500 малооленных и безоленных хозяйств, или 30% к общему их числу, на Северном Ямале - 167, или 37,6%. Такие хозяйства вынуждены были нищенствовать, перебиваясь случайными заработками. Дело дошло до того, что в годы войны среди коренного населения округа и Северного Ямала в частности, широкое распространение получила цинга. Болели ею прежде всего те представители коренного населения, которые не имели своих оленей. Дело в том, что издавна ненцы, например, потребляли свежую кровь оленей, это помогало избежать цинги, очень опасной болезни в северных условиях.
Глубокий кризис оленеводства отрицательно сказался и на других отраслях хозяйства ямальских ненцев, в маетности, на охотничьем промысле. Стало сокращаться число охотников, соответственно - количество добываемой пушнины и доходы от нее. Без оленей, как транспортного средства, охота была невозможна. В феврале 1945 г. газета "Красный Север" сообщила о том, что рекорд по округу установил охотник Тамбейского района Григорий Юдин, сдавший песцов на 9613 рублей. За сданную продукцию Г. Юдин получил за квартал почти тонну муки, 67 кг крупы, 38 кг сахару, 19 кг масла и 8 литров спирта. Такие случаи были редким исключением. К тому же Г. Юдин был русский, к коренному же населению заготовительные и торговые организации относились несколько по иному, о чем мы отдельно скажем немного позже.
Серьезным фактором, влиявшим на рост недовольства коренного населения, являлось насильственное привлечение детей-националов в школу. Работники Ямальского Красного Чума, вербуя детей в интернат, расположенный на мысе в Дровяной, незаконно взыскивали с ненцев штраф в 100 рублей, если они отказывались посылать туда своих детей. Как мы уже отмечали, новые преобразования лишь в малой степени затронули североямальских ненцев. Общественное мнение у них по-прежнему формировали шаманы, а они выступали против того, чтобы детей-ненцев отдавали в школы. Сами же ненцы к данному вопросу относились таким образом: "неграмотного не заберут в армию и не посадят". К тому же, условия в школах, мягко выражаясь, были далеки от нормальных. Учителя, как правило, имели низкую квалификацию, не владели ненецким языком, а дети - русским. Имелось всего 3 школы, где числилось 102 учащихся, а всего детей школьного возраста было 341 человек. Школы располагались в неприспособленных помещениях, которые не ремонтировались, почти полностью отсутствовали учебники на ненецком языке, наглядные пособия. Полностью отсутствовало топливо. В феврале 1945 г. по этой причине Тамбейскую и Сеяхинскую школы закрыли, а школа в Дровяной работала с перебоями до 15 мая. В предшествовавшие годы положение было еще хуже. Дети вынуждены были страдать от холода, жили впроголодь. Некоторые учителя вели себя с детьми грубо, а заведующая интернатом в Дровяной даже била их. Ненцы тайно увозили своих детей из школ, за что подвергались гонениям со стороны местных властей. По мере накопления лишений, ненцы все более приходили к мысли, что главным виновником нищеты и произвола является власть. Олицетворением этой власти были "русские начальники" разного калибра - директора рыбозаводов, начальники рыбоучастков, председатели сельсоветов, заготовители, работники торговли, Красных Чумов, учителя, медицинские работники. Все представители не их племени для ненцев были "русскими начальниками", хотя конкретно взятый начальник мог быть из переселенцев различных национальностей, из русских, длительное время проживавших в округе. Отсюда для прояснения ситуации необходимо проанализировать довольно болезненный вопрос о составе некоренного населения, работавшего в тундре Северного Ямала, в том числе и русских. Среди них были люди, которые пользовались огромным авторитетом среди коренных жителей. Это Семен Гаврилович Б-сардин - основатель фактории на Матюй-Сале, Алексей Федорович Федоров - руководитель одной из лучших на Ямале Ярсалинской фактории, Надежда Васильевна Лежнина, работавшая учительницей в Яр-Сапе, и многие другие.
С началом войны состав некоренного населения Ямальского района сильно изменился. К 288 "кулакам", высланным сюда еще в 30-е годы, добавились 226 человек немцев, 202 человека - члены семей "украинских на-ционалистов" и молдаван, и даже 4 калмыка. Всего 720 спецпоселенцев. Из них на Новопортовском рыбозаводе работало 189 человек, в том числе 24 на инженерно-технических должностях. На Пуйковском рыбозаводе трудилось 149 человек, в том числе на инженерно-технических должностях - 16. В торгующих организациях Но-вопортовского рыбкоопа работали 34 спецпоселенца, на руководящих должностях - 75 человек, учителями - 5 человек, в здравоохранении - 6 человек. Естественно, что среди ссыльных были разные люди. Некоторые из них выучили ненецкий язык, хорошо знали обычаи и нравы аборигенов тундры и уважительно к ним относились.
Много мужчин из некоренного населения ушло на фронт, можно сказать, что лучшая их часть. Кроме негодных по состоянию здоровья к призыву на полуострове осталось немало тех, кто решил отсидеться в трудную для страны пору, прикрываясь броней, фальшивыми справками. Поэтому, видимо, секретарь Тамбейского райкома ВКП(б) Г.В. Сидоров информировал в июле 1945 г. окружком партии о том, что "среда из русских довольно нездоровая. Приходишь к такому выводу, что большинство Тамбейских, Сеяхинских и Дровянских обывателей, приехавших сюда для личной наживы и проживающих здесь продолжительное время, надо из района вывозить, толку и работы от них нет". Любопытно, что и сам Г.В. Сидоров и его заместитель -второй секретарь Тамбейского райкома Д.А. Зуев были сняты в 1947 г. с работы. Первый с формулировкой "за морально-бытовое разложение, необеспеченность работы", а второй "как несправившийся с работой и скомпрометировавший себя".
Органической составной частью образа жизни описанных Г.В. Сидоровым обывателей было пьянство. Пили запоями работники Северо-Ямальского и Южно-Ямальского Красных Чумов во главе со своими начальниками Топорковым и Елсуфьевым, начальник рыбоприемного пункта Мордо-Яге Кульмурзаев (этот деятель печать на свои приказы ставил пробкой от водочной бутылки, запугивая этим ненцев), злоупотребляли спиртным секретарь Тамбейского сельсовета Храпов, секретарь Тамбейской парторганизации Скляров. Вышестоящие органы, в том числе и работники окружко-ма ВКП(б), покрывали пьяниц, видимо потому, что сами были не ангелы. На VIII партконференции Ямало-Ненецкого окружкома в феврале 1945 г. отмечалось, что в округе процветали "пьянки коллективного характера, в них принимал участие окружной партийный актив, в том числе и секретари окружкома ВКП(б)".
"Русские начальники" вели себя в тундре так, что восстановили против себя значительную часть населения. После событий декабря 1943 г. эта проблема была подвергнута тщательному анализу на собрании партийного актива Ямальского райкома 2 марта 1944 г., на XII пленуме Ямало-Ненецкого окружкома 18-19 марта 1944 г., в постановлении бюро Омского обкома 28 февраля 1944 г., в докладной записке в ЦК секретаря Ямало-Ненецкого окружкома П.И. Гулина в июле 1944 г. Анализ был беспощадный, мы бы даже сказали, что в этой беспощадности был даже некоторый оттенок мазохизма. Очевидно, тон критики был задан оценками, данными в постановлении бюро Омского обкома ВКП(б) от 28 февраля 1944 г. Приведем лишь некоторые высказывания о поведении "русских начальников" в тундре Северного Ямала: "творили безобразия" (Малюгина, судья Ямальского районного суда), "творили издевательства" (Дзенис, окружной прокурор), "творили свои грязные дела" (Броднев, заместитель председателя окрисполкома), "вели себя в тундре, как завоеватели" (Брюховецкий, директор Новопортовского рыбозавода), "проявляли элементы великодержавного шовинизма" (Кузьмин, лектор Салехардского горкома ВКП(б)).
Из анализа документов нельзя не согласиться с тем, что по отношению к ненцам многие представители власти проявляли грубость, были налицо и жульничество, и грабеж. Как еще иначе можно назвать систематические обсчеты рыбозаводов при приеме рыбы у местного населения, искусственное снижение сортности принимаемой продукции? Какими другими словами, помимо слова "грабеж", можно назвать кампанию по сбору налогов и платежей в 1942-43 гг. Вполне правомерно употребляется это слово в отношении действий директора Полярного рыбозавода, который кроме установленных 20 процентов отчислений с ненецких колхозов за амортизацию орудий лова, незаконно удержал с них в течение 1943 года за соль, тару и амортизацию орудий лова 30968 рублей. Это была немалая сумма, и ее незаконное присвоение подорвало экономику многих хозяйств.
Такие явления не в последнюю очередь объяснялись отсутвием контроля за действиями различного рода мелких "русских начальников" в тундре. Ямальский район был самый удаленный в округе. Северные колхозы находились на расстоянии 600-800 км от районного центра, расположенного в Яр-Сале, а от Салехарда были удалены на 800-1200 км. Газета из Тюмени до Там-бея доходила за 2,5 месяца, а из Салехарда - за 1,5 месяца, ни один населенный пункт района не имел радиотрансляционной станции, ни одной киноустановки, в радиосвязи между Салехардом и Яр-Сале были постоянные помехи. Летом связь с национальными колхозами поддерживалась только водным путем, посредством единственного рейса, который совершал теплоход "Анастас Микоян". Зимой поездка от Яр-Сале до Тамбея занимала 20-30 дней. Работники райкома и райисполкома тратили на одну командировку 3-4 месяца. В 1943 г. они впервые появились на Северном Ямале лишь в сентябре, т.е. незадолго до исследуемых нами событий.
Итог был печален. Все документы фиксируют беспощадный вывод: партийные и советские органы, русское население не пользуется авторитетом среди коренных жителей на Северном Ямале, "шаманы имеют больший авторитет, чем Советская власть". Документы свидетельствуют, что отношение к власти дошло от недовольства до озлобления. Пик недовольства и озлобления пришелся на конец 1943 г.- это еще один вывод, к которому мы пришли, исследуя архивные материалы. Как видно из вышеизложенного нами, основания для этого у большинства ненецкого населения Северного Ямала были.

Глава 2. Версии
Существуют две версии относительно того, что произошло в тундре в декабре 1943 года. Первая версия официальная. Она возникла по горячим следам и явно с подачи УНКГБ по Омской области. Эта версия была изложена следующим образом. Официальные документы не скрывают того факта, что к декабрю 1943 года недовольство ненцев дошло до озлобления. В них правдиво были показаны причины, приведшие к такому положению. О них мы говорили в первой главе. Сам ход событий явно фальсифицирован, и события представлены как восстание, которым руководила контрреволюционная организация "Мандала" (более нелепую формулировку трудно было придумать).
Этой мифической организацией руководили, якобы, работники гидрографической экспедиции Архангельского управления Главного управления Северного морского пути (ГУСМП) во главе с ее начальником Н.В. Плюс-ниным, который был объявлен резидентом германских разведорганов, по заданию которых он и действовал. Организация была задумана для руководства повстанческим населением Тамбеискои и Щучьереченской тундры. Участники повстанческой организации "мандала" будто бы были разбиты на воинские подразделения, вооружены большим количеством гладкоствольного и нарезного оружия. Руководили ими и исполняли приказы Н.В. Плюснина местные кулаки и шаманы. Совместными усилиями они подняли "манда-лу" (восстание) коренного населения, жившего на побережье Карского моря.
Ход восстания был представлен так: в конце 1943 года повстанцы арестовали несколько советских работников из ненцев, объявили колхозы распущенными, поделили между собой колхозных оленей. Заставляли население под угрозой оружия идти на восстание. На предложение опергруппы, состоявшей из роты солдат, прибыв иих на нескольких самолетах из Омска и Салехарда в Тамбей, уладить все мирным путем, восставшие открыли огонь. Только после длительной работы среди населения главари при помощи населения были доставлены в Тамбей и арестованы НКВД.
Так представил события I-й секретарь Ямало-Ненецкого окружкома П.И. Гулин в докладной записке в ЦК ВКП(б) в июле 1944 года. Интересно заметить, что П.И. Гулин был в составе опергруппы пресекавшей "восстание" и все видел своими глазами. Тем не менее, описывая события, он лгал. Это выяснилось в сентябре 1947 г., когда Особое совещание МГБ СССР осудило организаторов мистификации. Об этом мы расскажем со слов А.А. Петрушина - автора статьи "Мандала-43" (В "Ямальском меридиане" №1 за 1997 год эта статья дана в изложении).
Инициатором мистификации был начальник Ямальского райотдела МГБ А.М. Медведев. Он родился в бедной крестьянской семье и до призыва в РККА в 1929 г. работал на рыбном промысле. Через 2 года вернулся домой в Тобольск и устроился в окротдел ОГПУ фельдъегерем, в 1937 г. выслужился до оперуполномоченного. Проявил рвение в ликвидации "врагов народа" и получил повышение: стал начальником Ямальского райотдела. Две страсти безраздельно владели крестьянским сыном, выбившимся "из грязи в князи" - маниакальная бдительность и желание любым путем добиться благосклонности начальства. С помощью провокатора из ненцев Езанги Манса ему удалось "разоблачить" две контрреволюционные повстанческие организации в Ямальском районе в 1941 и 1942 годах. Первую группу Езанги Мане "заложил" в конце 1941 года. Тогда он пожаловался А.М. Медведеву на Салиндера Тявака, забравшего за долги его оленей и чум. Ямальский начальник МГБ спросил Е. Манса о других ненцах, имевших много оленей, тот назвал еще семерых. Всех их увезли сначала в Тамбей, потом в Салехард. "Повстанцы" исчезли, а провокатору достались их олени. Вскоре он стал председателем колхоза "Красный октябрь".
Необходимо отметить, что А.М. Медведеву, также как и окружному, и районному руководству было известно о безобразиях, творимых в тундре мелкими "русскими начальниками". Знали они и о том, что недовольство ненцев растет. Вот это недовольство и решил использовать А.М. Медведев, сотрудник райотдела НКГБ Зяблов, старший ветврач района П.А. Шуткин (его взяли в качестве переводчика), секретарь Ямальского райкома ВКП(б) А.Ф. Филиппов по указанию П.И. Гулина вылетели из Яр-Сале в Тамбей для выяснения обстановки в тундре. А.Ф. Филиппов, свободно владевший ненецким языком, на следствии показал, что обстановка была неблагоприятная, ненцы были недовольны, озлоблены, однако никаких подтверждений о готовившемся восстании он не получил. Это не помешало А.Ф. Филиппову в 1944 г. присоединиться к общему хору тех, кто клеймил "восставших".
П.А. Шуткин рассказал следователю, что в первых числах сентября 1943 г. он присутствовал во время встречи в школе Тамбея Езанги Манса и А.М. Медведева в качестве переводчика. Медведев предложил Е. Мансу отправиться в чумы Венго Селе и Яптика Сатока, выяснить их настроение и пригласить их в "мандалу", и, если они согласятся, то объехать с ними стойбища колхозников от пролива Малыгина через реки Пяседай, Теутей до Нейтинских озер и призвать их путем антисоветской агитации в "мандалу". Все услышанное П.А. Шуткин хранил в тайне вплоть до сентября 1947 года.
Е. Мансу легко удалось уговорить Венго Селе (его отца репрессировали в 1937 г.) и Яптико Сатоко поделить колхозных оленей. Уговаривая других, Е. Мане обманывал и угрожал. Так, приехав в ноябре 1943 года в чум Вануйто Ныда, стоявший в 150 км от Тамбея, он стал агитировать хозяина идти в "мандалу". В. Ныд спросил:
"Зачем? Ненцам она не нужна". Гость мотивировал такую необходимость тем, что русские постановили судить всех плохо работающих колхозников, а осужденных будут подвешивать за ноги к столбу,обливать керосином и жечь. В. Ныда ответил на это, что надо хорошо работать, и тогда никакого суда не будет. Договориться с другими ненцами не удалось. Не помогли ни вырезанная на палке "тамга" - символ "ман-далы", ни обман, ни угрозы. Недовольство и озлобление ненцев не выходили за рамки разговоров, к решительным действиям они были не готовы, и по своей собственной инициативе на раздел оленей они бы не пошли. Тем более, ненцы и в мыслях не держали выступление с оружием в руках против Советской власти.
Провокатору пришлось отправиться в Тамбей ни с чем. Он не знал, что 1 ноября Медведев отправил начальнику окружного отдела НКГБ Кривошеину телеграмму, где говорилось: "В колхозах Калинина, Сталина, Кирова, 1 Мая, Нарьяна Нумги установлена повстанческая "мандала". Руководят Венго Селе и Яптик Сатоко. Мандалисты делят колхозные стада. Угрожают вооруженным выступлением".
Выслушав неутешительный отчет Е. Манса, Медведев с опергруппой без всяких причин обстрелял стойбище Венго Селе. П.А. Шуткин показывал, что "эти действия укрепили у ненцев веру в распространенные Езанги Ман-сом провокационные слухи о том, что русские будут убивать ненцев за невыполнение планов по пушнине и рыбодо-быче. Они стали сниматься со своих стойбищ и совместно с колхозными стадами оленей переместились в район реки Пяседай, где приступили к дележу обобществленных оленей".
Вернувшись в Тамбей, Медведев и Филиппов послали в Салехард паническую телеграмму о том, что опергруппа имела в тундре 10-минутную перестрелку. Они характеризовали положение как очень тяжелое. Просили выслать самолетом ручные пулеметы. "Терпеть можем три-пять дней. В мандале 200 человек. Захвачено 4 колхозных стада. В 15-20 км от Тамбея установлена ихняя (так в телеграмме) вооруженная разведка в 20 человек".
Начальник УНКГБ по Омской области "полковник Д.Р. Быков,- видимо, не поверил сообщениям Медведева. Но почувствовал, что с этого дела можно будет сорвать генеральские погоны, повышение в должности, поэтому информировал нарко, ма госбезопасности СССР Меркулова именно о готовящемся вооруженном восстании ненцев Северного Ямала. Меркулов не поверил сообщению и поэтому предложил направить в Тамбей во главе опергруппы не Быкова, а его заместителя подполковника Ф.Н. Гаранина и начальника отдела по борьбе с бандитизмом УМВД полковника Хмелева.
Быков и Гаранин знали, что убедить Меркулова можно будет лишь только подавив "мятеж" и показав связь "повстанцев" с германской раз-ведкой. Кроме 1-го секретаря Ямало-Ненецкого окружкома П.И. Гулина в составе опергруппы в Тамбей прилетели секретарь окружкома Иванов, начальник окружного УМВД Захаров, заведующий военным отделом окружкома Тюльков, заместитель председателя окрисполкома М.М. Броднев (все эти местные деятели позднее в один голос поддерживали официальную версию случившегося).
25 декабря 1943 г. опер-группа, проводником у которой был Е. Мане, на 50 оленях с пулеметами двинулась в тундру. Захватили 2 стада оленей и предложили их владельцам явиться на собрание. Через несколько дней у чумов Яптико Сатоко собралось более 150 ненцев. 50 человек из них тут же арестовали. Солдаты стали снимать с них верхнюю одежду и привязывать к нартам. Все эти непонятные действия испугали ненцев. Они бросились врассыпную, но опергруппа открыла по ним огонь из ручных пулеметов. Было убито 7 человек и столько же ранено. Арестованных увезли а Тамбей и держали в неотапливаемой бане.
Когда опергруппа уехала в тундру, оставшийся в Там-бее Гаранин арестовал 4 работников гидрографической экспедиции Архангельского , управления ГУСМП, во главе с ее начальником Н.В. Плюсниным. Не выдержав истязаний, Н.В. Плюснин, в своей работе привязанный к определенному маршруту экспедиции, проходившему iyrie стоянок ненцев, не знавший ненецкого языка, не имевший средств передвижения, вынужден был признать, что он является агентом германской разведки, а поэтому готовил восстание местного населения против Советской власти.
В Тамбее ненцев допрашивали в присутствии 1-го секретаря окружкома П.И. Гулина. К арестованным 51 ненцу применяли меры физического воздействия и таким образом получили от них нужные показания, а также списки еще на 265 ненцев, якобы, участвующих в восстании. Сфальсифициро-ванные показания отправились в Москву. В протоколах А.А. Петрушин встретил совершенно нелепые записи. Например, задавался вопрос: "Куда делись олени, когда вы распустили колхоз?". Ответ: "Когда нами были распущены колхозы, то все мы и олени вступили в контрреволюционную организацию "мандала".
Из 51 ненца, силой лишенных свободы и привычных условий жизни, 41 умер во время следствия. Двоим: Яп-тику Сатоко и Яунгату Нели-ко - Особое совещание НКВД определило в феврале 1945 года по три года лагерей. Другие были освобождены.
После ликвидации "мандалы" почти все наличное оружие - 80 винтовок и 200 ружей и даже ножи у ненцев были отобраны. Охотиться и охранять стада стало нечем. Из 7 убитых, двое были похоронены родственниками, а остальные лежали до июля 1945 года. Как писал в своей записке в окружком в июле 1945 г. секретарь Тамбейско-го райкома Г.В. Сидоров, "Это напоминало ненцам, что русские убили ненцев и даже не захоронили".
Организаторы инсценировки добились своей цели. Быков был награжден орденом "Красного Знамени", получил звание генерал-майора, стал министром МГБ Башкирской АССР, депутатом Верховного Совета СССР. Гаранина наградили орденом "Знак Почета" и должностью советника МГБ в Польше. Медведев получил орден "Красной Звезды". Провокатора и "свидетеля" Е. Манса наградами обошли: пусть радуется, что остался жив.
В июле 1946 г. министр госбезопасности СССР Абакумов, плетя интриги против Меркулова, воспользовался сообщением начальника УМГБ образованной в 1944 году Тюменской области полковника Шатеркина о нарушениях законности видным меркуловцем Быковым. Быков, Гаранин и Медведев были арестованы МГБ. В Тюмени судили Е. Манса. В сентябре 1947 г. Особое совещание МГБ СССР вынесло приговор: 10, 8 и 5 лет Медведеву, Гаранину и Быкову.
И а этом можно было бы и завершить главу, если бы в литературе была известна удивительная судьба еще одного участника событий - Яптика Хосовбоя, ненца, который до конца не смирился с произволом. Он был широко известен среди населения Ямальской тундры своей лихостью и отвагой, да и местным властям он насолил изрядно. Я. Хосовбой был в числе тех 150 ненцев, которые собрались в конце декабря 1943 г. у чумов Я. Сатоко и подлежал аресту как активный участник "манда-лы". Он единственный из списка не был арестован. В суматохе ему удалось скрыться. И лишь осенью 1944 г. опергруппа окружкома НКВД во главе с Иглови-ковым арестовала его. Арестованного довезли до Нового Порта, а там он сбежал из-под стражи. Всю зиму скрывался у Шараповых Кошек в районе Мордояхи. Сюда для поимки Хосовбоя был командирован начальник Ямальского райотдела НКВД Горбунов и председатель Ней-тинского Совета Вануйто Тагана, которые в июле 1945 г. во второй раз арестовали смутьяна. По дороге в Новый Порт Я. Хосовбой сбежал от конвоя в Тарко-Сале. Причем прихватил с собой винтовку конвоира с 10 патронами. Спустя некоторое время он оказался в районе между Сеягой и Мордо-Ягой. Здесь он взял у ненцев нарты и 5 оленей, к тому же решил обзавестись женой. В жены выбрал сестру ненца Хороля Папки и скрылся с ней в неизвестном направлении.
Секретарь Тамбейского райкома Д.А. Зуев и начальник районного отдела НКГБ Харин выяснили у ненцев в Сеяге о местонахождении беглеца. Харин запросил начальника окружного отдела НКГБ Фефелова разрешения на поимку Я. Хосовбоя. На что Фефелов ответил: Горбунов упустил, пусть сам и ловит, это не наше дело, а НКВД.
В феврале 1946 г. Горбунов был командирован в Есягудпя ареста неуловимого ненца. Однако, приехав на место, он при невыясненных до конца обстоятельствах, ранил ненца Вануйто Сябу. Секретарь Тамбейского райкома Г.В. Сидоров квалифицировал это как преступление и настоял на возбуждении против Горбунова уголовного дела. Таким образом, Горбунов, приехавший арестовать Я. Хосовбоя, сам попал под следствие. Правда, оно походило на межсо-бойчик. Уполномоченный районного НКГБ Киров, которому поручили допрашивать Горбунова, допрашивал его в ходе совместного распития спиртного. Позднее Горбунова отозвали в Салехард. Так ему и не удалось арестовать Я. Хосовбоя.
Тот сдался сам, воткнув при этом винтовку стволом в снег. Сдался потому, что поверил засланным к нему представителям ненецкого актива, которые сказали, что он амнистирован и суда не будет. Это оказалось обманом. Я. Хосовбоя арестовали и доставили в Тамбей. Секретарь Тамбейского райкома ВКП(б) Г.В. Сидоров, озабоченный тем, чтобы арестант не сбежал в очередной раз по пути в Салехард, просил окружком выслать для его этапирования специальный самолет. К сожалению, нам не удалось выяснить развязку этой почти детективной истории. Судьба Я. Хосовбоя теряется в декабре 1946 г., когда он сидел под стражей в Тамбее и готовился, по словам Г.В. Сидорова, к очередному побегу. Напомним, что к этому времени истинные инициаторы "мандалы" были уже арестованы, и шло следствие по их делу. Возможно, лихого оленевода и охотника отпустили с миром.
События военной поры на северном Ямале не прошли бесследно, они породили позднее массу проблем, многие из которых властям долгое время не удавалось решить.

Глава III. Последствия
У мистификации с восстанием ненцев северного Ямала, организованной работниками УНКГБ, было лишь одно положительное следствие — она вызвала у правительства озабоченность. Сделав некоторые выводы из случившегося, Совнарком СССР отменил в 1944 г. денежное обложение с населения районов Крайнего Севера. В соответствии с этим решением к 1 октября 1944 г. все незаконно взятые с коренного населения северного Ямала в 1943 г. налоги и платежи были возвращены. Кроме того, СНК постановил вернуть населению Крайнего Севера все налоги и платежи, которые успели собрать в 1944 г. На 1 декабря 1944 г. из общей суммы подлежащих возврату 66440 руб., взятых в 1944 г., ямальским аборигенам вернули 49148 руб., или 73,9%.
Было предпринято несколько попыток спасти стремительно сокращавшееся поголовье оленей. В 1944 г. Тюменский обком ВКП(б) запретил в национальных округах заготовку оленьего мяса на вывоз и использование оленей для транспортировки продукции. Была уменьшена выбраковка оленей, молодняка и маточного поголовья на внутрихозяйственные потребности. Планировались некоторые меры, которые скорее имели демонстрационный характер (несколько вяло прошедших кампаний по истреблению волков, уничтожавших оленей, объявили о намерении строить 2 кожевенных завода по выделке кож, с последующей продажей их населению для поделки сбруи и т.д.).
До окончания войны, когда не хватало средств, напирали в основном на организационные перестройки. В течение 1944 г. во всех колхозах северного Ямала были проведены собрания с обсуждением решений партийных органов по поводу событий декабря 1943 г. Колхозам, имевшим национальные названия, дали новые: им. Сталина, им. Кирова, им. Калинина. Очевидно, думали, что это в корне изменит положение с оленеводством, тогда как большинство ненцев даже не имело никакого представления о советском строе, а из всех вождей знали только Сталина, да и то затруднялись назвать должность, которую занимал этот "шибко большой русский начальник". Полностью были переизбраны составы правлений названных колхозов. По-новому произвели укомплектование оленьих бригад и заменили старших пастухов. В Нейтинском и Ти-утейском сельсоветах переизбрали председателей. Обновили штаты Красных чумов. Для постоянной работы в Тамбее командировали четырех коммунистов и 10 комсомольцев, а также двух зоотехников, одного ветврача и одного медработника.
Как панацею от всех бед в конце войны воспринимали вопрос о разукрупнении Ямальского района. На основании Указа Президиума Верховного Совета РСФСР 10 августа 1944 г. из состава Ямальского района было выделено 3 сельсовета: Нейтинский, Тамбей-ский и Тиутейский. На их базе был образован новый Тамбейский район с центром в пос. Тамбей. В усеченном виде был сохранен и Ямальский район с центром в Яр-Сале.
Разукрупнение Ямальского района мотивировалось и тем, что он был фактически неуправляем из-за плохой связи, особенно с северной частью. В 1944 г. в районе было всего лишь 9 радиостанций, 5 из них принадлежало наркомату связи и находилось в Яр-Сале, Тамбее, Новом Порту, Се-Яхе, Тар-ко-Сале, Морды-Яхе, 4 относилось к наркомату рыбной промышленности (Пуйко, Новый Порт, Яптик-Сале). Связь была неустойчивой и зависела от погодных условий.
С образованием Тамбейского района транспортных средств и средств связи там не прибавилось. Какого-либо большого притока новых кадров, а также средств в конце войны не последовало. В работе с коренным населением по-прежнему преобладала кампанейщина.
Эксперимент не оправдал себя и 4 июня 1946 г. Тамбейский район Указом Президиума Верховного Совета РСФСР был упразднен. Его территория вновь вошла в состав Ямальского района, Тиутейский сельсовет 27 ноября 1947 г. был исключен из учетных данных, как фактически не существующий.
Тем не менее, возвращение незаконно изъятых налогов и платежей, а затем отмена налогов вообще, несколько разрядили социальную напряженность. Но недовольство коренного населения Северного Ямала и после окончания войны по-прежнему сохранялось. Уже не раз цитировавшийся нами секретарь Тамбейского райкома Г.В. Сидоров сообщал 5 июля 1945 г. секретарю Ямало-Ненецкого окружкома А.Т. Зен-кову: «... вот сейчас идут в тундре разговоры: раз война окончена, норму хлеба отменят, рыбу ловить для Красной Армии не нужно, ну и колхозы тоже может распустят.»
7 апреля 1945 г. ЦК ВКП(б) принял постановление "Вопросы Ямало-Ненецкого окружкома ВКП(б)", а 30 апреля СНК СССР издал постановление № 930. В обоих документах с огромным опозданием была осуждена спровоцированная постановлением тех же ЦК и СНК от 6 января 1942 г. практика огульного перевода ряда колхозов на устав рыболовецкой артели. Напомним, что именно с ведома ЦК и СНК оленеводов, никогда не занимавшихся рыбным промыслом в промышленных целях, заставили заниматься не знакомым им видом деятельности, а оленеводство было поставлено в дискриминационные условия. Теперь ЦК и СНК велели дать задний ход.
Благодаря этому в округе в 1945-1948 гг. была проведена большая работа по определению хозяйственного направления каждого колхоза. В Ямальском районе в 1945 г. в этих целях трудилась экспедиция народного комиссариата земледелия РСФСР, которая провела топографические, полевые, геоботанические, землеустроительные, зоотехнические и охотохозяйственные исследования. К концу 1948 г. работа по определению хозяйственного направления колхозов округа была завершена. При этом было проведено слияние ряда колхозов и перевод некоторых рыболовецких артелей на устав сельскохозяйственных. Произошло сокращение рыболовецких и увеличение сельскохозяйственных артелей. Оленеводов Ямала наконец-то перестали принуждать заниматься рыболовством и разрешили полностью сосредоточиться на оленеводстве. Но за годы войны произошли необратимые изменения. В границах Тамбейского района, т.е. в северной части Ямала, сокращение стада оленей с 1941 по 1945 гг. составило 32,5% (оно снизилось с 40 тыс. до 27 тыс. голов). Как и в целом по округу, более всего потеряли личные стада колхозников и единоличников, которых на севере Ямала было больше, чем в любом другом районе. К июлю 1944 г. в Ямало-Ненецком округе осталось лишь 121 хозяйство оленеводов-единоличников. Это составило лишь 2,6% к общему их количеству. В 1940 г. таких хозяйств было 2 тысячи. Фактическая ликвидация хозяйств единоличников явилась одной из основных причин массового обнищания жителей североямальской тундры. Ранее бедные оленеводы выживали во многом благодаря своим богатым сородичам, благодаря установившейся веками системе взаимопомощи членов одного ро-. да. Проблема нищеты приобрела настолько вопиющие формы, что власти вынуждены были организовать грандиозное по масштабам Ямала массовое переселение бедствующих малоолен-ных и безоленных ненцев из северной в южную часть Ямальского полуострова. Среди наиболее обездоленных были семьи репрессированных после событий декабря 1943 года. Они стали первыми жертвами переселения. Еще в мае 1944 г. бюро Ямальского райкома рассмотрело вопрос о переводе членов семей, главы которых погибли или были арестованы НКВД, в колхозы и рыбозаводы южной части района.
Обвальный характер приобрел этот процесс в 1947-1948 гг. Из 444 хозяйств ненцев оленеводов северного Ямала 316 с населением свыше 1500 человек было переселено в эти годы водным и оленьим транспортом в южную часть полуострова. 26 мая 1947 г. Совет Министров СССР принял постановление № 6185 "Об оказании продовольственной и денежной помощи народностям Крайнего Севера". 19 июня 1947 г. бюро Ямальского райкома распределило выделенную помощь среди переселенцев. На приобретение оленей, обуви, одежды, питания им было выделено 2100 тыс. рублей.
Единовременные денежные вливания с целью спасти разоренное коренное население производились и в последующие годы. До 1950 г. аборигенам Ямало-Ненецкого округа было оказано безвозвратной помощи на 7 млн. рублей. Однако это не могло решить коренные вопросы жизнеобеспечения коренного населения. Они вынуждены были преодолевать такие жестокие испытания, каких не знала их предшествующая история.
Но противостоять беде было исключительно сложно. Не все ненцы выдерживали обрушившиеся на их головы испытания. Очень тяжелое материальное положение было у тех из них, кто был переселен в 1947 г. в район Нового Порта. На старом месте они занимались главным образом охотой на нерпу, на новом пришлось заниматься ловлей рыбы в совершенно незнакомых условиях, при отсутствии опыта и орудий лова.
В докладной записке на имя секретаря ЦК ВКП(б) Г.М. Маленкова секретарь Тюменского обкома сообщал в апреле 1950 г., что из 6543 хозяйств северных округов 3151, или почти 50% совсем не имели оленей в личном пользовании, а потому были лишены возможности заниматься пушным промыслом, подледным ловом рыбы. Колхозы с небольшим количеством оленей не могли обеспечить колхозников оленями для промысла. В силу этого, безоленные колхозники были обеспечены работой только во время короткой рыболовецкой путины и их заработная плата не превышала 1000-1200 рублей в год на целую семью. Такие колхозники исключительно плохо питались, ходили в лохмотьях, не имели шкур для покрытия чумов и теплой одежды и в условиях суровой зимы жили в берестяных жилищах.
В записке сообщалось также, что большинство коренного населения округа не знало, что такое баня, не постригало волосы, не носило белье. В их чумах почти не было никакой утвари, нередко не было даже печек. Малолетних детей завертывали в грязные завшивленные шкуры, вместо пеленок применяли опилки. Эти же опилки очень часто использовались вместо мыла и полотенец.
Среди национального населения, по данным Тюменского обкома ВКП(б), исключительно высока была заболеваемость и смертность. Наибольшее распространение эти явления имели среди бедных, т.е. безоленных колхозников, лишенных возможности заниматься традиционными промыслами.
В 1947-1949 гг. на севере Тюменской области, особенно среди кочевого населения Ямальского, Надымского, Приуральского районов, возникли очаги заболевания паразитарным тифом. Эпидемия началась еще во 2-ой половине 1947 г. в Надымском районе. Работники окрздравотдела не смогли сразу поставить правильный диагноз. Эпидемия перекинулась на Ямальский район и была ликвидирована только в 1949 году.
Интересные сведения о том, как само ненецкое население, переселенное из северных районов Ямала, оценивало свое собственное положение содержатся в докладной записке начальника Ямало-Ненецкого ОкрО МГБ Лугвина, датированной 24 ноября 1949 года. В записке приводятся слова переселенного в Тазовский район ненца "Т", который говорил: 'Сейчас советская власть переселила из тундры безоленных колхозников в Тазовское, но и там жить тяжело, т.к. не имея своих оленей, они не могут заработать, чтобы обес- печить себя, поэтому и сидят почти голодом'. Из этого справедливого высказывания Лугвин сделал вывод: нет сомнения в том, что при наличии низкой сознательности ненцев, ханты и других коренных жителей Севера, при их общей культурной отсталости, указанные враждебные элементы (ненец 'Т', бывший 'кулак') и подобные им, особенно шаманы, могут оказать отрицательное влияние на колхозников.
Процитированное сообщение интересно еще и тем, что в нем все пичины бедственного положения переселенцев тесно связаны с происками шаманов.
В той же докладной, которая имела заголовок «О фактах отдельных антисоветских проявлений се-ди коренного населения Ямало-Ненецкого округа», Лугвин развивал свои выводы. Он писал, что в национальных колхозах со стороны шаманов и бывших «кулаков» антисоветские высказывания направлены главным образом против колхозов, а также мероприятий, проводимых Советской властью. Эти выводы Лугвин подкреплял двумя цитатами. Первая принадлежала жителю Тазовского района, ненцу, шаману Яптунаю, который в мае 1948 г. говорил: «Жить в колхозе очень плохо. До колхозов я жил единолично и имел 50 голов оленей, а как пришла Советская власть, так только и заставляет бесплатно работать. Смотрите, колхоз имеет оленей, а нам от этого никакой пользы нет». Автором второй цитаты был житель того же района и тоже ненец и шаман «Я»: «Жить при советской власти тяжело. Нас советская власть ограбила — отобрала у нас оленей и заставила работать в колхозах, от которых никакой пользы нет. Все советские законы плохие, и я им подчиняться не буду». Из документов МГБ можно сделать вывод, что в 1949-1950 гг. в северных районах Тюменской области шла активная кампания против шаманов. Однако, это тема для особого разговора.
Возвращаясь к основной теме очерка, следует отметить, что и после войны недовольство ненцев не выходило за рамки отдельных высказываний, которые допускали наивные и доверчивые аборигены, не предполагая, что осведомители могут сообщить об этом властям.
В 1946 г. кое-кто попытался сфальсифицировать "мандалу" № 2, опираясь на имевшееся недовольство ненцев. Одним из таких был начальник НКВД Тамбейского района Горбунов, который ток и не смог изловить Яптика Хосовбоя (об этом мы писали во 2-ой главе). Напомним, что, приехав в 1946 г. в Есягудля ареста Я. Хосовбоя, Горбунов при таинственных обстоятельствах ранил ненца Вануйто Сябу. Пытаясь уйти от ответственности, он стал распространять слухи о повстанческих настроениях среди ненцев. Проверяя эти слухи, секретарь Тамбейского райкома Г.В. Сидоров в январе-феврале 1946 г. выехал в Дровяновскую тундру и доехал до зимовки на острове Белый, где были расположены колхозы «Нарьяна Нумги» и «Красный октябрь». Там он выяснил, что о «мандале» ненцы даже не говорили, но недовольство все же было. Они открыто высказывались за отмену норм на хлеб.
В очередной раз ненцы проявляли терпимость к власти, хотя имели все основания восстать из-за бедственного положения и продолжавшегося произвола со стороны отдельных «русских начальников». После «мандалы-43» в отношении последнего мало что изменилось. В декабре 1950 г. на XI Ямало-Ненецкой окружной конференции говорилось, что в отдельных районах округа широкие и недопустимые размеры приняли факты обмана, издевательств над национальным населением. В подтверждение было приведено несколько примеров. Так, на фактории Вануйто продавец Малиновский в мае избивал ненцев и даже стрелял в них, то же самое проделывал и продавец Смирнов из Новопортовского рыбкоопа. Работники Новопортовского рыбозавода Хамитов и Муратов систематически издевались над колхозниками-ненцами, избивали их. В Ямальском районе безоленных колхозников из колхоза «Харп» вынуждали заготовлять дрова для районных организаций и руководящих работников центра по цене 15-20 рублей за кубический метр, при существовании средней цене 45-50 рублей. Так же вели себя и некоторые работники полярной станции ГУСМП. Заведующий этой станцией Белоглазов избивал колхозников-ненцев, а радист Поляков стрелял в них, когда они занимались загоном водоплавающей птицы. Работникам Ямальского райкома, попытавшимся разобраться в этих инцидентах, Белоглазов заявил: "Вы свой нос в нашу работу не суйте, я подчиняюсь ГУСМП».
Вопрос о взаимоотношениях «русских начальников» и коренного населения деликатный и требует корректного к себе отношения. Нам, во всяком случае, не хотелось бы сообщенными сведениями о произволе отдельных негодяев при должности давать пищу для глобальных выводов о какой-либо организованной политике великодержавного шовинизма со стороны русского народа по отношению к коренному населению. Главной причиной продолжавшихся безобразий являлось то, что качество некоторых дро-вяновских и сеяхинских обывателей, о которых писал в 1944 г. Г.В. Сидоров, осталось таким же низким и после войны. Из тундры их так никто и не вывез, они остались на местах и продолжали занимать низовые должности. Наказывали и снимали с работы отдельных не по чину распоясавшихся лиц, на их место приходили другие из тех же дровян-овских и сеяхинских обывателей, а сложившиеся годами традиции обращения с аборигенами сохранялись. Традиции, как извесино, сложнее всего поддаются переменам. Не без основания поэтому в аналитической записке Тюменского УМГБ в мае 1950 г. отмечалось, что произвол, творимый отдельными должностными лицами в отношении коренного населения, ничего общего не имеет с великодержавным шовинизмом русского населения, которое в массе своей осуждало такое поведение отдельных своих представителей. В записке не скрывалось, тем не менее, того факта, что в результате насилия со стороны некоторых «русских начальников» среди аборигенов зафиксированы настроения против проникновения русских в тундру, против создания органов управления и государственных планов по добыче рыбы, развитию оленеводства и колхозного строительства.
К концу 40-х годов выяснилось, что все предпринимавшиеся до этого меры по спасению бедствующих оленеводов не дали ощутимых результатов. Поэтому начались поиски новых чудодейственных решений. В 1950 г. очередная панацея была найдена. Секретарь Тюменского обкома И.И. Афонов в записке на имя секретаря ЦК ВКП(б) Г.М. Маленкова эту панацею сформулировал так: «Есть только один выход — перевести в возможно более короткие сроки кочующие хозяйства на оседлый образ жизни». В 1949 г. областное руководство почти полностью было обновлено. Поэтому недавно избранный на должность первого секретаря Тюменского обкома И.И. Афонов был до предела откровенен. Он писал, что из 373 сельхозартелей и рыбартелей Ямало-Ненецкого и Ханты-Мансийского округов только 83, состоявшие преимущественно из русского населения, являлись полностью оседлыми. Особенно велик был процент кочевого населения в Ямало-Ненецком округе, где из 75 колхозов — 70 являлись полностью кочевыми, а значительная часть земли и водоемов находилась в родовом вотчинном пользовании. Одним махом И.И. Афонов предлагал покончить и с оставшимися 60 хозяйствами, в личном пользовании которых имелось более чем по 400 оленей. Для этого предполагалось обобществлять оленей в тех хозяйствах Ямало-Ненецкого округа, где их имелось более 150 голов. Все эти предложения И.И. Афонов делал вопреки сложившемуся среди руководящих кадров Севера мнению, что оседание кочевого населения в тех условиях проводить было невозможно, что для этого еще не пришло время.
Инициатива снизу нашла поддержку сверху, и 11 декабря 1950 г. Совет Министров СССР принял постановление «О мерах помощи в переводе кочевого и полукочевого населения колхозов в районах Крайнего Севера Тюменской области». Оно узаконило «начавшееся снизу» движение к оседлости и должно было придать ему мощный импульс. Дело в том, что, например, на объединенном заседании Ямальского райкома и райисполкома еще 22 апреля 1950 г. были утверждены «мероприятия по оседанию и переселению полукочевых и кочевых колхозов района», где указывалось, что оседлым, в конечном счете, должно было стать все коренное население. Оно должно было иметь свое жилье и личное хозяйство. Бригадиры, оленеводы и пастухи обязаны были оставлять свои семьи на месте, уходя на кочевание. Каждый колхозный двор должен был иметь приусадебный участок, где возможно — огород, корову, обеспечивающие прожиточный минимум населения круглогодично. Начать перевод на оседлость предлагалось с колхоза «Харп» (1953 г.), а закончить колхозом имени Ильича в 1958 году.
Задумано было неплохо, и цель ставилась благородная. Но вторая кампания по оседанию натолкнулась на те же проблемы, что и первая, проведенная в 1936-1941 гг. и вяло продолжавшаяся в 1946-1950 годах. Это — упорное нежелание аборигенов менять традиционный образ жизни, недостаток средств, поспешность и головотяпство организаторов. По этим причинам первая кампания была полностью провалена. Поселки для подлежащего оседанию населения были построены так, что вблизи них не оказалось сенокосов и пастбищ, либо они затоплялись во время паводков. Поэтому к 1950 г. 45 уже построенных поселков, планировавшихся как хозяйственные центры колхозов, были оставлены коренным населением и пустовали.
Радужные планы организаторов второй кампании в 50-60 гг. с самого начала стали пробуксовывать. С 1951 по 1960 гг. в Ямальском районе из 930 хозяйств было переведено на оседлость только 150 (или 17,7%). По Ямало-Ненецкому округа 22%.
Однако в северных районах округа и прежде всего в Ямальском районе к 1965 г. все еще насчитывалось 2792 человека кочевого населения или 605 семей (из 9300), в т.ч. 1317 трудоспособных. Из них 850 трудились в оленеводстве, 554 человека занимались охотой.
Порту Салиндер, с 1944 г. работавший председателем колхоза «Красная заря», а затем «Красный рыбак» Тазов-ского района, вспоминая о переводе на оседлость в 60-е годы писал, что ма-лооленные полностью испытали всю прелесть оседлости. Ютились в домах с кухней и одной комнатой. В основном работали в мерзлотниках и на звероферме, больше трудиться было негде. «Неграмотные, они не могли сразу преодолеть веками сложившийся хозяйственный, бытовой, психологический барьер. Многие опускались, их одежда приходила в ветхость». «Поселковый» — так называли ненцы, продолжавшие вести традиционный образ жизни, своих сородичей, подвергшихся эксперименту.
Новая для народностей Севера прослойка людей стала средой, где наиболее выпукло проявились социальные бедствия — отчуждение, бродяжничество, пьянство, агрессивность и очень высокая смертность.
На Ямале, где протяженность кочевий очень велика, предприняв ряд попыток, руководство в конце концов поняло, что перевод оленеводов на оседлость практически неосуществим. И в 60-е гг. эта кампания потерпела окончательный крах. Независимость как от рынка, так и от административной политики, позволила оленеводству выжить, что в свою очередь оказалось условием сохранения самобытной этнической культуры ненцев.
Потери в борьбе с обстоятельствами были огромны. Довоенное поголовье оленей было восстановлено в Ямало-Ненецком округе и в Ямальском районе, в частности, только в 60-е годы. Пострадал и пушной промысел. Заготовки пушнины снизились здесь к середине 50-х годов в 2-3 раза. Таким страшным эхом аукнулись военные события для коренного населения Северного Ямала.
Национальные колхозы округа испытывали непреодолимые экономические и организационные трудности, имели хроническую финансовую задолженность, были нерентабельны. В начале 60-х гг. выход был найден в ликвидации колхозов и передаче их собственности государственным хозяйствам: предприятиям рыбной, газовой промышленности, совхозам и госпромхозам. В те же годы государству была передана собственность промысловой кооперации и кооперации инвалидов в окружном и районных центрах. 15 тысяч колхозников и членов их семей лишились коллективных средств, нажитых совместным трудом, были вынуждены искать работу на производстве на условиях наемного труда. По сути, произошла экспроприация колхозно-кооперативной собственности. В 1961 -1962 гг. все имевшиеся в Ямало-Ненецком округе коллективные хозяйства были объединены в 12 крупных совхозов. В том числе на Ямале было образовано 3 совхоза: «Ямальский», «Ярсалинский» и «Россия». В совхозах округа выпасается сейчас 20% всего поголовья оленей в стране, а на Ямале более половины окружного.
Часть ненцев сумела приспособиться к новой обстановке. Другая стала изгоями общества. Освоение газовых богатств округа, новые рыночные отношения породили массу новых проблем, иногда более острых, чем те, которые возникали в не таком уж далеком прошлом. Впрочем, об этих проблемах читателям журнала хорошо известно.
Опираясь на документы, мы можем сделать вполне очевидный вывод, что многие проблемы коренного населения Северного Ямала были порождены в годы войны. До этого новые преобразования лишь в малой степени затронули их. В военные годы североямальские ненцы испытали на себе ряд экспериментов, которые положили начало крушению их традиционного образа жизни. В последующие годы эксперименты ставились один за другим (мы включаем сюда и последние рыночные эксперименты). Все они проводились без достаточного учета конкретных местных эт-ноисторических, хозяйственных и культурных особенностей. В этом, видимо, состоит основная причина той ситуации, в которой оказались аборигены сегодня.

10 декабря 1930 года Президиум ВЦИК принял постановление «Об организации национальных объединений в районах расселения малых народностей Севера», по которому в Уральской области на Обском Севере создавалось два национальных округа: Ямальский (Ненецкий) и Остяко-Вогульский (с 1940 г. — Ханты-Мансийский). В Ямало-Ненецком округе было проведено районирование и образованы Надымский, Тазовский, Приуральский, Пуровский, Ямальский районы.Одновременно с образованием округов менялась и система местных Советов: родовые, юртовые Советы заменялись территориальными.

Поиски более рациональных форм самоуправления и государственного управления для народов Обского севера завершились созданием национальных округов, при этом образовалась промежуточная ступень в административной системе управления огромными территориями, которые предстояло освоить.
Родовые Советы, созданные на Обском севере в 20-е годы, способствовали советизации севера, в то же время ненцы, ханты, манси рассматривали их как органы власти, защищающие интересы северян. До начала 30-х годов Советы, созданные по родовому принципу, не успели еще в полной мере развернуть свою работу, а их уже ожидала новая реорганизация, так как социалистическому строительству, которое разворачивалось на Севере, такие Советы были не нужны. По всей стране местные органы власти в 20-е годы все активнее формировались по классовому признаку. На такой основе было решено сформировать Советы и на Севере. Областные, окружные органы власти и Тобольский Комитет Севера не только поддержали эту идею, но и принялись активно внедрять ее в жизнь.
Одним из существенных моментов создания новых органов власти была опора на беднейшие слои населения. В 1932 г. в состав местных Советов в округе было избрано 333 человека, в том числе 196 ненцев, 56 хантов, 32 зырян, 43 русских. По социальному составу бедняков среди депутатов бьшо 221, батраков - 8, рабочих - 29. Окружной исполком постоянно контролировал состав Советов всех уровней. Так, были отменены выборы в Товпогольский национальный Совет и Пуровский районный Совет на том основании, что в их состав не были избраны середняки. Число Советов значительно увеличилось, и это приближало органы власти к населению. Учитывая особые условия работы на севере, ВЦИК и СНК РСФСР в апреле 1931 г. приняли решение о создании в районах проживания кочевого или полукочевого населения кочевых Советов. В Ямало-Ненецком округе кочевыми Советами являлись Шучьереченский, Малоямальский, Надымский, Ярсалинский, Новопортовский. Нейтинский, Тамбейский, Теутейский, Тазовский. Организация национальных и кочевых Советов продолжилась и в последующие годы.
Становление новой системы местной власти на севере совпало с обобществлением промыслового хозяйства, созданием государственного сектора в оленеводстве, ликвидацией кулачества, коренной ломкой быта и традиции северных народов. Решение этих задач возлагалось на новые органы административной власти, послушно выполняющие решения свыше.
Выборам новых Советов предшествовала большая подготовительная работа. Партийные и советские работники проводили многочисленные собрания, разъезжали по чумам, где разъясняли значение образования национального округа, объясняли особенности выборов в новые Советы. В течение 1931-1932 гг. в Ямало-Ненецком округе было создано 4 райисполкома и 11 национальных Советов.
Новое реформирование власти сопровождалось лишением избирательных прав, жестким проведением заготовок пушнины, оленей, рыбы, конфискацией имущества, арестами зажиточных оленеводов и шаманов. Формирование и начало деятельности новых Советов в округе вызвали не только активное участие в органах власти беднейшего населения тундры, но и постепенно возрастающее сопротивление мероприятиям советской власти зажиточных оленеводов.
Органы местной власти на Севере должны были соответствовать предстоящим задачам социалистического строительства, в их состав не должны были попасть те, кто может сопротивляться переустройству Севера, поэтому в округе вели не только учет избирателей, но и выявляли лиц, подлежащих лишению избирательных прав. В 1931-1932 гг. таких граждан было учтено в округе 488 человек, из них имеющих батраков и живущих на нетрудовой доход 100, частных торговцев и посредников - 18, бывших агентов полиции и участников контрреволюции и бандитизма - 27, служителей религиозных культов -44, осужденных судом -12, умалишенных - 3. Вместе с главами семей лишались избирательных прав родители, жены и совершеннолетние дети. В список «лишенцев» попали 294 ненца, 9 хантов, 185 русских и зырян.
Лишение избирательных прав происходило на основании постановления бедняцкого собрания и решения национального Совета. Основания для попадания в категорию «лишенцев» могли быть разные, но в основном в документах указывалось кратко «шаман», «держал батраков», «кулак». В 1934-35 гг. в Ямальском районе лишенцев было 228 человек, в Пуровском - 115, в Тазовском - 67. Такого количества шаманов и зажиточных оленеводов в этих районах, конечно, не было. Огромное число лишенных избирательных прав объяснялось тем, что в список включались все члены семьи. Так в семье Тыйти Вэлло из Пуровского района были лишены избирательных прав 2 жены (60 и 35 лет), сын (35 лет), сноха (35 лет), дочери (18 и 20 лет). Оленевод Неркуда Айваседа был лишен избирательных прав за то, что держал двух батраков и давал кредиты для нуждающихся, вместе с ними лишались гражданских прав его жены и дети. И таких семей были сотни по Ямало-Ненецкому округу. Такое же положение было и в других районах страны.
В течение 1932-1933 гг. шло стихийное проявление недовольства в самых различных формах. Под влиянием зажиточных оленеводов срывались собрания по организации национальных Советов (Ямальский, Надымский районы), иногда уполномоченных специально увозили подальше от места сбора избирателей, чтобы сорвать выборы. При проведении учета населения жители округа скрывали имена и фамилии, состав семьи, количество оленей, чтобы не попасть в список кулацких хозяйств. Зажиточные оленеводы в Тазовском и Надымском районах раздавали в подерпаду (сдача в аренду необъезженных оленей) по 200-300 оленей бедноте, чтобы избежать получения твердого задания по сдаче оленей государству. Активисты и бедняки, агитирующие за Советы, подвергались бойкоту или даже избиению.
Определенная часть населения тундры поддержала политику государства по ограничению зажиточных оленеводов и созданию колхозов и совхозов, надеясь найти в них избавление от нужды и нищеты. На собраниях бедноты и батраков принимались решения о размере заданий по пушнине, оленям, рыбе, об изъятии оленей у богатых оленеводов. В то же время нередки были случаи, когда батраки, работающие у богатых оленеводов, поддерживали их, выдавая себя за членов семьи, или выступали против раскулачивания.
Зажиточные оленеводы и шаманы старались объединить вокруг себя бедняцкие и середняцкие слои населения и таким образом противостоять политике советского государства в округе. О том, какое отношение коренных народов Севера к новым Советам было в тундре, свидетельствуют документы по созданию в начале 1934 г. Гыдоямского национального Совета. На собрании избирателей заявляли: «Мы жили и можем жить без Совета, а если он нам будет нужен, придем в Хальмер-Седе в Совет или в райисполком, зачем избирать нацсовет, все равно его русские слушать не будут».
К сожалению, часто многие проблемы в тундре возникали из-за недобросовестных работников, пользующихся доверчивостью ненцев и хантов в корыстных целях, обманывая их при заготовках и заключении договоров. Работники факторий при заготовке пушнины отоваривали ненцев ниже установленных норм, не додали населению 11 тонн хлеба. Весной 1934 г. виновные в этом нарушении будут сняты с работы и отданы под суд. Искажение же политики государства местными работниками усиливало непонимание между населением и органами государственной власти.
Областные и окружные партийные и советские органы пытались осуществлять действенный контроль и руководство социалистическим строительством на Севере, принимали грозные постановления и инструкции о порядке установления твердых заданий, кредитовании бедноты, но реально претворить в жизнь многие решения не удавалось. Планы завоза продуктов и промышленных товаров на Север, особенно в тундру, систематически не выполнялись. Материальной базы, денежных средств, хлебных запасов для проведения заготовок и создания колхозов не хватало. При заготовительной цене за пуд оленины 7 руб. 50 коп. оленевод должен был сдать 30-40 оленей, чтобы купить мешок муки.
Х партконференция Уральской области постановила к концу пятилетки довести поголовье оленей в колхозах и совхозах до 100 тыс. голов. Выполнить такие плановые показатели можно было лишь осуществляя административный и судебный нажим. Твердые задания устанавливались необоснованно не только зажиточным оленеводам, но и середняцким хозяйствам. Оленей часто забирали без оплаты, а в ямальском районе обещали заменить важенками, которых фактически в наличии у заготовителей не было. Заготовители, уполномоченные порой забирали у ненцев и хантов за невыполнение заданий одежду и использовали ее для личных целей. Это не разрешалось по инструкции, но в реальной жизни происходило часто.
Выполнение заданий, которые устанавливались для оленеводов, охотников и рыбаков, приводило к разорению и ликвидации хозяйства. Так, Май Са-линдеру было дано задание на сумму 20 тыс. рублей, что было непосильно для выполнения. Практиковались в округе и выполнение двойных заданий в течение одного года. Такие действия местных работников являлись на самом деле агитацией против советской власти.
Политика, проводимая в тундре, вызвала недовольство ненцев. Партийные руководители округа пытались смягчить ситуацию на Ямале усилением агитационно-пропагандистской работы. В районы кочевий были направлены красные чумы: два в ямальском (отв. Васильев и Елфимов) и один в Приуральском (отв. Вахрушев) районах.
Значительно осложнили ситуацию в округе аресты, проведенные работниками НКВД без учета политической обстановки. В апреле 1933 г. за отказ сдать оленей и избиение члена нацсовета были арестованы и отправлены в Обдорск шестеро оленеводов, из них Тинянг Окотэтта, Апчи Окотэтта, Нгеси Вэненга и Някоче Взненга были увезены в Тобольск и осуждены на 10 лет тюрьмы. В тундру они не вернулись, двое погибли в тундре, двое пропали без вести. Аресты подтолкнули ненцев к протесту.
Основным центром большого сбора, «сбора в круг» или по ненецки «мандалады», стал Ямальский район. В районе деятельности Южно-Ямальского Совета, по данным окружкома партии, собралось около 400, хозяйств и к ним присоединились еще около сотни чумов из Приуральского района и Малого Ямала.
В мае 1934 г. бюро окружкома ВКП (б) рассмотрело вопрос о положении в Ямальском районе и постановило предложить Ямальскому и Приуральскому райкомам возвратить владельцам конфискованных оленей и имущество личного пользования. Было запрещено проводить аресты, связанные с невыполнением заданий государства, без санкции прокурора и окрсуда. Окружком партии запретил устанавливать твердые задания жителям округа по оленям, кожсырью и различного рода перевозкам, а задания по пушнине и рыбе должны были определяться с учетом возможности их выполнения.
Секретари райкомов партии обязаны были проверить весь состав работников факторий и заменить всех «политически неграмотных, непонимающих национальной политики и задач советской торговли, проверенными коммунистами, комсомольцами и честными беспартийными». Для проведения разъяснительной работы среди населения и проверки выполнения решений окружкома и окрисполкома в Приуральский и Ямальский районы были командированы зам. председателя окрисполкома Н.Ного и член президиума окрисполкома Ануфриев.
Зажиточные оленеводы, используя свое экономическое влияние на маломощные хозяйства и родовые традиции, пытались заставить тундровое население Ямала не выполнять распоряжения советской власти, порой принуждая оленеводов угрозами и запугиванием. В июне 1934 г. присоединились к недовольным политикой властей группа из Надымского района, возглавляемая Вануйто Ябери, из Туруханского края во главе с Ядне Тэл.
Деятельность Нейтинского, Тамбейского и Теу-тейского нацсовета была фактически парализована. Пытаясь заставить ненцев примириться с властью, член нацсовета Нуми Тусида распространял невероятные слухи, что на ненцев «будет пущен аэроплан» и их всех отправят в другие края. Над представителем Тамбейского Совета Пивичи Окотэтто и Нуми Тусида был устроен «народный суд» за отказ поддержать ман-даладу и послушное исполнение указаний окружных и районных властей.
Около 500 хозяйств откочевали подальше от Советов и отказались выполнять требования советской власти, часть оленеводов вынуждена была сделать это под угрозой применения силы. Зажиточные оленеводы рассылали своих представителей по чумам бедняков, призывая их держаться вместе, раздавали бедноте продукты, срывали собрания, проводимые национальными Советами.
23 июля 1934 г. на собрание Южно-Ямальского Совета приехал бедняк Салиндер Япсута и передал требования ненцев. Такие же требования прозвучали и на собрании Тамбейского Совета 19 сентября 1934г., на котором присутствовало 65 человек.
От имени ненцев Ямала Ныда Вануйто изложил причины недовольства и их требования: «Когда покупали оленей, то выплачивали деньгами половину их ценности, а на другую давали ненужные нам облигации. Затем начались среди нас аресты. Прошлый год арестованных увезли 6 человек, мы и сейчас не знаем за что, которых вы называете кулаками, за что увезли не знаем. Затем начались твердые задания, из-за которых у нас увозилось все, вплоть до сшитых кисов, неплюйных ягушек, ножей с ножнами из мамонтовой кости и т.д. В этом году русские взяли еще 4 человека и увезли, но так как мы считаем этот увоз неправильным, то мы их отобрали».
Ситуацию на Ямале осложняли самые разные слухи о том, что будут многочисленные аресты, что всех переселят с Ямала. Усугубила положение и начавшаяся конфискация винтовок у оленеводов. Вот тогда, как было заявлено на собрании, ненцы решили объединиться в группу, при этом участники мандалады не скрывались и открыто заявляли об этом. Требования группы были следующие. «Все, что вы у нас забрали, верните, арестованных всех верните назад, если кого арестуете, все равно отберем. Шаманы и кулаки должны вами считаться, как и мы их считаем, равноправными». «Русского суда нам не надо. Мы сами будем судить». «Нормирование продуктами отменить, ввести свободную торговлю».
Не хотели признавать ненцы и вновь созданные Советы, считали, что они не защищают их интересы: «Выбранных в совет мы не хотим признавать, так как они нас не защищают, а исполняют только то, что им говорят русские. ... Если эти выбранные от нас не уйдут, то мы отберем их оленей, также будем отбирать оленей у всех тех, которые не будут с нами».
На собрании ненцы заявили, чтобы их оставили в покое, и если их не трогать, то они сами нападать не будут. В ответ на эти выступления на собрании член президиума Тамбейского Совета Ермаш Яунгад заявил: «Вы сгруппировались, выставили свои требования Советской власти. Но советская власть все равно их не исполнит, так как эти требования идут против советских законов. Вас много, а советских людей еще больше. Пройдет пять лет и если вы все же остановитесь в этой группировке, то съедите всех оленей, а когда их у вас останется немного, то нам все равно придется делить, так же как вы сейчас делите советские стада, и беднякам тогда будет плохо».
Подобные ответы не могли успокоить население тундры, противостояние их советской власти продолжалось. Партийные и советские руководители Ямальского района пытались по-своему объяснить причину недовольства и антисоветских настроений. Некоторые считали, что большое влияние на ненцев оказали крестьяне-спецпереселенцы, так как сами ненцы не додумались бы до таких требований. Некоторые коммунисты справедливо полагали, что причина волнений в том, что долгое время на положение ненцев не обращали достаточного внимания, имели место неправильные аресты и раскулачивание, принудительное изъятие имущества, плохая разъяснительная работа и отсутствие подготовленных национальных кадров.
Сущность происходящих событий с точки зрения местных руководителей, опирающихся на директивы центра о социалистических преобразованиях на Севере, выразил на заседании Тамбейского Совета член ВКП (б) Свердлов: «Причина - это борьба, последняя попытка разгромленного кулачества, доживающего последние дни, дать бой наступающему социализму. Необходимо сейчас бросить все силы на широкую разъяснительную кампанию и, не поступаясь ни одним своим положением, проводя единую сталинскую политику, уничтожая кулачество, перевести бедноту и середнячество на советские рельсы».
Анализ документов, связанных с мандаладой-34, показывает, что ненцы выступали не против советской власти в целом, а против конкретных действий этой власти и ее представителей. И вызвано это было тем, что политика государства в 30-е годы была направлена во многом против традиций, обычаев, векового уклада жизни ненцев. В основе претензий к власти была попытка восстановить традиционный хозяйственный уклад и образ жизни, обеспечить оптимальные условия выживания в тундре, сохранить самоуправление.
Пойти на компромисс местные партийные и советские работники не могли, выполнение всех требований означало, как верно писал секретарь окружкома ВКП(б) Тарасов, «... отказаться от всех мероприятий, проводимых партией и правительством, и ликвидировать советскую власть в тундре». Или ликвидация советской власти или ликвидация «кулацко-шаманс-кой группировки» - иного выхода не видели.
Местные органы власти пытались изменить ситуацию, противопоставить бедноту и середняков зажиточным оленеводам, разделить их и повести за собой основную часть жителей тундры. Окружком направил в октябре 1934 г. в ямальскую тундру телеграмму уполномоченным округа: «Никаких эксцессов не допускать, физическое воздействие не применять, проводить массовую работу, твердые задания давать только кулацким хозяйствам». Выезд в тундру красных чумов, разъяснительная работа коммунистов результатов не давали.
Действия группировки продолжались весь 1934 год, в районе ее деятельности запрещалось перевозить русских, были захвачены и поделены стада нацсове-тов и Главсевморпути. 2 декабря на собрании около озера Яро-то часть членов Щучьереченского Совета под страхом избиения вернули свои депутатские удостоверения представителям райисполкома.
Положение в округе значительно осложнилось, когда в верховьях Надыма была разграблена выездная фактория и убиты уполномоченный УГРО Мурашев, милиционер Лагей, заведующий факторией Ануфриев. В убийстве участвовала бандитская группа, возглавляемая С. Сегильетовым, перешедшая на территорию округа после подавления восстания на Казыме. Длительное невыполнение ненцами требований советской власти вызывало уже серьезное беспокойство местных руководителей.
10 декабря 1934 г. состоялось внеочередное заседание бюро Ямало-Ненецкого окружкома ВК11(6), на котором присутствовали члены бюро Лебедев, Ти-рэльс, Мухин, Казеницкий. Был рассмотрен вопрос о кулацко-шаманской организации «Мандола» на фактории Яроно. Бюро постановило в связи с активизацией «Мандолы» просить областной комитет ВКП(б) разрешить операцию на изъятие главарей группы. Обстоятельная докладная записка секретаря окружкома Тарасова была отправлена в Москву и Омск (с декабря 1934 г. Ямало-ненецкий округ вошел в состав Омской области).
Таким образом, вина за срыв торговозаготови-тельной деятельности, медленное формирование органов власти, трудности коллективизации возлагалась на якобы существующую организацию «Мандала», при этом само название организации было неверным, в ненецком языке нет такого определения. На Ямале не было антисоветской организации в полном смысле этого слова, а имело место достаточное массовое народное движение за сохранение традиционного образа жизни, когда на защиту своих интересов объединялись ненцы в «мандаладу» так, как это делали их предки. Попытка ненцев противостоять социалистическим преобразованиям на Севере, как и российского крестьянства на просторах страны, была обречена на поражение. Укрепившееся тоталитарное государство завершало строительство основ социализма. Дошла очередь и до отдаленных северных окраин.
Сотрудниками НКВД были арестованы оленеводы Сэротэтто Ямне, Сэротэтто Хасово, Неркаги Вэра, Окотэтто Хативо, Худи Харючи, Худи Яседа, Худи Тагано, Салиндер Япсута. 2 сентября 1935 г. специальная коллегия областного суда приговорила их к судебному заключению на срок от 4 до 8 лет за создание на территории Ямальского и приуральского районов повстанческой организации «Мандола» и враждебной деятельности по отношению к советской власти.
Сопротивление ненцев мероприятиям советской власти было сломлено, государство было сильнее, и в дальнейшем активных форм противодействия не было. Ненцы смогли приспособиться к новому укладу колхозной жизни, хотя предпочитали по возможности сохранять традиционный быт и условия жизни. Окончательно на Ямале ликвидация «классово чуждых элементов» была завершена в ходе репрессий 1937-1938 годов.
Требования ямальских ненцев в основном совпадали с требованиями, которые выдвигали восставшие на Казыме, в Таймырском округе Восточно-Сибирского края и других районах. Ужесточение политики на Ямале совпадало с общим курсом партии на усиление чрезвычайных методов управления страной и Севером в частности. Учитывая непростую обстановку на севере страны в 1935 г. был ликвидирован Комитет Севера, а монопольное право управления Обским Севером и его природными богатствами, обеспечения северян получает Главное управление Северного морского пути. Ему передавались не только торгово-заготовительные, промысловые, геологоразведочные и другие виды работ, но и воспитание политической активности народов Севера через политотделы. Таким образом, события в ямальской тундре, как и схожие в других районах страны, были использованы как один из поводов дополнения местного административного управления через округа более мощной политическо-хозяйственной структурой с чрезвычайными полномочиями.
Пиманов А., Петрова В. Мандала-34.
//Ямальский меридиан. – 1997.-№2-3.-С.25-31;
1997.-№4.-С. 68-71; 1998. — №3. – -С. 45-49.
ОБЩЕСТВЕННЫЕ ОТНОШЕНИЯ
ОБЩЕСТВЕННЫЙ СТРОЙ В XIX — НАЧАЛЕ XX В.
Хомич Л.В.
Термин «род» в применении к ненцам Березовского уезда впервые встречается в русских ясачных книгах XVII века. Характерно, что в отношении других народностей Северо-Западной Сибири (хантов, манси, сибирских татар) этот термин не применялся. Этот же термин содержится в документах конца XVII — начала XVIII в., относящихся к Европейскому Северу (Годовые книги по Новгороду Великому и др.). Таким образом, род (нен. еркар) был той основной общественной единицей у ненцев, которую русские обнаружили при знакомстве с этой народностью» Слово еркар встречается в ненецком фольклоре. Обычным являлся вопрос незнакомому человеку: «Еркарар намгэ?» («Какого ты рода?»)
Род — группа кровных родственников, ведущих свое происхождение от реального или мифологического предка. Счет родства может вестись по мужской линии (отцовский род) и по женской (материнский род).
О существовании у ненцев родовой организации упоминается у авторов XVIII в. — И. Лепехина, П.С. Палласа, И. Георги. Более подробные сведения сообщают путешественники и исследователи XIX — начала XX в. — архимандрит Вениамин, В. Иславин, Н. Абрамов, А. Шренк, МА. Кастрен,
Б. Житков и др.
Имеются специальные работы, касающиеся общественного строя ненцев, ГД. Вербова, М.М. Броднева, Б.0. Долгих, Н.А. Свешникова, В.И. Васильева. Однако, как мы увидим из последующего изложения, еще многие вопросы, связанные с общественными отношениями у ненцев, остаются недостаточно изученными и ждут исследователей. Настоящая глава лишь подводит итоги тому, что известно в этой области.
Ко времени присоединения Сибири к Русскому государству (конец XVI — XVII в.) родовой строй у ненцев находился уже в стадии разложения, однако, многие пережитки его сохранялись вплоть до Октябрьской социалистической революции и позднее.
Ненецкий род, на основании имеющихся материалов, можно охарактеризовать следующими чертами:
1. Брак внутри рода был запрещен, т.е. род был экзогамен.
2. Счет родства велся по мужской линии: дети принадлежали к роду отца и принимали соответствующее имя. Брак у ненцев был патрилокальным, т.е. жена переходила жить к мужу.
3. Каждый род имел:
а) свое имя;
б) особую территорию (существовала родовая собственность на рыболовные, охотничьи и частично пастбищные угодья);
в) родовые жертвенные места и кладбища.
4. Существовали коллективные способы производства и распределения (коллективная охота на диких оленей, песцов, гусей и распределение добычи при этом).
5. Практиковалась взаимопомощь внутри рода. Имели место бытовые производственные объединения по совместному вылову рыбы и выпасу оленей.
6. Род имел фонд личных имен, пользоваться которым мог он один.
7. Существовал левират.
8. Старики пользовались значительным авторитетом среди сородичей.
По свидетельству А.А. Попова, у восточной группы ненцев-юра-ков сохранялись следы родовой мести. Кроме того, у ненцев имелись следы племенного и фратриального деления.
Род определял общественную, семейную и религиозную жизнь своих членов. Он был также военной единицей при столкновениях с соседними племенами и народами.
Ненецкий отцовский род, видимо, никогда не был экономической единицей. Как упоминалось, у нас не сохранилось сведений, чтобы когда-либо основное богатство ненцев — олени — принадлежали всему роду. Так же обстояло дело с другими орудиями и средствами производства. Экономической единицей, как мы увидим из последующего изложения, была семья, которая в силу экзогамии состояла из представителей разных родов.
Большое значение в хозяйственном отношении имело объединение нескольких семей, связанных по мужской линии родственными узами и кочевавших на одной территории, которое в ненецком языке обозначается словом нрсы (в зап. говорах — эсы) — стойбище. В имевших у ненцев место коллективных способах производства и распределения (коллективная охота на диких оленей, песцов, гусей, объединения по совместному выпасу оленей и вылову рыбы) принимали участие обычно члены одного стойбища.
Помимо терминов еркар и нрсы у ненцев существует еще термин, обозначающий группу людей — тэнз (тыемс). Сейчас он в отдельных районах (на полуострове Канин, в Малоземельской тун-Дре) иногда употребляется вместо русского слова «фамилия», наряду со словом еркар, которое теперь часто имеет то же значение. В прошлом, однако, эти слова обозначали, видимо, совершенно разные понятия.
Следует отметить, что в дореволюционной литературе имела место значительная путаница в терминологии. Термины «род», «ватага», «племя» употреблялись часто один вместо другого, иногда один из них противопоставлялся другому или включал его. «В брачных союзах строго соблюдался закон не жениться на девушке одного племени». «Здешние самоеды разделяются на «каменных» и «низовых» и каждые опять подразделяются на свои роды или ватаги». «Многочисленные роды — как, например, Окотэтта или Вануйта — разделяются на несколько ватаг...». А. Шренк, сообщая о делении ненцев на три племени и приводя названия родов в двух из них, говорит о запрещении мужчине жениться на женщине одного племени (а не рода!).
В чем же дело?
Можно предположить, что те группы родов, которые ряд авторов называют племенами, есть не что иное, как фратрии. Действительно, фратрии, как и роды, экзогамны.
Вопрос о племенах у ненцев весьма сложен. Как мы видели, упоминания многих авторов о племенах основано на неправильном употреблении терминов. Г.Д. Вербов на основании изучения брачных норм и других факторов пришел к выводу, что лесные ненцы составляли особое племя. «Лесные ненцы, занимая свою особую, четко ограниченную территорию, отделенную на севере от территории тундровых ненцев незаселенной зоной, говорят на особом диалекте ненецкого языка и считают себя особым племенем (Тыемс). Так они обычно рассматриваются и тундровыми ненцами, которые подчас склонны считать браки с лесными ненцами за браки с иноплеменниками».
Лесные ненцы делятся на четыре рода: Нэващата, Пяк, Вэла, Ивши.
Ниже мы увидим, что два рода из приведенных четырех соответствуют родам тундровых ненцев — эвасяда и Вэла. Однако, это не может служить препятствием к тому, чтобы считать лесных и тундровых ненцев отдельными племенами. «Племена, образовавшиеся путем разделения одного и того же первоначального племени, — читаем мы в конспекте К. Маркса книги Моргана «Древнее Общество», — имеют известное число общих родов и говорят на наречиях одного и того же языка; они имеют известное число общих родов даже спустя столетия после разделения».
Таким образом, то, что лесные и тундровые ненцы — два самостоятельных племени, не вызывает сомнения. Бросается в глаза, однако, слишком большая разница в их численности. Действительно, если лесных ненцев можно представить себе в виде племени, то трудно представить себе племя, состоящее из двух десятков тысяч человек и расселенное от Белого моря до Енисея (тундровые ненцы). Считать европейских и азиатских ненцев отдельными племенами мы не имеем достаточных оснований хотя бы потому, что они говорят на одном диалекте (отдельные говоры имеют лишь незначительные фонетические и лексические различия). Таким образом, вопрос о племенах требует дополнительного изучения. Слово тэнз, по-видимому, обозначало именно племенные объединения. В настоящее время, помимо значения «фамилия», в восточных районах оно соответствует понятию «сорт».
Что касается термина «ватага», то он был введен русскими в середине XIX в. и обозначал подразделения крупных родов, образованные царской администрацией для удобства сбора ясака.
О внутренней и внешней жизни родового общества ненцев в период его расцвета мы, к сожалению, знаем очень мало. Отдельные стороны этой жизни раскрывают нам произведения устного творчества, легенды и предания, передававшиеся из поколения в поколение стариками, а также некоторые исторические документы XVII в.
Известно, что в прошлом имели место довольно частые войны между восточными ненцами и соседними народностями — селькупами, энцами, нганасанами, эвенками, кетами. Причинами войн было стремление завладеть оленями и другим имуществом, захватить пленных (хаби), увоз женщин и т.п.
Чрезвычайно интересное описание одного из таких военных столкновений содержится в легенде о войне между группой тазов-ских ненцев, с одной стороны, и энцами и нганасанами — с другой, записанной энцем П. Болиным и любезно переданной в Институт этнографии. События, записанные в легенде, происходили 150-200 лет назад.
Глава одного из крупных ненецких родов (ёре) Ныраку, готовя нападение на соседние племена, созвал тайное совещание вождей родственных мелких родов с приглашением двух шаманов. Шаманы были призваны, чтобы воздействовать на членов рода, не желающих воевать. Мы не имеем возможности останавливаться на всех перипетиях последовавших затем военных действий и остановимся лишь на обычаях, сопровождавших ведение подобных войн.
Для объявления войны ненцы посылали к противнику оленя-самца, на левом боку которого был изображен человек, прицеливающийся из лука. Обнаружив такого оленя, противник начинал военную подготовку — мобилизацию воинов, постройку за местом военных действий деревянной изгороди (марь») для защиты мирного населения, оленей и других ценностей и т.д.
Когда наступало время сражения, вперед посылали разведчика (нрвамбада) с целью уточнить размеры наступающего войска. У ненцев, видимо, считалось залогом будущей удачи (яб) убить такого разведчика и его кровью намазать полозья нарт воинов.
В описываемом в легенде случае энецкому разведчику удалось ускользнуть, и с этим в какой-то мере связывается поражение, постигшее в дальнейшем ненцев.
Вооружение ненецких воинов состояло из железной кольчуги (саю` паны, еся паны) и луков со стрелами. Вот как описывается снаряжение в поход ненца из рода Вылка в другом произведении устного народного творчества: «Мать принесла кожаный мешок. Я зубами узел сорвал. Из мешка кольчуги вынул. Первую кольчугу на себя надел, вторую кольчугу тоже надел. Между кольчугами летнюю шкуру песца надел. Наверх — малицу. Ремнем опоясался. Мать крепкий лук принесла. Половина лука из елового сука, половина из мамонтовой кости, тетива — из крепких оленьих жил. Лук я взял, наручники (защитные пластинки от удара тетивы) надел...». Однако, видимо, кольчуги имели не все воины. При наступлении часть воинов ехала на оленьих упряжках, часть шла пешком. Место встречи двух войск энцы обозначили установкой модели чума, около которой поставили несколько стрел, остриями направленными в сторону врага, и красный флажок. Увидев этот знак, указывающий, что дальше идти нельзя, ненецкий военный начальник (саю` ерв; в данном случае тот же вождь рода Ныраку, который выступал как предводитель нескольких объединенных родов) отправил к противнику старика для ведения переговоров. Последний передал главе енисейских племен семь основных условий войны. Мы позволим привести их здесь полностью, т.к. они представляют значительный интерес:
1. С обеих сторон назначить по представителю (нрва-ибада) для ведения переговоров. Эти представители должны отличаться от других людей тем, что в их нарты должны быть запряжены по два оленя, а на хореях привязаны красные флаги. Эти представители должны быть неприкосновенны.
2. Местом военных действий назначить озеро Юручедо.
3. Сражение начать следующим утром.
4. Для определения дистанции, с которой начнется сражение, сделать по выстрелу с каждой стороны.
5. При первом наступлении количество войска должно быть равным (в описываемом случае по 50 чел.), запасных воинов — кто сколько может выставить.
6. Каждым последующим утром начинать сражение с того места, где закончили вечером. Ночью не воевать.
7. Для прекращения боя на ночной перерыв выделенные представители должны заехать с обеих сторон с флагами. В случае заключения мира народные представители заходят между войсками с двумя флагами. Мир должен заключиться только после особых переговоров об условиях его заключения.
Эти условия были приняты с некоторыми изменениями.
Впереди сходящихся войск шли сыновья военных предводителей (саю ерв` ню), которые произвели первые выстрелы из луков для определения необходимой дистанции.
Во время сражения запасные части войск находились на расстоянии 200 метров от полосы военных действий. Раненых воинов увозили на оленях домой, а убитые оставались до конца войны на месте сражения. В конце каждого дня производился подсчет потерь. Вместо убитых и раненых выставляли воинов из запасных частей. В эпизоде, о котором рассказывает легенда, ненцы оказались побежденными, и им пришлось просить о мире. Вождь послал военачальнику энцев и нганасанов свой военный лук с семью стрелами и военный кинжал.
Знаком прекращения войны являлось вывешивание позади передового отряда больших красных флагов. Народные представители должны были трижды обойти каждый вокруг своего войска, крича соответственно: «Наши войска войну проиграли (или выиграли) и оказались побежденными (победителями), война прекращается».
После прекращения сражения военачальники определили место захоронения трупов убитых. Ненцы большинство убитых увезли с собой на места своих кочевий. Однако часть воинов была похоронена на месте боя. На обеих братских могилах (ненецкой и энецко-нганасанской) поставили деревянные изображения человека (пяхад сертавы ненэць», т.е. «сделанный из дерева человек»). В руках каждого — лук со стрелами, направленными друг в друга, на правом боку — кинжал. У изображения на могиле ненецких воинов в левом боку была воткнута стрела — знак того, что они побеждены.
У братских могил были разведены костры и произнесены обоими военачальниками речи по поводу одержанной победы и понесенного поражения, а также о необходимости жить в мире и дружбе. Оставив луки, стрелы и кинжалы на могиле, побежденные вернулись в свои края.
Легенда явно осуждает зачинщиков войны, вторгшихся в чужие владения.
Согласно вышеизложенным очень интересным, однако, весьма скудным материалам, мы видим, что военная организация у ненцев, находившихся на стадии родового общества, стояла на довольно высоком уровне.
Интересные дополнительные данные может дать дальнейшее изучение фольклора ненцев и соседних с ними народов.
По материалам XVII века, на территории Европейского Севера кочевало несколько ненецких родов (точнее — родовых общин). Наиболее многочисленными из них в пределах Пустозерского ведомства (т.е. Большеземельской тундры) были Тысыня, Явтысыня, Лохей, Ванюта, Волей и Выучей. В Ижемском и Устьцилемском ведомствах (бассейн средней Печоры и Усы) постоянно кочевали роды Ванюта, Волей, Хетензи, Выучей, иногда Тысыня. Каждый род распадался на ряд семей. Так, в роде Тысыня перечисляются «Хаско и Салуйко Лопины дети, Лись Адейков сын и с детьми своими и с племянники». Несколько семей составляли основу, ядро рода. Для рода Тысыня в начале XVIII в. это Лисовы, Ендолины, Ептисовы. Одна из семей занимала господствующее положение:
Лисовы — в роде Тысыня, Ядусовы — в роде Лохей. Они отвечали за сдачу ясака, подавали от имени рода челобитные, во всех ясачных списках их имена стояли первыми.
Можно предположить, что это были семьи глав родов. По некоторым материалам, в родовую общину входили и семьи, не имевшие кровной связи с родом, именующиеся в документах «товарищи». Так, в 1704 году подал челобитную «самоядь роду Тысыня Мильцей Арвин с родники своими и с товарищи». Возможно, это обедневшие семьи, попавшие по тем или иным причинам в экономическую зависимость от членов другого рода. Материалы ненецкого фольклора дают нам подобные примеры.
Род иногда распадался на несколько частей, кочующих в разных местах. Род Выучей, например, встречается в ясачных книгах Пус-тозерска, Ижемской и Устьцилемской слободок. Каждый род пус-тозерских ненцев, кроме рода Явтысыня, имел свою часть, постоянно или случайно кочевавшую в районе Ижемской слободки.
Представляется интересным тот факт, что пустозерские ненцы (т.е. кочующие в тундровой зоне) во всех источниках выделяли себя от ненцев Ижемской и Устьцилемской слободок (т.е. кочующих в пределах лесной зоны). Согласно имеющимся материалам, не практиковались переходы даже членов одного рода из одной группы в другую. Маршруты перекочевок ненцев были более или менее постоянны. А.В. Смирнов на основании русских исторических документов XVII в. составил карту расселения и кочевания племен самояди на территории Европейского Севера. Согласно приводимым им данным, канинская самоядь жила и кочевала по всему полуострову Канин, была на острове Моржовец и в пределах Мезенского и Двинского уездов в бассейнах рек, впадающих в Мезенскую губу, Кулоя, Мезени и Пеши. Тивун-ская самоядь бытовала вдоль побережья Чешской губы до предгорий Тиманского кряжа с выходом в леса в нижнем течении рек Мезень и Пёза.
Пустозерская самоядь занимала территорию от Тиманского кряжа до реки Кары, включая бассейн среднего течения реки Печоры.
Наиболее многочисленные роды (Тысыня, Явтысыня, Лохей, Ванюта) большую часть года проводили в северо-восточной части Большеземельской тундры около рек Каратайка и Хыппудыра, откочевывая на зиму в юго-западном направлении (Колычева, 1956).
Значительная часть ненцев откочевывала за Урал в Березовский уезд. Так, в 1695 г. в Березовском уезде числилось пустозерских самоедов рода Тысыня 103 человека, рода Лохей — 44 человека, рода Хатанзеи — шесть человек и рода Валей — четыре человека. В 1712 г. в Березовском уезде отмечен 61 пустозерский самоед родов Тысыня и Лохей и 32 пустозерских самоеда без указания рода.
Имеются сведения, что самоеды рода Ванюта, которые считались пустозерскими, в большей своей части откочевывали за Урал: «А ясачная самоядь рода Ванюта... прежде сего платила... ясак в Пустозерском остроге, а ныне та самоядь... ясак платит в Носовом Березова города и кочует за Югорским Камнем». В 1695 г. среди обдорских самоедов числилось 188 плательщиков ясака из рода Ванюта (Вануйта).
В зауральских тундрах в конце XVII — начале XVIII в. обитали ненцы следующих родов: Карачейской (Харючи), Яры (Яр), Сигуней (Сюхуней), Адеры (Надер), Ану-Карачей (Нано-Харючи), Сабеи яптики (Сабы и Яптик), Югучейской (Нуучи), Вынги (Вэнонка), Айвасида (Нэвасяда), Парабы (Паравы), Пяки (Пяк), 06дорской (Саляндер), Лодокуйской (Ладукай), Ванюты (Вануйта), Луца-Ванюта, Соль-Ванюта, Пучей (Пуци).
Материалы XVIII в. (главным образом, собранные участниками Академической экспедиции) свидетельствует о том, что за первую половину XVIII в. больших изменений в расселении отдельных родов и групп ненцев не произошло. Так, И. Лепехин сообщает: «Ванойты живут на Мезени, на Печоре и в нижних местах реки Оби около Обдорска; Тысяи Илогеи (и Логеи) живут во внутренности Архангелогородской губернии; а напротив того Хырючи, которые от россиян называются Карачея, живут за горами во внутренности Сибири, в Березовском и Обдорском Тобольской губернии уездах».
В XIX в. наиболее подробные сведения о ненецких родах и их расселении содержатся в работе А. Шренка, который, помимо термина род, вводит термин «племя», перечисляя роды, которые входят в «племена» Логай и Ванойта.
Материалы по родовому делению европейских ненцев содержатся также в работах В. Иславина, Старцева и др. Они отличаются в значительной степени от приведенных выше. Так, В. Иславин выделяет в качестве племен или основных родов Тыссыи, Логей и Выучей, которые, в свою очередь, подразделяются на ряд родов и указывает несколько иную территорию их кочевания. Старцев называет роды, не упоминавшиеся в указанных источниках: Талей, Вы`лка и др., видимо, выделившиеся в более позднее время.
По материалам, относящимся к началу нашего века, количество родов у ненцев было велико — около 85-90, причем представители подавляющего большинства из них обитали на территории современного Ямало-Ненецкого округа. Г.Д. Вербов перечисляет последние, используя материалы «Проектов первоначального земельно-водного устройства Пуровского, Надымского, Тазовского, Приуральского и Ямальского районов Ямало-Ненецкого округа Омской области» (1934-35) и свои собственные:

1. Надер
2. Нэвасяда
3. Нано-Харючи
4. Насяда
5. Вануйта
6. Вода
7. Вора
8. Вы`лка
9. Вэла
10. Вэли
11. Вэнонгка
12. Евай
13. Езынгы
14. Ивши
15. Ладукай
16. Ламбай
17. Ламдо
18. Лапсуй
19. Лаптандер
20. Лар
21. Лэхэ
22. Марьик
23. Нареця
24. Ненянг
25. Неркыхы
26. Нехыця
27. Нохо
28. Нядангы
29. Нямдаси
30. Няруй
31. Няць
32. Нока Вай
33. Нокатэта
34. Пандо
35. Паравы
36. Паханседа
37. Поронгуй
38. Пуйко
39. Пуци
40. Пырерка
41. Пэдаранхасава
42. Пяк
43. Сябы
44. Саляндер
45. Сёхой
46. Сусой
47. Сэротэта
48. Сэр` пива
49. Сюхуней
50. Сядэй
51. Тадебя
52. Тайбари
53. Тер
54. Тибиця
55. Тохо
56. Тусяда
57. Тысыя
58. Тэ мя`
59. Тэсяда
60. Нууци
61. Хабде
62. Хандер
63. Харюци
64. Хороля
65. Хоратэта
66. Худя`
67. Хунгаля
68. Хунинда
69. Хэно
70. Хэтанзи
71. Ядня
72. Ямал
73. Яндо
74. Яптая
75. Яптик
76. Ябто нэ
77. Яр
78. Явнгад
79. Янта`я
80. Яхан хасава
81. Юху

В европейских тундрах в 1930-е гг. обитали представители следующих ненецких родов:

1. Ванюта
(Вануйта)
2. Вылка
З.Вэли
4. Вэнокан
5. Вэра
6. Выуци
(Нуцци)
7. Лаптандер
8. Лахэ
9. Нохо
10. Паханседа
11. Пырерка
12. Сядэй
13. Тайбари
14. Талей
15. Тысыя
16. Хардянг
17. Хэтанзи
18. Яв`тысыя

Тот факт, что в хронологически более ранних источниках упоминается меньшее число родов, объясняется, конечно, не только известной недостаточностью материалов, но, в первую очередь, непрерывно шедшим дроблением сравнительно немногочисленных основных родов по мере расселения ненцев по занимаемой ими территории. Об этом говорит в своей работе
Г.Д. Вербов: «Весьма вероятно, что большая часть родов возникла в результате дробления немногих основных родов. Об этом имеются свидетельства двоякого рода: 1. Свидетельства, сохранившиеся в преданиях. 2. Факты дробления родов, имевшие место в недалеком прошлом».
Так, Г.Д. Вербов приводит предание, согласно которому род Харюци дал начало родам Нокатэта, Сэротэта, Ядня, Лапцуй, Няруй, Тэсяда, Надер, Евай, Ябто цэ, Тусяда; род Вануйта — родам Ябтик, Яр, Пуйко, Неркыхы, Тысыя, Лэхэ, Вэнонка, Марьик, Нохо.
О дроблении крупных родов есть упоминания и у других авторов.
Сравнивая приведенные выше перечни родов азиатских и европейских ненцев, можно заметить, что часть из них являются общими (Вануйта, Вылка, Взли, Лаптандер, Лэхэ, Нохо, Паханседа, Пырерка, Сядэй, Тайбари, Тысыя, Выуци (Нууци) и Хэтанзи), некоторые встречаются только в европейских тундрах (Вэнокан, Вэра, Талей, Хардянг и Яв`тысыя) или только в азиатских (Надер, Нэвасяда, Харючи и др.).
Мы видели, что еще в XVII в. имели место перекочевки значительных групп ненцев за Урал. Представители азиатских ненцев часто приезжали в Пустозерск на ярмарку. Часть этих ненцев оставалась на новой территории (как это было с родом Вануйта, см. выше).
Представляется вероятным, однако, что большинство родов, названия которых встречаются и в европейских, и в азиатских тундрах, являются более ранними. Возможно, эти роды сложились до освоения ненцами европейских тундр. Роды же, упоминаемые только в европейских или только в азиатских тундрах, образовались в результате дробления указанных основных родов уже после окончательного освоения ныне занимаемой ненцами территории.
Следует отметить, что ряд фактов как будто свидетельствует против этого предположения. Так, Г.Д. Вербов — не без основания — считает наиболее древними два рода — Харюци и Вануйта, которые считались родоначальниками фратрий. Действительно, известия, относящиеся к XVIII—XIX вв. характеризуют род Харюци (Карачеи) как воинственный и многочисленный. Сейчас он очень невелик: по данным 1930-х гг. он состоял из 16 хозяйств. Род Вануйта и ныне многочисленен — в 1934-35 гг. на территории Ямало-Ненецкого округа было учтено 168 хозяйств этого рода. Род Вануйта имеет представителей как среди европейских ненцев, так и среди азиатских. Род Харюци не имеет своих представителей в европейских тундрах.
Возможно, что в освоении западных тундр приняли участие лишь ответвления рода Харючи.
На Европейском Севере разложение родового строя под влиянием тесных связей с русскими шло быстрее, чем за Уралом. Тем не менее, следы родовых названий сохранились на Европейском Севере и в наше время. Так, в Малоземельской тундре нами в 1949 г. были зафиксированы лица, ведущие свое происхождение из родов: Выуци (ныне Выучейские), Лаптандер, Талей (Талеевы), Тайбари, Яв`тысыя, Вы`лка, Пырерка, Нохотысыя. Кроме того, большинство бытующих у ненцев Малоземельской тундры русских фамилий — Апицыны, Ардеевы, Большаковы, Ледковы и т.д. весьма давнего происхождения. «Фамилии эти, видимо, возникли уже под русским влиянием, вероятно, в связи с обращением ненцев в православие (в первой четверти XIX в.). Принадлежность некоторых фамилии к тем или иным родам нам известна. Например, Ледковы принадлежат к роду Паханседа, Апицины — к роду Вэра, Ардеевы — к роду Вали». В настоящее время ненцы Малоземельской тундры, как правило, не осознают себя принадлежащими к каким-то определенным родам. Лица, носящие одно родовое название, считаются просто однофамильцами и браки между ними не воспринимаются как нарушение брачных норм (однако, среди небольшого числа зафиксированных браков не встретилось ни одного брака между такими однофамильцами).
Основная масса ненцев, проживающих на Канинском полуострове, носит следующие фамилии: Ардеевы, Бобриковы, Баракулевы, Ванюта, Варницыны, Канюковы, Латышевы, Ханзеровы. Эти фамилии у них бытуют уже не первое поколение, и большинство не связывает себя с перечисленными выше ненецкими родами (исключение составляют Ванюта).
В зауральских тундрах родовые названия и владение родовыми территориями сохранилось значительно дольше.
По материалам Б.М. Житкова население Ямала принадлежало к родам Пуйко, Худи, Окотэта, Сэротэта, Хороля, Вануйта, Югомпелик (Юганпелик), Тусяда, Ламдо, Яптик и некоторым другим. Территория полуострова была распределена между ними следующим образом: западное побережье занимали роды (с юга на север) — Ламдо, Худи, Сэротэта (до мыса Мора-Сале), Окатэта (до реки Тиуте-яха), Яптик (до реки Ептарма), северо-западную оконечность полуострова — род Ямал, северо-восточную — Вэнга, восточное побережье (с севера на юг) занимали роды Тусяда (до р. Тамбей), Яунгад (среднее и нижнее течение реки Вануй-яха), Ня-руй (от Собь-яха до Сеяха), Езынги, Сусой (район Каменного мыса). Центральную часть полуострова занимали роды (с севера на юг) Окатэта и Вануйта (до озер Ней-то и Ямбу-то), Хороля, Худи, Ламдо (верховья реки Морты), Вануйта (по течению реки Юрибей).
В 1936 г. работники Ямальской культбазы составили карту размещения деревянных ловушек (пастей) на песца, расположенных на территории северного Ямала. При этом выяснилось, что каждый род ставит ловушки только на своей территории и эти родовые территории лишь незначительно отличаются от помеченных Б. Житковым на его карте.
В проекте простейшего земельно-водного устройства Ямальского района (1935-37) было зарегистрировано на Ямале 42 родовых названия. Наиболее многочисленные из них — Окатэта (131 хозяйство), Вануйта (110), Сэротэта (76), Худи (96), Яптик (81), Салиндер (42), Хороля (22), Яунгад (14), Ламдо (16), Сэрпива (18), Тусяда (20). Представители некоторых родов, видимо, выходцы из других районов: Надер (Тазовская тундра), Яптонэ, Ядне (Гыданский полуостров) и тд..
Как мы видели, территорией, принадлежащей роду, считались летние пастбища. На зимний период, откочевывая к лесам, ненцы покидали свои родовые владения.
Говоря о родовых группах азиатских ненцев, следует отметить, что некоторые из них — хантыйского происхождения. Об этом есть данные у Б.М. Житкова и Г.Д. Вербова. Таких родов известно семь: Саляндер, Тибиця, Поронгуй, Неркыхы, Лар, Нядангы, Пандо. Их представители по материалам 1930-х годов встречались во всех районах Ямало-Ненецкого округа (наибольшее количество хозяйств — в Ямальском, Надымском, Тазовском районах). На хантыйское происхождение этих родов указывает ряд обстоятельств:
А) — прочно сохранившееся сознание принадлежности к хантам и уверенность в этом со стороны ненцев. «Любой из членов семи перечисленных родов на вопрос о национальной принадлежности, всегда отвечает: «хабидм» (я хант), при этом не смущаясь почти полной утраты своих национальных черт, в том числе и языка. Ненец также скажет о нем, что он «хаби» (т.е. хант)»;
Б) — наличие в таких отдаленных районах от территории расселения основной массы хантов, как побережье Гыданского залива, представителей этих родов, которые либо сами помнят хантыйский язык, либо их родители еще на нем говорили;
В) — сохранение некоторых этнографических особенностей (в религиозных обрядах, наличие у многих мужчин кос);
Г) — наличие у большинства этих родов наряду с ненецкими названиями хантыйских. Некоторые из этих названий указывают на прежнее местообитание родов. Так, род Саляндер, по-ненецки «жители мыса», по-хантыйски называется Пулнговат-ях («Полуйские люди»); по преданию, они жили прежде, а отчасти живут и теперь близ устья реки Полуй (хант. Пулынг Юхан).
В настоящее время большинство представителей указанных родов считает себя ненцами. Таким образом, видимо, завершается переход к новому этническому самосознанию. Этот процесс очень интересен и заслуживает самостоятельного исследования.
Касаясь системы землепользования у ненцев, Б.М. Житков писал: «Само собою разумеется, что распределение это и места стоянок отдельных чумов не абсолютно постоянны. Случается, что в силу тех или иных причин чум вовсе переменит место своей летней стоянки, передвинувшись даже в пределы владений чужого рода. Но, в общем, самоеды, подобно владельцам рыболовных угодий в дельте Оби и нижнеобским остякам, считают себя вотчинниками, и каждый хозяин чума укажет точно (по урочищам) границы своих пастбищ, а равно и границы владений своего рода... В черте своих владений самоед ловит рыбу в озерах, выгоняет линных гусей и считает своей неотъемлемой собственностью песцовые норы, вблизи которых ставит слопцы и капканы»..
М.М. Броднев рассказывает случай, свидетельствующий об обычае, запрещающем бить зверя на территории другого рода: « В 1936 году мы ехали по земле рода Яптик и повстречали стадо диких оленей. У возчика Осорма Окатэта была винтовка, но на наше предложение стрелять в оленей он ответил удивленным взглядом и сказал: «Здесь стрелять нельзя, это земля Яптиков, они сами убьют их».
Родовое владение угодьями не означало, что все члены рода обитали вместе. Как правило, род разобщался на группы, занимавшие определенные участки. Так, в средней части Ямальского полуострова, от верховьев Хадаты и Яхады-яха до Юрибея, кочевала одна группа рода Вануйта, а в районе протоки Юмба обитала другая группа этого же рода. Одна часть рода Окатэта владела угодьями на побережье Карского моря от Мара-Сале до Се-яхи, другая — в районе протоки Мура и Горного Хаманела; расстояние между этими угодьями составляло более 600 км.
В работе «О переходе родовой общины в соседскую у народов Крайнего Севера Западной Сибири» НА. Свешников делает вывод, что «в связи с развитием экономики у ненцев и ханты в XIX веке... родовая община сменилась соседской, представлявшей следующую (по отношению к родовой) ступень первобытно-общинной формации». У ненцев образовались кочевые соседские общины, каждая из которых «имела свой район кочевок и передвигалась по определенному маршруту, захватывая широкую территориальную полосу».
НА. Свешников приводит в качестве примера маршрута кочевок и
состав ряда групп, проводивших лето в бассейне реки Щучьей. Состав группы — ненцы, коми, ханты.
Однако формы собственности на землю были различны: «в одних местах сохранилось родовое владение, в других шел процесс разложения этой формы, в третьих сложилось общинное землепользование». Так, если на севере Ямальского полуострова родовое землепользование сохранялось до коллективизации, то на юге Ямала оно было нарушено в первом же десятилетии после установления советской власти; многие безоленные хозяйства ненцев смогли обзавестись оленями и ушли в тундру, вторгнувшись во владения других родов.
У приуральских и надымских ненцев родовое пользование угодьями было нарушено уже во второй половине XIX в. в связи с выходом на их пастбища значительного числа оленеводов-коми. Их приход вызвал перераспределение пастбищ и переход от родового пользования угодьями к территориально-общинному. При этом хозяйства, занимающие общинную территорию, были связаны между собой не только совместным владением землей, но и коллективными видами труда: совместными загонами песца, лин-ной птицы и т.п.
По иному складывалось землепользование на рыболовных угодьях. До появления рыбопромышленников эти угодья были родовыми: часть безоленных и малооленных ненцев переставала кочевать по тундре, поселялась около рек и занималась ловлей рыбы и охотой, не теряя связи с группами сородичей — оленеводов. С приходом рыбопромышленников право владения угодьями стало приносить доход — арендную плату, которая обычно распределялась между теми хозяйствами, которые жили в прибрежной зоне. Таким образом, большая часть угодий из общеродовой собственности превратилась в собственность группы сородичей. Постепенно в группе, владеющей угодьями, сокращалось число хозяйств. Так, песком Ямбура некогда владело больше десяти хозяйств, в 1914 г. он принадлежал двум семьям, а в 1917 г. — только одной. Особенно много случаев захвата рыболовных угодий богатыми хозяйствами было в Тазовской тундре. Однако, частная собственность на землю у ненцев была все же редкостью.
Уже в XVIII в. у ненцев было отмечено наличие значительного имущественного неравенства. Об этом писали И. Лепехин и В. Зуев. Очевидно, еще до прихода русских, в результате войн с соседними народами, часть ненцев приобретала большее число оленей, лучшее оружие и тд. С другой стороны, эпидемии, уносившие порой сотни оленей, делали почти нищими малооленных ненцев. Им приходилось поступать к богатым оленеводам в качестве пастухов. Приход русских чрезвычайно ускорил процесс расслоения. Появился спрос на пушнину. Продуктивно охотой мог заниматься только богатый многооленный ненец. Он мог для охоты осваивать больший район, мог приобрести лучшие орудия охоты и т.д.
Вплоть до установления советской власти, а местами и позже сохранились коллективные формы труда, вызванные к жизни родовым строем и низким уровнем производственных сил и превратившиеся в процессе разложения родового строя в скрытые формы эксплуатации. Так, часто богатые оленеводы давали беднякам оленей во временное пользование и брали за это плату рыбой или пушниной (подерпо). Иногда условием пользования оленями было их обучение.
Бедные родственники или соседи постоянно или периодами объединялись с богатыми для совместных промыслов или выпаса оленей (парма). Ненец, имевший две-три тысячи оленей, принимал к себе в парму ненцев, имевших 50-60 оленей. Сохранившийся от родового строя порядок выпаса оленей (каждый член пармы пас оленей по очереди, независимо от того, у кого сколько оленей) создавал такое положение, что богатый оленевод получал фактически бесплатную рабочую силу. Во время рыбной ловли или охоты больше продуктов доставалось хозяину, владевшему орудиями промысла. В отдельных районах, однако, сохранился вплоть до коллективизации оставшийся от прошлого обычай, по которому улов рыбы или мясо добытого зверя распределялись по потребности, в зависимости от количества членов семьи, а не от каких-нибудь других факторов.
Пережитком обычая взаимопомощи было проживание безоленных ненцев в чумах богатых сородичей. Если при родовом строе этот обычай часто был обременительным для того, кто принимал в свое хозяйство сирот или целую обедневшую семью, то в период далеко зашедшего разложения первобытно-общинных отношений он стал одной из основных форм эксплуатации. Бедные родственники становились, по существу, батраками, работавшими только за питание и кое-какую одежду. Положение безоленных ненцев, находившихся в зависимости у богатых оленеводов, ухудшалось еще тем, что переход к другому хозяину в условиях тундры был затруднен большими расстояниями между чумами.
Можно отметить еще одну форму эксплуатации, когда богатые оленеводы обменивали продукты оленеводства на продукты охоты и рыболовства, которые им поставляли малооленные ненцы. Часто это был неравный обмен.
Хомич Л.В. Ненцы. Очерки традиционной культуры.
– С.-Петербург: «Русский двор», 1995, с. 156-170.
ВЛАСТЬ И ЛИДЕРСТВО
Головнев А.В., Зайцев Г.С., Прибыльский Ю.П.
Глава, хозяин, начальник обозначается ненецким словом «ерв». Оно происходит от того же корня, что и «еркар» (род). Первоначальный смысл корня «ер» - «середина», «центр». Буквально «ерв» означает «находящийся в центре», «живущий в центральном чуме (на стойбище)».
Главой стойбища (нысы`` ерв, нысы`` ервота) был, как правило, старший по возрасту или наиболее состоятельный оленевод. Ему принадлежало право определять очередность участия пастухов в окарауливании стада, выбирать места и сроки каслания, решать все спорные вопросы, касающиеся интересов стойбищного коллектива. Иногда глава стойбища назывался «серм`пэртя» («дела ведущий»).
При создании временных охотничьих групп из числа опытных промысловиков избирался «нерм`пэртя» («вперед идущий»). Это звание не сулило ни почестей, ни особых выгод. При неудачном ходе дел (например, суматохе на облавной охоте «талараве») «нерм`пэртя» немедленно переизбирался. О наследственной передаче знаний «серм`пэртя» и «нерм`пэртя» не могло быть и речи: лидерство основывалось исключительно на личном авторитете, умелом руководстве и участии в конкретных делах.
Среди ненцев вообще не существовало каких-либо сословных различий. Пожалуй, единственное, что могло наследоваться - звание «тэта» («владеющий оленями», «богатый»). Уровень состоятельности чаще всего и определял социальный ранг человека. Звание родового старшины могло перейти от отца к сыну только в том случае, если и отец зарекомендовал себя с лучшей стороны, и сын признавался достойным нести ответственность за своих сородичей. К примеру, в начале 20 века старшиной рода Сэродэта был Хамби, но его постигло несчастье - от внезапного падежа оленей он обеднел. Сородичи сочли это дурным знаком, и после смерти Хамби должность старшины была передана не его сыну, а другому представителю рода - Еремзи Сэродэта.
Родовым старшиной становился один из «серм`пэртя». Он считался «вотчинником» Определенной территории, был состоятельным оленеводом. Но главной его административной задачей был сбор ясака, с сородичей: иногда ему приходилось брать на себя уплату податей кого-либо из них. Не случайно родовой старшина назывался по-ненецки «нарка мирм пэртя» (платящий большой ясак). Старшины избирались или переизбирались ежегодно в присутствии «лучших людей» и с ведома обдорской администрации.
В 60-е годы XVIII в. существовали должности «главного самоядина» Каменной и Низовой сторон. Таковым на Каменной стороне был Гитпад Хамин, на Низовой - Казан Садин. Однако позднее «верховная» власть была передана князьям из хантыйского рода Ганшиным. Ненцы неоднократно прямо или косвенно выражали недоверие ханту Тайшину, намерение иметь своих собственных главных старшин в Обдорске. В начале XIX в. таким общененецким старшиной был избран Пайгол Нырмин из рода Кара-чеи. Однако он оказался слишком строптивым с точки зрения русских чиновников - отказался сам принять крещение и допустить христианизацию среди ненцев, не пожелал содействовать экспедиции штурмана Иванова по обследованию земель Ямала, хладнокровно отнесся к подносимым «высоким» дарам (жалованному бархатному кафтану). Не удивительно, что русским властям удобнее было иметь дело с покладистым хантыйским князем, и вскоре должность ненецкого «главного старшины» в Обдорске была ликвидирована.
В ответ среди ненцев началось движение, возглавленное Вавлё Пиеттомином из рода Ненянг (одной из ватаг рода Карачеи Низовой стороны). Первоначально Вавлё и его единомышленник Магири Вайтин собрали отряд числом около 10 человек, отнимали оленей у зажиточных хозяев и раздавали беднякам. После ареста и суда в январе 1839 г. они были высланы в хантыйскую Пирчинскую волость, но в действительности жили в работниках у Сургутского мещанина Силина. В августе того же года они совершили побег и вновь оказались в обдорской тундре.
Вавлё объявил сородичам, что губернская власть освободила его и назначила главным старшиной ненцев. В течение 1840 г. Вавлё сменил несколько неугодных ему ватажных старшин, собрал вокруг себя 400 чумов и отправился в поход на Обдорск с целью сместить князя Тайшина. Всполошившаяся обдорская администрация отправила мещанина Николая Нечаевского проведать планы Вавлё и заманить его в Обдорск. Вавлё принял «парламентера» радушно, поскольку тот был его давним приятелем и торговым партнером. Нечаевский подогревал ненависть Вавлё к Тайшину и всячески торопил повстанцев, двигаясь с ними к Обдорску.
Приблизившись к «городу», Вавлё отправил Сали Яптика за князем. Тот прибыл в лагерь мятежников с 13 старшинами. В знак покорности Тайшин целовал Вавлё руку, молил о прощении и обещал уступить княжение союзнику Вавлё - Яптику Мурзину. Однако, по его словам, для окончательного решения необходимо было присутствие остальных старшин. Вавлё был приглашен в гости к Тайшину.
Из осторожности в Обдорск были посланы разведчики. Но они не заметили ничего тревожного. 14 января Вавлё в сопровождении 40 сподвижников въехал в Обдорск. Встреча с Тай-шиным была назначена близ казенных магазинов с мукой у пристани. Сюда по указанию Вавлё явился Тайшин, заверил мяиеж-ного вождя в своей готовности покинуть княжескую «должность» и звал Вавлё к себе в гости на встречу со старшинами.
Половину своих воинов Вавлё оставил на улице стеречь нарты с оружием. Остальные, вооруженные лишь ножами, направились к дому князя. Пока Вавлё вел переговоры со старшинами и князем, дом был окружен казаками и вооруженными жителями Обдорска. Исправник Скорняков, войдя в дом, схватил Вавлё за руку и пытался вывести его на улицу. В доме и на улице завязалась схватка. В конце концов, Вавлё был связан и закован в кандалы.
Исправник Скорняков и мещанин Нечаевский были награждены. Получил медаль «За усердие» и князь Иван Тайшин. Вавле приговорили к каторге и сослали в Восточную Сибирь. Но повстанческое движение продолжалось. Лишь в 1856 г. последний ненецкий отряд во главе с Пани Тохо» (Ходиным) был разгромлен, мятежники захвачены в плен и заключены в острог.
И до и после восстания Вавлё Пиеттомина ненцы неоднократно выражали недовольство правительственной политикой, особенно христианизацией (в XVIII в.) и советизацией (в XX в.). В этих выступлениях проявлялось свободолюбие кочевников тундры, воскрешались традиции старых времен, когда ненцы вели войны под началом легендарных военных предводителей «саю``ерв». Среди вождей во все времена оказывались «тадебя» (шаманы), хотя в мирное время их высокий авторитет основывался не на боевой доблести, а на обширных знаниях, искусстве чудодейства и прозорливости.
Головнев А.В., Зайцев Г.С., Прибыльский Ю.П.
История Ямала.- Тобольск: Яр-Сале, 1994, с. 60-63.
РОДОВАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ
Головнев А.В., Зайцев Г.С., Прибыльский Ю.П.
По-ненецки род называется «еркар». С вопроса «еркарар нгамгэ?» (какого ты рода?) начиналось знакомство людей в тундре. Принадлежность к роду - важнейшая характеристика человека, определявшая как его собственное поведение, так и отношение к нему окружающих. Не случайно в ненецких сказаниях герои носят не личные имена, а родовые названия: например, «Харю-ци-вэсако» (старик рода Харючи), «Нюдя Яптик» (Младший рода Яптик), «Си`ив Сусой (Семеро из рода Сусой). И дело не столько в том, что «настоящие» имена не принято было произносить вслух, сколько в том, что «безродный» просто не считался человеком. При этом ненцам вовсе не свойственно коллективно-стадное поведение, напротив, в конкретных поступках каждый человек полагался прежде всего на собственные силы, а в фольклоре вообще культивируется образ героя-одиночки. В чем же причины столь высокой значимости рода?
Пользуясь философскими понятиями, можно сказать, что род - это определение человека во времени и пространстве. Во временном отношении родовая принадлежность связывает людей с их предками и потомками, устанавливает преемственность поколений. В пространственном смысле родовые узы объединяют всех ныне живущих сородичей, где бы они ни находились, какие бы земли ни занимали. То есть в первом случае человек оказывается причастным к истории своего народа, во втором - к родной земле. Без понятия «род» невозможно представить, как отдельные люди образуют народ. Иначе говоря, народ - это совокупность взаимосвязанных родов. К сожалению, тот, кто привык рассуждать о «разложении родового строя», не вполнеосознает это обстоятельство. В действительности с развитием культуры род не исчезает, он просто изменяет свои очертания.
Принадлежность к «еркар» определяется по отцовской (мужской) линии. Ненецкий род экзогамен - внутри его запрещены браки. В прежние времена каждый род владел определенной территорией, в пределах которой находились святилища и кладбища (в наши дни именно по священным местам - родовым «хэ-бидя-я» - можно проследить картину старых родовых земель). Благодаря непрерывному кочеванию, численному росту или сокращению ненецкие роды разделялись на части, приобретали новые названия, меняли родовые территории.
Количество родов сибирских ненцев в течение последних столетий заметно возросло: в XVII в. их было 19, в конце XIX - более 40. В целом известно около 90 ненецких родов и родовых групп, большая часть которых (около 80) проживает в Сибири.
Появление нового «еркара» было, как правило, следствием обособления части прежнего рода на новой территории. Его название происходило обычно от имени (прозвища) родоначальника или старшины. У ненцев есть немало коротких преданий о возникновении родовых имен.
К примеру, родоначальник еркара Нарэцу (Весенний) получил это прозвище оттого, что покинул стойбище своих братьев весенней ночью. В свою очередь его братья - Хунинда (Дремлющий) и Тусяда (Не имеющий огня) также стали основателями одноименных родов. Предок еркара Нгано`-Харюци (Анагуричи) принадлежал одной из ветвей рода Харюци; по одной версии он был обделен оленями (которых увел его брат Нокдэта («Многооленный») и вынужден передвигаться в лодке («нгано»), по другой - в лодке он спасся от наводнения. Родоначальник Езангы (Оказавшийся в силке) был пойман в ловушку родственниками любимой им девушки. Еркар Тэмя пошел от человека, жившего в «берестяном чуме». Родоначальник Вэнга (Собачье ухо) отличался тонким слухом. Паравы носил старую («прелую») одежду, Сэродэта владел стадом «белых оленей», Явонгад (Морской охотник) был заядлым зверобоем.
Яптик означает «прочный, крепкий как кость (или металл)», Ванойта - «имеющий корень», Ябтонгэ - «гусиная нога», Ломдо – «низкий», Хорэля - «одетый в домашнюю одежду», Хордэта – «богатый хорами», Лабтандер - «житель равнины», Нохо - «песец», Тэседа - «безоленный», Худя` - «грудная птичья кость» (использовавшаяся как ложка), Ядне - «идущий пешком», Яндо -»короткошерстая собака-оленегонка», Ламбэй - «передний ветвистый рог», Сусой - «истощенный, растратившийся» или «имеющий общие (родовые) черты», Няруй - «стрела с раздвоенным железным наконечником», Няць - «слезящийся (больной трахомой) глаз», Пырерка - «щучий», Тадибе - «шаманящий» или «воспринимающий», Тер - «крик», Тайбари - «чернолобый (олень)», Хэтанзи - «паук с длинными ногами», Хунгаля - «передняя лапа» и т.д.
Некоторые роды делятся на ветви. Например, еркар Ванойта состоит из подразделений: Ненэй (Настоящие), Нойноба (Суконная рукавица), Махако (Заикающиеся), Неро Вано (Ивняковый), Ябто``я (Тонкий), Мыд Вано (Печень), Сабы (Плачущий), Сэр пива (Белые кисы). Подобными подразделениями рода Карачеи (Харючи) были в XIX веке еркары Нгокдэта, Сэродэта, Хорэля, Худя`, Тусяда, Ямал и другие.
Ненецкие роды образуют две большие группы - «тэнз». По именам наиболее многочисленных родов одна группа может быть названа «Харючи», другая - «Ванойта». Внутри этих групп, как и в рамках отдельных родов, браки запрещены, то есть члены одной группы считаются состоящими во взаимном родстве и могут брать жен только из противоположной группы. В научной литературе такие объединения родственных родов принято называть фратриями (букв. «братство»). Во фратрию Харючи входят в основном так называемые «нэней ненэця``» - «настоящие ненцы» (исключением является род Лар, происходящий из хантов). Фратрию Ванойта, кроме «ненэй ненэця``», составляют выходцы из среды хантов, энцев, европейских ненцев.
Благодаря столь обширной системе родства каждый человек оказывается связан непосредственными или формальными узами со всей тундрой: по линии отцовского родства - с одной половиной сообщества коренных жителей, по линии матери - с другой. Эта социальная система обеспечивает целостность и взаимодействие территориальных групп ненцев - ямальской, гыданской, енисейской, - и в, конечном, счете всего народа.
Головнев А.В., Зайцев Г.С., Прибыльский Ю.П.
История Ямала.- Тобольск: Яр-Сале, 1994, с. 57-60.
ИЗ ПЛЕМЕНИ КЕДРА.
ПРОБЛЕМА РОДА У ХАНТОВ И МАНСИ
Анализ обско-угорских имен и фамилий на протяжении XVI-XIX вв. свидетельствует об их постоянном изменении, в том числе и в написании (под влиянием искажений их писцами). При этом проявляются две тенденции: с одной стороны, исчезновение ряда фамилий (вымирание их представителей во время эпидемий, из-за отсутствия потомства), с другой — возникновение новых прозвищ и фамилий из имен и прозвищ. Очевидно, те отчества, которые попали в метрические записи при крещении, и легли в основу позднейших фамилий. Они возникли лишь после прихода русских в Сибирь и в результате административно-фискальной и христианизаторской политики царского правительства. Фамилия была чужда обско-угорскому обществу, отсюда — ее неустойчивость и нестойкость.
В быту ханты и манси фамилии раньше не употребляли. Они пользовались другими самоназваниями, о которых мы будем говорить ниже.
Отсутствие родовых делений в об-ско-угорском обществе и перечней обско-угорских родов в документах некоторые исследователи оценивали как свидетельство распада родовых отношений у хантов и манси ко времени прихода в Сибирь русских (XVI в.), в результате которого родовые деления и названия исчезли и забылись.
Одно из наиболее ранних высказываний принадлежит Н. Витсену, писавшему со слов очевидца, что у хантов женятся, несмотря на кровное родство. Это замечание, по всей вероятности, неверно, так как не согласуется ни с одним из последующих браков какмежду едиными братьями и сестрами, так между двоюродными от разных отцов. Возможно, информатор Н. Витсе-на не совсем точно понял своих собеседников, и в данном случае речь шла о браках на двух сестрах двух братьев или отца и сына. В.Ф. Зуев так пишет об этом: «За грех почитается взять себе в жены девушку из того же роду, коего фамилию сам прозывается, которая по мужикам у них счисляется».
Примечательно, на наш взгляд, и то, что у хантов и манси в XIX в. не было четкого термина «род».
Признаком рода является также родовое имя, восходящее к имени предка. В.Н. Чернецов отметил три категории родовых имен:
имя тотемного животного или птицы (древнейшая категория);
имя предка — богатыря;
прозвище, вытеснившее родовое название.
Исходя из материалов В.Н. Чернецова, А.Ф. Анисимов намечает четыре этапа развития родовых названий:
наиболее древний — по имени животного — предка с матриархальным характером;
по имени предка — богатыря;
сосуществование обеих категорий;
новые родовые названия по имени предков-богатырей патриархального характера.
В. Штейниц тоже выделяет три типа родовых имен, но иного характера:
географического происхождения, чаще всего связанных с названиями рек;
связанные с происхождением от других народов;
священные имена духов — предков, нередко в облике животных.
Известны фамилии и селения хантов и манси, где еще до недавних пор существовали запреты убивать, есть или чистить некоторые виды животных, птиц, рыб, но остальных признаков их сочетания, культа — не сохранилось. Например, в селении Аньяпауль на северной Сосьве нельзя было убивать чайку, на Сыне — медведя, волка, лося, горностая, соболя, гагару, некоторые породы уток, щуку, налима, на Куновате — горностая, соболя, гагару, лягушку, ящерицу. Часть этих запретов распространялась на все население поселка, часть — на отдельные фамилии, а некоторые — только на женщин.
Многие группы хантов и манси в XVIII-XIX вв. почитали антропоморфных духов, предков и покровителей групп. Чаще всего это либо жители одного селения или местности — обычно бассейна реки, либо представители фамилии, или, что встречается довольно часто, генеалогической группы, почитающей того или иного богатыря или духа. О совместном родовом культе писали М.А. Кастрен, В.Н. Чернецов, В. Штейниц. Около главного селения рода, указывали они, находилось священное место, где по преданию жил родовой дух — родоначальник рода, о нем поется в старинных религиозных песнях (он воюет, затем поселяется на священном месте и принимает жертвы, покровительствуя членам группы). Не он появляется в животном или птичьем облике, этим же животным духом пользуется и как средством транспорта. Это животное нельзя убивать и есть.
М.А. Кастрен разделяет духи и божества северных хантов на три категории: родовые, или общественные, семейные и частные (лух). Изображения общественных (родовых) духов хранятся в особых юртах (священных амбарах) или в рощах, холмах, такие изображения особенно богато украшены. Он описал священную рощу около Обдорска, в ней хранились идолы — изображения духов, рядом с рощей был стан остяцкого рода, роща была их общественным святилищем.
Г. Новицкий отмечает пять категорий жертвоприношений духам и божествам: шаманские, частные, «главным кумирам», медведю и домашним божкам, но родовых культов не фиксирует.
Изучение священных жертвенных мест у хантов Сыни и Куновата, проведенное учеными в 1970 -х годах, а также опрос информаторов показали, что у северных хантов в конце прошлого века и начале нынешнего столетия около каждого селения были священные места. На них отправляли культ жители всего селения, хотя они не принадлежали к одной генеалогической группе. Был также культ духа более высокого ранга, почитаемого какой-то большой территориальной группой.
В числе почитаемых духов рода или селения были умершие и знаменитые герои, уважаемые люди, шаманы. Обычай хантов делать после смерти человека куклу — вместилище души умершего — и хранить ее определенное время в доме, связанный с культом умерших, привел к развитию у них ранней стадии культа предков. Изображения особо уважаемых лиц, шаманов по истечении определенного срока их хранения в доме не сжигались, не хоронились в могиле умершего и не выбрасывались в лесу, а хранились вместе с куклами — вместилищами душ обычных людей, с домашними святынями и изображениями домашних духов зоо- или антропоморфного облика в переднем священном углу дома. Самосознание, с почитаемым предком был связан со знаком рода — пос. До прихода русских этот знак ставился, по всей видимости, только охотниками на местах угодий, на домах, личных вещах, изображался в виде орнамента на одежде, обуви, а также в татуировке. С приходом в Сибирь русских, развитием ясачной политики царского правительства этот знак стал тамгой. Связь татуировки, орнамента, знаков на домах хорошо показана В.Н.Черне-цовым. Он также отметил, что тамги ханты ставили на нартах, оленях, лодках и некоторых других личных вещах.
Специальная работа по анализу тамг народов Сибири, в том числе и обских угров, была выполнена Ю.Б. Симченко.
Подводя итоги вышесказанному, можно сделать вывод о несинхронном развитии генеалогических групп или характерных признаков — самосознания, культа предка — родоначальника и знака, выраженного в тамге, татуировке или орнаменте. Одни группы, а вместе с ними знаки, культы и самосознания исчезли, другие дробились и давали ответвления. Кроме того, вследствие социального развития общества, отдельные группы становились как бы первенствующими среди остальных и с развитием территориальных связей передавали всей территориальной группе свой знак и культ своего предка.
Один из признаков рода — родовое кладбище. О родовых кладбищах северных хантов писали В.В. Бартенев, К.Ф. Карьялайнен. К сожалению, мы не имеем в литературе конкретных данных именно о родовых кладбищах в XIX в. Речь идет о кладбищах определенных селений. Поселковые кладбища достаточно хорошо изучены нами у северных манси и почти у всех групп хантов. Каждая фамилия имела свой ряд могил и поминальный костер на кладбище. Таким образом, в данном случае мы можем говорить не о родовых, а о кладбищах однофамильцев или жителей одного селения. Возможно, в прошлом каждая генеалогическая группа имела свое кладбище.
Признаком рода считается и родовая собственность угодья. В литературе на этот счет мы находим самые разноречивые сведения. Наиболее ранние авторы сообщают о семейном и общинном пользовании землей, причем под общиной чаще всего понимается общность жителей селения. Неизвестный автор XVIII в., описывая северных хантов, указывает: «Не токмо волость, но и каждое селение свое известное место или дистанцию имеют по древнему обычаю». По данным М.А. Кастрена, у северных хантов « каждое семейство... имеет свои особенные рыболовные и звероловные участки», которые отводит ему старшина вместе с общиною. Однако литература второй половины и конца XIX в. неожиданно пестрит сообщениями о родовых угодьях у хантов и манси.
К.Д. Носилов, описывая группу северных манси по Оби и ее притокам — Северной Сосьве и Ляпину — отметил, что на первом плане у манси была родовая собственность: « ... известный род владеет на протяжении иногда десятка верст урочищами около какой — нибудь речки и озерами, рыболовными для неводьбы местами, истоками и протоками и пр.» Особых границ у таких участков не было, но их знали все. Пользовались ими сообща и одновременно. В случае, если зверь забежал во владение чужого рода и там был убит, часть его оставалась собственнику участка, однако устраивать облавы на чужом участке категорически запрещалось. Имелись случаи переселения членов разросшихся родов на новые, незанятые никем места, и основания новых родов. «Лес считается общественным, а земля под родовыми угодьями — родовой. Родовое владение землей считается только родовым правом ловли. В случае вымирания рода земля делится между родами или отходит в общественное пользование или отдается новому роду или пришельцу для пропитания». В то же время, писал автор, часть угодий, особенно ценных для всего селения, составлявших его главный промысел для проживания (места с зсторами, озерами), находилось в общинном владении и ежегодно перераспределялось. Собственность умершего (родовая) в случае отсутствия сыновей переходит к родственникам (дочери не наследуют). Если член рода не довольствуется промыслом на родовом угодье, он изыскивает себе новое угодье, не занимаемое другим родом, и спрашивает общество о согласии на право родового владения; если общество согласится, то он основывает новый род. Когда же автор говорит о запрете ловить зверя в чужом родовом владении, он вспоминает клятву на морде медведя членов селения друг другу: «Пусть съест меня медведь или съест род мой, доколе он будет существовать, если кто из нас тронет хотя одно перо или одну шерстинку из твоих ловушек». Здесь мы уже видим, скорее, распад общинного владения и закрепления участков бывшей общинной земли за отдельными семьями.
Признаком рода являются также народное собрание и институт родового старейшины. О народных собраниях мы находим сведения лишь в фольклорных произведениях. Там же сообщается о специальных общинных домах, в которых проводились общественные празднества и собрания воинов. В мансийском фольклоре общественный дом — это «гостевой дом», или «танцевальная изба», — для проведения медвежьих плясок фратриального характера либо свадеб.
Сложнее обстоит дело с институтом народного или родового вождя, старейшины. Судя по фольклорным данным, у хантов и манси до прихода русских существовал институт военных вождей — богатырей. Они играли большую роль в организации оборонительных и военных действий с ненцами, татарами, а впоследствии и с русскими. Термин «князей», «князь» — русского происхождения и возник в России в феодальную эпоху. Русские, естественно, переносили на обских угров терминологию своих собственных социальных институтов.
С.В. Бахрушин гиперболизировал значение и роль старшин в обско-угорском обществе, считая, что у хантов и манси уже были феодальные отношения. В мирное время у хантов и манси в общественной жизни большую роль играли старики — «седовласые старцы». Они составляли ядро существовавшего, вероятно, в глубоком прошлом народного собрания. С присоединением Сибири к России в XVI-XVII вв. институт «старшин», «князцов», лучших людей», «сотников», «десятников» (а также унаследованных от времени татарского владычества «мурз», «есаулов» и пр.) и прочих должностных лиц в значительной степени был развит русской администрацией, использовавшей этих людей для управления Западной Сибирью и сбора ясака. Далеко не все эти должностные лица величались «князцами» даже в русских документах. Так, по данным архивных документов XVII в. в пяти западносибирских уездах числилось более 70 волостей. В них «князцов» перечислено 8, сотников— 1 0, десятников и пятидесятников — 1 3, «лучших людей» — 86. Эти должностные лица выделялись среди общей массы умом, характером, относительным богатством, приобретенным отчасти благодаря военной добыче, отчасти при эксплуатации соплеменников, в значительной мере — благодаря льготам и подачкам царской администрации. Часть таких лиц происходила из старинных, влиятельных благодаря своему происхождению семей (Тайшины, Артанзеевы, Алачевы), но их было немного.
В описаниях ученых говорится, что богатые князцы имеют от 100 до 1000 оленей; у богатых остяков — 3-4 жены, у «маломощных» — по одной жене. Н. Винсен описывает одного такого главу, Курсу Муганака, который объединил под своей властью жителей свыше 100 жилищ. Сам он жил в чуме, имел четырех жен, из которых две были старые, а две — молодые. Обстановка в чуме, судя по описанию, не отличалась никаким особым богатством. У приезжих он менял рыбу на табак и вино.
В.Ф. Зуев указал, что «князцы» разделялись на простых и жалованных грамотами от государей, власть их была наследственной, но те и другие мало чем отличались от простых людей, разбирали отдельные обиды и ссоры и жили своими промыслами. В случае отсутствия наследников «князя» выбирали из числа лучших и умных людей, обычно из богатых людей, которых особенно уважали за их богатство.
Интересно высказывание историка И.Е. Фишера: «Князец владел не полновластно, ибо он не народ; однако народ имел столь великое право на него, как он на народ; однако власть его в решении спорных дел была больше, чем другого.»
У князя Тайшина было наследственное звание. У него было 5 тыс. оленей и около 20 тыс. рублей.
М.А. Кастрен пишет, что: «Князь», якобы утвержденный самой царицей Екатериной, стоит во главе всех об-дорских хантов, он решает все вопросы, назначает наказания, кроме смертной казни, он улаживает споры из-за угодий и пр. Старшины подчинены ему, а над ним стоят губернское правление и земский суд. Власть «князя» наследственна, в случае несовершеннолетия наследника в опекуны ему назначаются дядя или другой родственник, назначенный общиной. В случае отсутствия у умершего «князя» наследника-сына его место наследует ближайший родственник. Ни «князь», ни старшины не имеют жалованья, а живут на добровольные подарки своих подчиненных (это нередко вело к злоупотреблениям).
Г. Попов в статье о хантыйских князьях характеризует быт обдорских и куно-ватских князей Тайшиных и
Артанзеевых в конце XIX в. Они были неграмотны, и быт их и обстановка не отличаются от принятых у простых хантов. И власть их опиралась на поддержку русской администрации и царских подачек. Так, у «князей» Алачевых было под властью 14 волостей в Березовском и Сургутском уездах, свои дворовые и ратные люди, однако жена «князца» Дмитрия Алачева умерла в Москве, и ее не на что было похоронить. Но таких, как Алачевы, были единицы. В XVIII-XIX вв. власть «князцов» была чисто номинальной, так как все дела производились инородной управой. Оленей у князцов было немного, жили они в основном за счет злоупотреблений по отношению к простым людям.
Высказывания других авторов о роли и происхождении института князцов и старейшин основаны на фольклорных материалах. К.Д. Носилов сообщает о том, что суд, назначение общественных повинностей, разбор дел находятся в ведении инороднического суда — суда «князя» или старшины при управе в присутствии «общества». «Князья», по мнению С.К. Патканова, были тесно связаны с родовой аристократией и в прошлом, возможно, избирались из среды глав родов. Их главные обязанности состояли в защите княжества от врагов, власть их ограничивалась народным собранием. Однако они выделялись богатством, силой, ловкостью, имели по несколько жен. Согласно Г. Старцеву, во главе родов стояли богатыри и шаманы, позднее, с приходом русских — сотники. Еще позднее вместо сотников были родовые старшины, собиравшие ясак и творившие суд.
Признаком рода является и кровная месть. Следы ее С.К. Патканов и В.Н. Чернецов обнаружили в фольклоре. В действительности в XVIII-XIX вв. ее уже не существовало. А.Г. Воронов сообщает об этом: «Сохраняя в различных частях своих более или менее ясные следы родового быта, остяцкое племя не сохранило спутника этого быта — родовой мести». По данным С.К. Патканова, за невыполнение обычая кровной мести следовало осуждение со стороны ближайших родственников, а не членов более широкого объединения, например, рода.
Таким образом, мы рассмотрели все признаки так называемого обского угорского рода. Можно сделать вывод, что, несмотря на некоторое сходство отдельных сторон обско-угорской социальной организации с родом, в целом для периода XVI-XIX вв. характерны большая нечеткость и аморфность обско-угорских социальных единиц в рамках селения — юрты.
Своеобразие родового строя обских угров еще раз показывает, что при общем характере развития социальных отношений у разных народов выявляются их специфика, оригинальность проявления этой универсальной линии развития. Народы Сибири еще сравнительно недавно переживали стадию первобытно-общинных отношений. У многих из них были зафиксированы пережитки родовых отношений.
Сравнение обско-угорской родовой организации с австралийской и североамериканской, сходство и различия в них позволяет сделать некоторые предположения причин своеобразия обско-угорской фратрии. Думается, здесь немалую роль играли такие факторы, как численность этнических групп, их расселение, плотность населения. Для обских угров и австралийцев характерны меньшая, по сравнению с американскими индейцами численность и меньшая плотность населения, более рассеянное расселение на большой территории, в условиях труднодоступной болотистой западносибирской тайги — и большая изолированность групп, постоянно нуждающихся в брачных партнерах определенные экзогамные правила. В североамериканских условиях при большей насыщенности людьми одной и той же по площади территории и более развитых контактах с оседлыми, не ограниченных столь сложными, как в Западной Сибири, географическими условиями, род как экзогамная единица локализовался еще и под влиянием исторических событий (развитие отношений с европейцами). Не случайно именно для североамериканских родов, фратрии и племени характерны столь развитые социальные функции: в условиях численно больших групп, расселенных на узких территориях, требуется гораздо больше регламентации, чем при расселении малых по численности общностей на огромной территории.
Это, на мой взгляд, является только гипотезой. В ее вероятности нас убеждает вся история и культура хантов и манси, специфика их развития; в их культуре, как материальной, так и духовной.
Из племени кедра. Проблема рода у хантов и манси.
По материалам книги З.П.Соколова.
// Ямальский меридиан. – 1997. — №4. – -С. 72-75.
БРАК И СЕМЬЯ
Хомич Л.В.
При вступлении в брак решающее значение вплоть до Октябрьской революции, а местами и позднее, имела принадлежность жениха и невесты к тому или иному роду.
Как уже указывалось, счет родства у ненцев велся по мужской линии, и браки были запрещены не только внутри рода, но и внутри целых групп родов.
Г.Д. Вербов приводит списки родов Ямальских, Гыданских и Тазовских ненцев, входящих в две фратрии (всего фратрий было болшье двух: некоторые факты укадывают на трехфратриальное деление).

I группа


II группа
Надер
Нано-Харюци
Вода
Вэла
Евай
Езынгы
Ладукай
Ламбай
Ламбяха
Лапсуй
Ненянг
Нехэця
Няруй
Нокатэта
Сехой
Сусой
Сэротэта
Тадебя
Тэсяда
Харючи
Хораля
Худя
Хунгаля
Ядня
Ямал
Ябтонэ
Вануйта
Вора
Вэнонка
Ламдо
Пуйко
Хандер
Ята`я
Яптик
Яр
Явнгад

Член любого рода I группы мог взять себе жену из любого рода II группы и наоборот. Браки внутри групп не допускались.
Экзогамные нормы европейских ненцев в отношении фратриальной экзогамии были разрушены к началу XX в., родовая же экзогамия сохранялась еще в 1930-е и даже в 1940-е гг..
Роды европейских ненцев были связаны взаимными браками только с
I группой зауральских ненцев, как бы входя таким образом во II фратрию.
Члены одной и той же фратрии называли друг друга нями, что значит «мой брат», или намзани пеля — «часть моей плоти». «Если спросить, например, — писал ГД. Вербов, — члена рода Нокатэта, может ли он взять себе жену из рода Сэротэта (оба эти рода входят в одну группу), то он ответит: «Янгу! Ханзер` мэнгув? Тюку намзани пеля!» — Нет! Как я возьму? Это часть моей плоти!».
Таким образом, важнейшим моментом при выборе невесты являлось определение ее родовой принадлежности, т.к. мужчина мог брать себе в жены только женщину, принадлежавшую к другому роду или даже к другой группе родов.
Если браки запрещались по отцовской линии, то, наоборот, по материнской линии допускались (разумеется, не всегда осуществлялись) браки между самыми близкими родственниками. Можно было жениться на сестре матери: «мой» отец Нркатэта (род относится к I фратрии), «моя» мать — Вануйта (род относится ко II фратрии). Родовое имя переходит по отцовской линии, поэтому «я» (мужчина) — Нркатэта. Сестра матери — Вануйта. Я могу на ней жениться; на дочери сестры отца: «мой» отец — Нркатэта; «я» (мужчина) — Нркатэта, сестра отца — Нркатэта, но муж ее Вануйта, следовательно, их дочь — Вануйта, и «я» могу на ней жениться, и т.д. Отмечено наличие перекрестного брака: двое мужчин (из разных родов) женились на сестрах или дочерях друг друга, при этом выкупа не полагалось. По существующим нормам два брата могли жениться на двух сестрах (из другого рода), пасынку разрешалось жениться на своей мачехе, а отец мог жениться на вдове умершего сына. Таковы были брачные нормы, связанные с существованием у ненцев родового строя.
Начиная с конца XVIII в. мы встречаем отдельные упоминания о многоженстве, приобретении жены путем покупки и об относительной легкости расторжения брака. «Они (т.е. ненцы) берут за себя столько жен, сколько купить могут.., — собщает Георги. — Больше таких, которые имеют по одной жене; но у некоторых есть и две, а у иньхх и три; почему многие бедняки остаются холосты или принуждены брать тех на которых никто и не глядит». И дальше: «Браки их и уничтожаются очень легко».
Аналогичные сведения мы находим у В. Иславина: «У самоедов существует многоженство; число зависит совершенно от состояния каждого, ибо приобретение жены сопряжено с довольно значительными издержками: по этой-то причине так много в настоящее время холостых самоедов». Об этом же писали А. Шренк, Б. Житков и многие другие.
Исходя из имеющихся материалов можно сделать вывод, что форма семьи у ненцев в конце XVIII, XIX и начале XX в. была переходом от парной семьи к моногамной. От парной семьи ненецкая семья сохранила легкость расторжения брачных уз. Многоженство, как уже указывалось, было привилегией богатых, т.к. приобретение жены было сопряжено со значительными затратами (уплата выкупа).
Причинами приобретения второй и следующих жен были: старость или болезнь жены, ее бесплодие и экономические причины — необходимость дополнительных рабочих рук при наличии большого хозяйства.
Вскрыть более ранние формы семьи у ненцев нам позволяют существующая система родства, элементы свадебного обряда, а также пережитки некоторых институтов.
Список родственных терминов был приведен в работе Старцева «Самоеды (ненча)», вышедшей в 1930 г. Список этот отличается неточностью и нуждается в значительньос коррективах. Некоторые материалы нам дают словари. Имеется также работа З.М. Куприяновой, специально посвященная родственной терминологии у ненцев. Анализируя материалы, собранные автором настоящей работы во время поездок к ненцам, и содержащиеся в указанной литературе, можно сделать некоторые выводы.
Ненецкие родственные термины, большинство из которых бытуют сейчас среди ненцев, представлены ниже.
ири — дед (отец отца или матери), прадед; старший брат отца или матери (у ненцев термины родства не зависят от того, кто обращается – мужчина или женщина);
хада — бабка (мать отца или матери), прабабка; старшая сестра отца или матери; в Канинской тундре — паба;
нися — отец;
небя — мать;
ня, хасава ня — брат;
нинека, чека, няка — старший брат; младший брат отца; сын старшего брата отца (если старше меня);
папа, пебя — младший брат, сын старшего брата (если моложе меня) сын младшего брата отца (если моложе меня);
ня, не ня — сестра;
нябако — старшая сестра; младшая сестра отца; дочь старшего брата отца (если старше меня);
не папа — младшая сестра; дочь старшего брата; дочь младшего брата отца (если младше меня);
ню — сын; внук; сын младшего брата или младшей сестры;
не ню — дочь; внучка; дочь младшего брата или сестры;
тидя — младший брат матери; сын старшего брата матери (если старше меня);
нея — младшая сестра матери; дочь брата матери;
мянг — сын старшей сестры; сын сестры отца;
не мянг — дочь старшей сестры; дочь сестры отца;
сюнэ — сын или дочь сестры матери.
Термины свойства (некоторые термины свойства совпадают с терминами родства):
хасава, вэсу`, вэсако (буквально: мужчина, старик) — муж;
не, пуху, пухуця (буквально: женщина, старуха) — жена.
При многоженстве: пюды — первая жена; таты — вторая и следующая жены;
ири — отец мужа; старший брат мужа; муж старшей сестры отца;
хада — мать мужа, старшая сестра мужа; жена старшего брата отца; жена старшего брата матери;
нынаб (в зап. говорах — ынаб) — отец жены; муж старшей сестры; старший брат жены;
не нынаб — мать жены; старшая сестра жены;
ий — муж дочери; муж младшей сестры;
мея — жена сына, жена младшего брата; жена младшего брата мужа;
сел — муж сестры; мужья двух сестер;
няба — жена старшего брата; жена младшего брата отца;
надо — младший брат жены; младшая сестра мужа;
нябако — жена младшего брата матери (если младше хоть одного из моих родителей); дочь старшей сестры жены (если старше меня);
мянг — сын старшего брата мужа.
Некоторые общие термины:
янэ` — член какого-либо из родов той группы, откуда мой род мог брать жен. (В словаре Н.М. Терещенко янэ` — отец зятя или невестки, что соответствует приведенному определению, но сужает его, см. переня);
ня — товарищ, брат; член одного или группы родов;
переня — родители мужа дочери или жены сына; родня.
Рассматривая приведенные термины, мы можем заметить, что если термины «отец» и «мать» являются индивидуальными (во всяком случае в настоящее время), то все остальные являются классовыми, т.е. они охватывают целые группы лиц, принадлежащих часто к разным поколениям. Так, например, словом ири обозначается мой дед (отец моего отца или матери), старший брат моего отца и отец моего мужа (если «я» женщина); термином нинека обозначается мой старший брат и младший брат моего отца, а также сын старшего брата моего отца (если он старше меня); термином папа — мой младший брат, сын моего старшего брата и сын младшего брата моего отца и т.д. Далее: мы видим, что для ненецкой терминологии родства характерно четкое разделение лиц одного поколения по возрасту. Так, моего старшего брата «я» называю нинека, тогда как младшего — папа; старшего брата отца — ири, младшего — нинека; старшую сестру отца — хада, младшую — нябако и т.д.
Два этих момента тесно между собою связаны. Действительно, в каждую группу лиц, называемых одним классовым термином, входят представители двух поколений — мой старший брат и младший брат моего отца, моя старшая сестра и младшая сестра моей матери и т.д., причем если мы расположим основные родственные термины по восходящей и нисходящей линиям, то указанные классовые термины займут промежуточное положение. Попытаемся пояснить это следующей схемой:
Такую же картину мы имеем по материнской линии: термином тидя я называю младшего брата матери и сына старшего брата матери (если он старше меня) и т.д.
Таким образом, мы можем ненецкую систему родства отнести к классификационным системам родства, которые, как считают многие ученые, свидетельствуют о существовании в прошлом брачных групп.
Рассмотрим один пример. Если «я» — мужчина, то сыновья и дочери моих младших братьев (родных и коллатеральных) называются мною так же, как и мои собственные дети, — ню (сын) и не ню (дочь), в свою очередь, дети моих младших братьев называют меня ири: так же, как своего деда. В то же время, детей моих старших братьев я называю папа, так же, как моего младшего брата, а они меня — нинека, как и своего старшего брата. (Эвенки, терминологии которых также свойственно деление по возрасту на страших и младших, своими детьми называют, помимо родных, детей старших братьев, но не младших).
Этот интересный факт перекликается с обычаем, существовавшим до недавнего времени, по которому младший брат после смерти своего старшего брата должен был жениться на вдове покойного. Об этом обычае имеются свидетельства, начиная с конца XVIII в.: «Самоедину вольно брать братнюю жену, мачеху, сноху и прочее». «Все, из другого рода происходящие, у них (т.е. ненцев) не считаются роднёю, почему в случае смерти старшего брата, младший, если ему жена его нравится или у нее есть дети, — охотно на ней женится».
В 1938 г. Г.Д. Вербов писал: «Одним из пережитков родового быта у ненцев является институт левирата. Жениться на вдове умершего брата не является, правда, обязанностью, но весьма поощряется». Таким образом, пережитки этого института существовали еще в 1930-е гг.
Отметим, что имеются некоторые следы другого древнего обычая — сорората. Так, при многоженстве часто женами одного мужчины были сестры. Кроме того, если у человека умирала жена, очень поощрялся брак его на ее сестре; при этом уплачивался калым. Последнее показывает, что этот обычай является пережитком, т.к. в условиях наличия частной собственности он не имеет смысла.
Для вскрытия ранних форм брака и семьи большое значение имеет также изучение свадебных обрядов.
Описание ненецкой свадьбы имеется во многих работах, посвященных ненцам. Наиболее раннее мы находим у Зуева. Вслед за ним свадебный обряд у различных групп ненцев описывали Белявский (у азиатских ненцев), Шренк (у европейских ненцев), Иславин (у европейских ненцев), Кушелевский (у азиатских ненцев), Куроптев (у европейских ненцев), Гейденрейх, Костиков и др. Сохранились также неопубликованные записи Г.Д. Вербова. Свадебный обряд малоземских и канинских ненцев был записан автором данной книги.
При сравнении всех этих описаний бросается в глаза единообразие обрядов у всех групп ненцев, начиная с конца XVIII в. и до начала XX в.
Попытаемся изложить основные элементы традиционного свадебного обряда у ненцев, по возможности анализируя их. Вначале коснемся кратко брачного возраста. Браки у ненцев в прошлом, как правило, заключались в возрасте 16-20 лет. Однако широко практиковались ранние браки: родители сговаривались о браке детей, когда им было еще от 3 до 6 лет, при этом дети часто жили вместе, и отношения их были предоставлены времени и их доброй воле. Житков описывал встреченную им на Ямале супружескую пару, которой вместе был 21 год (11 лет жене и 10 — мужу). Нередко поэтому ненецкая девочка становилась матерью в 12-13 лет. Ранние браки были характерны и для лесных ненцев. Если в семью была нужна работница, то мальчику сватали взрослую девушку. Обычно такие браки впоследствии приводили к конфликтам в семье, т.к. молодая женщина или начинала требовать себе «мужа» , или подвергалась преследованиям со стороны свекра, а мальчик, вырастая, брал себе молодую жену, предоставляя старой жене выбор — остаться в семье, выйти замуж, за кого она пожелает, или возвратиться к своим родным. Реже имели место случаи женитьбы взрослых и даже пожилых мужчин на молоденьких девушках. Такие браки совершались в корыстных целях: бедные родители выдавали своих дочерей, чтобы получить богатый выкуп. Подобные браки всегда заключались родителями. Если в брак вступали взрослые молодые люди, то с желанием сына отец обычно считался, мнением же девушки даже не интересовались, и согласия ее на брак не спрашивали. Бывали случаи, когда девушка проявляла свою волю и выходила замуж тайком от родителей, лишая их таким образом возможности получить за нее плату. «Несомненно, что настоящие романы случаются в тундре, — писал Б. Житков, — если бы их не бьшо, то бабы и девицы не бегали бы из богатых чумов с бедными работниками». Чаще же девушки проявляли покорность воле родителей.
При заключении браков играли роль экономические факторы и физические качества девушки (здоровье, трудоспособность и т.д.). Наличие прижитого до брака ребенка не служило препятствием для выхода девушки замуж. Вообще целомудрие девушки не очень ценилось, хотя некоторое значение этому придавалось.
Наметив себе жену с учетом экзогамных норм, молодой ненец вместе с родней выбирал свата (нэв). Сватом мог быть любой член фратрии жениха, но обычно это был человек, пользующийся уважением и умеющий вести переговоры. Сватами чаще бывали пожилые люди, но могли быть и молодые. Иногда договариваться о браке ехал сам отец жениха.
Взяв в руку посох (ядаць; позднее — крюк для подвешивания котла или палку), сват вместе с женихом (каждый на своих нартах) отправлялись к месту кочевания рода невесты. Иногда с ними ехали и другие родственники жениха (мужчины). Приезд обычно приурочивался к вечеру, когда все члены семьи бывали в сборе. Подъехав к чуму отца невесты, жених останавливал свои сани против входа в чум и оставался сидеть на них, а сват, войдя внутрь чума и остановившись у двери, сообщал о цели своего приезда. Формулой сватовства обычно являлись слова: «Недкомд нюмд сападабнув ни-нгодабнув?» («Дочку твою я застал или не застал?»). При первых же словах свата отец высылал дочь в соседний чум, а если такового поблизости не было, то невеста ложилась в стороне, и ее прикрывали одеждами. При наличии у невесты старших братьев, их присутствие при переговорах считалось обязательным.
Если отец девушки почему-либо не хотел отдавать дочь замуж за данного человека, то он на предложение свата ничего не отвечал. В случае настойчивости со стороны последнего, он часто гасил огонь и укладывался спать, давая этим понять, что разговор окончен. Иногда сваты приезжали снова.
Если жених устраивал отца девушки, то между ним и сватом начинались переговоры о размере выкупа, калыма (или не`мир` - в отношении ненцев этот термин достаточно условен, о чем ниже). Способы переговоров были различны. Наиболее распространенным являлся следующий: отец невесты делал на посохе нарезки, соответствующие размеру выкупа, а сват срезал ножом те из них, которые он считал лишними. Этот посох хранился затем у свата до момента уплаты выкупа или раскалывался пополам, причем одна половина вручалась отцу невесты. Спор о размерах калыма продолжался обычно долго: сват выходил к жениху, советуясь с ним, затем вновь возвращался в чум. И так до тех пор, пока обе стороны не приходили к соглашению.
Тогда жених входил в чум, и начиналось угощение, в котором невеста участия не принимала. После этого жених со сватом возвращались к себе.
Описанная предварительная часть свадебного обряда имела целью установить размеры выкупа за невесту. В последнее время велась дискуссия относительно существования калыма, в частности, у народов Средней Азии. Мы здесь изложим только факты, касающиеся ненцев в прошлом.
Размеры калыма бьши различны. Основу его составляли олени, остальную часть — меха, сукна и т.д. В. Иславин в середине XIX в. приводит следующие размеры калыма: «Богатые дают: по 100 и по 200 оленей. Кроме того, по 100 и по 200 песцов, по 1 и по 2 чернобурых или 10 красных лисиц; 3 сажени тонкого алого, синего или желтого сукна; 1 медный котел.
Среднего состояния: от 25 — 60 оленей; от 25 — 50 песцов; 1-2 красных лисиц; 3 сажени сукна недорогой цены; 1 медный котел.
Бедные: от 10 до 20 оленей или деньгами от 7 до 15 рублей серебр. Несколько сукна, котел, но рухляди не дается».
Деньги, которые иногда входили в состав калыма, шли на уплату ясака.
Размеры калыма в начале XX в. также колебались в зависимости от состояния жениха. У богатых — 70-150 оленей и до 70 песцов, у бедных — 30-40 оленей и 10 песцов, в отдельных районах 10-15 оленей, у лиц среднего достатка — 50 оленей и от 10 до 20 песцов.
В устье Енисея среди бедняцкого населения размер выкупа часто достигал всего пяти оленей. Основную часть оленей, как правило, составляли важенки.
По материалам ГД. Вербова, относящимся к азиатским ненцам, при калыме в 50 голов, олени по половому и возрастному составу распределялись следующим образом: важенок — 43, взрослых хоров (быков) — 4, телят-самцов — 3.
Прежде полагалось при 50 оленях еще два-три хэхэ ты (священных оленей). Клейма на них, после нанесения, мазали кровью жертвенного оленя. Этих оленей запрягали только в «чистые» нарты (мужские или священные) или держали как менаруев (менаруй – недрессированный олень-самец крупного размера, обычно старше 4-5 лет, служащий украшением стада).
Для многих ненцев уплата калыма была чрезвычайно тяжела. Отсюда невозможность жениться для многих бедняков.
Отработка за невесту, которая существовала у некоторых народов Сибири — чукчей и других, у ненцев не имела широкого распространения. Однако в некоторых редких случаях бедный ненец шел работать в дом будущего тестя.
После отъезда жениха со сватом отец невесты начинал готовить приданое (нэдинзэй, мядинзэй).
В литературе существует мнение, что приданое у ненцев полностью соответствовало калыму, и поэтому уплата калыма не являлась «покупкой» жены, а скорее меной, возмещением приданого.
В этой связи интересно высказывание Зуева: «Сколь скучно бывает зятю отдавать будущему своему тестю то, что он требовал, столь, равным образом, будет весело обирать тестя во время приданого с двойной себе прибылью, потому что тестю взятое от зятя одному завладеть неможно, но он отложа себе большую часть, прочее по всей родне разделить должен». И далее: «Жених приезжает с какой-нибудь чужою бабою по невесту; получает в то время отдар-ки от тех, кои в его калыме участие имели...». Помимо упоминания о том, что жених компенсирует расходы по уплате калыма приданым, чрезвычайно важное значение имеет замечание Зуева о необходимости разделить калым «по всей родне» и получении отдарков от тех, «кои в его калыме участие имели». Из этих слов ясно, что в конце XVIII в. еще осознавалась прочная связь членов рода. Невеста принадлежала не одному отцу, но всему роду, поэтому члены его имели право на получение части калыма. В свою очередь члены рода невесты должны были принимать участие в подготовке «отдарков» — т.е. приданого. К сожалению, Зуев не упоминает о том, принимает ли участие род жениха в уплате калыма. Надо предполагать, что да, т.к. во времена, когда родовые связи были крепки, брак носил характер соглашения не между отдельными лицами, а между двумя заинтересованными родами.
В более поздних описаниях этот момент обычно не находит отражения, что можно объяснить разложением родового строя и ослаблением родовых связей. Все же у юраков, например, «в снаряжении приданого часто помогали родственники невесты, за что они впоследствии получали оленей из калыма. Сиротам снаряжал приданое ближайший родственник — брат или дядя по отцу».
Что касается соответствия между приданым и калымом, то, судя по сообщениям, приданое, которое давалось за невестой, по своей ценности как будто соответствовало калыму. «Плата жениха, — пишет Шренк, — вознаграждается почти одинаковой ценности приданым, даваемым за невестой. Молодая жена приносит своему мужу полное хозяйство, как-то: новую палатку со всеми ее принадлежностями, а равно несколько саней, нагруженных женской одеждой, домашней утварью и всякого рода жизненными припасами; при этом олени, которые в числе 10 или 20 штук везут упомянутое приданое, остаются также в пользу молодых».
Костиков подробно разбирает этот вопрос: «При нормальном среднем калыме обычно отец невесты в числе приданого не дает за дочерью живых оленей, кроме трех быков, являющихся упряжными животными ее женских санок... Обычай требует, чтобы молодая не привела с собой оленей, а привезла как можно больше мяса. Количество санок, груженных тушами, укладываемыми по две на каждые санки, находится в прямом соответствии с размерами калыма». «При калыме в 30 оленей тесть дает сани для невесты и двое саней, груженных тушами. При калыме в 40 оленей помимо невестиных санок и санок с тушами тесть на санки жениха положит в качестве приданого постель для молодой и новую ягушку для жениха. При калыме в 50 оленей отец невесты должен дать, кроме невестиных санок, еще четверо санок, на которые положит по полторы-две оленьи туши, причем каждая туша будет прикрыта постелью (шкурой), с нее снятой. Кроме того, невеста привезет с собой в приданое половину чума. При калыме в 70 оленей санок, груженных тушами, будет шесть. При 70-100 оленях в состав приданого войдет целый чум, хотя и не новый, но и не старый. При калыме в 150 оленей, невеста явится с полным оборудованием несложного самоедского хозяйства, главную составную часть которого представляет котел, чайник и пр.».
Далее, мы имеем сведения, что расходы отца на дочь не ограничивались приданым. Зуев рассказывает, как «по прошествии не-сколька времени невеста приезжает к отцу своему в гости и живет у него сколько времени пожелает... Поживши у отца довольное время, уезжает домой и между тем получает от него новые подарки, и так сколько бы раз в году она у него не побывала, отец всегда дарить ей должен, чего ради мало от мужа и занимает, разве как только живет с ним, а пьет, ест и носит отцовское, а не мужнее».
Об этом же сообщает Костиков. Ежегодно дочь навещала своих родителей и, в зависимости от размера внесенного за нее калыма, получала в подарок сшитую за это время верхнюю одежду, передового быка для своих санок, а иногда и несколько оленей. «Приходилось встречать женщин пятидесятилетнего возраста, — читаем мы в его работе, — ежегодно посещавших родителей с целью получения освященного обычаем очередного оленя». Все это, казалось бы, подтверждает мнение о том, что калым возвращается приданым и теми подарками, которые получает впоследствии дочь от родителей. Однако тот же Костиков справедливо подчеркивает, что калым это выплата живыми самками, а в приданом невесты главной составной частью являются оленьи туши, и что калым вносится большей частью сразу и полностью, а то, что может быть названо возвратом, происходит постепенно, на протяжении долгого ряда лет. Со своей стороны отметим, что хотя приданое, как мы видели, и находилось в каком-то соответствии с калымом, но это не говорит все же о том, что оно было равно ему. Действительно, главное богатство ненцев составляют олени — они доставляют основные средства к существованию, а также являются основным средством передвижения. Отец невесты, получивший в виде калыма 30 важенок, на следующий уже год мог получить приплода до 20 голов. В то же время он отдавал в виде приданого три-четыре туши и кое-какую одежду (чум, как указывалось, давался не всегда — обычно при богатом калыме). Через год же отец отдавал дочери из двадцати оленей лишь одного!
Таким образом, можно предположить, что приобретение жены у ненцев во второй половине XVIII в. — начале XX в. носило форму выкупа ее, первоначально у рода, затем у ближайших ее родственников, и, наконец, у ее отца. Позднее указанная традиция приняла форму взаимньк подарков.
Давность этого обычая, возможно заимствованного некогда у тюркоязычных народов Южной Сибири, подтверждают материалы фольклора, где сюжет о переговорах свата и отца невесты о плате за невесту (не` мир`) достаточно часто встречается.
Выкуп за невесту выплачивался или перед свадьбой, или в тот момент, когда невесту привозили к жениху в чум. Чаще это делалось заранее, причем оленей, предназначенных в уплату, калыма не «неводили», как это обыкновенно делалось при запряжках во время перекочевок, а вылавливали каждого оленя арканом. Руководил этим обычно сват. После отбора оленей их метили клеймом отца невесты и соединяли с его стадом. По свидетельству Л. Костикова, прием оленей, идущих в уплату калыма, отмечался на изображении духа (сядэи), который хранился затем у отца невесты. Число таких сядэев соответствовало числу замужних дочерей.
В некоторых случаях калым при вступлении в брак не уплачивался. Это имело место при перекрестном браке (двое мужчин из разных родов обменивались сестрами или дочерьми), а также в том случае, если мужчина женился на вдове умершего брата (по обычаю левирата).
Вернемся к свадебному обряду. Срок свадьбы (тюня`, ям. тюва) зависел от срока уплаты калыма и наличия приданого. Иногда свадьба откладывалась на год и больше. Свадьбы обычно приурочиваются к осени.
В назначенный для свадьбы день жених вместе с родственниками, наряженными в лучшие одежды, отправлялся к чуму невесты. Впереди ехал сват, за ним жених, часто с товарищем, который выполнял за жениха в этот день всю работу и даже правил оленями. За ними следовали все родственники.
Отец невесты, между тем, изготовлял особое сооружение (под, подом пя), которое состояло из двух вколачиваемых в землю шестов с перекладиной наверху. Устанавливался подом пя по направлению к востоку от чума.
Следует отметить, что специальной свадебной одежды у ненцев не было. Жених и невеста одевались в обычную праздничную одежду, которая отличалась от повседневной, как упоминалось, лишь лучшей отделкой и качеством шкур. Непременной принадлежностью костюма невесты были накосники (танё`). По-видимому, в западных тундрах на голову невесты надевался также особый головной убор (судор`). Так, Кастрен, описывая свадьбу в с.Несь (Канинская тундра), упоминает, что только две нитки синего стекляруса на лбу отличали невесту от других девушек.
Во время экспедиции на Канинский полуостров в 1958 г. нами был собран материал относительно старинного головного убора невесты (пэяд`), представляющего собой полосу парчи, надеваемую на лоб, с завязками на затылке, от которой на лоб спускались лоскутки разноцветного сукна в два пальца толщиной. Пэяд` невеста носила только в чуме, а выходя из него — снимала.
Жених поверх малицы надевал красивую маличную рубаху (если была — суконную); через левое плечо ему повязывали шелковый платок так, что узел приходился справа под мышкой (последнее встречалось лишь к западу от Урала).
Обычно около чума невесты в день свадьбы кто-нибудь дежурил, чтобы сообщить своевременно о приезде жениха. Узнав о приближении жениха и его родственников, отец и мать невесты выезжали им навстречу и приводили к своему чуму. Здесь жених и вся его родня трижды объезжали чум невесты, после чего родня невесты, находящаяся вне чума, бросалась ловить свата, жениха и всех остальных гостей. «Поймав кого-либо из них, сразу опутывают вожжей от оленей и со всеми санями и оленями начинают привязывать мужчин к саням у сеникуя, а женщин к саням у дверей; распрягают и пускают в стадо их оленей».
В это время убивались олени, которые тут же поедались хозяевами и гостями.
Затем все шли к чуму. Жених доставал из-за пазухи лоскут красного сукна и его задача заключалась в том, чтобы просунуть
этот лоскут в чум невесты, причем женщины-родственницы невесты всеми силами старались не позволить ему сделать это. Иногда жених старался просунуть сукно через дымовое отверстие, для чего его поднимали родственники. В конце концов, сукно вталкивалось женихом в чум. Тогда начинали рвать его лентами и раздавать по ленте каждой из женщин — родственниц невесты.
Только после этого жених и его родственники получали возможность войти в чум. Этот обычай чрезвычайно интересен. И действия родственников невесты перед чумом, когда они стараются связать гостей, и борьба, которую приходится выдерживать жениху, прежде чем ему удается, «подкупив» родных невесты, войти в чум, являются, очевидно, пережитком той действительной борьбы, которая некогда происходила между родами жениха и невесты и которая сопровождала получение невесты.
В чуме начиналось угощение, причем раньше невеста не принимала участие в пиршестве, а лежала укрытая одеждами или сидела в стороне. Иногда не допускался к пиршеству и жених..
В более позднее время жених и невеста принимали участие в пиршестве, но в некоторых районах их сажали за первый стол от двери (Канинская тундра, экспедиция автора 1958 г., сведения получены от ненки Ханзеровой Ф.М.). Угощением служило мясо (сырое и вареное), суп, рыба, иногда водка и привозные продукты.
Жениху и невесте обычно давали сердце и язык оленя. На богатые свадьбы изредка приглашался ненец, хорошо исполняющий сказки и песни. Если поблизости оказывался шаман, он камлал, предсказывая количество будущих детей.
После угощения начинались сборы в чум жениха (часто это бывало уже утром следующего дня).
У входа в чум убивали оленя так, чтобы кровь его образовала лужицу перед порогом. Затем одевали невесту в дорожную одежду, и женщины выносили ее из чума на руках, перешагивая через кровавую лужицу, или выводили ее под руки. Невесту усаживали в легковые нарты (иногда клали ничком, и наглухо закрывали покрывалом (пи`), причем это делали родственники жениха.
Нарты невесты, запряженные двумя оленями, привязывались к саням жены свата или матери жениха. За ними цепочкой припрягались грузовые нарты с приданым невесты. Перед тем, как направиться к чуму жениха, несколько раз объезжали вокруг чума невесты. Шренк описывает это следующим образом: «Сани быстро начинают кружиться вокруг палатки и как женатые мужчины, так и холостые, наперерыв друг перед другом, стараются выхватить невесту из саней, что обычно не удается». Позднее этот обычай принял несколько другой характер – молодые парни старались перепрыгнуть через приезжающие нарты каравана, чтобы похвастать своей ловкостью.
Кружение вокруг чума должно было изображать некогда дальнюю и опасную дорогу, во время которой родственники невесты пытались отбить ее у увозящих ее членов другого рода.
Порядок следования участников свадебного обряда к чуму жениха был таков: впереди ехал жених (причем с ним часто ехал и правил оленями сопровождающий его в течение всего обряда родственник), за ним отец, мать и гости жениха, затем следовал сват (или отец невесты), за ним жена свата с невестой и приданым, за нею ее мать и остальные гости. При отъезде проезжали через «подом пя», что имело очистительное значение.
«Поистине, красивое зрелище представлял собой свадебный «поезд» жениха, — рассказывает очевидец такой свадьбы Л. Гейденрейх, — все гости собрались в своих лучших одеждах. Мужчины в малицах с широкими пандами, рубахи маличные самых ярких цветов, в белых расшитых пимах с цветными подвязками. Самоедки—в паницах с типичными самоедовскими узорами, унизанных разноцветными сукнами, в шапках с ленточками и кисточками, в поясах всех цветов радуги. Звенели мелкие колокольчики, пришитые к рукавам паниц, к оленьей упряжи. Сани самоедок обвиты пестрыми материями, перевязаны цветными вязками. Олени у свадебщиков — у каждого лучшая упряжка из стада: белые, пестрые, черные, как жуки, ретивые в беге. Весь поезд растянулся на 1 км и пестрой лентой врезался в белые тундровые просторы».
На полдороге свадебный поезд останавливался группой людей, которая, задерживая сани невесты, требовала выкупа. Обычно это были подговоренные отцом невесты родственники. Сват, едущий впереди и заметивший, что с анасом (анас или аргиш – олений караван из нескольких нарт), который ведет его жена, что-то случилось, направлялся к ней. Узнав о причинах остановки, он быстро поворачивал назад, догонял жениха и сообщал ему о требовании выкупа. Жениху приходилось идти на уступки и «откупаться». Обычно «выкуп» давался живым теленком. После этого шествие продолжалось в прежнем порядке. Этот эпизод опять-таки свидетельствует о некогда практиковавшемся умыкании невесты. Инсценированная засада, очевидно, является отголоском действительно имевших место инцидентов, связанных с последними попытками родных невесты отбить ее.
Тот факт, что невеста лежит в санях закутанная с головой, также подтверждает насильственный характер увоза девушки в прошлом, что подтверждается материалами ненецкого фольклора.
В чуме жениха обычно происходило почти то же, что в чуме невесты, — езда вокруг чума или возле чума по кругу, угощение внутри чума. В прошлом во время пиршества невеста иногда лежала укрытая в стороне, а жених, за недостатком места в чуме, вынужден был оставаться вне его. В более позднее время жених и невеста сидели в чуме — он на своем обычном месте, она — рядом как хозяйка чума или его половины.
Проводив гостей, жених с невестой укладывались спать.
Утром мать с дочерью иногда снова возвращались к себе. Через два-три дня жених приезжал в чум невесты и дарил тестю несколько оленей, предназначенных для запряжки в священные нарты. Обычно жених оставался ночевать у тестя, а на другой день молодые, уже как муж и жена, отправлялись в свой чум. Здесь они одаривали и отпускали свата и его жену. Отъездом свата завершался круг брачной церемонии, и жизнь вступала в обычную колею.
Существуют варианты свадебной обрядности, но они не вносят ничего нового: основные моменты те же. Л.В. Костиков в работе «Законы тундры» делает упор на религиозную сторону, всячески это подчеркивая: «С развитием религиозных воззрений брак у самоедов... приобрел характер священного обряда, сопровождающегося целым рядом жертвоприношений, носящих свои особые названия».
Однако брак и связанные с ним обряды представляются нам явлением в большей степени общественного, чем религиозного порядка.
Свадебный обряд, по-видимому, иногда сопровождался играми или танцами. А.М. Кастрен описывает игру-танец девушек во время заключительной части свадебного обряда: «В некотором расстоянии я заметил кучу девушек и пошел к ним. Они были заняты игрой особенного рода. Разделившись на две стоявшие друг против друга партии, в каждой по семи, они перебрасывали шапку. Сторона, поймавшая шапку, оборачивалась спиной к противной и, спрятав шапку, падала на снег. Тогда другие семь нападали на них и начиналась борьба за шапку; сперва боролись, валяясь на снегу, потом стоя, покуда не отыскивалась шапка».
Об играх во время свадьбы нам сообщила Ф.М. Ханзерова. После угощения в чуме невесты все выходят на улицу и начинают играть в игру, которая носит название «намдавкова». Она заключается в том, что все берутся за руки, один участвующий выходит в центр. Ему завязывают глаза, после чего в круг выходит еще один человек, которого участник с завязанными глазами должен поймать. Единичность этих сведений показывает, что игры не были необходимой составной частью свадебного обряда. Иногда свадьба сопровождалась спортивными состязаниями — гонками на оленьих упряжках, метанием аркана, прыжками через нарты.
Необходимо оговориться, что, так как свадьба требовала значительных расходов, в XIX в. она уже не всегда сопровождалась описываемым ритуалом. Бедные ненцы отмечали вступление в брак лишь незначительным угощением, хотя отдельные элементы обряда при этом стремились выполнять. «Теперь уже богатых свадеб нет, потому что по всей тундре не сыщешь богатого самоеда», — писал В.И. Неми-рович-Данченко.
Введение христианства не внесло изменений в отправление свадебного обряда.
Крещеные ненцы совершали обряд по своим обычаям, венчались же (далеко не все) тогда, когда прикочевывали к селениям, в которых были церкви. Судя по сообщениям, священникам часто случалось сначала крестить детей, а потом венчать родителей. Если венчание совершалось не одновременно со свадьбой, то оно не сопровождалось никакими обрядами и даже угощением. То обстоятельство, что христианский свадебный обряд исключал возможность расторжения брака, заставляло ненцев избегать венчания.
О сравнительной легкости разрыва брачных уз мы уже говорили. Причинами могли быть бездетность жены (бесплодие в супружестве ненцы, как и многие другие народы, приписывали исключительно женщинам) или другие ее недостатки, плохое отношение со стороны мужа и т.д. При разводе жена возвращалась к родителям или, если таковых не было, к родственникам. Если разрыв происходил по вине жены (например, она уходила от мужа к другому), то приданое ее обычно оставалось у мужа. Более того, муж мог потребовать от ее родителей возвращения калыма. Если виноват был муж, то калым ему не возвращался, однако, часто и приданое жены оставалось у него. Фактически по обычному праву мужчина мог в любое время разойтись с женой, выдворив ее с детьми из чума и не неся никаких обязательств по отношению к ней и детям ( По другим сведениям при разводе супругов дети мужского пола поступали к матери, а дети женского пола к отцу). Таким образом, неписаный закон был на стороне мужчины.
Подведем некоторые итоги.
Существовавшая у ненцев в XVIII—XIX вв. форма брака являлась результатом длительного развития семейно-брачных отношений. Ее возникновение связано с разложением родового строя и появлением частной собственности. Приобретение жены осуществлялось путем выкупа ее у родителей. Сохранившаяся от парной семьи легкость расторжения брачных уз в XIX в. уже заменилась нормами, характерными для моногамии, и ущемляющими права женщины при разрыве брачных отношений. Однако, еще в начале XX в. сохранялись пережитки родового строя. Одним из важнейших была экзогамия.
Анализ системы родства и свадебного обряда позволяет обнаружить, что ненецкая семья прошла в своем развитии ряд стадий. Так, отдельные элементы ненецкой системы родства свидетельствуют о существовании у ненцев в отдаленном прошлом каких-то иных брачных норм, о чем свидетельствует и практиковавшийся еще в начале XX в. левират.
Свадебный обряд содержит пережитки обычая добывания жены путем умыкания, а также некогда существовавших прочных родовых связей.
Система имущественных отношений у ненцев была следующей.
Существовал обычай — на каждого вновь родившегося ребенка выделять из стада одного или несколько оленей (обычно самок), которые в дальнейшем с приплодом считались принадлежащими ему. Наследство (олени, ловушки, орудия рыбной ловли, чум, нарты и т.д.) передавалось по мужской линии.
Ненцы обычно жили небольшими семьями (мяд` тер, дословно «наполнение чума»). Сколько-нибудь состоятельный отец после женитьбы сына тотчас старался отделить его в особый чум. Чаще отделившиеся жили своим хозяйством, иногда же продолжали составлять общую с родителями семью, ведя общее хозяйство и питаясь вместе.
Пока глава семьи был жив, он распоряжался всем имуществом; однако не отделенные сыновья имели иногда свою собственность (охотничье снаряжение и т.д.). После смерти отца имущество переходило к сыновьям. Дочерям отец выделял очень немного, по своему усмотрению. Старшие сыновья, отделившиеся еще при жизни отца, никакого наследства не получали. Оно доставалось младшему сыну, жившему с отцом в одном чуме.
Собственностью замужней женщины считались те олени, которые были ей даны в приданом или были подарены ей отцом уже после замужества, а также лично принадлежавшая ей одежда. У богатых ненцев жена могла иногда продать шкуры, обувь или камысы и взять деньги себе.
Если женщина умирала вскоре после замужества и от нее не оставалось детей, приданое возвращалось ее отцу или родне, выдававшим ее замуж, а выкуп, данный за невесту, шел обратно. Если же от покойной оставались дети, то приданое оставалось у мужа, обязанного воспитать детей.
Вообще о судьбе приданого, оставшегося после смерти женщины, можно говорить только в том случае, если ее отец был богат и дал за нее чум, несколько нарт и т.д. После смерти бедной ненки ничего из лично принадлежащего ей имущества не оставалось, т.к., согласно обычаю, в могилу ее должны были положить не только вещи, необходимые ей на том свете, — одежду, обувь, утварь, которой она пользовалась при жизни (чашки, котел для варки пищи, скребки для выделки шкур, швейные принадлежности и т.д.), — но часто и всю одежду, сшитую ее руками. Кроме того, на могиле умерщвляли от трех до пяти оленей, которые в потустороннем мире должны были быть первыми упряжными животными покойной.
Положения вдов мы уже кратко касались в связи с существовавшим обычаем левирата, согласно которому вдова вместе с детьми переходила к младшему брату умершего мужа. Способ «наследования» вдовы подтверждает древность этого обычая, т.к. наследство, которое является результатом появления частной собственности, переходит, как известно, от отца к сыну, а не от брата к брату. Если у умершего мужа не было братьев, то вдова переходила к другим родственникам со стороны мужа. Овдовевшая ненка, впрочем, могла отказаться от претендентов на ее руку и продолжать вести хозяйство мужа, если среди сирот имелся сын, хотя бы десятилетнего возраста.
Если вдова выходила замуж не за близкого родственника мужа, то это тоже не считалось предосудительным.
Жизнь ненецкой семьи находилась в тесной связи с основным занятием ненцев — оленеводством. Оленеводство требовало сезонных перекочевок; это, в свою очередь, обуславливало наличие переносного жилища и тд.
Существовавшее разделение труда между мужчиной и женщиной в ненецкой семье было строго регламентировано. Деятельность мужчины была связана с оленеводством и промыслами, женщины — с домашним хозяйством и воспитанием детей.
Мужчина регулировал перекочевки, выбирал места для пастьбы, караулил стадо, обучал оленей для упряжки, отбирал оленей на убой и тд. Кроме того, в его обязанности входило изготовление и починка упряжи, саней, лыж, сетей, охотничьего инвентаря. Мужчина занимался охотой на пушного зверя — песцов, лисиц и т.д., на диких оленей, на морского зверя; ставил ловушки, осматривал их. Ловля рыбы также была в основном мужским занятием.
Работы, которые выполняла женщина, можно разделить на четыре группы: установка и разборка чума; приготовление пищи; пошив и починка одежды; забота о детях.
В связи с тем, что перекочевки происходили часто (зимой стояли на одном месте не более 3-5 дней, летом от 7 до 12), установка и разборка чума, особенно зимой — в мороз, пургу, — представляла собой весьма обременительный труд.
Обязанностью женщины была и заготовка топлива, что в зимнее время является также очень тяжелой работой. Разведение огня, приготовление пищи, заготовка ее впрок и т.д., обработка шкур, шитье и починка одежды, — все эти многочисленные обязанности, лежавшие на плечах женщины, были очень трудоемкими (многие авторы отмечают, что женщина никогда не смеет есть вместе с мужчиной, а только после него – то, что останется, и в этом видят проявление приниженного положения женщины). Женщина же зимой иногда ставила силки на куропатку, а летом собирала ягоды, яйца и т.д.
Если учесть при этом, что на долю женщины, помимо хозяйственных работ, падали заботы о потомстве, то становится ясно, что борьба за существование в условиях Севера отнимала у ненки все силы. Не удивительно, что ненецкая женщина старилась очень рано: тяжелый труд, заботы о семье подтачивали ее организм.
Не является странным и то, что часто пожилая женщина была довольна, если ее муж брал себе вторую, молодую жену, принимавшую на себя большую долю хозяйственных забот, с которыми одной пожилой женщине уже не под силу было справляться.
Богатый ненец имел для каждой жены отдельный чум. Семья менее богатого жила в одном чуме, и жены занимали каждая свою половину. Их муж жил по очереди то в левой, то в правой половине чума, не желая обидеть ни одну из жен. Неприятности, связанные с пребыванием в одном чуме двух хозяек, вероятно, имели место, но, судя по сообщениям, не так часто, как этого можно было ожидать.
Обычно наибольшим весом в семейных делах пользовалась старшая жена. Она имела и особое название — пюды, тогда как остальные жены назывались таты. Бывало, впрочем, что муж больше считался с молодой женой, особенно если она была взята ввиду бездетности первой.
Дети всех жен считались между собой братьями и сестрами, причем сыновья жен, за которых был дан выкуп, пользовались правом на наследство. Матери не делали различия между своими детьми и детьми других жен и одинаково любовно относились к маленьким.
Положение бездетной женщины в семье было тягостным. Такую жену муж мог прогнать или, в лучшем случае, оставить у себя, взяв другую. При этом ее роль сводилась к роли прислуги при молодой жене. О положении бездетной женщины красноречиво рассказывает песня, записанная Кастреном: «Я бесплодна — и оттого муж мой не любит меня. У всех моих невесток есть дети, и мужья любят их. В их сани мужья запрягают самых лучших оленей, а мой муж отыскивает для меня самых худших. Всякий раз, когда мы вместе едем, мне приходится почти тащить моего оленя за вожжу, а самой идти пешком. Другие мужья помогают своим женам на крутых местах, чтобы не опрокинулись, мне же никто не помогает...».
Жены, у которых рождались только дочери, тоже были не в почете. Участник экспедиции на Ямал В. Тарасов описал следующий случай: «Разговаривая со мной, Окатэтта, мужчина лет 32, здоровый, красивый, высказал свое сожаление, что у него, несмотря на то, что имеется две жены, нет сыновей и потому нет наследника». «Придется, — говорил он, — жениться еще раз и купить третью жену». По-видимому, этот вопрос был наболевшим в семье и поднимался неоднократно. Старуха мать вторила ему, а вторая жена, молодая женщина, сказала на это, что, если возьмут третью жену, она уйдет к своему отцу». Женщина, имевшая нескольких сыновей, пользовалась уважением.
Число детей в прошлом в ненецких семьях было обычно невелико. Обстановка, в которой происходили роды, в значительной степени способствовала большой смертности среди детей.
Мы уже говорили о том, что никакого медицинского обслуживания в тундре до революции не существовало. Часто ненецкой женщине приходилось рожать во время перекочевок прямо на нарте. При этом муж сжигал те санки, на которых родила жена, закалывая тех оленей, которые везли сани, т.к. у ненцев, как и у многих народов Севера, роженица считалась «нечистой». По этой же причине женщина обычно не рожала в чуме, где жила семья. Если была возможность, то для нее ставился особый, так называемый «поганый» чум (сямай мядико); если нет, то женщина выходила из чума и рожала на нарте или просто на подстеленной шкуре. Часто на следующий день после родов женщина должна была уже ехать на нарте, править сама оленями или разбирать и ставить чум, поднимая тяжелые покрышки. Нетрудно себе представить, как это отражалось на здоровье матери и ребенка.
Богатые ненцы при приближении времени родов приглашали повивальную бабку, которая с помощью других женщин устанавливала для роженицы особый чум, куда та и переходила. По понятиям ненецкой народной медицины, женщина не должна была рожать лежа. Поэтому повивальная бабка не давала роженице спать и лежать, а старалась держать ее на ногах или коленях, подвязав под мышками ремнем, концы которого укреплялись к шестам чума. В таком положении ненецкая женщина оставалась до разрешения от бремени. Стоя на коленях на снегу (если роды происходили зимой), имея под собой лишь кусок оленьей шкуры, подвязанная под мышками, или опираясь на горизонтально привязанный шест, — она производила на свет ребенка. Бабка обычно находилась за спиной роженицы и, упираясь коленями ей в крестец, сильно сдавливала живот женщины руками.
Легкость родов у женщин Севера отмечалась многими наблюдателями и врачами. Однако не всегда они происходили легко. По представлению ненцев, тяжелые роды были следствием нарушения супружеской верности, и раскаяние виновных в значительной степени могло облегчить эти страдания. Поэтому обязанностью повивальной бабки было заставить роженицу сознаться в своих грехах. На особом шнурке по числу измен завязывались узелки. Если это не «помогало», то та же бабка или какой-нибудь старик обращался за этим же к ее мужу, который молча делал узелки на другом шнурке или подвязке для пимов. Шнурок старуха передавала больной, которой достаточно было взглянуть на узлы, а иногда и сосчитать их количество, чтобы «почувствовать облегчение». К моменту, когда завершалась довольно длительная церемония обоюдного «покаяния», в положении роженицы наступало естественное улучшение, которое объяснялось ненцами как результат магического действия признания.
Ритуал взаимного признания во время родов, по-видимому, призывал всех, в том числе молодоженов, быть верными друг другу, к нравственности.
В свете этого обычая интересен вообще вопрос о супружеской верности. Судя по тому, что выше описанный обычай существовал, надо полагать, что супружеская неверность не была редкостью.
Как же реагировали супруги на неверность? «Если муж подозревает жену в неверности, то наказывает ее побоями, встретившись с соперником, отпрягает и уводит из саней его одного оленя, а тот, чувствуя себя виновным, молчит и едет дальше», — сообщает Иславин. «Впрочем, муж на жену за неверность ее не сердится, соблазнитель же наказывается немалым штрафом», — читаем мы у Белявского. Бывали случаи, однако, когда муж, установив факт измены, не желал оставлять жену у себя и всеми мерами вынуждал ее покинуть супружеский кров и уйти к родителям или лицу, ее соблазнившему.
Роженица после родов еще долгое время считалась «нечистой». Несколько дней она принимала пищу из рук бабки, затем производилось «очищение» огнем: роженица раздевалась и переходила через разведенный огонь, затем надевала другое платье и с этих пор могла приступать к выполнению домашних работ. Все вещи, с которыми соприкасались женщина и ребенок, «очищались» водой, в которой была сварена березовая губка.
Возможно, что условия родов были в какой-то степени причиной широкого распространения в прошлом среди ненецких женщин особой формы истерии — иммирячения. «Трудно встретить женщину, не одержимую более или менее сильными припадками истерики, на что, впрочем, никто не обращает ни малейшего внимания», — писал один из исследователей быта ненцев.
Каких-либо особых обрядов, сопровождавших рождение ребенка, не было. Пуповина у новорожденного перерезалась часто тем же ножом, которым выполнялись хозяйственные работы, и перевязывалась оленьим сухожилием, после чего ребенок укладывался в колыбель, чтобы выйти из нее только тогда, когда он начинал ходить. Иногда перед тем, как уложить ребенка, его обмывали водой, в которой была сварена березовая губка.
Пеленками ребенку служили мягкие шкурки оленьего или песцового меха; время от времени они просушивались у костра. На дно колыбели насыпали мелкоистертые древесные гнилушки или клали сухой мох. Ребенок, завернутый в шкурки, привязывался к люльке ремешками и вынимался только тогда, когда нужно было заменить гнилушки или мох новыми. При кормлении мать брала на руки ребенка вместе с колыбелью.
Количество детей у ненцев, как мы уже упоминали, обычно было невелико. «Обыкновенно у них детей бывает мало». «Семьи самоедов в среднем немногочисленны». Бедность основной массы ненцев, тяжелые условия труда были благоприятной почвой для развития социально-бытовых болезней и для различных эпидемий.
Смертность среди детей бедных ненцев была очень велика. Об этом писали многие исследователи, посетившие ненецкие тундры.
«Они (т.е. дети) у юраков весьма часто умирают, не достигнув года или двух», — читаем мы у князя Кострова. «Главные причины этому жестокие зимы, свойственные тамошнему краю, и скитальческая жизнь», — добавляет он.
Причина детской смертности лежала, как мы видели, не только в суровом климате и кочевом образе жизни. Болезни при отсутствии медицинской помощи, не всегда благоприятная обстановка родов и условия, в которых ребенок проводил первые месяцы своей жизни, бедность, плохое здоровье родителей, отсутствие необходимого ухода — вот те факторы, которые определяли в прошлом малочисленность ненецких семей и большую детскую смертность.
Кормление ребенка грудью происходило нерегулярно и продолжалось иногда до тех пор, пока ребенок не достигал пяти-шести-летнего возраста. Часто мать кормила одновременно двоих детей — новорожденного и ребенка двух-трех лет. Грудному молоку придавались целебные свойства.
В то же время дети с очень раннего возраста начинали питаться сырой рыбой и сырым мясом. Грудному ребенку уже давали сосать кровь из кусков сырого мяса и есть мозг с кровью из костей оленя. Вообще, дети рано привыкали к самостоятельности. «Однажды я был очень удивлен, — пишет Гофман, — увидев, как ребенок, которому не было еще и году, не умевший ни ходить, ни говорить, удовлетворял свою жажду. Оставленный один в чуме, он выбрался из своей покрышки, спустился с возвышенной постели, переполз через весь чум к ведру с водой, почерпнул ковшиком воды, напился, повесил ковшик опять на краю ведра и пополз назад в свои шкуры».
Имена детям иногда давались не сразу. По свидетельству Зуева новорожденным, как мальчикам, так и девочкам, до пяти лет не давалось никакого имени, после чего им давалось «ребячье имя», которым они назывались до пятнадцатилетнего возраста. По прошествии пятнадцати лет родители давали детям настоящее имя «или по сходству какого-нибудь давно умершего родственника, или по силе, или по сложению, сходству с животными, проворству, прилежанию к промыслам, трудолюбию, счастию и прочее». Далее Зуев приводит целый ряд мужских имен: Heimale — ломаная нога, Weha — корень дерева и т.д. Относительно женских имен Зуев замечает: «Женский пол... имен по век свой не имеет». В примечании к работе Зуева ГД. Вербов пишет по этому поводу: «Женщины, разумеется, имели имена, но пользование ими было ограничено рядом запретов». Существовал запрет говорить с женой, особенно молодой, в присутствии определенных лиц, запрет называть ее по имени и тд.
В. Иславин в работе «Самоеды в домашнем и общественном быту» перечисляет следующие имена: Нюцхе — дитя, Неко — девочка, Пирибте — девица, Майда — хромая, подчеркивая при этом, что имена, якобы, «совершенно зависят от произвола родителей или даже сторонних людей, более соображаясь или с замеченными в младенце особыми свойствами или недостатками, или с местом рождения его или же с событиями, сопровождающими появление его на свет».
Серьезная работа по собиранию и анализу ненецких имен началась лишь в послевоенные годы. Специально вопросу о собственных именах людей у ненцев уделила внимание исследователь ненецкого языка Н.М. Терещенко. Ею опубликован довольно большой перечень ненецких имен, а также проведен их анализ. Основные выводы, к которым она пришла, следующие: у ненцев довольно широко (особенно в азиатских тундрах) распространены ненецкие собственные имена; большинство этих имен образовано от названий конкретных явлений и предметов, поэтому свободно поддаются переводу (Вэсако — старичок, Едэй хасава — новый мужчина, Пирцяко — высоконький и т.д.); присвоение имени связано с обстоятельствами рождения или внешним видом ребенка. Собственные имена взрослых людей являются запретными (табу). При общении избегали называть человека его настоящим именем и употребляли взамен подставные имена описательного характера. С развитием производства и культуры эти запреты потеряли свое значение и исчезли почти полностью. У ненцев, расселенных западнее Уральского хребта, ненецкие имена, начиная с первой четверти XIX в. стали, в связи с христианизацией, заменяться русскими. Вначале данные при крещении имена употреблялись наряду с ненецкими именами, но постепенно они все прочнее входили в быт, и в настоящее время в этих районах почти полностью вытеснили ненецкие. В домашнем обиходе заимствованные от русских имена подвергались изменениям в соответствии с нормами ненецкого языка, в частности, к ним часто добавляются ненецкие суффиксы субъективной оценки, например: Иванко от имени Иван, Якли или Якля-ко от имени Яков, Варук или Варка от имени Варвара и т.д..
Перечень ненецких имен приводит в диссертационной работе МЯ. Бармич (1969).
Автором настоящей работы в 1949-71 гг. проводилась запись ненецких имен в Ненецком национальном округе Архангельской области и Ямало-Ненецком округе Тюменской области. В книге «Ненцы» было высказано предположение, что приведенные выше имена — на настоящие имена, а прозвища. Настоящее имя (а не прозвище) для взрослого человека являлось запретным: произносить его можно было или детям между собой, или в случае, когда старший звал младшего. В остальных случаях в прямой речи обращение по имени тщательно избегалось, а использовались родственные термины. Прозвища же употреблялись более свободно. Настоящие ненецкие имена, как правило, не переводятся из материала ненецкого языка и почти не повторяются: из 390 имен, записанных в 1962 г. в Пуровском районе, только несколько повторялись по два-три раза.
Мысль о том, что имена типа Хасавако (мужчинка), Сэрхасава (блондин), Мэбета (сильный) и др. являются прозвищами, поддержал известный венгерский ученый П. Хайду.
Последующие исследования личных имен ненцев (в частности, на Ямале в 1971) подтвердили наши предположения. Действительно, существуют имена-прозвища (так называемые мотивированные имена). Они обычно легко переводятся. Такое имя есть у каждого человека. Кроме того, многие ненцы имеют русские имена. Например, у жителя поселка Ярсале Виктора Павловича Вануйто есть ненецкое имя Ябко. Это имя было дано ему потому, что когда Виктор родился, отец его поймал лисицу. Ябко — уменьшенная форма от слова яб — счастье, удача. Жена Виктора — Люба — имеет ненецкое имя Ватане — лишняя. Она была одиннадцатым ребенком в семье. Муж называет ее русским именем (вероятно, как более приятным по значению), хотя дома они говорят по-ненецки. Александр Сэротэтта (пос. Ярсале) имеет ненецкое имя Антям (плакса). Его так назвали потому, что он много плакал в детстве.
Однако, эти же люди имеют еще «священные» имена. Эти имена даются обычно по деду, если родился мальчик, или по бабке (сестре деда), если родилась девочка. Они не употребляются в обиходе. Так, упомянутый выше Александр (Антям) Сэротэтта имеет еще «священное» имя, назвать которое в присутствии младших родственников он не захотел. Этого имени не знала и его жена.
Прозвищами называют обычно только детей. Взрослых ненцев или зовут русскими именами, или их настоящими именами, которые теперь часто не воспринимаются как «священные». Однако младшие старших этими именами называть не могут, а обращаются обычно употребляя родственную или описательную терминологию (например, отец такого-то).
Характерно, что об именах рассказывали не все ненцы. Так, например, Варучи Худи и его жена охотно разговаривали на разные темы, но как только речь заходила об именах, Варучи заявлял, что устал и не хочет больше ни о чем говорить.
Интересно в этом плане также сообщение русского директора школы в поселке Салемал, которого удивляло, что «дети не знают имен родителей». «Все говорят, а как спросишь имя отца или матери — молчат, точно не знают или боятся сказать» (1971).
Все это подтверждает то, что у одного человека может быть три имени: имя-прозвище, которое дается по обстоятельствам рождения (нен. пэрабц), имя по предку, употребление которого ограниченно (ненэй нюм», т.е. настоящее имя), и русское имя, которое взрослые ненцы теперь часто употребляют при общении друг с другом. Русские имена сейчас даются при регистрации новорожденного в местных административных органах, если родители ребенка, по известной нам причине, затрудняются или не хотят назвать ненецкое.
Несколько отличные материалы были собраны у лесных ненцев в поселке Тарко-Сале в 1962 г.: каждому ребенку дается новое имя, т.к. имя умершего нельзя произносить. Если два человека носят одинаковое имя и один из них умрет, то второй меняет имя по той же причине. Возможно, этим объясняется поразительное разнообразие имен лесных ненцев.
В то же время, по сведениям, полученным от Г.К. Каткилевой, лесные ненцы давали имена в честь деда (отца отца). Эти имена обычно ничего не значат и никак не переводятся. Одновременно имелись и прозвища. Например, Каткилева рассказывала: «Меня по-ненецки зовут Умы, что значит «поцелуй». Так меня назвал мой старший брат. Мать на улице колола дрова, а брат говорит: я ее целую и целую, а она все плачет. Так меня и назвали Умы. А записали меня потом Галина».
Интересно сравнить принципы присвоения имен у ненцев и соседних народов. Б.0. Долгих на примере своего информатора РА. Силкина раскрывает некоторые моменты энецкой антропони-мии, на наш взгляд, очень близкие к ненецким.
О наличии, помимо имен, прозвищ у тувинцев сообщает С.И. Вайнштейн.
Говоря об именах у ненцев, следует иметь в виду разную степень проникновения в отдельные районы русской культуры. На европейской территории расселения ненцев сейчас уже редко встречаются ненецкие имена. Дело в том, что еще в первой половине XIX в. православной миссией была окрещена значительная часть ненцев, которые получили русские имена и фамилии. Возможно, они не закрепились бы, но этому способствовали тесные контакты с трудовым русским населением, осваивавшим Европейский Север с давних времен. Употребление русских имен стало для ненцев привычным. Однако в быту, в разговоре между собой ненцы и раньше и в какой-то мере сейчас используют ненецкие имена, или русские имена, но в ненецкой огласовке.
Как упоминалось, большинство «запретных» имен ненцев не переводятся из материала ненецкого языка. Более того, по своей структуре многие из них чужды ненецкому языку. Это заставило нас обратиться к другим языкам, и при предварительном сопоставлении обнаружилась связь ненецких имен с именами собственными и нарицательными у чукчей и эскимосов, что представляет большой интерес и заслуживает специального рассмотрения.
Дети до пяти-семи лет находились под присмотром матери. Лет с семи мальчики начинали выполнять легкие работы под руководством отца и старших братьев, девочки — различные женские работы под руководством матери и старших сестер. С двенадцати-тринадцати лет дети выполняли все работы, соответствующие их полу. Девочка лет восьми уже при перекочевках вела караван грузовых нарт, нянчилась с младшими братьями и сестрами и помогала матери в выполнении других работ.
Игры мальчиков отражали, главным образом, различные моменты хозяйственной деятельности ненцев (стрельба из лука, метание аркана и т.д.). Любимым занятием девочек была игра в куклы, которых они сами шили из лоскутков цветного сукна и кусочков оленьего меха. Учиться шить девочки начинали с раннего возраста.
Следует отметить, что положение ненецкой девушки несколько отличалось от положения замужней женщины. В основе этого лежали причины экономического и религиозного порядка.
У ненцев, как и у многих народов, наиболее желательным ребенком являлся мальчик — будущий помощник отца и продолжатель рода. Однако, рождение девочки лишь в редких случаях встречалось недружелюбно: предполагалось, что до замужества она будет не менее трудоспособным членом семьи, чем сыновья, а затем ее можно будет выдать замуж, получив значительный выкуп. Кроме того, всеми, кто жил среди ненцев, отмечалось их любовное отношение к детям вообще.
С приближением к периоду половой зрелости девушка-ненка начинала подвергаться ряду ограничений и запретов, связанньш с религиозными представлениями ненцев.
В тринадцать-пятнадцать лет она становилась невестой, выдавалась родителями замуж и принимала на себя все обязанности, связанные с положением замужней женщины.
Касаясь положения ненецкой женщины до октября 1917 г., путешественники и исследователи обычно характеризовали его как приниженное и бесправное. Большая часть авторов относила это за счет религиозных предрассудков: женщина считалась «нечистой», существовал целый ряд запретов, которые ограничивали ее действия и т.п.. Высказывались и другие точки зрения. Шренк видел причину приниженного положения женщины в многоженстве. Некоторые считали, что тяжелое положение женщины происходило от своеобразного разделения труда, по которому женщина якобы выполняла основную часть хозяйственных работ. JIB. Костиков, специально занимавшийся этим вопросом, пришел к выводу, что «причины тяжелого положения самоедской женщины кроются, главным образом, не в многоженстве, а в том, что она имущественно бесправна». АЯ. Ефименко и ряд других авторов указывали на все вышеприведенные причины.
Остановимся несколько подробнее на запретах, касающихся женщин. Описания путешественников дают нам богатый фактический материал по этой теме.
В прошлом замужняя женщина исключалась из всех религиозных обрядов, носивших родовой характер (у женщин были свои предметы культа, связанные с беременностью и родами, передававшиеся по женской линии от матери к дочери). Так, она не принимала участия в сезонных и других жертвоприношениях, не могла есть жертвенное мясо, не везде или не всегда, очевидно, принимала участие в похоронных обрядах. Женщина не могла подходить к священным нартам (хэхэ хан), а также к оленям, везущим эти нарты, и к их упряжи. В чуме она могла переходить с одной половины на другую только у входа; она не могла обходить чум вокруг. Женщина не должна была переходить дорогу движущемуся навстречу обозу, не должна была перешагивать через принадлежности мужской одежды, орудия охоты, упряжь, через аркан, хорей и т.д. «Не раз приходилось наблюдать, — пишет Костиков, — как хозяйка, ведущая анас и починяющая порвавшуюся в пути упряжь, не решалась, переходя с одной стороны санок на другую, наступить на постромки, а всегда подползала под ними и перекидывала их через голову.
Женщина не могла резать некоторые породы рыб (например, щуку).
Считалась нечистой женская обувь. По покрою она отличалась от мужской и прежде хранилась в так называемом «поганом углу» чума (у входа) и перевозилась на особых санях (сябу) вместе с другими «нечистыми» предметами. К этим саням мужчины никогда не прикасались. Как упоминалось, женская обувь никогда не шилась из шкуры нерпы, что было связано, очевидно, с пережитками представления о нерпе, как о священном животном. По той же причине на женских пимах не делали подошв из оленьих лбов.
Мы уже отмечали, что во время родов роженице ставился особый чум, в который мужчина входить не мог. После родов женщина долгое время считалась особенно нечистой.
Во время месячных очищений женщина ничего не могла делать для мужа, не могла есть мяса недавно убитых животных и т.д. К выполнению своих обязанностей она могла вернуться лишь после «очищения» дымом багульника или подожженного оленьего волоса.
Для девушек эти запреты были несколько смягчены. Так, например, на Новой Земле была даже девушка-охотник. У лесных ненцев девушки, очевидно, вообще имели доступ к охоте.
Указанные запреты не касались, по-видимому, женщины-шаманки.
В основе взгляда на женщину как на нечистое существо, лежало, очевидно, то обстоятельство, что отправление религиозного культа носило родовой характер, женщина же всегда бралась из другого рода. Имелись, конечно, и другие причины, т.к., как мы видели, женщина считалась особенно нечистой в определенные периоды.
Относительно положения ненецкой женщины в родовом объединении мы имеем очень мало материалов. Надо сказать, что вообще вопрос о родовом управлении у ненцев требует изучения. Женщина в нем, безусловно, не принимала никакого участия, и причина этого лежала в самих основах отцовского родового строя.
Как чужеродка, замужняя женщина была лишена права участвовать в общественной жизни рода, в обсуждении различных вопросов, касавшихся рода в целом. Когда после 1917 г. начали создаваться родовые советы, привлечение в них женщин встретило активное сопротивление со стороны мужчин, не желавших нарушения традиций. Многие отказывались участвовать в собраниях, на которые приезжали женщины, и тд.
Разложение родового строя, появление имущественного неравенства, усилившиеся в конце XIX и начале XX в., оказали свое отрицательное влияние на положение ненецкой женщины. Хотя все женщины были одинаково бесправны, жены богатых ненцев все же жили в достатке, и им не приходилось думать о пище себе и детям на каждый день. Дочери богатых ненцев могли также рассчитывать на лучшее замужество (хотя их согласия на брак тоже не спрашивали) и, в случае развода, на возврат к родителям. Дочь бедных родителей не могла рассчитывать выйти замуж в богатую семью, т.к. всякий ненец, неся значительные расходы по уплате выкупа, старался хотя бы в какой-то мере компенсировать их приданым. Поэтому бедная девушка выходила замуж обычно за такого же бедняка, как она сама, и для нее начиналась жизнь, полная забот и лишений. В случае смерти мужа, она не могла уже думать о возвращении к родителям, а должна была жить у брата умершего мужа, а если такового не было — у других его родственников, где она подчас влачила жалкое существование, выполняя самую черную работу.
Многие потерявшие оленей и обедневшие семьи вынуждены были наниматься на работу к богатым оленеводам или нищенствовать в поселках и городах. С. Максимов, рисуя бедственное положение таких безоленных ненцев, описывает одну семью — мать и троих детей, просивших подаяние в Холмогорах: «Вся семья в лохмотьях, между которыми даже трудно высмотреть характеристические особенности костюма, у одного мальчика плечо голое, у другого прорывается малица на груди. Крайняя, вопиющая бедность».
«Самоедки, давнишние испытанные мастерицы шить, работают из-за одного прокормления всякую одежду по готовым выкройкам», — сообщает тот же Максимов.
Мы видели, что целый ряд факторов обуславливал сложное положение ненецкой женщины в прошлом.
Хомич Л.В. Ненцы. Очерки традиционной культуры.
– С.-Петербург: «Русский двор», 1995, с. 170-197.
БРАКИ В ТУНДРЕ
Андрей Артюхов
У коренных малочисленных народов, проживающих на территории Ямало-Ненецкого автономного округа — ненцев, хантов, селькупов, выбор брачных партнеров в прошлом определялся традициями.
Важнейшим моментом при выборе невесты являлось определение ее родовой принадлежности, так как мужчина мог брать себе в жены только женщину, принадлежавшую к другому роду или даже к другой группе родов.
Если по отцовской линии браки у ненцев запрещались, то по материнской линии, наоборот, допускались между самыми близкими родственниками. Можно было жениться на сестре матери, на дочери сестры отца и т.д. Допускались перекрестные браки, когда двое мужчин из разных родов женились на сестрах друг друга. По существовавшим нормам два брата могли жениться на двух сестрах из другого рода, пасынку разрешалось жениться на своей мачехе, а отец мог жениться на вдове умершего сына.
Принципы экзогамии, которыми руководствовались лесные ненцы в брачных контрактах, сочетались с высокой степенью эндогамии, во всяком случае их пуровской группы. Эндогамия (заключение брака внутри определенных групп) нарушалась за счет браков с тyндровыми ненцами и осамоедившимися хантами.
В работах В.В. Бартенева, изучавшего северных хантов в конце XIX века, также подчеркивается значение родовой экзогамии: «Одним словом, обычай не признает только тех браков, которые совершались бы между членами одного и того же рода, хотя за давностью лет родственные отношения членов рода уже определены быть не могут».
У селькупов при заключении браков еще в XIX веке действовали нормы кольцевой связи. Каждое из племен, по материалам Г.И. Пелих, распадалось на три экзогамные брачные группы. При этом «мужчины группы А женились только на женщинах группы Б, в свою очередь, мужчины группы Б женились только на женщинах группы В, а мужчины из группы В женились на женщинах группы А... Селькуп, вступивший в брак вне своего племени, уже выпадал из норм кольцевой связи».
«Хранителями» экзогамных норм являлись главным образом женщины. Каждая женщина всегда могла перечислить группу родов (ныне фамилий), куда могли выходить замуж женщины ее рода, и назвать роды (фамилии), в которые они не могли выходить замуж. Так, женщины поселка Ныда охотно называли роды «своей» фратрии и «чужой».
Нарушение экзогамных норм встречает неодобрение со стороны стариков и в наши дни. Они рассказывают об этом древнем и обязательном в прошлом правиле и формируют у молодых представление о недопустимости его нарушения.
У народов Севера в прошлом широко были распространены левиратные браки, когда право на жену умершего старшего брата принадлежало младшему. Соблюдение этого обычая страховало семьи от голодной смерти в случае потери кормильца. Этим, вероятно, и объясняется устойчивость левирата. Этот обычай сохранялся у северных хантов (реки Куноват, Сыня) в 60-е годы нашего века.
Отметим, что у ненцев в прошлом наблюдался также древний обычай сорората, когда женами одного мужчины становились сестры. Кроме того, если у мужчины умирала жена, то поощрялся брак на ее сестре.
У всех трех народов — ненцев, хантов, селькупов — широко практиковалось заключение брака с выплатой калыма за невесту. «Остяки покупают себе жен и потому считают себя вправе распоряжаться ими, как купленными вещами».
«Брак есть у них чистая покупка жены», — писал М.Ф. Кривошапкин о северных селькупах в середине прошлого века.
Более того, выкуп за невесту продолжает существовать и в наши дни. Н.Н. Ядне пишет (1995 г.): «Сегодня тоже стали невест брать за выкуп, дают по 30 — 40 оленей... Наша племянница Светлана была выдана замуж за Анатолия Окотэтто. Сватовство было долгим, жених приезжал несколько раз. Мой брат потребовал выкупа. Окотэтто отдали за невесту 40 оленей».
Заключение брака с уплатой калыма могло проявляться в виде колыбельного сговора, цель которого - облегчить уплачу калыма, растянув сроки, и заранее обеспечить будущего жениха невестой. Колыбельный сговор практиковался чаще всего среди бедных семей, находившихся в дружеских отношениях между собой. О размерах калыма договаривались отцы жениха и невесты.
Первый взнос делали при сговоре: «Родится у меня дочь, а у другого сын, им уже закладывали калым». Заключив сговор, праздновали это событие: «Еще в люльке качаются, а мы уже свадьбу гуляем». Колыбели жениха и невесты при этом вешали рядом. Иногда сговор заключался позже, когда дети начинали ходить или были уже в отроческом возрасте.
Обязательства, взятые родителями детей при колыбельном сговоре, как правило, выполнялись: «Пока (дети) не вырастут, ждут друг друга, так их и поженят». Личные качества жениха и невесты значения не имели.
В некоторых случаях калым при вступлении в брак не уплачивался. Это имело место при перекрестном браке:
двое мужчин из разных родов обменивались сестрами или дочерьми, а также в том случае, когда мужчина женился на вдове умершего брата (по обычаю левирата). Последнее обстоятельство является причиной того, что левират сохранился вплоть до XX века. В случае смерти одного из братьев было весьма выгодно, чтобы вдова осталась в семье и стала женой другого брата, так как ему не нужно было покупать жену и в семье сохранялись рабочие руки.
Наряду с традиционным (калымным) браком у ненцев, хантов, селькупов существовали и иные формы заключения брака: «убегом» (похищение невесты), брак обмена (или перекрестный брак), брак с отработкой.
«В последнее время, — писал в 1900 годуА.Г. Воронов о селькупах, — у самоедов женихи часто вовсе не засватывают невест, а уговаривают их бежать от родителей и увозят к себе... Похищение невесты происходит с ее согласия».
Через некоторое время жених и невеста (теперь уже молодые муж и жена) приезжают к родителям новобрачной просить прощения. Срок между похищением и попыткой примирения не был регламентирован. Часто молодые приезжали с повинной уже через неделю, иногда же примирение оттягивалось на целый год, в ряде случаев — до рождения ребенка. Выходя замуж «убегом», девушка лишала родителей возможности получения калыма. Поэтому и она, в свою очередь, не имела приданого, во всяком случае, до «прощения» молодых родителями. Н.Н. Ядне, рассказывая о похищении отцом ее мамы, пишет: «Три года родные не давали приданого — не могли простить ее дерзкого побега, да еще с бедным женихом. Когда родился первенец, родные все же пригнали целое стадо оленей, много нарт с вещами, мехами. А через два года младшую сестру моего отца увезли — по всем правилам свадебного обряда — в жены моего дяди, в стойбище, откуда когда-то была украдена моя мама».
У хантов обычай похищения невесты (а затем и примирения с ее родителями) был очень похож на ненецкий и селькупский.
Для того чтобы обойтись без уплаты калыма и в то же время узаконить этот неплатеж, иногда заключали брак «обменом». У селькупов эта форма не нашла широкого распространения, хотя встречаются свидетельства о том, что отцы, имевшие дочерей, могли обменяться ими и женить на них своих сыновей или жениться сами (без уплаты калыма).
У лесных ненцев бытовал обменный брак. Как рассказывал И.Айвасе-да, «мы взяли из какой-то семьи девушку — и из нашей семьи должны взять. Дважды породниться». «Дважды породниться» отцы могли не только женив сыновей, но и женившись сами на дочерях друг друга. В последнем случае девушек брали, как правило, во вторые жены. Вопрос о калыме в такой ситуации, естественно, не возникал.
«Брак «убегом» и брак «обменом», несмотря на различия в их природе, существовали как бы в противовес браку с уплатой калыма. При этом брак «убегом» противостоял браку с уплатой калыма не только в экономическом отношении. «Похищение» девушки происходило, как правило, с ее согласия, в то время как при браке с уплатой калыма воля невесты вообще не учитывалась. В этом случае брак «убегом» являлся как бы промежуточным звеном между браком с уплатой калыма и браком со свободным выбором партнера».
Для малооленных ненцев уплата калыма была чрезвычайно тяжела. Отсюда невозможность жениться для многих бедняков. Однако в некоторых редких случаях бедный ненец шел работать в дом будущего тестя. Юноша должен был несколько лет отработать в хозяйстве будущей жены (пасти оленей, рыбачить и т.д.). «Когда служба кончится, невесту забирай, живи. Если хорошо служил» (из рассказов пуровского ненцаШ.B. Пяка).
Зачастую родители женили маленького сына на взрослой женщине, если семье нужна была работница. Мальчик, вырастая, брал себе молодую жену, предоставляя старой жене выбор — остаться в семье, выйти замуж за кого она пожелает или возвратиться к своим родным. В 20-е годы у ненцев почти повсеместно существовали калым, выдача замуж и женитьба малолетних. Подобные дела часто рассматривались в суде, так как велась борьба с этими явлениями. Например, в 1926 году рассматривалось дело о том, как «самоед Салиндер Напаката купил у Ядне Пантен его сестру .для своего сына, которому было тогда 12 лет, отдал за нее калым — 50 важенок, 20 оленей-самцов, несколько песцов осеннего промысла, 20 штук пешек (телят оленя), один медный котел и кинжал. Невесте было 23 года».
У хантов невесту для сына обычно находили родители, и иногда молодые до свадьбы не видели друг друга. По свидетельству очевидцев, нередко и жену подыскивали ту, что постарше, умеющую самостоятельно вести хозяйство. Особенно это было важно для старшего сына, так как по хантыйским нормам он после женитьбы мог отделиться.
У ненцев имели место случаи женитьбы взрослых и даже пожилых мужчин на молодых девушках. Такие браки совершались в корыстных целях: бедные родители выдавали своих дочерей, чтобы получить богатый выкуп. Подобные браки всегда заключались родителями. Если в брак вступали взрослые молодые люди, то с желанием сына отец обычно считался, мнением же девушки даже не интересовались и согласия ее на брак не спрашивали.
В конце XIX — начале XX века в связи с общением с русскими и деятельностью христианской церкви бытование ранних браков у всех трех народов повсеместно сокращается. Самым распространенным становится брачный возраот 17 — 20 лет.
В целом можно отметить, что в настоящее время у ненцев, хантов и селькупов браки заключаются, как правило, свободно, по взаимному влечению молодых людей; брачный возраст приблизился к среднему в Российской Федерации, число семей с большой разницей в возрасте супругов сократилось по сравнению с концом XIX — началом XX века.
Говоря о правилах выбора брачного партнера у коренных малочисленных народов Севера, нельзя не сказать об этнически смешанных браках. В прошлом такие браки были редкостью. Например, чтобы жениться на русской девушке, необходимо было принять христианскую веру, венчаться в церкви, хотя и после совершения актов крещения народы Севера оставались верны старой вере. Взять русскую жену к себе в тайгу или в тундру, в хозяйство со столь специфическим укладом было почти невозможно.
В годы советской власти численность пришлого населения в округе постоянно увеличивалась в связи с его промышленным освоением.
Но особенно большой приток молодежи был связан с началом освоения газовых месторождений. Это повлияло на увеличение числа этнически смешанных браков в городах и крупных поселках.
Артюхов А. Браки в тундре.
//Мир Севера. – 1999. — №1-2. – -С. 16-18.
НАРОДНЫЕ ЗНАНИЯ. ИГРЫ И РАЗВЛЕЧЕНИЯ.
ДЕТСКИЕ ИГРУШКИ
Хомич Л.В.
В прошлом, когда в тундре не существовало школ и специальных учебных заведений, знания ненцам заменял опыт, полученный в процессе освоения природы. Опыт этот был связан, главным образом, с основными отраслями хозяйства, а также с попытками рационального лечения тех или иных болезней.
Путешественников и исследователей, посещавших ненцев, всегда приводило в восхищение и поражало их уменее ориентироваться в тундре. «Вблизи пролива Малыгина приходилось мне при пасмурной погоде проезжать значительные расстояния по гладкой, как стол, снежной тундре, по поверхности которой глаз не улавливает ни одного приметного места. Для меня осталось загадкой, каким образом... ухитрялись при этом проводники удерживать постоянный и правильный курс», — писал Б. Житков. «Самоед, которого мы послали осведомиться насчет палатки, возвратился, к величайшему моему удивлению, прямо к нашему лагерю, несмотря на то, что по причине густого тумана нельзя было различить предметов даже в 15 шагах», — читаем мы в записях А. Шренка.
С детства, оказываясь лицом к лицу с суровой северной природой, ненцы в силу необходимости вырабатывали в себе навыки ориентировки в самых разнообразных условиях, заимствуя обычно опыт у старшего поколения.
По совокупности различных факторов они учились находить нужное направление, приобретая при этом некоторые знания в области географии, естествознания, астрономии. Так, ненцы прекрасно ориентировались по звездам, зная некоторые созвездия и их положение в разное время относительно стран света. В ненецком языке существуют названия для многих звезд и созвездий: Нэрм Нумгы — Полярная звезда, Си`ив Со`ом— созвездие Большой Медведицы; Хорам Вадарта — созвездие Возничего, Нябы сар`ню — Плеяды, Хаби Нумгы — Персей и др.; для стран света: Нэрм — север, иба я или яля ер` — юг, ялян` тарп` — восток, ялям` паде или пэ мерця — запад.
Зимой ненцы находили дорогу по снежным застругам, которые от преобладающих ветров почти всегда в тундре располагаются в одном направлении. Охотник или оленевод, отправляясь в путь, замечал угол по отношению к застругам, под которым выезжал, и потом уже придерживался этого соотношения. Кроме того, он обращал внимание на кустики, кое-где торчащие из-под снега: с подветренной стороны на кустах нависают ледяные сосульки, что помогает держать верный путь.
По следам, оставляемым санями и оленями, ненцы легко могли рассчитать время, когда именно сани проезжали по этому месту, не говоря уже о направлении.
Во время метели, останавливаясь, чтобы не сбиться с дороги, путники замечали направление ветра, и, по окончании непогоды, когда обычно не видно ни одного предмета, ни одного следа, сравнительно легко выбирались из беспредельных равнин.
Жители тундры обычно обладают хорошо развитым зрением:
на большом расстоянии они могут различить даже самую незначительную возвышенность, которая помогает им найти правильное направление пути. В этом им помогает отличное знание местности (крупных и мелких рек, сопок, озер и др.).
Б.М. Житков отмечал быстроту освоения ненцами незнакомьш им предметов, если те были связаны с географическими знаниями: «Почти каждый из них сумеет начертить план местности на снегу или на бумаге. Некоторые самоеды, которым показывал я морские карты побережья, поражали меня быстротой и точностью, с которой они в карте ориентируются, начиная правильно называть мысы, бухты и устья рек. Нужно показать им только положение стран света на карте...».
Проезжая по малознакомой местности, ненцы обычно советовались друг с другом, обсуждая пройденный и предстоящий путь с упоминанием приметных мест, припоминали указания лиц, лучше знакомых с данной местностью и тд.
Чтобы указать дорогу следующему каравану, практиковалось втыкание в снег или землю прутиков, наклоном своим указывающих направление.
Занимаясь издавна охотой и оленеводством, ненцы на практике овладели техникой выпаса оленей, определения качества постбищ даже в зимних условиях и другими навыками, связанными с оленеводством. Ненцы, занимающиеся охотой, отлично знают повадки зверей и птиц. Они прекрасно различают птиц по видам, что находит отражение и в языке. Так, общее слово для гусей — ябто, но каждая порода гусей имеет свое особое название. То же можно сказать об утках, куропатках и других птицах, имеющих промысловое значение. Мы уже говорили о великолепном знании ненцами анатомии животных, особенно оленя.
Все эти навыки и опыт ненцы — оленеводы и охотники старшего поколения — передают и сейчас молодежи, которая сочетает их со знаниями, получаемыми в учебных заведениях.
Названия месяцев, бытовавшие у ненцев до недавнего прошлого, связаны с наиболее важными событиями в их хозяйственной жизни или явлениями природы. У ненцев существовало и прежде (до связей с русскими) понятие год (по), месяц (ирий, в говорах к востоку от Урала — иры, это же слово обозначает луну, что характерно и для многих других народов), день (яля; это же слово обозначает свет), ночь (пи). Понятие неделя появилось с приходом русских и обозначается сочетанием слов си`ивяля (семь дней).
Календарный год у ненцев разбивался на два: один охватывал зимний период, другой — летний. Это не исключало таких понятий, и соответствующих им терминов, как зима (сыра: это же слово обозначает снег), весна (нара — ранняя, до ледохода; януй, венуй — поздняя), лето (та`), осень (нэрё).
Время исчислялось 13-ю лунными месяцами, не всегда, естественно, соответствующих календарным. Зимний год начинался с половины так называемого месяца листьев вэба чры (соответствующего примерно концу августа и большей части сентября). Следующие месяцы шли в таком порядке: хора или хор ирий (месяц случки оленей), нюдя пэвдэй или (у восточных ненцев) мари`иры (малый темный; приблизительно декабрь), лимбя ирий (орлиный месяц; примерно январь), нямды ирий или яра (яре) ирий (месяц, когда у самцов оленей падают рога), хэнёталава (месяц тишины; примерно март), сия ниць, ты саполана или сава юнулава (месяц начала отела важенок), ты ниць (месяц массового отела), сава ирий или (в Приуралье, в Большеземельской тундре) нявды ирий (месяц половодья).
С половины последнего месяца (после полнолуния) начинается летний год. Чисто летними месяцами считались: ненянг ирий (комариный месяц; конец июня — начало июля), пилю ирий или хохорэй ирий (месяц оводов или лебединый; конец июля — август).
Летний год включал также первую половину месяца листьев (вэба ирий). В отдельных районах существовали небольшие отклонения от приведенного выше перечня, в некоторых случаях мы на них указывали. В районе Ныды и некоторых других считали началом зимы вторую половину хор ирий, а не вэба ирий.
Следует отметить, что сейчас ненецкие названия месяцев употребляются редко, многие ненцы их не знают, пользуясь русскими. Иногда в обиходе встречаются лишь 12 ненецких названий, соответствующих 12 календарным месяцам, при этом какой-нибудь один из лунных месяцев выпадает (обычно один из весенних).
Деревянный календарь с насечками, имеющий форму четырехгранного бруска размером примерно 40-80 см длины и 3 см ширины, который был распространен у ненцев еще сравнительно недавно, делался исключительно на основе принятого у русских исчисления; при этом обычные дни обозначались вертикальными зарубками, воскресенья знаками «х» или небольшими углублениями круглой формы. Истекший день отмечался срезом дерева сбоку до наступающего дня.
Каких-либо особых своих праздников, кроме более или менее определенных периодов (но не дней) жертвоприношений, связанных с оленеводством и промыслами, не имелось. В результате долгого общения с русским населением, европейские ненцы стали отмечать некоторые из православных праздников, связывая их с периодами своего оленеводческо-промыслового цикла. Вот некоторые из них (по старому стилю):
25 марта — Верна яля (Благовещение; начало весенних перекочевок);
23 апреля — Егор яля (считалось, что к этому времени надо подойти к отельным местам);
9 мая — Никола яля (начало ледохода);
29 июня — Петров яля (конец вонзевого лова рыбы, начало сорового);
20 июля — Ильин яля (середина лета);
15 августа — Успенье яля (убой оленей на малицы);
1 сентября — Семен яля (до этого дня сдавали пески, нанимались на рыбалки);
Новый год — Сыра ер`яля (середина зимы)
У ненцев в прошлом для определения расстояния и длины употреблялись обычно такие понятия как кочевка в течение зимы (сыра хун), в течение стольких-то дней (яля хун), попрыск, т.е. расстояние, которое проезжают на оленях без отдыха — 7-15 км (нэдалава), расстояние от стрелка до мишени (150-200 м), расстояние, на котором предмет (например, чум) виден простым глазом; длина аркана — 15-20 м (тынзя` хун ян); хорея (тюр ямб`), сажень (тибя), пядь, четверть (терва).
Единицами объема служили лодка, нарта (нанондер — содержимое лодки, хандер — содержимое нарты), желудок оленя (нянко; наполненный рыбьим жиром он считался по цене равным одному оленю).
Счет у ненцев был десятичный, хотя есть пережитки семиричного (самостоятельные слова для обозначения цифр есть только от 1 до 7).
В случае заболеваний ненцы обычно обращались к шаманам или просто полагались на волю случая и крепость организма. Мы уже говорили об опустошительных эпидемиях, которые происходили в XIX и начале XX вв. в тундрах.
Однако некоторые болезни ненцы умели лечить сами.
Цынга (синга) среди ненецкого населения встречалась редко. А в случае заболевания ненцы употребляли в качестве лечебного средства в больших количествах свежую, еще не остывшую кровь оленя, морошку и ложечную траву.
Имеются сведения, что ненцы знали иглоукалывание, которое применяли при оживлении ребенка, родившегося в асфиксии. Они также использовали прижигание кожи тлеющим кусочком чаги с целью лечения или предотвращения ряда болезней (радикулита, болезней печени, желудка, гематомы и т.д.).
Из поддающихся лечению домашними способами болезней наиболее распространенным было воспаление глазных век (так наз. снежная слепота). Весной, после того как глаза в продолжение всей зимы подвергались действию дыма от костров, разводимsх в чумах, от сильного блеска снега болезнь эта часто приобретала форму эпидемий, продолжавшихся, впрочем, не очень долго. Заболевший воспалением век не может смотреть на свету, ощущает сильную боль в висках и орбитах глаз. Ненцы считали, что это происходит от сильного прилива крови к глазам. Чтобы снять боль, они обычно надрезали верхние веки глаз больного ножом и пускали кровь. При этом больного укладывали на спину, а производящий операцию выворачивал ему веки и делал надрезы обычным ножом, употребляющимся в хозяйстве. Затем к надрезам прикладывали комочки снега, которые впитывали в себя кровь.
При порезах высасывали из раны кровь и обертывали мхом. От озноба пользовались медвежьим салом и желчью. При ломотах и геморроидальных припадках прижигали больное место. В случае головной боли голову туго обвязывали тряпкой.
Широко распространено было ношение весной особых «очков», предохраняющих от снежного блеска. Эти очки представляли собой обычно две вшитые в меховую повязку круглые медные пластинки с узкими щелями для глаз. В настоящее время они часто заменяются очками с темными стеклами.
Свободное от работы время ненцы охотно уделяют различным настольным играм. От русских ими были заимствованы шашки, шахматы, карты. Как доски, так и фигурки многие ненцы умели вырезать сами, обычно, впрочем, довольно примитивно. Рацветка полей доски заменялась углублением одних полей по сравнению с другими. Правила игры соответствовали общепринятым (в настоящее время ненцы полльзуются покупными шахматами и шашками).
Широко распространены самодельные головоломки (хобцо, пя хобцо, от глагола хось — найти), которыми любят заниматься не только дети и подростки, но и взрослые. В качестве примеров таких головоломок можно привести следующие: головоломка тынзя` хобцо состоит из завязанной узлами веревки и коры с двумя отверстиями. Решение головоломки состоит в том, чтобы не развязывая узлов, пропустить отрезок веревки а-б через петлю в. Делается это так: петлю в продевают через отверстие с, в нее пропускают конец а с узлом, и после этого петлю протаскивают через отверстие с вверх. Головоломка пя хобцо состоит из шести деревянных брусков, каждый из которых имеет вырез с одной стороны в средней части. Решение головоломки состоит в том, чтобы разобрать ее и собрать снова. Задача эта выполняется лишь потому, что один из брусков имеет ложный вырез, благодаря которому этот брусок может быть вытянут. После этого легко разбираются и остальные бруски.

Сосканировать головоломку (Ненцы, Хомич, с. 202)

Среди игр и развлечений на открытом воздухе следует отметить национальные виды соревнований, которые сопровождали праздники, связанные с хозяйственной деятельностью (например, завершение оленеводческого цикла осенью), свадьбы и тд.
Из национальных видов соревнований наиболее распространенными были гонки на оленьих упряжках, метание тынзея (аркана), топора, прыжки через нарты, перетягивание палки. Ненцкие традиционные спортивные игры сохраняются и в настоящее время. Устраиваются состязания в масштабов районов, округов, установлены нормативы и т.п.
Гонки на оленьих упряжках — красивое, захватывающее зрелище. Отбираются лучшие олени, упряжь украшается ленточками, полосками ровдуги, разноцветного сукна. В зависимости от сезона запрягают четыре-шесть оленей. Состязания проводятся на скорость, однако присутствующие неизменно оценивают красоту бега оленей, их окраску (наиболее красивыми всегда считались белые олени) и т.д.
Тынзей мечут на поставленную вертикально палку, хорей, на головки нарт. Топор бросают на дальность.
Интересны традиционные соревнования по прыжкам через нарты. Несколько нарт (обычно столько, сколько есть свободных пустых нарт) устанавливают параллельно друг другу на расстоянии полуметра. Прыжки совершаются двумя ногами вместе, сначала в одном направлении, затем в обратном, пока хватает сил. Хорошие прыгуны перепрыгивают через 30 и больше нарт без отдыха.
Палку перетягивают сидя, упершись друг в друга ступнями ног (есть варианты).
Все эти виды соревнований — мужские. Женщины изредка участвовали лишь в гонках на оленях.
Из других игр и забав на открытом воздухе можно отметить женские игры — в жмурки, колечко, — имеющие отличия от аналогичных русских игр. Так, например, при игре в колечко его часто передавали просто из рук в руки, а не по веревке.
Из национальных детских игрушек (н/ацекы сянако) наиболее распространенными являются игрушечные изображения оленей, а также нарты, луки, гуделки, куклы.
Игрушечный олень обычно представляет собой деревянный брусочек (10 см х 2 см) с выступом на одном конце (хвост), косым срезом на другом (голова) и отколотыми не до конца, слегка загнутыми лучинками, изображающими рога. Иногда игрушечная упряжка оленей делается из кусочков оленьего меха.
Для детей часто делают маленькие нарты (длиной до 50 см), обычно это достаточно точная модель взрослых нарт. В них ребята иногда запрягают собак.
Представляет интерес детская гуделка (вывко). Она состоит из дощечки (10 х 4 см), сквозь два отверстия в которой продеты нитки (или нитка) из оленьего сухожилия длиной около 25 см, образующие петлю. При скручивании и раскручивании петли, которую держат растянутой двумя руками, дощечка гудит.
В качестве игрушек для мальчиков распространены детские луки со стрелами, изготовляемые обычно из прутьев ивняка. Вырабатывая меткость, мальчики упражнялись в стрельбе по неподвижным и подвижным целям.
Внимание путешественников и исследователей всегда привлекали оригинальные ненецкие куклы (нухуко; в зап. говорах уко). Туловище куклы представляет собой продолговатый кусочек сукна (высотой 10-15 см) с нашитыми на него в вертикальном направлении полосками разноцветного сукна. Головой куклы служит клюв гуся (обычно у кукол-мужчин) или утки (у кукол-женщин). Одежда этих кукол тоже различается по полу и является копией мужской и женской ненецкой одежды. К подолу одежды бывают пришиты маленькие пимы, а к голове-клюву кукол-женщин — полоски сукна или ленточки, изображающие косы. Женская одежда (суконная или меховая) часто украшается мозаичным орнаментом, имеет пришитый воротник из кусочков белого меха. В качестве поясков служат узенькие полоски цветных лоскутков. Некоторые куклы-женщины имеют при себе куклу-ребенка. Мужская одежда также украшается полосками разноцветного сукна. Имеются различия по районам, которые пока выявить не удалось.
А.В. Журавский высказывал предположение, что ненецкие куклы в прошлом служили детским божеством. Головы кукол делались из клювов водоплавающих птиц, так как считалось, что перелетные птицы ежегодно улетают к Богу (Нум`у) и являются чистыми, невинными. Это предположение не лишено, видимо, оснований: близость описанных выше кукол к некоторым предметам ненецкого культа совершенно очевидна. Однако, в настоящее время этим куклам религиозного значения не придается. Их шьют обычно сами девочки. Для кукол делают игрушечные люльки, подушечки и т.п. Швейные принадлежности хранят в сумочках из меха (падко).
Куклы представляют известный интерес с точки зрения изучения эволюции ненецкой одежды. В кукольной одежде, видимо, сохраняются элементы более crapbix форм. В частности, интересен тот факт, что малицы кукол-мужчин, встречающихся в Большеземельской тундре, часто не имеют капюшона, тогда как современные настоящие малицы всегда его имеют. Характерно наличие накосников почти у всех кукол-женщин.
Хомич Л.В. Ненцы. Очерки традиционной культуры.
– С.-Петербург: «Русский двор», 1995, с. 197-205.
ТРОПА, ВЕДУЩАЯ К ДОМУ.
ЧТО МЫ ЗНАЕМ О ПРОСТРАНСТВЕННОЙ ОРИЕНТАЦИИ
ОХОТНИЧЬИХ НАРОДОВ?
Владислав Кулемзин, доктор исторических наук
Многие путешественники, миссионеры, исследователи, изыскательские экспедиции и партии прибегали к услугам местных проводников, которые днями, неделями, а иногда и месяцами вели их в нужном направлении. Авторы в своих описаниях выражают удивление по поводу их способности к пространственной ориентации, которая позволяет без карт и компаса безошибочно продвигаться вперед или возвращаться назад - безотносительно к тому, тайга это, тундра или пустыня. Однако этот феномен специально не изучен, поэтому в лучшем случае мы имеем дело с беглым описанием каких-либо событий.

Л.Леви-Брюль, выбрав соответствующие места из работ известных европейских путешественников (Фон-ден-Штейнен, Ливингстон и др.), пришел к выводу о непосредственной связи топографической памяти (так называли эту способность путешественники) с особенностью мышления первобытных народов. К особенностям мышления Леви-Брюль относит память вообще, которая развивается в условиях отсутствия письменности. Однако Леви-Брюль обосновывает свои выводы, игнорируя чрезвычайно важное обстоятельство: сообщения путешественников и их мнения были иногда взаимоисключающими. В одном случае, например, речь идет о том, что аборигены запоминают только после увиденного; в другом утверждается обратное: ребенок, который не выходит за пределы своей деревни, ориентируется во всей своей стране. Много интересного в этом плане дают Сибирь и Север.
В.К. Арсеньев приводит случай, когда трех своих спутников-нанайцев отправил в разведку, и те, покинув бивак утром, ушли в разных направлениях. К вечеру вернулись двое - Геонка и Намука. «После полуночи, словно привидение, из темноты вынырнул Мулинка. Только обитатели лесов способны в темную ночь ходить по тайге и держать нужное направление», - заключает В. Арсеньев.
В. В. Радлов отмечает эту же способность у охотников-алтайцев. «Хотя наш новый проводник оказался в этой местности впервые, следовательно, знал только те горы, которые мы прошли один раз, он все же сумел без всякого компаса в густом лесу взять нужное направление. На второй день он привел нас к цели. На мой вопрос, как он смог найти верный путь, он ответил со смехом: «Места, по которым прошел хоть один раз, я не забуду до конца своей жизни»«. С. И. Руденко упоминает двенадцатилетнего мальчика манси с реки Сосьвы, у которого во время охоты на белку кончился порох. Мальчик прошел около ста километров по сплошной тайге, чтобы у своих братьев взять порох.
М.Б. Шатилов приводит краткое описание похода участников экспедиции на реку Кеть к эвенкийскому шаману Шолеулу. Проводником был местный эвенк. М.Б. Шатилов неоднократно спрашивал его, верно ли они идут, не заблудились ли. Судя по описанию, проводника удивляла сама постановка вопроса, почему отвечал он таким образом: «Што ты дурак, пошто мы неверно идем? В лесу, поди, мы али где?» М.Д. Шатилов отмечает, что слова «в лесу, поди, мы» звучали настолько твердо, что всякие сомнения рассеивались. Действительно, проводник привел М.Б. Шатилова со спутниками точно к костру, у которого находился Шолеул.
Н. Доброва-Ядринцева, проводившая экономические исследования в Туруханском крае в 1920-х гг., рассказывает об одном интересном случае. Она показала тунгусам карту Туруханского края, и они стали указывать отсутствующие на карте реки и озера, хотя с трудом понимали по-русски и впервые видели карту. Н. Доброва-Ядринцева здесь же сообщает мнение эвенков о том, что утрата способности к ориентации рассматривается охотниками как признак вымирания народа. Аналогичный случай описывает В.К. Арсеньев. Один из удэгейцев взял палочку и на песке изобразил схематический план местности. В.К. Арсеньев развернул перед ним карту и поразился тому, как быстро охотник-удэгеец освоился с масштабом, сообщив отсутствующие на карте названия. В. К. Арсеньев объяснил «чутье масштаба», как он выразился, обычаем охотников смотреть на местность с вершины горы.
Рокуэлл Кент пытался выяснить некоторые вопросы, связанные с пространственной ориентацией гренландцев. Особенно его занимала способность ориентироваться в условиях сплошной снежной равнины при слабой освещенности или полном ее отсутствии. Р. Кент не ограничился наблюдениями за местными жителями, он провел некоторые эксперименты над собаками, тянувшими нарты и всегда державшими нужное направление. Р. Кент пришел к выводу о значительной роли солнца и ветра как основных ориентиров.
Хотя специальные исследования не проводились, мнение большинства склоняется в пользу того, что данная способность отражает в основном специфику охотничьей культуры; под ее влиянием эта способность развивается и может ослабевать, когда это влияние оказывается недостаточным. И.Берри сформулировал это следующим образом: «Охотничьи народы обладают хорошо развитой способностью к зрительному различению... По мере уменьшения значения охоты навыки зрительного различия и ориентации в пространстве становятся менее выраженными».
В 1960-1970-х годах нами было проведено немало наблюдений среди охотников-хантов. Автор статьи многократно ходил на охоту с проводниками и без таковых, заносил в дневник достойные анализа и размышления случаи. К ним, в частности, можно отнести следующие.
Однажды на реке Вах, во время охоты на белок вместе с К. Прасиным, мы подстрелили несколько глухарей и рябчиков. Вдруг мы обнаружили свежий след чернобурой лисы и пустились в погоню, которая длилась два дня. Мы петляли по борам, лесотундре, заснеженным болотам, пересекали неведомые мне реки. Чтобы облегчить свою ношу, еще в начале погони нам пришлось спрятать в глубокие снежные ямы отстрелянных птиц. Я был совершенно сбит с толку, не имея никакого представления о месте нахождения. Однако Кузьма обратный путь осуществил по прямой линии, подобрав спрятанных и совершенно занесенных снегом птиц.
В другой раз, на реке Васюган, мы с П.Колмаковым пересекали огромное мелководное озеро (девять километров длиной и два шириной). Случайно за борт лодки упало ружье. Павел предвидел усиление ветра, поэтому поиски отложили до завтра. На следующий день был проделан тот же путь по водной глади. Павел внимательно всматривался в береговые очертания и на небольшом пятачке озера стал ощупывать дно веслом. Ружье было поднято.
Многократно я ставил перед охотниками вопрос: сможешь ли ты вернуться в исходную точку, сделав круг в полдня пути?. Круг - в день пути? Круг - в три дня пути? Круг - в месяц пути? Каждый охотник утвердительно отвечал на этот вопрос. Однажды с борта вертолета мне пришлось убедиться в достоверности их ответов. Но только один хант - Федор Немчинов с реки Юган - положительно ответил на вопрос, можно ли определить место своего нахождения, если доставлен туда с завязанными глазами самолетом. который не придерживался определенного направления и менял скорость так, что было невозможно ее определить. Все остальные опрошенные ханты дали отрицательный ответ.
О способности ориентировки на огромных расстояниях свидетельствует рассказ о ханте с р. Васюган. В 1940 г. он был приговорен к тюремному заключению и препровожден речным транспортом в Томск, поездом - в Новосибирск, а затем самолетом - в Игарку. Оттуда ему удалось бежать, и он вернулся в свое стойбище, рассказав впоследствии, что шел ровно год, не сворачивая со сразу взятого курса. За время своего путешествия ему пришлось делать три пары лыж и двенадцать лодок. Путь выглядел бы не столь сложным, если бы он умел плавать.
Все мои наблюдения являются основанием для следующих выводов. Ханты одинаково хорошо ориентируются в знакомой и в незнакомой местности. Они всегда сохраняют связь с исходной точкой и возвратиться к ней могут любым путем, но чаще всего делают это по прямой благодаря способности мысленно провести равнодействующую прямую линию. Благодаря наличию локомоторной памяти, ханты могут повторить все отрезки пройденного пути и вернуться к исходному месту именно таким образом: однако практикуется это относительно редко, например, при попытке отыскать случайно утерянную вещь.
Так же редко ханты утрачивают мысленную связь с исходной точкой. В таких случаях они ее пытаются восстановить, схематически вычерчивая маршрут на снегу, песке или золе. Стремление сохранить связь с исходной точкой не сопряжено с нервным, эмоциональным или интеллектуальным напряжением; это естественное состояние человека, выросшего в лесу. Данная черта формируется в охотничьих культурах и вне ее постепенно ослабевает. Обретя в детстве такую способность, человек сохраняет ее даже в условиях города, правда, в ослабленном виде. Утрата мысленной связи с исходной точкой никогда не вызывает у обитателей лесов чувства панического страха, и причина здесь только в том, что связь скоро будет восстановлена. Заблудившегося человека неохотничьей культуры охватывает чувство страха и даже ужаса; в состоянии психической уравновешенности, когда экстремальная ситуация осталась в прошлом, такой человек точно так же не может восстановить пройденный путь.
В качестве ориентиров хантам служат звезды, солнце, ветер, крупные отдаленные объекты, направления рек, озерная волна, ветви деревьев, муравейники и т.д. Все имеющиеся ориентиры действуют сообща, и исчезновение одного из них или лаже нелого ряда не может повлиять отрицательно. Практически не бывает ситуации, когда нет ни одного ориентира.
Способности ориентации существенно помогает родной язык, поскольку названия всех географических объектов отражают их отличительные особенности. Если хант оказался на берегах озера, по форме напоминающего человека, то он знает, что данное озеро есть Ку-эмтор, т.е. человек-озеро; в него впадает Сас-ёган, т.е. река, на берегах которой много следов горностая (Горностаевая река), а в истоках этой реки находится хантыйское стойбище.
В традиционных культурах мировоззрение человека связано с представлением о сторонах горизонта, и сам человек есть маленькая копия Вселенной. У человека имеется запад (левая сторона), восток (правая сторона), голова - верхний мир, ноги - нижний мир. Существует большое количество примет, обычаев, обрядовых действий, загадок и пр. о связях человека с верхним и нижним мирами, сторонами горизонта. У хантов, например, падение головой в восточную сторону, предвещало скорое выздоровление, в западную - длительную болезнь. По представлениям хантов, восточная сторона - добрая, там обитают добрые духи, оттуда с лучом солнца всеобщая мать посылает детям души; западная сторона, напротив, не считается доброй, так как туда прячется солнце, там обитают духи - носители болезни. Ханты умерших хоронили головой на север, живые ложились спать наоборот - головой на юг.
По нашим наблюдениям, жизнь в традиционной культуре с детства до глубокой старости связана с окружающим миром, ближними и дальними природными объектами, звездами, светилами, сторонами горизонта. Человек не ощущал тяжести этих воззрений, жил ими, являясь одновременно частью вселенной. В таких условиях уже объективно он не мог ориентироваться плохо. Кстати сказать, сами ханты полагают, что эвенки ориентируются еще лучше, и причину этого видят в кочевом образе жизни.
В данной статье мною скорее была поставлена проблема, чем предложены пути ее решения. Современный уровень науки требует применения других, более совершенных методов исследования. Хотелось бы надеяться на их продолжение.
Кулемзин В. Тропа, ведущая к дому. Что мы знаем
о пространственной ориентации охотничьих народов?
// Ямальский меридиан. – 1998. — №3. – -С. 58-59.
ПРАВОВЫЕ НОРМЫ КОМИ

Наиболее раннее упоминание о существовании у народа коми правовых норм, защищающих собственность, содержится в "Житии святого Стефана", написанном Епифанием Премудрым. Епифаний, описывая кумирни древних коми, говорит о богатых дарах, которые складывались там в жертву каким-то языческим божествам или же духам-хозяевам. Причём, никто не рисковал взять что-либо из даров себе, опасаясь жестокого возмездия. Интересно отметить, что у обских коми переселенцев произошла своеобразная реанимация этих древних представлений. У обских угров до настоящего времени сохраняется традиция богатых жертвоприношений умершим. Различные бытовые вещи, обычно новые, оставляются на могилах и складываются в намогильные срубы. У обских коми существовало, а в значительной мере сохраняется и сейчас, убеждение, что ничего с этих могил брать нельзя, иначе с виновником случится несчастье. Так, в одной из быличек, героем которой является реальное лицо, говорится о коми парне, взявшем с хантыйской могилы отрез материи и сшившим из него себе брюки. Вскоре у него парализовало ноги, и он на всю жизнь остался калекой.
Даже в развитых классовых обществах известны рецидивы, когда народные меры наказания нарушителей права собственности намного более жестоки, чем официальные (сравните с общественным самосудом над конекрадами у русских). Анализ фольклорного материала народа коми показывает, что в прошлом у них наиболее ценным личным имуществом считался скот. Согласно легендам, наказание злостных похитителей скота брал на себя сам коллектив и ближайшая родня виновного. Так, фольклорный герой Юрка, который якобы жил некогда около с. Маджа, вначале мирно промышлял в своих охотничьих угодьях, но затем повадился воровать скот у своих односельчан, съедая в день по целому быку. Маджинцы обратились за помощью к крестному Юрки, сварили из артельного солода и муки крепкое пиво и попросили крестного напоить Юрку допьяна. Пьяногого Юрку крепко связали, вывезли на середину озера и утопили. Затем маджинцы сварили кашу и съели её всем селом, разделив грех за убийство на всех поровну. Другой герой коми легенды Гулень якобы жил некогда в с. Позтыкерос. Когда он вырос, то ушёл из села в лес и стал жить в гнезде, построенном им на вершине дерева. В село Гулень приходил лишь для того, чтобы воровать скот и в гости к своей крестной, других родных у него не было. Односельчане группой человек в десять пошли к крестной и попросили спрятать их у неё в доме, а когда придёт Гулень, не зажигать света. В темноте они навалились все на пришедшего, связали его, а затем утопили в реке. После этого позтыкеросцы, так же как и маджинцы, сварили кашу, и каждый из них съел по ложке ритуального блюда.
После включения Коми края в общероссийский рынок ценностные оценки имущественных прав у коми существенно изменились. Прежде всего, резко возросла значимость товарной продукции: пушнины, боровой дичи, рыбы ценных пород, поскольку преимущественно на вырученные за неё деньги уплачивались государственные подати и приобретались недостающие сельскохозяйственные продукты. В промысловой морали у коми были чётко оговорены права собственности промысловиков на добычу. Серьёзным проступком считалось не только хищение чужой добычи из самоловов, но и убийство зверя, уже раненого другим охотником, или же белки, которую облаивает чужая собака. Уличённого в хищении добычи из чужих кладовых или ловушек могли изгнать на несколько лет из промысловых угодий, где он до того имел право свободно охотиться. На Вычегде и Печоре применялась такая мера наказания, как "распятие": виновному привязывали руки к концу палки, пропущенной через рукава верхней одежды, и отпускали на волю. Добраться до дома в таком виде, с трудом пробираясь между деревьями, было весьма не просто. Кроме того, имя похитителя предовалось гласности. Нередко этот метод общественного воздействия оказывался наиболее действенным : виновник не только навсегда забывал о чужой добыче, но и зачастую, спасаясь от позора, насовсем переселялся в другой населённый пункт.
В конце Х1Х - начале ХХ вв. в ряде мест Коми края наблюдалось существенное увеличение числа хищений промысловой добычи, ввиду падения охотничьих нравов, что вызвало в своё время увеличение рецидивов крайне суровой расправы с нарушителями права собственности. Наказание злостных похитителей чужой добычи получило название сарo пуктoм ("на царство посажение"). Виновных прищемляли за волосы в расщепе стоящего дерева и так оставляляли в лесу, сжигали живьём в их собственных избушках и т. д. Строго каралось у коми и хищение рыбы из сетей и рыболовушек. Известен даже случай убийства злостного похитителя рыбы из ловушек, установленных в запорах для лова, который произошёл в начале ХХ в. на Печоре.
Охотничье право собственности на промысловую добычу было зафиксировано у коми в народных верованиях и фольклоре. Так, охотники верили, что взявший что-либо в корыстных целях из чужой добычи, сам в течение года останется полностью без промысла. Такое же наказание ожидало охотника, утаившего часть добычи при артельной добыче. При этом гарантами соблюдения охотничьей морали служили лесные духи-хозяева, которые, по поверьям коми, могли как наградить промысловиков богатой добычей, так и лишить её вовсе. В несказочной прозе в роли блюстителя исполнения общепринятых норм мог выступить и вожак артели, используя при этом свои колдовские способности. У коми сохранялись универсальные для многих народов представления о том, что особо выдающихся успехов в каком-либо виде деятельности можно достичь лишь с помощью тайных сил. Поэтому наиболее опытные и удачливые охотники, которых и выбирали вожаками артелей, зачастую и считались сильными колдунами. В одной из быличек говорится: "Один член артели не отличал при дневном обходе угодий своих угодий от чужих и приносил домой часто чужой промысел. Свои товарищи не раз уговаривали его оставить эту привычку, но тот не отставал. Тогда главарь артели пригрозил ему. На другой день этот охотник вышел на охоту и всё время кружился вблизи своей баньки (промысловой избушки), совершенно потеряв возможность ориентироваться ..., и так продолжалось изо дня в день. Дальше он уже не стал ходить на охоту. Однажды он заметил, что в его сторону начала двигаться туча, потом полил такой проливной дождь, что начало затоплять всю окрестность. Тогда он поднялся "на дерево". Между тем вода всё прибывала. Наконец, он стал кричать, звать о помощи. Подоспевшие товарищи сняли его с крыши избушки". Обращает на себя внимание тот факт, что и в верованиях и в фольклоре наказание за нарушение права собственности на добычу представлено менее суровым, чем оно было в реальной жизни.
Реальные правовые нормы, защищающие у коми право прочих видов частной собственности, изучены слабо. Имеются сведения, что в верхневычегодских селениях уличённому в краже какой-либо бытовой вещи надевали на шею хомут и водили в таком виде по селу. В верованиях и фольклоре народов коми бытовое воровство осуждается безусловно, предусматривается и достаточно разнообразное, хотя и ирреальное наказание за него. У коми-зырян считалось, что наиболее действенным способом, чтобы наказать вора, было обратиться с жалобой на него к колдуну. Для этой цели у них якобы существовал ряд магических приёмов. Например, вор украл клубок ниток. Колдун брал кусочек нитки, оставшийся от этого клубка и сжигал его. После этого вор возвращал украденный им клубок, поскольку у него начинало жечь сердце. Или же колдун делал куклу человека, подозреваемого им в воровстве какой-либо вещи, и с заговорами зарывал её в землю. Подразумевалось, что после этого вор начнёт гнить как и закопанная в землю кукла. Особенно опасным считалось взять что-либо без спросу у людей, обладающими колдовскими способностями. Считалось, что в этом случае наказание следовало незамедлительно. Так, в одной из коми быличек некто украл у мельника-колдуна из ящика деньги. Тот оторвал от ящика доску и закопал её в землю, после чего вор стал горбатым. У коми-пермяков считалось, что за воровство наказывал лесной дух-хозяин. Если вор попадал в лес, то он уводил его в глухую чащу, где у лешего был дом, и заставлял там до конца жизни исполнять тяжёлые работы. Если же виновный в воровстве в лес не ходил, то лесной дух насылал бурю, которая срывала с его дома крышу. Существовало у коми-пермяков и представление о загробном воздаянии за воровство. По пермяцким поверьям, умершие на том свете должны были повсюду таскать с собой все украденные в земной жизни вещи, как бы громоздки они ни были. Поэтому, приглашая души умерших родственников на поминки, пермяки на всякий случай отодвигали скамейки от стола, чтобы они могли поместиться со всем своим скарбом.
Электронная библиотека «Энциклопедия уральских мифологий. Мифология коми». – ИЯЛИ Коми научного центра УрО РАН.



СОДЕРЖАНИЕ