стр. 1
(всего 3)

СОДЕРЖАНИЕ

>>



ШКОЛЬНАЯ БИБЛИОТЕКА

OCR Кудрявцев Г.Г.











Оформление В. Н о с к о в а Второе, дополненное издание

о












В СКАЗКАХ И НА САМОМ ДЕЛЕ Знаете ли вы сказки о метком стрелке?
Меткий стрелок умел легко вспрыгивать на свою стрелу и взлетал на ней до самого месяца. Сквозь двенадцать золотых колец пролетала его стрела и, попав в острие ножа, раскалывалась на две половины, равные мерой и весом. Клали на стол яйца: четыре по углам, а одно в середине — стрелок разбивал их все одним выстрелом.
А вот Илья Муромец. Напрасно свистит во весь свист Соловей Разбойник в своем гнезде, свитом на двенадцати дубах. Каленая стрела, пущенная киевским богатырем, попадает ему в правый глаз. И разбойник, который ровно тридцать лет не пропускал живым ни конного, ни пешего, валится на землю, как овсяный сноп.
Послушайте, что рассказывает легенда об отважном швейцарском лучнике Вильгельме Телле, борце против австрийских угнетателей.
Злобен и жесток был наместник императора Герман Геслер.
По его приказу на площади города Альтдорфа поставили ка­менный столб, на столбе повесили шляпу наместника. Каждый проходящий должен был обнажить голову и поклониться шляпе. За неповиновение — смертная казнь.
Вильгельм Телль, слывший в народе искуснейшим охотником и стрелком, прошел мимо столба, даже не взглянув на шляпу. Австрийские рейтары схватили Телля и привели его к наместнику.
Велика твоя вина, но я милостив, — сказал, усмехаясь, Геслер.
Говорят, ты метко стреляешь. Вот и покажи свое искусство: сбей яблоко с головы своего сына.
Напрасно просил Телль пощадить жизнь сына, напрасно предлагал он свою жизнь — наместник был неумолим.
— Что мне твоя жизнь! Мне нужен твой выстрел.
Вынул Телль из колчана две стрелы: одну положил на тетиву, другую спрятал за пазуху. Руки его задрожали, когда он взглянул на сына.
— Стреляй, отец, — сказал мальчик. — Я не боюсь, я да же глазом не моргну.
Зазвенела тугая тетива — стрела вонзилась в самую середину яблока. Телль бросил лук и прижал к груди своего сына.
Хороший выстрел! — сказал Геслер, рассматривая ябло­ко. — Но для чего ты вынул вторую стрелу?
Если бы первая попала в голову моего мальчика, — отвечал охотник, — вторая полетела бы в твое сердце.
По знаку наместника рейтары схватили Телля, заковали его в кандалы и поволокли в темницу. Но дорогой отважному стрелку удалось бежать. Он скрылся в горах, поклявшись отомстить лютому тирану.
Долго подстерегал Телль наместника. И вот однажды, когда Геслер со своей свитой ехал по горной дороге, Телль пронзил ему сердце стрелой...
Говорят, что мечта — это несбывшееся желание.
С давних пор мечтал человек об удивительной зоркости,



чуткости и меткости и поселил в сказочном мире грех героев.
Первого звали «Все вижу из деревни Ясны Очи». Он становился у одного конца радуги и видел, какая мошка ползет под другим.
«Заячье Ухо из города Любопытных» — прозвище второго. Он прикладывал ухо к земле и слышал, что делается на небе.
Имя третьего было «Хорошо стреляй из местечка Прямо в цель». «Мне, — говорил третий, — ничего не стоит попасть за тысячу верст в глаз мухе: хочешь — в правый, хочешь — в левый».
Мост из столетий соединяет мечту с действительностью. Многие сказки стали былью.
В нашей Советской Армии есть воин, который обладает чудесными свойствами всех трех сказочных героев. Незримый, как воздух, и беззвучный, как тень, подкрадывается он к врагу. Он видит сквозь стены, слышит, как растет трава. Имя этого воина — снайпер.
В сказке все делается очень легко, на то она и сказка. Потер герой волшебную лампу — смотришь, неизвестно откуда появился хрустальный дворец; повернул перстень — ив мгновение ока перенесся за тридевять земель.
Совсем не так в действительности. В действительности «чудо» создается знаниями и трудом.
Никакое волшебство не поможет стрелку попасть без промаха в цель. Снайперское дело — большое и сложное искусство. Недостаточно обладать от природы зорким глазом и твердой рукой. Снайпер должен настойчиво учиться и много тренироваться, должен знать как свои пять пальцев винтовку и законы полета пули.
Но это не все.
Поле боя — не тир. На каждом шагу подстерегают здесь снайпера неожиданности. Плохо придется ему, если он расте­ряется. Но у снайпера храброе сердце и крепкие нервы.


Он спокоен и хладнокровен, он терпелив и вынослив, он побеждает врага мужеством, сообразительностью и быстротой.
Негромок голос снайперской пули, но жалит она смертельно.
В старину семьсот солдат — это была целая армия. А в дни Великой Отечественной войны снайпер Михаил Сурков один уничтожил семьсот гитлеровцев. Советские снайперы Адамия, Зайцев, Медведев, Смолячков, Голиченков, Пчелинцев, Людмила Павличенко и многие, многие другие стали народными героями. Их имена записаны в золотой книге воинской славы.
В снайперских рядах плечом к плечу сражались коммунист и комсомолец, рабочий и студент, колхозник и учитель, рыбак и инженер. Меткими пулями уничтожали фашистов сыновья всех народов Советского Союза.
Любовь к Родине вдохновляла их на подвиги, которых еще не знала история. Ненависть к врагу закаляла их сердца, учила презирать смерть во имя победы.
«Для того, кто не знает, в какую гавань он плывет, нет по­путного ветра», — говорит народная мудрость. Наши снайперы, как и все советские воины, всегда помнят, в какую гавань они держат курс. Для них никогда не стихает попутный ветер. Великая цель, словно яркий маяк, освещает их славный путь. Эта цель — свобода, мир и счастье во всем мире.
Об оружии метких стрелков, об их отваге и доблести, о зорком глазе и меткой пуле рассказывается в этой книге.


ПРЕДКИ РУЖЬЯ

ФАМИЛЬНОЕ СХОДСТВО

то общего между луком и
винтовкой?
Даже при большом желании найти в них что-либо схожее очень трудно, так же трудно, как, скажем, уловить родственное сходство между нашим современником в пилотке и гимнастерке и его предком в шишаке и кольчуге, который прославился своей ратной удалью еще в кровавой сече с полчищами Мамая,
Но если бы вы попали в портретную галерею наших предков и внимательно вгляделись в их суровые лица, вам, вероятно, удалось бы заметить какую-нибудь родовую черту, которая переходила из поколения в поколение: от деда к отцу, от отца к сыну, от сына к внуку.
Попробуем, читатель, совершить такую прогулку по пор-
третной галерее предков современного ружья.
Вначале вы будете поражены.
— Почему сюда попали праща персидского воина, богатырский лук, фитильный аркебуз и самострел новгородского ратника? —
спросите вы в недоумении. — Вероятно, их здесь вывесили по
ошибке?
Нет, читатель, не по ошибке. Все это — метательное оружие. Только ружье выбрасывает пулю удивительной силой, скрытой в порохе, а предки его метали камень, стрелу или ту же пулю силой самого стрелка.



РЕМЕНЬ И КАМЕНЬ

Уже на каменных памятниках Ниневии, Египта и Греции, воздвигнутых много веков назад, старинный скульптор высек искусным резцом фигуру воина, размахивающего пращой.
Греки приписывали изобретение ее то финикийцам, то жителям Балеарских островов, которые славились как меткие пращники и уже в то время употребляли для пращи свинцовые пули.
Но праща была изобретена гораздо раньше, задолго до того, как был выстроен первый дом и воздвигнута первая городская стена.
Первобытный охотник, блуждая по лесам, поднимал с земли камень, чтобы поразить убегающего зверя. Камни встречались повсюду, но разной формы и веса. Один и на десять шагов не кинешь, а другой, гладкий и круглый, летит далеко и метко. Обидно такой потерять. Вот и придумал охотник привязывать гладкий и круглый камень ремнем или лианой к кисти руки. Так еще сравнительно недавно туземцы Южной Австралии носили на длинных ремнях свои бумеранги.
Оказалось, что это очень удобно. Бросишь камень, дернешь за лиану, и он опять в руках. Можно тут же нанести второй удар и добить им раненого врага или зверя.
Попробовал однажды охотник покрутить ремень над головой. Чем быстрее крутил, тем он сильнее натягивался. И вдруг плохо привязанный камень выскочил из петли и улетел далеко, гораздо дальше, чем если бы его швырнуть рукой.
Так вот и была, вероятно, изобретена первая праща.

«ПОЛУЧАЙ, БЕРИ, ЕШЬ!»

Устроена была праща нехитро. Веревка или ремень в полтора
метра длиной с плетеным или нашнтым уширением посередине —
вот и все оружие. Один конец праш,и делали гладкий, а другой — с петлей, которая надевалась через кисть руки. Праща складывалась вдвое, а посередине, в уширение, клали пращную пулю. Покрутив пращу несколько раз в воздухе, при особенно сильном размахе выпускали из руки гладкий конец.
Под влиянием центробежной силы, полученной от вращения, пуля летела до двухсот шагов, и, по словам греческого историка Диодора Сицилийского, «не было шлема или щита, который бы она не пробивала».
Первоначально пулями для пращи служили гладкие камни круглой или овальной формы. Впоследствии их делали из обожженной глины, железа, бронзы или свинца.
Металлические пращные пули по форме и величине были

вполне хорошим метательным
оружием. Двумя-тремя пулями,
выпущенными
Для своего времени праща была



из пращи, на расстоянии 150 метров убивали быка. Персы на
расстоянии 100 метров попадали в человека. Угодит пуля в грудь или голову — враг падал замертво.
Греческий историк и полководец Ксенофонт в своем сочинении об отступлении десяти тысяч греков из Персии рассказывает, что отряд, находившийся под его командованием, больше всего потерь понес от персидских пращников.
Сделать пращу было легче легкого, и стоила она очень дешево. Поэтому она продержалась в европейских войсках много столетий.

«ТУГОЙ ЛУК, РАЗРЫВЧАТЫЙ»

Вторым предком ружья, тоже очень далеким, был лук. Под тропическим солнцем и в царстве вечных льдов, на дальнем востоке и на крайнем западе — повсюду лук был спутником воина и охотника. Житель полярных тундр поражал стрелой песца и оленя, африканский охотник отваживался выходить с луком против царя пустыня — льва. Изображение воина, стреляющего из лука, можно встретить на пещерных
греческих фресках и на развалинах индийских храмов. Лук был рас­пространен по всей земле.
Каждый народ делал
лук по своему вкусу.
Африканцы, полинезийцы,

коренные жители
Америки, а в Европе — англичане делали простой
лук.
росписях первобытного человека и на древних скифских вазах, на
Древко у него было цельное, из одного куска дерева.
В России, Персии, Турции и Китае воины стреляли из составных луков. Их изготовляли из дерева, рога, кости и сухожилий.
Концы лука — «рога» — вытачивали из моржовых клыков, рога и дуба, а позже — из стали. Тетиву свивали из шелка или пеньки, из жил крупных животных, из сыромятного ремня.
Лук с натянутой тетивой назывался оснащенным.
Стрела состояла из двух основных частей: древка и нако­нечника. На заднем конце древка вырезали полукруглое углубление — ушко. Натягивая лук, воин упирал ушко в тетиву.
Для дальних и метких выстрелов русские оружейники изготовляли «каленые» стрелы. Древко их склеивалось рыбьим


клеем из нескольких слоев сухого и прочного дерева. Чтобы стрела летела прямо, в хвост древка вставляли перья крупных птиц, чаще всего орлиные. Они придавали стреле вращательное движение и помогали ей сохранить в воздухе равновесие. Богатырь Дюк Степанович носил в колчане триста каленых стрел:

Колоты они были из трость-дерева. Строганы те стрелы во Новегороде, Клеены они клеем осетра-рыбы, Перьены они перышем сиза орла...

А еще у тех стрелок Подле ушей перевивано Аравитским золотом...

Па доброе оружие не жалели денег. Рога дорогих луков делали из «красна золота», древко — из «полос булатных» и «жил сохатных», то-есть лосиных.
В былине о Михаиле Казаринове говорится, что у богатыря был

... тугой лук, разрывчатый, А цена тому луку три тысячи. Потому цена луку три тысячи: Полосы были булатные, А жилы — олени сохатные, И рога красна золота.

«ТЕТИВА ЗАГУДЕЛА, И ПРЯНУЛА СТРЕЛКА»

Не каждый мог натянуть тетиву боевого лука. Для этого надо было иметь богатырскую силу.
Когда персидский царь Камбиз покорил Египет, повелитель Эфиопии в знак вызова на борьбу прислал к царю гонца с луком. Лук оказался необычайно тугим. Во всем персидском войске нашелся лишь один стрелок, который смог его натянуть.
14

Греческкй_ воин, Греческая монета с изображенное
натягивающий тетиву, богини охоты, стреляющей нэ лука

Тугой лук при стрельбе скрипел и «выл», а тетива «гудела».

И едва круговидный свой лук изогнул он,
Рог заскрипел, тетива загудела, и прянула стрелка...

Римляне, так же как и греки, при стрельбе из лука оттягивали тетиву к правой стороне груди. Египтяне, персы, индусы, а в Европе — русские, французы и англичане, стреляя из лука, оттягивали тетиву не к груди, а к правому уху.
«Тетива, — говорится в одной древней индийской книге, — подходит к уху, будто желая что-то сказать... »
Лук при этом сгибался сильнее и стрела летела дальше.


В ИСКУСНЫХ РУКАХ

В средние века лучники делали свои громадные, двухметровые луки из ясеня, а стрелы с железными наконечниками оперяли пером серого гуся. С таким вооружением при состязаниях на скорость они выпускали от восьми до двенадцати стрел в минуту и считали для себя позором, если хоть одна не попадала в цель.
Лучшие стрелки попадали в «воловье око», то-есть в центр мишени, на расстоянии 200 метров и ухитрялись на расстоянии 70 метров раскалывать стрелой надвое ореховый прут.
Прославленными стрелками были русские лучники. Лихие наездники, они на всем скаку метали в противника стрелу за стрелой.
Русский лучник так ловко и быстро владел луком, что первая выпущенная им стрела еще не успевала упасть, а за нею вдогонку уже летели три другие.
На ратных состязаниях русские пускали стрелу сквозь несколько колец, не задевая их, и попадали в медную монету. Охотясь, били в лёт гусей, лебедей и цапель. На войне поражали стрелой недруга в переносицу или в глаз.



Старая былина подробно рассказывает, как стрелял из лука богатырь Поток:

Вынимает он, Поток,
Из налушна свой тугой лук,
Из колчана калену стрелу,
И берет он тугой лук в руку левую,
Калену стрелу в руку правую,
Накладывает он тетивочку шелковую.
Натянул он тугой лук за ухо,
Калену стрелу семи четвертей,
Заскрипели полосы булатные,
И завыли рога у туга лука.

Стрела, выпущенная из боевого лука, летела с огромной силой. На близком расстоянии она пробивала металлические щиты и латы. Ни персидская кольчуга, ни немецкие латы, ни круглый татарский щит не могли остановить боевую стрелу со стальным наконечником. Даже пролетев сто шагов, такая стрела пробивала дубовую доску в палец толщиной.
Лук был грозным оружием. Охотники смело выходили с луком против крупных зверей.
Еще в прошлом столетии, когда в самых глухих уголках уже звучал гудок паровоза, индейцы в прериях били стрелой бизонов, индусы в джунглях охотились с луком на тигров, а наши сибиряки — на медведей, лосей и оленей. Метко пущенная стрела насмерть поражала огромных животных.
Долгое время лук успешно соперничал с ружьем. Пока солдат насыпал в ствол порох и загонял пулю, лучник успевал выпустить десять стрел. На охоте лук не пугал осторожного зверя громом выстрела. Да и по меткости хороший лук превосходил старинное ружье.
В мае 1560 года русские ратники ночью атаковали войско магистра Ливонского рыцарского ордена Кетлера.


Немцы, вооруженные мушкетами, стреляли наугад — ночной мрак мешал им целиться. Русские же били из луков наверняка, метясь на вспышки выстрелов. К рассвету, не выдержав ожесточенных атак, «устремились германцы на бегство». Несколько раз устраивали состязания между луком и ружьем. Последний раз такое состязание происходило в 1792 году. Стреляли на 100 метров по двадцать раз. В мишень попало шестнадцать стрел и всего лишь двенадцать пуль. И это было в конце XVIII века! Неудивительно, что столетием раньше лук в руках искусного стрелка был гораздо опаснее ружья.


БАШКИРСКИЕ ЛУЧНИКИ И ФРАНЦУЗСКИЕ
КАВАЛЕРИСТЫ

Первыми отказались от лука французы. В 1527 году спе­циальным указом отряды лучников были распущены, а лук объявлен оружием, непригодным для войны.
В других армиях лук просуществовал после этого еще два столетия.
Петр I, создав оружейные заводы, в большом количестве изготовлявшие пушки и ружья, отменил лук в регулярных русских войсках. Однако луком еще пользовались в партизанских отрядах и в ополчении 1812 года.
В 1814 году, когда русская армия вступала в Париж, уличные зеваки с удивлением глазели на всадников в лисьих и волчьих шапках, на их смуглые, выжженные степным солнцем лица, на опускавшиеся до самых стремян ватные халаты, на луки и колчаны со стрелами. Это были башкиры.
Петр Чуйкевич, служивший под начальством героя Отече­ственной войны казачьего атамана Платова, рассказывает, как башкирские лучники в сражении при Велау обратили в бегство лихих кавалеристов генерала Груши.
Французы сначала насмешливо относились к «скифским всадникам» и их оружию, но вскоре на горьком опыте убедились, что башкиры — противник опасный.
19
На своих лохматых злых иноходцах башкиры были неуловимы. С гиканьем, не соблюдая строя, налетали они то с фланга, то с тыла, рассыпались по полю, когда французы пытались нагнать их, и снова налетали, когда те поворачивали обратно. Как стая шершней, гудели в воздухе длинные башкирские стрелы, и редкая из них не попадала в цель.


САРАЦИНСКАЯ ДИКОВИНА

В XI столетии вместе с другими диковинами крестоносцы привезли в Европу из Палестины новое сарацинское оружие. Называлось оно арбалетом. Это был укороченный лук, при­крепленный к деревянному ложу с прикладом.
Знатоки стали сравнивать, что лучше: лук или арбалет. Оказалось, что арбалет тяжелее, из него нельзя стрелять так быстро, как из лука, да и стоит он дороже. Зато пользоваться им легче. Попробуй согни боевой лук! Не каждому это под силу. А в арбалете для натягивания тетивы было устроено специальное приспособление из рычагов и зубчатых колес. Уперся ногой, покрутил рукоятку — и тетива натянута.
Целиться из арбалета тоже было легче. Лук надо было держать на весу и, напрягая все силы, прикидывать на глаз, куда полетит стрела. Арбалет же упрешь прикладом в плечо, возьмешь мишень на мушку и спокойно спустишь тетиву.
Стали думать, как бы сделать оружие сарацин еще лучше. Для облегчения стрельбы придумали хороший спусковой механизм. Мушку и подъемный прицел устроили с прорезью. На дорогих арбалетах лук делали из стали. По силе он не уступал деревянному, но был гораздо меньше.
Совершенствуясь в своем искусстве, оружейники изобрели магазинный арбалет. В специальной коробке — магазине — помещалось сразу несколько стрел. Воин выпускал их подряд одну за другой.




Изобрели, наконец, и арбалет со стволом для метания пуль. Назывался он аркебузом. По бокам железного или медного ствола тянулись узкие прорези. В эти прорези выходили ушки от скользящего внутри цилиндра. К ушкам привязывали концы тетивы деревянного или стального лука. Из аркебузов стреляли круглыми свинцовыми пулями.
Родственное сходство между аркебузом и ружьем сразу бросается в глаза.
В галерее предков огнестрельного оружия аркебуз занимает ближайшее к ружью место. Только действовал он не силой пороховых газов, а пружинной силой лука.
Аркебузами называли и первые ружья. Так сыну нередко дают отцовское имя.


ПРОКЛЯТИЕ ПАПЫ РИМСКОГО

В средневековой Европе часто происходили междоусобные стычки и схватки: город воевал с городом, область с областью. Трудно было тогда обходиться без оружия. Меткостью и удобством стрельбы арбалет быстро завоевал себе известность



среди крестьян и горожан. Вооруженные арбалетами, они с успехом защищались от вражеских набегов.
Арбалет — не рыцарский меч и не копье. Чтобы владеть им, не нужно ни лат, ни коня, не нужно ни ежедневно упражняться, ни участвовать в турнирах. Укрывшись в лесной чаще, арбалетчики наносили рыцарским отрядам тяжелый урон.
Владетельные графы и бароны жаловались, что «грубое мужичье, забыв страх божий и христианское смирение, осме­ливается поднимать руку на своих законных господ» и что «даже простые свинопасы стреляют из арбалета».
В защиту рыцарства и дворянства выступил папа римский. В 1139 году он предал проклятию арбалет, как «смертоносное и богопротивное оружие», и предложил исключить его из вооружения христианских войск.
Однако ни жалобы рыцарей, ни проклятия папы не помогли. Арбалет распространялся и в войсках и среди охотников. Совершенствовалось и самое искусство арбалетчиков.
Короткие арбалетные стрелы — болты — делали с наконечниками различных форм: плоскими, трехгранными, четырехгранными, двойными и даже в виде полумесяца. Охотники на куницу, выдру, бобра и соболя предпочитали стрелы с тупым концом. Такие стрелы поражали дичь насмерть, не портя дорогого меха.
Совершенствовалось и самое искусство арбалетчиков. По свидетельству военной хроники XVI века, хороший стрелок убивал воина без доспехов на расстоянии шестисот пятидесяти шагов.
Командир одного отряда лучников, увидев, как пользуются арбалетом опытные воины, вынужден был признать, что это оружие не лишено достоинству «Хотя арбалет и уступает луку по благородству своих очертаний, но и им можно снискать славу в ратном деле. Я видел, как хорошие арбалетчики не давали промаха по куриному яйцу на пятьдесят шагов, а некоторые проделывали это и на сто шагов».



НОВГОРОДСКИЕ САМОСТРЕЛЫ

Крестоносцы занесли арбалет в Западную Европу в XI веке. Прежде других им стали пользоваться воины Людовика VI Толстого. Вероятно, поэтому арбалет считался французским изобретением. Однако у русских арбалет появился гораздо раньше. Называли его у нас самострелом, приклад — сохой, а ложе — полосой. Известно, что уже в 991 году новгородцы стреляли из арбалета.
Ложе самострела русские мастера украшали затейливым узором из перламутра и моржовой кости, тетиву вили из воловьих жил, а лук в XIV веке делали из стальных полос.
Согнуть такой лук рукой было невозможно. Тогда придумали для этого изогнутый рычаг с крючками, который назывался «козья нога».
У самых больших дальнобойных самострелов для натягивания тетивы к ложу приделывали прибор из шестерен и рычагов — «коловрат самострельный». Такие самострелы имели и прицелы в виде низкого щитка с прорезью и мушки. Били они очень метко.
Летопись рассказывает, как в 1382 году при обороне Москвы от татар некий суконник, по имени Адам, взобрался с самострелом на башню над Фроловскими воротами. У стены гарцевал всадник в дорогих доспехах. Суконник прицелился и спустил тетиву. Стрела пробила кольчугу, и татарин рухнул на землю. Это был сын ордынского князя.
Самострелами русские ратники пользовались при обороне крепостей и городов. В полевом же бою они предпочитали более легкий и скорострельный лук.
В истории военной техники арбалет является как бы пере­ходной ступенью между луком и ружьем. Оружейники заим­ствовали для ружья арбалетное ложе с прикладом, спусковой механизм, мушку, прицел, круглую пулю, а впоследствии и магазинную коробку.

изборождено морщинами, а глаза устремлены на реторту с вы­тянутым горлом и широким дном. В очаге под ретортой пылает огонь.
Этот человек — Бертольд Шварц, францисканский монах, родом из Фрейбурга. В миру до пострижения он назывался Константином Анклиценом. С именем Бертольда Шварца связывали открытие пороха. Существовала легенда, будто, за­нимаясь алхимией, Бертольд Шварц составил смесь селитры, угля и серы, положил эту смесь в металлическую ступку и накрыл ее камнем. Искра, вылетевшая из очага, попала в ступку, вспыхнуло яркое пламя, и грохот потряс своды кельи.
Бертольд Шварц жил в XIV веке. В то время в Европе широко распространилась арабская наука. Особенно интересовались арабской алхимией — матерью современной химии.
Алхимией занимались главным образом с целью найти «философский камень». Алхимики полагали, что «философский камень» обладает свойством превращать в золото серебро, ртуть, свинец и другие металлы, а раствор его исцеляет от всех болезней, молодит стариков и удлиняет жизнь.
Во всем этом было много невежества и шарлатанства, но опыты над различными веществами, постоянная работа в лабораториях и изучение восточной науки привели к ряду открытий.
Занимаясь алхимией, Бертольд Шварц в 1320 году обнаружил взрывную силу cелитро-угольного пороха. Но монах-алхимик не был его изобретателем. Значительно ранее, а именно в 1267 году, взрывчатая сила пороха была исследована и описана ученым Роджером Бэконом. Однако и ему не принадлежит честь этого изобретения, которое произвело переворот в военном деле и оказало такое влияние на историю народов.
Изобретение пороха теряется во мгле веков.


«ПОТРЯСАЮЩИЙ НЕБО ГРОМ»

Китайцам, а также индусам порох был известен уже за полторы тысячи лет до нашего летоисчисления.
В индусских законах запрещается употреблять порох, как «подлое» средство борьбы, недостойное благородного воина. «Полководец, — говорится в старинном индусском наставлении, — не должен вести войны при помощи лукавства, не должен употреблять отравленные стрелы, огненные орудия, большие или малые, или какие бы то ни было огнебойные приспособления».
Автор китайской «Истории Чингисханова дома» рассказывает, что у китайцев были огнестрельные машины, которые «поражали подобно грому небесному». По его словам, «для этого брали чугунные кувшины, наполняли их порохом и зажигали огнем. Они назывались «чжонь-тхай-лой», то-есть «потрясающий небо гром», и сжигали все на пространстве 120 футов в окружности, а огненными искрами (вероятно, осколками) пробивали железную броню».
Если верить древним историкам, Александр Македонский во время похода в Индию встретил огнестрельное оружие, с которым не умел бороться. Когда знаменитый полководец осаждал города, индусы будто бы бросали со стен «громы и молнии», против которых были бессильны лучшие войска.


«КИТАЙСКИЙ СНЕГ»

В Китае и Индии есть много мест, где земля пропитана селитрой. Воины и охотники, готовя себе пищу, раскладывали на земле костры. Когда костры гасли, часть дерева, превратившись в уголь, смешивалась с селитрой. Достаточно было положить на такое место толстое полено и зажечь огонь, чтобы произошел взрыв.
Так, возможно, людям стал известен порох.
Вначале порох применяли для сигналов, иллюминаций, в военных целях — для поджогов. Впоследствии наблюдательные люди открыли метательную силу пороха и воспользовались этим для устройства огнестрельного оружия.
В Индии и Китае до сих пор сохранилось много древних слов, означающих «огненное оружие», «небесный гром», «пожирающее пламя», «шар, содержащий подземный огонь». Так назывались взрывчатые и зажигательные вещества, близкие по составу к черному пороху.
Из Китая позаимствовали секрет изготовления пороха арабы. Селитра была известна в Китае давно; на арабском языке она называется «китайская соль» или «китайский снег». Арабы применяли взрывчатые составы в 690 году при осаде Мекки.
В XIII веке византийский писатель Марк Грек в своей «Книге огней» точно описал состав пороха: селитры шесть частей, серы две части и угля две части. Марк Грек взял эти сведения из старинной арабской рукописи.
«ГРЕЧЕСКИЙ ОГОНЬ»

В древние времена употребляли различные взрывчатые и зажигательные составы.
Наиболее распространенным был «греческий огонь». Называли его также огнем морским, римским, индийским, энергическим, мягким. Он широко применялся для военных целей на Востоке и в Византийской империи.
Арабы наполняли им глиняные горшки различной формы и сбрасывали с крепостных стен на головы осаждающих. Небольшие сосуды с боевым огнем прикрепляли к стрелам и метали их из лука или арбалета в неприятельский лагерь. Подвешивали на цепях к древку копья стеклянный шар с отверстиями, начиненный зажигательным составом. Размахивая этим копьем, арабы поражали врага пламенем. Называлось это оружие «бортаб».
Византийцы хорошо понимали, какое преимущество имеет войско, вооруженное огненным составом. Изготовление таких составов сделалось государственной тайной, и самое происхож­дение их облекалось легендой.
Император Константин Багрянородный завещал своему сыну обратить особое внимание на «жидкий огонь», извергаемый из медных труб. «Держи его в тайне, — писал император. — Огонь этот ангел принес святому Константину. Изготовлять его должны только христиане. Всякого, кто бы он ни был — император или патриарх, князь или простой подданный, — если только он осмелится открыть эту тайну чужеземцу, святой Константин предаст страшной анафеме. Один наш вельможа нарушил закон и при входе в церковь был поражен огнем небесным».
Тайна и чудо — близкие родственники. Суеверные умы, которые усердно вычисляли, сколько чертей может поместиться на острие иголки, охотно верили всяким фантастическим историям. Рассказывали, что «греческий огонь» уничтожает мгновенно тысячи людей, пожирает холмы и скалы, обращает в пепел камни, и поэтому в секрете изготовления «греческого огня» подозревали участие адских сил.


Страхи эти поддерживались крестоносцами. Так, например, участник французского похода 1249 года в Египет написал хронику, полную всяческих ужасов о действии «греческого огня».
«Греческий огонь, — уверял крестоносец, — есть самая ужасная вещь, какую я когда-либо видел. Один господь бог может защитить от страшного действия этого огня. Он приближается, как бочка с длинным мечеобразным хвостом, шум его подобен грому небесному, ночью от него светло, как днем».
Однако была доля правды во всех этих россказнях. «Греческий огонь» действительно обладал сильным зажигательным свойством, и крестоносцы держали при армии специальных людей, которые знали секрет, как этот огонь тушить.


ПЫЛАЮЩИЕ ЛАДЬИ

В 941 году дружина киевского князя Игоря отправилась в дальний поход. Ни ветер, ни волны не пугали храбрых воинов. На утлых ладьях переплыли они Черное море и появились под стенами византийской столицы — Константинополя.
Сторожевые на башнях затрубили в трубы, подняли тревогу. Город загудел, как встревоженный улей. Со скрипом закрылись тяжелые, окованные медью ворота.
Часть дружины, высадившаяся на берег, заняла окрестности Босфора. Но из византийской гавани навстречу Игоревым ладьям устремилось пятнадцать остроносых кораблей — хеландий. Длинные медные трубы выдавались из-за их бортов. Сам протовестарий — хранитель императорского платья — командовал этим флотом.

31
Пеня зеленую воду, широким полумесяцем приближались хеландии. Ветер сносил в сторону дым от многочисленных жаровен, которые стояли на палубах.
Воины Игоря уже приготовили железные крючья, чтобы вцепиться в высокие борта хеландии. Но протовестарий махнул рукой, подавая команду. Хеландии, не подходя вплотную, круто развернулись, и тотчас из медных труб, разбрызгивая искры, на русские челны полетели огнедышащие снаряды.
Просмоленное дерево вспыхнуло, как солома. Пламя устремлялось вверх по мачтам, и горящие паруса были похожи на крылья огненных птиц. Клубы черного дыма поднимались к небу.
Избегая страшного пламени, дружинники бросались в море. Тяжелые кольчуги тянули их на дно, и многие потонули. Спасся лишь тот, кто успел доплыть до берега. «И бысть видети страшно чудо, — говорит летописец. — Русь же видяще пламень, взметахуся в воду морскую». Вернувшись домой, дружинники рассказывали об этом удивительном огне, подобном молнии небесной.
Этим же зажигательным средством греки пытались испугать воинов киевского князя Святослава. Заключая мир с византийским императором к данном Цимисхием, Святослав поставил условием, что византийцы должны дать русским безопасно отплыть на своих судах, не нападая больше на них с огненосными кораблями.
В 1185 году половецкие ханы Кончай и Гзак с полчищами своих воинов вторглись в русские пределы, сжигая села, угоняя скот и уводя в рабство женщин и детей. В войсках у хана был «басурман», стрелявший «живым огнем», который был уже известен русским. Князь Святослав Киевский призвал князей с их дружинами на защиту родины. В жестокой сече половецкие полчища были рассеяны. Русские захватили в плен много вражеских воинов. Попал в плен и «басурман» со всем своим огненным снарядом.



Конный и пеший войны с огненными копьями.

«Греческий огонь» по своему составу был похож на порох, но пользовались им как зажигательным, а не метательным средством. Кроме селитры, угля и серы, в него примешивали нефть, смолу и различные яды, например мышьяк.


«ПОДЛАЯ СЕЛИТРА»

Настоящий порох и огнестрельное оружие появились очень давно. Уже в 1247 году осажденные в Севилье мавры нагнали на испанцев страху стрельбой из «железных бочек», которые «с великим громом и треском» обрушивали на головы осаждающих каменные ядра.
Старинный летописец наряду с другими будничными про­исшествиями рассказывает и о том, что в 1325 году двум мастерам поручено изготовить пушки для защиты замков и деревень. Очевидно, в начале XIV века это было уже обычным явлением.
Рассказы о порошке, мечущем гром и молнии, доходили и до рыцарских замков. Рыцари слушали их без всякого интереса. Мало ли чего на свете не бывает! Вот заезжий трубадур рассказывал о сказочной птице Рок, которая в каждой лапе может утащить по слону; о злом карле, похитившем королевскую дочь; о чародее Мерлине, которого, если знать заклинания, можно заставить в одну ночь построить дворец. А тут какой-то порошок вроде печной сажи. Да стоит ли обращать на него внимание! Гордые вояки подняли бы на смех всякого, кто сказал бы им, что в безобидном с виду порошке таится та страшная сила, которая нанесет им смертельный удар.
Как воевали до появления огнестрельного оружия?
К месту боя съезжались рыцари со своими оруженосцами, пажами и пышной свитой. Солнце сверкало на дорогих латах, украшенных причудливой резьбой. На шлемах воинов колыхались страусовые перья. Лица были закрыты забралами.

Рыцарь в тяжелых латах Сбитый с коня, он без посторонней помощи уже
не мог подняться.

Тяжело ступали огромные кони. Стальные пластины с узкими прорезями для глаз и ноздрей закрывали головы животных. Острая стальная шишка на лбу выдавалась вперед подобно рогу сказочного единорога. До самых копыт спускались кольчужные попоны.
Вперед выезжали герольды и трубили вызов. Погарцевав на конях, рыцари устремлялись друг на друга. Так начиналась схватка, которая далеко не всегда была кровопролитной.
Часто рыцарь отделывался ушибами и синяками. Выбитый из седла и поверженный на землю, он похож был на огромную черепаху, спрятавшуюся в металлический панцирь. Нелегко было нанести ему последний удар. Предназначенный для этого специальный кинжал, который назывался «мизерикордиа», что значит «милосердие», не мог проникнуть сквозь узкие щели хорошо прилаженной брони.
В битве при Фурнуэ французы свалили с коней итальянских рыцарей, но ничего не могли с ними поделать. Ни меч, ни кинжал не могли одолеть толстую броню. Пришлось кликнуть находившихся на опушке леса дровосеков. Только их топорам уступили наконец крепкие латы, и французы смогли приколоть врагов, не желавших сдаваться в плен.
Убить рыцаря холодным оружием было трудно. Кираса и кольчуга защищали его от стрел противника. Тяжелый щит мог выдержать сильные удары копий и мечей.
Но вот появились пушки и мушкеты. Простые солдаты издалека, не подвергаясь опасности, уничтожали цвет средне­векового воинства. Свинцовая пуля пробивала любые латы. Чугунное ядро поражало рыцаря вместе с конем. «Благородное» рыцарское искусство оказалось бессильным против «подлой селитры».
Паника поднялась в рыцарских рядах. Велик был страх перед огнестрельным оружием. Прославившиеся на блестящих турнирах воины пришли в смятение. Шекспир высмеял их в


«Короле Генрихе IV». В этом замечательном произведении изображен «безмозглый разряженный франт», который хвастается своей мнимой доблестью и вместе с тем жалеет,
Что из земли невинной добывают Такую дрянь, как подлая селитра, Которая трусливо загубила Не малое количество красивых И рослых молодцов...
Рыцарю Печального Образа — Дон Кихоту Ламанчскому новое оружие тоже пришлось не по душе. «Счастливы были те благословенные времена, — говорил он, — когда не было еще устрашающей ярости дьявольских огнестрельных орудий, и я твердо верю, что тот, кто их выдумал, расплачивается сейчас в аду за свое сатанинское изобретение, ибо благодаря ему рука подлого труса теперь может лишить жизни доблестного кабальеро».
Рыцари были бессильны против «подлой селитры» и едино­душно осыпали бранью такой способ ведения войны. Но ругань и проклятия не помогали. С каждым годом в войсках появлялось все больше мушкетов и пушек.
Перед ними бессильно склонились меч и копье.


ПУШЕЧНОЕ ЗЕЛЬЕ

Древняя русская летопись говорит, что «арматы», то есть пушки, появились на Руси в 1389 году «и от того часу уразумели из них стреляти». Но это свидетельство неточно. По словам другого летописца, уже в 1382 году при обороне Москвы от татар русские стреляли из «тюфяков». «Тюфяк» — это искаженное татарское слово «тюфнек» или турецкое «тю-фек». Так называли на Востоке ружья. Очевидно, огнестрельное оружие было на Руси и до 1382 года.

37


Порох распространялся быстро. В конце XIV столетия появились уже пороховые заводы. До этого порох изготовляли кустарным способом, главным образом аптекари. Отсюда его старинное название «зелье», что значит снадобье.
Мастера-пороходелы не соблюдали необходимых мер пре­досторожности и здесь же, в пороховой избе, высекали огонь, зажигали лучины и лампады. Случайная искра, попадая в порох, вызывала пожар.
12 апреля 1547 года, рассказывает летописец, у реки Москвы «в стрельнице загорешася пушечное зелье». Произошел страшный пожар. Он сопровождался взрывами больших пороховых складов. От жара «железо яко олово разливашеся, а медь яко вода растаяше». Через несколько лет в Москве от взрыва на пороховом заводе погибло более двухсот человек.
38
«Порох», или «прах», — старое русское слово, обозначавшее пыль. Назывался он так потому, что долгое время стреляли пороховой мякотью, которая имела вид мелкой черной пыли. Только в XVI столетии порох начали «зернить», то-есть, пропуская мякоть через особые сита, превращали ее в плотные крупинки — зерна.
Уже при Иване III в Москве на реке Неглинной был построен первый военно-литейный завод — Пушечный двор. Иностранцев, приезжавших в Москву, очень интересовало, что там делается, всеми правдами и неправдами пытались они туда проникнуть, но посторонних не пускали на Пушечный двор. А там в больших избах дымили горны, сверкал расплавленный металл. Русские мастера искусно отливали пушки больших и малых калибров.
Много внимания уделял огнестрельному оружию Иван Грозный. Талантливый полководец высоко ценил громадную силу, заключенную в «пушечном зелье», и понимал, что ратники, вооруженные мечами и копьями, не смогут устоять против ядер и пуль.
Пехотинцев Грозный вооружил пищалями, или самопалами; армия получила многочисленную по тому времени артиллерию, которая называлась нарядом.
В Москве ежегодно устраивали смотры ружейных и пушечных стрельб.
Рано утром, рассказывает современник, длинный поезд потянулся из Кремля. Впереди шло пятьсот пищальников, по пять человек в ряд. У каждого на левом плече пищаль, а в правой руке фитиль.
За ними ехали бояре в парчовых одеждах, по три человека в ряд. За боярами на белом жеребце ехал царь. На голове у него была красная шапка, унизанная жемчугом и дорогими самоцветами.
Выехали в поле. Там стояли толстые ледяные глыбы, а за ними подальше — деревянные срубы, набитые землей.
Пищальники стреляли с невысоких подмостков, которые были выстроены шагах в восьмидесяти от мишеней. Лед крошился от пуль. Пороховой дым стлался низко, как туман на болоте.
Когда глыбы были разбиты, наступила очередь пушкарей. Огонь открыли самые маленькие пушки. Постепенно в дело вступали орудия все больших и больших калибров. Трижды перезаряжали пушки, и трижды гремели выстрелы по всей линии. К концу третьей очереди срубы сровнялись с землей, хотя сделаны были очень прочно.
«Пороховое зелье» вместе с пехотой и конницей решило участь Казани. Иван Грозный отправил туда на судах речным путем «большой наряд» — сто пятьдесят больших пушек. Орудия мелких калибров двигались вместе с пешей ратью.
Три месяца шло русское войско. Наконец 29 августа 1552 года Казань была обложена со всех сторон, и пушкари открыли ураганный огонь по каменным башням и стенам, за которыми скрывался враг.
Татары несли тяжелый урон, но сдаваться не хотели. Тогда русский пушкарь Иван Выродков придумал построить деревянную башню в 6 сажен вышины. Втащили на нее десять больших и пятьдесят малых пушек и ночью на катках подкатили к городской стене. Вместе с пушкарями на башню взобрался отряд стрельцов, вооруженных ручными пищалями. Башня была выше крепости, и огонь пушек наносил сильный вред защитникам Казани. Пушкари громили здания, а меткие пули пищальников уничтожали воинов, выбегавших из развалин. Татарам пришлось прятаться в стенах, рвах и земляных норах, и они осмеливались выползать оттуда только для атак.
Казань, зажженная огненными ядрами, пылала. Однако, несмотря на голод, на жажду, на большие потери, осажденные продолжали отчаянно сопротивляться.
Тогда царь призвал розмысла (так называли в старину инженеров) и приказал ему сделать два больших подкопа. День и ночь не покладая рук работали русские саперы. А пушкари, выполняя строгий наказ царя, «все нощи стреля-ше» и не давали покоя татарам.
Наконец подкопы были вырыты. Туда вкатили сорок восемь бочек пороху, по шесть с половиной пудов в каждой. Розмысл доложил, что все готово и мешкать нельзя. Царь послал оповестить об этом полки и велел развернуть царское знамя. Тотчас же все войско начало строиться к бою под звуки барабанов и труб.
На восходе солнца ходуном заходила земля и раздался

оглушительный грохот.
Это взорвался подкоп
под Арскими воротами.
Среди густого дыма и
пыли высоко в воздух
взлетела часть
крепостной стены. Во
все стороны разлетелись
огромные бревна,
обломки башен и строений. Затем по­следовал второй, еще более сильный взрыв. В образовавшиеся про­ломы ринулась на штурм пехота.
2 октября, после тридцатидвухдневной артиллерийской подго­товки, над стенами Казани взвились русские знамена. Победа была достигнута невиданным по тому времени [ применением артилле­рии и искусными подрывными работами.
Войны, которые вел Иван Грозный, показали, что никакое укрепление не может устоять перед «пороховым зельем». Оно обращало в развалины толстые каменные стены и сокрушало неприступные крепости. Производство пороха распространилось по всей Руси.





ФИТИЛЬ, КОЛЕСО И КРЕМЕНЬ

ТЯЖЕЛАЯ МАХИНА









ежду старинной пищалью и современной винтовкой такая же разница,

как между первым самолетом и реактивным истребителем. Рядом с изящным луком или покрытым искусной резьбой арбалетом первое ружье выглядело очень несуразно. Громоздкое, тяжелое и неповоротливое, оно напоминало полено с приделанной к нему водопроводной трубой.
Из фитильного аркебуза, который появился в 1372 году,
стреляли два человека: один целился, второй подносил к затравке
фитиль.
Порох в то время был скверный, да и фитили не лучше. Автор книги «Военные фейерверки», изданной в 1619 году, советовал «покупать порох острый на вкус, хорошо пропитанный селитрою и не слишком загрязненный угольной пылью. Хорошо приучить солдата сушить порох на солнце, спрыскивая его водкой или крепким красным вином. Он должен уметь смешивать свой затравочный порох, хорошо просеянный, с плауном ', который можно достать у аптекарей и пороходелов,

1 Плаун — особый мох. В порох добавлялось мелкое семя
плауна.



Старинная бомбарда была похожа на полено с приделанной к нему водопроводной трубой.
а фитиль он должен вываривать в щелоке с порохом, чтобы он хорошо горел».
Пороховая мякоть воспламенялась плохо. Часто бывали затяжные выстрелы. «Осечка», — думает солдат, повернет аркебуз, чтобы перезарядить его, а он и выпалит.

Стрелки с фитильными мушкетами.


больше 8 килограммов. Из такой махины приходилось стрелять с подставки.
«Солдат, — говорится в одном старинном сочинении, — должен носить шест вышиной до груди. На одном конце шест заострен для втыкания в землю, а на другом имеет вилку, на которую солдат кладет свое ружье. А в том шесте, пониже вилки, отверстие, в которое нужно продевать шнурок и привязывать его к руке. За этот шнурок он таскает шест за собой во время сражения».
Мало того, что солдат таскал за собой на веревке подставку, ему приходилось еще надевать на правое плечо кожаную подушку: отдача была так велика, что при стрельбе плечо превращалось в сплошной синяк. Солдаты, стрелявшие без подушек, нередко платились за свое легкомыслие сломанной ключицей.
Во Франции делали ружья несколько легче, с узким, похо­дившим на ужа, изогнутым прикладом. Поэтому их и называли кулевринами («кулевр» — по-французски «уж»). При стрельбе приклад кулеврины зажимали подмышку.


В ДОЖДЬ И ТУМАН

Фитильным аркебузам и кулевринам было далеко до совершенства. В 1471 году состоялось состязание между ружьями и арбалетами. Арбалетчики одержали блистательную победу. Любители огнестрельного оружия ушли со стрельбища,

понурив головы. Зрители провожали их насмешливым свистом и улюлюканьем. По меткости и дальности боя аркебузная пуля не могла соперничать со стрелой арбалетчика.
В сырую погоду стрелок из ружья думал только о том, как бы не погас фитиль. Одно время зажженные фитили носили под шляпой.
Много неприятностей доставили фитильные ружья английским стрелкам в битве при Денбаре (1650 год). Всю ночь перед сраже­нием лил дождь. Порох отсырел, фитили погасли.
Утром продрогшие
стрелки перезарядили ружья
и развели костры, чтобы
высушить фитили.
Зазвучали трубы, глухой
рокот барабанов возвестил о начале сражения. А тут новая беда: все заволокло густым туманом. Снова отсырели фитили. Стрелки то и дело покидали поле боя и бегали к кострам. В этот день английские пули не нанесли противнику почти никакого вреда.
Оружейники ломали голову, стараясь придумать что-либо взамен фитиля. Пробовали воспламенять заряд медленно горящей «палительной свечой». Носили ее в железной коробке с отверстиями для выхода дыма. Это ружейное кадило прикрепляли обычно к поясу.


f
¦Hi таких фитильных ружей стреляли в XVI веке На верхнем снимке видно, как устроен фитильный замок.

Однако и «палительная свеча» не оправдала возлагаемых на нее надежд.

ЗМЕЕВИДНЫЙ КУРОК

Испанцы гордились своим умением изго­товлять гибкую и прочную сталь, богато украшенные шлемы для рыцарских турниров и щиты, которые выдерживали любые удары вражеских мечей. Испанские кинжалы, шпаги и латы получили в те времена широкую известность.
Во второй половине XV столетия испан­ские оружейники поставили свое клеймо на новом аркебузе. От кулеврины он отличался более длинным стволом, меньшим калибром,


меньшим весом, а главное тем, что фитиль был приделан к ружью. Он зажимался в изогнутый наподобие курка кусок железа. Нижний конец этого курка служил как бы спусковым крючком.



Нажмешь на него — фитиль опустится к полке и воспламенит порох.
Своей извилистой формой курок напоминал змею, которая по-испански называется «серпиенте». Поэтому и новое ружье и курок окрестили «серпентином» — змеевиком.
Раньше стрелок держал ружье в одной руке, вторая была занята фитилем. Серпентин упразднил должность фитиленосца и освободил правую руку стрелка. Примерно в это же время (около 1480 года) начали выпускать ружья с арбалетными ложами. Целиться стало гораздо легче. Стрелок держал ружье обеими руками и упирал приклад в правое плечо.
Но эти усовершенствования не избавили аркебуз от его основных недостатков. Фитиль по-прежнему боялся сырости и дождя. По-прежнему приходилось таскать с собой жаровню, чтобы разжечь фитиль перед стрельбой. Ночью солдат не мог скрытно подобраться к неприятелю, так как горящий фитиль был виден издалека.
На войне скорость — одно из условий победы. А стрелок из фитильного ружья мог вести огонь крайне медленно. Так, в битве при Киссингене (1636 год) некоторые солдаты умудрились в течение восьми часов произвести только по семь выстрелов. Такая же картина наблюдалась и в битве при Витмергене (1638 год). На специальном испытании оказалось, что даже у хорошо натренированного и расторопного стрелка на заряжание

- Фитильный мушкет с змеевидным курком.


Положив ствол на подставку, мушкетер собирается стрелять. В левой руке у него дымится фитиль.
ружья уходит две минуты. А лучник за это время выпускал от восьми до десяти метких стрел.
Казалось, к чему возиться с таким несуразным оружием!
Но мастера, изготовлявшие ружья, не унывали. Они знали, что сила пороха в сотни раз превосходит силу человеческой руки, и твердо верили, что будущее принадлежит огнестрельному оружию.

ТЕРКА И КОЛЕСО

Еще Пушкин, раскуривая трубку, пользовался кремнем и огнивом. Спички были изобретены только в 1833 году, а рас­пространились позже, когда уже ходили поезда и пароходы. В течение столетий наши предки добывали огонь, ударяя куском железа о кремень. Кремень и огниво навели оружейников на мысль приспособить их для воспламенения пороха.
На смену фитильному замку появились различные искровые замки. Самый старый и самый неудобный из них назывался терочным. Возле кремня скользила терка — стальная пластинка с насеченной поверхностью. Стрелок тянул пластинку, от трения камня о сталь вылетали искры, и порох на полке вспыхивал. Не раз, впрочем, случалось, что стрелок до крови стирал себе пальцы — и все без толку: воспламенения не получалось.
Изобретателем более совершенного способа воспламенения

оказался гениальный
итальянский художник
Леонардо да Винчи (1452—
1519). Это был человек
необычайно разносторонний.
Кроме живописи, он
занимался математикой,
физикой, анатомией,
Колесный замок Леонардо да Винчи, воздухоплаванием, строил
крепостные сооружения. В архиве замечательного живописца сохранилось несколько чертежей так называемого колесного (колесцового) замка.
Основная его часть — колесо с насечкой по краям. К колесу прикреплялась пружина, которая заводилась специальным ключом. Когда стрелок нажимал на спуск, колесо соскакивало с задержки, начинало быстро вертеться и высекало из кремня струю искр.
Колесцовый замок избавлял стрелка от возни с тлеющим фитилем и действовал гораздо надежнее терочного. Но стоил он дорого, заводить пружину во время горячей схватки было неудобно, а потеря ключа превращала ружье с колесцовым замком в простую дубину.

«МАРОДЕР» И «КУРОКРАД»

Кремневый замок с курком был изобретен арабскими оружейниками. Мавры, заносившие в Европу новейшие достижения восточной науки и техники, завезли в XVI веке кремневый замок в Испанию.



Уже в начале XVI века существовали тиры для обучения меткой стрельбе из ружья.



Нидерландский кремневый замок Мирные жители называли его
«курок рад».
В это время в Пиренеях был расквартирован полк, набранный из всяких подонков. Солдаты этого полка наводили ужас на мирных жителей. Они отнимали у крестьян последний скот, обирали до нитки путешественников, вламывались в дома, убивая старого и малого, занимались грабежом. Завидев грабителей, прохожие бросались наутек, крича при этом: «Мародеры!» Вот к этим «рыцарям большой дороги» и попало ружье с кремневым замком... Вскоре новый замок получил позорное прозвище — «мародерский».
Дурную ставу приобрел кремневый замок и в Нидерландах. Он получил широкое распространение в воровских шайках, и голландцы прозвали его «курокрад».
Фитиль, колесо и кремень долгое время соперничали между собой. У кремневого замка был ряд преимуществ: и в обращении удобен, и устройство проще, и стоил дешевле. Колесцовый хотя и лучше фитильного, но с ним возня — перед каждым выстрелом заводи пружину, а здесь только нажмешь на спуск — кремень, зажатый между губ курка, скользнет по огниву, высечет искру, и порох воспламенится.

И все же к кремневому замку отнеслись вначале с недоверием. Охотники и кавалеристы предпочитали колесцовый замок. — Хоть и дорог, но удобен, да и осечки дает не так часто, — говорили они.
Пехота же долгое время орудовала дешевым фитильным самопалом.
Только в XVII веке ударный кремневый замок начал приоб­ретать сторонников и им стали пользоваться в армии.

ПЕТРОВСКАЯ ФУЗЕЯ

Изучая историю огнестрельного оружия, поражаешься искусству русских мастеров. Предки тульского Левши, подко­вавшего стальную блоху, умели делать действительно замеча­тельные ружья и пистолеты.
Ещё в 1511 году в Москве была построена Оружейная палата с мастерской для выделки ручного огнестрельного и холодного оружия. «Оружничий», который заведовал ею, собрал со всей Руси лучших «самопальных» и «сабельных» мастеров, а также «бронников», которые делали шлемы, броню и доспехи.
Московские «ствольщики», «замочники» и «ложечники» работали не за страх, а за совесть. Принесет им оружничий пищаль иноземной работы:
— Изготовьте такую.
Они посмотрят, пораскинут умом и сделают по-своему. Сделают и смеются:
— Не прогневайся, боярин, такой ни одному иноземцу не придумать.
И действительно, хороша пищаль: и удобна и бьет хорошо.
Царь Борис в 1604 году послал в подарок персидскому шаху Аббасу «два самопала дела московских мастеров». Славились в то время своим оружием восточные народы. Но царь не побоялся осрамиться перед ними: он знал, что московские самопалы сработаны хитро и искусно. Аббасу очень понравились московские дары.
Русские оружейники находили новые способы варить железо и ковать из него добрые стволы. Они были пытливы к своему ремеслу. Один новую пружину придумает, другой — спуск, третий — курок. От отца к сыну и от деда к внуку переходили секреты «самопального» дела.
Особенно развилось оно при царе Алексее Михайловиче. Царь был страстный охотник и любил хорошее оружие. Оружейники большой царской мастерской делали отличные гладкие и нарезные пищали, изготовляли ружья разных видов: одноствольные, многоствольные и многозарядные.
От царя не отставали бояре. Стараясь превзойти друг друга, они заказывали оружие понаряднее и не жалели денег за пищали, изготовленные Никитой Давыдовым — «дедушкой русского оружейного дела», Вяткиным, Харитоновым и другими выдающимися мастерами.
Но увлечение красотой и роскошью отделки подчас шло во вред боевым качествам оружия. Угождая вкусам знатных заказчиков, мастера думали уже не о том, чтобы пищали били далеко и метко, а о том, чтобы «для глаза приятнее были».





Стволы и замки покрывались замысловатой гравировкой, изображавшей фигуры людей и животных, гербы и узоры из листьев. Ложа резали из цветного заморского дерева и украшали их инкрустациями из золота, перламутра, черепахи и слоновой кости.
Такие пищали ценились чуть ли не на вес золота. Иная пищаль стоила дороже пушки. Солдата ею не вооружишь: никаких денег не хватит.
Больших военных заводов тогда еще не было. Не было и установленных казенных образцов ружей. Их изготовляли кустари, каждый по своему разумению. Один делал пищали с колесцовыми замками, другой — с кремневыми, третий по старинке — фитильные самопалы. Но вот настала

... та смутная пора, Когда Россия молодая, В бореньях силы напрягая, Мужала с гением Петра.

Великому полководцу досталась в наследство отсталая, плохо вооруженная армия. По его словам, «все было старое и неисправное». А Петр знал, что России предстоит столкнуться с таким сильным противником, как шведы. Чтобы победить их, надо было заново создать многочисленную армию, надо было дать солдату хорошее оружие. И, не останавливаясь перед самыми крутыми мерами, Петр начал наводить порядок во всем военном хозяйстве.
По его указанию переливали колокола на пушки, строили заводы, добывали уголь и руду. Из армии были изгнаны кистени, топоры и рогатины. Значительно расширенный Тульский завод и вновь построенный Сестрорецкий начали выпускать новое, первоклассное по тем временам оружие.
— При добрых порядках и храбрых сердцах, — говорил Петр, — есть противу неприятеля сильнейшая вещь: справное оружие.


Рядовых пехотинцев он вооружил «фузеями» — гладкоствольными ружьями с кремневым замком, а унтер-офицеров — нарезными ружьями, которые изготовлялись на Тульском заводе. Под залпами этих ружей в Полтавской битве «непобедимые господа шведы скоро хребет показали». Кремневое ружье прослужило русскому солдату около ста пятидесяти лет — до Крымской кампании включительно.
Как военное оружие кремневая фузея во второй половине XIX века была окончательно вытеснена казнозарядной винтовкой. Но охот­ники-промысловики долгое время предпочитали старую кремневку. Стрельба из нее обходилась дешевле. Не требовалось ни капсюлей, ни патронов, были бы лишь порох да свинец.
И еще лет сорок назад в глухой сибирской тайге можно было встретить промысловика,
бьющего из кремневки белку и медведя.


ни один полководец не вникал с такой тщательностью во все тонкости военного дела. Еще в детстве «Марсовы потехи» стали любимым занятием Петра. Из кремлевской Оружейной палаты он берет то пищаль, то карабинец винтовой, требует свинца, пороха, пистолеты.
Петр учился солдатскому строю, причем сам прошел все чины, начиная с барабанщика; сооружал земляные крепости; брал их штурмом и сделался искусным стрелком из лука и мушкета. Кроме математики, кораблестроения и навигации, он изучал артиллерийское дело и получил даже аттестацию, что «везде за исправного, осторожного, благоискусного и бесстрашного огнестрельного мастера и художника признаваем быть может».
Но гигантский труд по созданию регулярной русской армии только еще начинался, когда ей пришлось столкнуться со шведами под Нарвой: солдаты «строю никакого не знали», наемные офицеры-иностранцы переметнулись к врагу, снаряды не подходили по калибру к пушкам, порох во время боя кончился.
Узнав о поражении, Петр не упал духом.



— Спасибо брату Карлу! Будет время — и мы ему отплатим за урок, — пообещал он и свое обещание выполнил с лихвой.
Не зная усталости, Петр учился сам и любил, когда учились другие. Увидит, что человек понятливый, и жалует его чинами и наградами. Не спросит, знатного ли рода, был бы только «к учению охоч».
Современник Петра,
крестьянин Иван
Посошков, «жаден был к знанию». Он сам осилил науку экономическую, сам постиг военное дело. Талантливый самоучка изобрел даже «рогатки на колесах с огненным боем, чтобы можно было наступать и отходить без, трудностей». На рогатках в три ряда стояли пищали. Они легко поворачивались многоствольного пулемета.

История
во все стороны. Это было нечто вроде


63

Подал Посошков начальнику Приказа ратных дел боярину Федору Головину записку «О ратном поведении». Писал, что качество войска гораздо важнее многочисленности, поэтому главное — «чтобы ружья и порох были добрые, а люди хорошо бы стреляли».
«Умеющим солдатам» предлагал прибавить жалованье. Тому, кто без промаха попадает в шапку, — по рублю или по два. Тому, кто «никогда не грешит», стреляя в шапку, «не на одном месте стоящую, но движимую», платить больше. Искусным стрелкам по малой цели, величиной с яйцо, — еще больше. А больше всех — тем «удальцам», которые «безъизменно» попадают в малые подвижные мишени.
Советовал Посошков учить меткой стрельбе и кавалеристов, для чего, говорил, найдутся «стрельцы в низовых городах и в сибирских странах, что, скакаючи на коне, из длинного ружья в цель бьют и заряжают».
В сочинении «О скудости и богатстве» он осуждал солдат, которые стреляют не целясь, а «только одно ладят, чтобы всем вдруг выстрелить, будто из одной пищали». Это хорошо «при потехе или банкете веселостном, а при банкете кровавом тот артикул не годится: там не игрушку надобно делать, а самое дело, чтоб даром пороха не жечь и свинцу на ветер не метать... »


КАК ПЕТР ОТПЛАТИЛ КАРЛУ XII

Простые и здравые мысли Посошкова, вероятно, нравились Петру. Сам он всю жизнь заботился о том, чтобы русская армия воевала умело, с толком.
— Больше побеждает разум и искусство, нежели множество, — говорил Петр фельдмаршалу Шереметеву.
Он учил солдата военному разуму, быстроте и сноровке, учил действовать «яко в самом бою», а все остальное отметал как ненужное.



Велел однажды Петр стрелецкому полку упражняться перед дворцом по всем правилам военного артикула (так называли тогда устав), составленного еще при отце его — царе Алексее Михайловиче. Петр сидел с боярами, держа в руке артикул. Стрельцы маршировали, перестраивались, делали ружейные приемы. Петр заглядывал в артикул, исправляя ошибки.
Кончилось ученье.
Много излишнего в артикуле написано, надобно оный исправить, — сказал Петр нахмурившись.
Артикул сделан с великим рассуждением людьми, знаю щими военное дело, — возразили бояре. — Никакой поправки в оном сделать не можно.
У бояр был ленивый ум. Только старое, привычное казалось им правильным. Но Петр не сдавался:
— Скажите ж мне, для чего напечатано: «подыми правую руку, понеси дугой, клади руку на мушкет»? А не лучше ли бы сказать только: «клади руку на мушкет»? И в оборотах: «оборотись направо». А не лучше ли бы сказать просто: «направо»? И в стрельбе: «подыми мушкет ко рту, содми' с полки, возьми пороховой зарядец, опусти мушкет книзу, по сыпь порох на полку, поколоти немного о мушкет, закрой полку, стряхни, содми, положи пульку в мушкет, положи пыж на пульку, вынь забойник, добей пульку и пыж до пороху, приложися, стреляй» и прочее. Не лишние ли почти все эти слова? И не можно ли сказать только: «подними мушкет, заряжай, прикладывайся, стреляй»?
То ли убежденные этими доводами, то ли боясь царского гнева, бояре умолкли. Лишь несколько упрямцев продолжали стоять на своем.
Нрав у Петра был крутой, но он сдержал себя, сердито блеснул глазами и сказал:

Содми — сдуй.



— Я вам покажу то на деле!
Затем приказал одному отделению стать перед собой и слушать команду.
— Вот, я не стану говорить всех тех пустых слов. Стрельцы выстроились.
— Слушай! — скомандовал Петр. — Подними мушкет, за­ряжай, прикладывайся, стреляй!
И стрельцы проделали все это быстро, без запинки. Петр ничего не сказал, только весело поглядел на бояр. Пришлось им признать, что в артикуле действительно много лишнего.
Начал Петр переделывать артикул. Все напрасно утруждающее солдата выкидывал, а нужное и «для победы полезное» вносил. Так был составлен новый «Устав воинский», для того чтобы «всякий чин знал свою должность» и «неведением не отговаривался». Было это в 1716 году.
Меткому выстрелу в «Уставе» уделено особое внимание. Офицеры должны «с прилежанием за каждым солдатом при­мечать», чтобы целились как можно лучше. Для этого надо на ученье «каждому мушкетеру особливо стрелять».
Свое искусство русские стрелки показали в кровопролитной борьбе со шведами.
28 сентября 1708 года при деревне Лесной Петр наголову разбил генерала Левенгаупта, который вез из Ливонии военные припасы и продовольствие Карлу XII.
Левенгаупт потерял восемь тысяч пятьсот убитыми, семьсот пятьдесят пленными, пять тысяч повозок, пушки, знамена и «шведскую непобедимую самоуверенность».
По словам очевидцев, русские вели такой огонь, что у них «четыре раза от стрельбы ружья разгорались, четыре раза сумы и карманы патронами наполнялись».
Петр назвал битву под Лесной «матерью Полтавской победы».
Армия Карла XII оказалась без пороха и ядер, без продовольствия, без надежды на помощь. Осажденная Полтава мужественно отражала все атаки.
Шведы упали духом, дисциплина ослабела, солдаты не слушали своих офицеров, А тут еще с королем случилась беда.
Незадолго перед Полтавской битвой Карл XII ночью захотел осмотреть русский лагерь. В темноте подъехал совсем близко. Видит: у костра казаки сидят, едят кашу. Не утерпел Карл, сошел с лошади и выстрелил. Один казак свалился мертвый. Другие мигом вскочили (ружья у них под рукой были) и выстрелили по вспышке. Казацкая пуля попала Карлу в ногу. В час решающей битвы Карл не мог ходить. Жестоко страдая от раны, он велел возить себя на качалке. Не смолкая гремели пушки и ружья. Поле боя заволокло сизым дымом.
Шведская пехота, бросившаяся сгоряча вперед, попала под огонь русских редутов, возведенных по совершенно новой, придуманной Петром I системе. От перекрестного ружейного огня шведы понесли жестокий урон.
Через два часа участь битвы была решена. Петр двинул свои полки вперед, обхватив шведов слева и справа, точно клещами.
Победа была полная. Более девяти тысяч шведов полегло на полях полтавских да три тысячи попало в плен. Русские захватили сто тридцать семь знамен, четыре пушки, канцелярию короля и всю его прислугу, королевскую казну, артиллерийский парк, множество обозов. Сам король едва спасся бегством.
В тот же день на поле боя снова хлынули русские полки. Команда «На караул». Знамена склоняются до земли, гремят барабаны.
К войскам подъезжает Петр. В торжественной тишине четко слышен голос великого полководца:
— Здравствуйте, сыны отечества! Вы не щадили живота своего и на тысячу смертей устремлялись небоязненно. Храбрые дела ваши не будут забвенны у потомства.
ПУЛЯ РУССКАЯ И ФРИДРИХ ПРУССКИЙ

Преемники Петра не смогли удержать на прежней высоте военное дело. В Россию, «точно сор из дырявого мешка», посыпались немцы. Немцы-фельдмаршалы, немцы-генералы, немцы-министры — всюду и везде немцы. Русские солдаты под командой прусских капралов занимались «военно-балетной муштровкой».
Пехотный устав 1754 года, подражая прусскому образцу, ввел в ружейные приемы «метание артикулов по флигельману'», «прихлопываггие по суме» и «пристукивание крепко» по ружью. Заряжание производилось в семнадцать приемов.
Прусский король Фридрих II требовал, чтобы солдат в мирное время боялся палки капрала больше, чем неприятеля во время войны.
«Всяк воин должен понимать свой маневр», — учил Суворов, а прусский капрал палкой выбивал из солдата самую способность рассуждать. Фридрих никогда не употреблял рассыпного строя, ибо, по его словам, в таком бою «решает дело рядовой, а как раз рядовым я не доверяю».
Немцы воевали плотно сомкнутыми рядами и стреляли на ходу, не целясь. Это была механическая стрелковая машина, которая не могла, однако, похвалиться меткостью. Из десяти тысяч пуль только одна — всего лишь одна! — попадала в цель. Да Фридрих и сам не верил в силу ружейного огня. Немецкий военный историк Рюстов пишет, что Фридрих заставлял стрелять свою пехоту не для того, чтобы нанести вред противнику, а для того, чтобы до момента штыкового удара чем-либо занять ее.
И вот такой «науке» прусские капралы пытались обучить русских солдат!
1 Флигельман — фланговый солдат, выступавший вперед и показывавший, как надо делать ружейные приемы


Полтавский бой.

Современники с болью душевной говорят о расстройстве армии после Петра, о плохих офицерах, об упадке военной техники, о «весьма мизерном и сожаления достойном состоянии полков». Только Семилетняя война подтянула расстроившиеся войска, и ветер славы снова раздул русские знамена.
Хваленые войска Фридриха II не раз были биты, и сокру­шительно биты, русской армией.
19 августа 1757 года пруссаки потерпели поражение под Гросс-Егерсдорфом. Сражение еще только началось, когда фельдмаршал Фридриха Левальдт, наблюдавший за ходом военных действий в подзорную трубу, с удивлением увидел, как передняя шеренга русской пехоты опустилась на колени. Солдаты заряжали ружья и передавали их товарищам, стоявшим позади. Те непрерывно стреляли через голову первой шеренги, поражая пруссаков частым и метким огнем. Не сразу начали они стрелять: сперва подпустили врага поближе, чтобы не тратить зря зарядов.
Непоколебимо, как гранитная скала, стояла русская пехота. Немецкий же фронт то откатывался назад, то снова устремлялся вперед, чтобы опять отхлынуть под ураганным огнем русских.
Затрубили кавалерийские рожки, и в атаку ринулся полк черных гусар — гордость прусской армии. Один вид их обычно нагонял страх на противника: гусары были в черных мундирах, и у каждого на черном кивере скалил зубы серебряный череп. Грозной лавиной неслись они вперед на огромных вороных конях.
Но русские спокойно поджидали врага. Ни один не поднялся с колен в первой шеренге. А гусары приближались. До крови пришпоривая своих коней и размахивая клинками, неслись они вперед. Казалось, еще секунда — и русские будут смяты. Но тут загремел убийственный залп. Стрелки били без промаха. Пехоту поддержала артиллерия. Густые облака порохового дыма заволокли поле боя.



А когда дым рассеялся, Левальдт увидел: прославленные черные гусары в панике мчатся назад.
Пруссаки отступили, потеряв три тысячи убитыми, тысячу пленными и двести девяносто ружей.
Сражение под Пальцигом «было решено почти исключительно артиллерийским и ружейным огнем», который, по сообщению очевидцев, был так силен, что «больше четырех часов не умолкал ни на одну минуту». Пруссаки вновь были разбиты и «в бегстве быстроту свою показали».
Еще хуже пришлось им в битве под Куннерсдорфом 1 августа 1759 года. Потеряв девятнадцать тысяч солдат и офицеров, они оставили победителям сто семьдесят два орудия, двадцать шесть знамен и множество боеприпасов.
И в этой победе русская пуля сыграла немалую роль.
«Ужасный и беспрерывный огонь, производимый нашими из мелкого ружья и многих пушек, поражал пруссаков страшным образом, и они пулями и картечью осыпаемы были, как смертоносным градом», — рассказывает участник сражения Андрей Болотов.
Русская пуля попала в самого Фридриха. Короля спасло только то, что свинец расплющился о золотую готовальню в его кармане.
Фридрих совсем потерял голову. Под ним были убиты две лошади. Прусским кавалеристам с трудом удалось спасти его от плена. Сам он позорно бежал с поля боя.


РУССКИЕ ЕГЕРЯ

Однако приверженцы и агенты Фридриха по-прежнему на­водняли русскую армию. При Петре III была даже заведена голштинская гвардия. Маскарадным прусским мундиром был заменен просторный темнозеленый кафтан, данный русской гвардии Петром I.


Битва при Гросс-Егерсдорфе С картины А. Коцебу.

По описаниям современников, солдаты были стянуты и сдавлены так, что дышать было трудно. Лосиные штаны перед одеванием приходилось размачивать. Зимой в них было холодно, а летом жарко. Узкие сапоги стирали в кровь ноги. Ни стоять, ни сидеть, ни ходить покойно нельзя было.
Первостепенной важности делом считалась прическа на прусский манер. Волосы пудрились и завивались «в пукли». Ротам, назначенным в караул, приходилось за целые сутки начинать уборку волос, а причесавшись, можно было спать только сидя.
«... Завиваться, пудриться, плесть косы — солдатское ли сие дело? — возмущался Потемкин, государственный деятель того времени. — У них камердинеров нет. На что же пукли? Всяк должен согласиться, что полезнее голову мыть и чесать, нежели отягощать пудрою, салом, мукою, шпильками, косами».
Воин приносился в жертву бессмысленному внешнему лоску.
На марше требовалось не сгибать коленей, и чтобы приучить к этому людей, подвязывали им лубки.
Приверженцы прусской системы превращали солдата в марширующую куклу и тем самым делали ружейный огонь почти безвредным для врага. Стрельба производилась с положения «смирно». Солдат стоял навытяжку, словно аршин проглотив, без полуоборота направо, не расставляя ног и не прижимая щеки к прикладу, а лишь касаясь его подбородком. Чтобы ружейные приемы выходили чище и красивее, у ружей переделали ложу так, что приложиться для выстрела и попасть в цель стало почти невозможно.
Но петровский дух не угас в русской армии. Дело «бомбардира Петра Алексеева» продолжали славные русские полководцы.
— Одним грохотом да дымом неприятеля не побьешь, -говорили они. — Война не плац-парад, ружье не для красивых артикулов, порох не для дыма.
76




Надо было научить солдата стрелять, надо было выработать ружейные приемы, применимые в боевой обстановке.
Первый опыт сделал И. И. Панин. Находясь со своей дивизией в Финляндии, он сформировал егерскую команду из трехсот человек. Боевые качества егерей произвели прекрасное впечатление на специальную воинскую комиссию. По ее докладу, Екатерина II приказала 13 октября 1765 года учредить в России егерский корпус.
В егеря набирали самых проворных, здоровых и выносливых стрелков. Их вооружали лучшими ружьями и не жалели боеприпасов для обучения меткой стрельбе. В свободное от службы время полковым командирам предлагалось занимать их охотой, стрельбой дичи, употребляя для того купленный на собственные деньги порох и свинец.
«Во всякой экзерциции', — сказано было в штате о егерях, — приучать их прикладываться с совершенным прицеливанием». Егеря стали прекрасными разведчиками и меткими стрелками. Их приучали ходить с «проворностью» по горам, а зимой бегать на лыжах с ружьем и амуницией «не по дорогам, но прямо через поля и леса». Охота развивала в них наблюдательность, глазомер, сноровку и ловкость при преодолении естественных и искусственных препятствий. Ни горные кручи, ни болотные топи не могли остановить их. Под знойным солнцем юга и под проливным осенним дождем, в мороз и стужу бодро шагали вперед русские егеря. На марше они поспевали за гусарами, вызывая такой быстротой изумление современников. Подстерегая в засаде медведя, егеря искусно маскировались; преследуя бегущего лося, научались распознавать следы.
В первой же боевой стычке с турками егеря произвели ружейным огнем страшные опустошения в рядах противника. По всей армии прокатилась слава о метких стрелках.

1 Экзерциция — упражнение.

Русские войска вступают в Берлин. С картины А. Коцебу

МАЛЫМ ЧИСЛОМ

Знаменитый русский полководец П. А. Румянцев предложил упростить форму солдатской одежды. По его совету мундиры было приказано шить свободные, а ранцы пригонять на широком ремне, чтобы не стирали плеч. Все ненужное в бою и обременяющее солдата было изгнано из армии. Во время походов П. А. Румянцев неустанно заботился о сытой, здоровой пище и о чистоте солдат.
«На место всей красоты фронта, — вспоминает участник румянцевских походов, — заступила привычка к сражению, а всегдашние удачи родили невероятную храбрость, так что и до сих пор она в сердцах наших войск не истребилась».
«Румянцеву нет равного», — говорил впоследствии великий русский полководец Суворов и называл его своим учителем. Румянцев воспитывал в русском солдате высокий наступательный дух, подвижность и стремительность, которыми проникнута суворовская «Наука побеждать».
«Ближе к неприятелю — ближе к славе, — учил Румянцев. — С малым числом разбить великие силы — тут есть искусство и сугубая слава... Славится обыкновенно храбрость того, кто имел отвагу презирать многолюдство... »
Румянцев создал новый боевой порядок. Раздробив свою армию на малые каре, он сделал их подвижными и маневренными. Каждый отряд мог теперь принимать участие в бою, не мешая соседу. Все рода оружия действовали одновременно и, поддерживая друг друга, «составляли силу неодолимую».
В егерские корпуса Румянцев набирал охотников, имевших навык в стрельбе, чтобы ружье перестало быть «безвредной хлопушкой». Стрелков он выдвигал вперед и на фланги.
... Дико вопя, бросались турки в атаку. Казалось, ничто не в состоянии было остановить их яростный натиск. Но наши егеря, укрывшись за деревьями, за кустами, в ложбинах и ямах, спокойно выжидали. Вот турки уже совсем близко. Гремит залп.



Поле боя окутывается облаками порохового дыма. В плотных рядах наступающих образуются страшные бреши Снова гремят выстрелы, и неприятель обращается в бегство, не выдержав меткого огня.
Искусно расположенные стрелки держали под обстрелом все поле боя и могли «оказывать взаимное содействие огнем». Туркам впервые пришлось столкнуться с таким опустошительным действием огнестрельного оружия.


ОДНИМ ТРЕСКОМ НЕ ЗАПУГАЕШЬ

«Пуля — дура, а штык — молодец», «пуля обмишулится, а штык не обмишулится» — эти слова Суворова давно сделались народными пословицами. Их часто повторяют, доказывая, что Суворов предпочитал штык пуле. И действительно, Суворов учил своих солдат владеть «холодным ружьем».
Но Суворов протестовал не против всякой вообще стрельбы, а против бессмысленной пальбы в воздух. Неискусных в стрельбе солдат, которые выпускали пули «на авось», рассчитывая запугать неприятеля «одним треском», Суворов называл «малеванными мужиками в солдатском платье». Он ненавидел поговорку «Пуля виноватого найдет» и в приказе от 25 июня 1770 года писал, что эта поговорка порождена «неискусством».
Для Суворова армия была кровным делом всей его жизни. Всякое «неискусство» русского солдата он воспринимал как личную обиду.
«Сие могло быть в нашем прежнем нерегулярстве, — с горечью говорит он о плохой стрельбе, — когда мы по-татарскому сражались, куча против кучи, и задние, не имея места целить дулы, вверх пускали беглый огонь.



Рассудить можно, что какой бы неприятель то ни был, усмотря хотя бы самый по виду жесткий, но мало действительный огонь, не чувствуя себе вреда, тем паче ободряется и из робкого становится смелым».
Копчение неба пороховым смрадом приводило Суворова в ярость. Строго взыскивал он за пулю, пущенную «на авось»:



«Хотя на сражение я определяю сто патронов каждому солдату, однако кто из них много расстреляет, тот достоин будет шпицрутенного наказания. Но весьма больше вина, кто стреляет сзади вверх, и того взводному командиру тотчас заметить».
Суворов требовал на обучение стрельбе по двадцать три патрона в год на человека, когда казна отпускала только по три.
Узаконив рассыпной строй стрелков, он искусно применял его, когда нужно было поддержать огнем войска, идущие на приступ или преодолевающие трудные препятствия. Еще с Туртукая выработал он приемы стрельбы пехоты через головы своих действующих впереди частей.
Стремясь, чтобы русский солдат во всем превосходил вра­жеского, великий полководец не уставал разъяснять ему «искусство цельной стрельбы».
«ИСПРАВНЫЙ ПРИКЛАД ПРАВИТ ПАЛЬБОЙ»

Готовя войска к новым битвам, Суворов учил их побеждать и штыком и огнем. Егеря Кубанского и Крымского корпусов проходили своеобразную снайперскую школу.
Обучали стрельбе сначала в одиночку, потом «шестками», ротной шеренгой, рядами. Мишенями служили доски, а «по степному их недостатку» — земляной вал. Суворов приказывал «господам начальникам» употреблять для «примерной пальбы излишний свинец», а предназначенный специально для учений разрешал забирать «прежде сроков».
Обучение проходило в боевой обстановке. Егеря шли впереди линейных войск и действовали, применяясь к местности. Они рассыпались не цепью, а отдельными взводами или группами. Если на пути встречалась река, стрелки первыми занимали противоположный берег. Укрывшись в ямах или за буграми, они своим огнем прикрывали переправу линейных войск.
Суворовские егеря постигали все тонкости стрелкового дела. Искусство солдата должно было преодолеть несовершенство кремневого шомпольного ружья. Стрелки учились заряжать проворно и быстро, следуя совету Суворова: «При заряжании приклада на землю отнюдь не ставить: отскакивает шомпол — пуля некрепко прибита».
Основой «цельного огненного боя» Суворов считал удобную прикладку: «Исправный приклад правит пальбой». При прицеливании «нужен... приклад 1 взором по стволу, комель крепко в сгиб плеча». Чтобы не жечь напрасно порох, объяснял он в другом месте, «приклад крепко упереть в сгиб правого плеча, ствол бросить на левую ладонь, пуля бьет в полчеловека».
Пользуясь каждым удобным случаем, Суворов снова и снова толкует солдату, как добиться в стрельбе совершенства:
1 Приклад — здесь в смысле: прицеливание.



«Береги пулю в дуле, для пальбы стреляй сильно в мишень, на человека пуль двадцать... Мы стреляем цельно... »
У великого учителя были талантливые ученики. При переходе через Альпы один казак из армии Суворова поспорил, что за минуту выстрелит шесть раз. К удивлению окружающих, казак действительно успел шесть раз зарядить ружье, и все его пули попали в мишень.
По тому времени это была действительно необычайная с скорострельность.


СУВОРОВСКИЕ СТРЕЛКИ

Боевой опыт первой турецкой кампании и отличные действия егерей Румянцева убедили Суворова в том, что меткие пули отдельных стрелков часто наносят врагу больший урон, чем бесприцельная массовая пальба.
И основой обучения стрельбе Суворов делает меткий оди­ночный огонь.
«Стрелки бьют наездников и набегающих турок, а особливо чиновников, — пишет он в «Науке побеждать». — Для сбережения пуль каждого выстрела всякий в своего противника должен целить, чтобы его убить».
Приказом от 16 мая 1778 года по войскам Крымского и Кубанского корпусов Суворов выделил по четыре лучших стрелка из каждого капральства 1 специально для уничтожения вражеских командиров и всадников.
Суворовские «снайперы» действовали вне строя и имели «волю стрелять когда хотят, без приказу». В знак отличия они носили за шляпами и киверами зелень, «в недостатке оной — солому или сено».
1 Капральство — четверть роты; соответствовало позднейшему взводу.



«ПЕХОТНЫЕ ОГНИ ОТКРЫВАЮТ ПОБЕДУ»

Практикуя стремительный штыковой удар, Суворов считал, что успех атаки подготовляет стрельба. «Пехотные огни открывают победу», — говорил он.
В битве при Козлудже в 1774 году турки, по словам Суворова, были побеждены «крестными пушечными выстрелами, как и ружейною пальбою... »
Меткий ружейный огонь был мастерски использован Суво­ровым в 1790 году при штурме турецкой крепости Измаил. Из армии в тридцать одну тысячу человек Суворов выделил пятьсот двадцать шесть стрелков и поставил перед ними задачу — вести меткий огонь по турецким солдатам, которые попытаются мешать русским отрядам пройти через ров, отделяющий русские силы от стен осажденной крепости.
Суворовские «снайперы» блестяще выдержали боевой экзамен.
Сражение началось еще до рассвета, да к тому же стоял густой туман, и они целились на огни турецких выстрелов. Когда штурмующие колонны, приставив лестницы, полезли на стены, отборные стрелки своим огнем буквально не давали врагу поднять голову. Лишь только турок показывался, как тут же падал, сраженный пулей. Русские под огневым прикрытием без особых потерь ворвались в неприступный Измаил.
Участник суворовского похода в Италию описывает, как русские егеря-охотники, сочетая огонь со штыковым ударом, обращали в бегство превосходящие силы французов:
«Стрелков французских было более чем втрое против нас, и пули их стали носиться между нас, как овода в летнюю пору. Охотники выжидали и, подпустив врага шагов на полтораста, пустили губительный огонь свой. Ни одна пуля не пошла на ветер: цепь врага видимо обредела, она приостановилась. Но к нам принеслась вторая их линия с резервами...

Шибко, бодро они двинулись на нас, производя пальбу; пули их летали уже теперь на нас, точно как пчелы на мед. Прицельный батальный огонь нашей линии вырывал из густых рядов врага ежесекундно десятками, и Иван Васильевич Сабанеев, заметив, что стрелки врага довольно далеко отделились от своих колонн, двинул в цепь остальные два взвода охотников и, сблизив роту егерей, приказал ударить в барабан первое колено егерского похода. С первым звуком этого желанного боя охотники кинулись на врага, и закипела штыковая молодецкая русская работа; минуты через четыре французики опрометью неслись уже назад... »
Так действовали суворовские стрелки на снежных вершинах Альп, в солнечных долинах Италии, под суровыми стенами Измаила. И слава русской пули присоединилась к славе русского штыка.


ХИТРОСТИ ЕГЕРСКИЕ

Для воспитания русского стрелка немало сделал и Г, А. Потемкин. Он не был крупным полководцем, но легко схватывал и быстро осуществлял идеи своих знаменитых современников Румянцева и Суворова. Подобно им, Потемкин боролся с подражанием иностранной муштре и хотел обучить солдата действовать «яко в самом бою».
По-суворовски кратко говорил Потемкин об обмундировании русской армии: «Туалет солдатский должен быть таков, что встал, то и готов».
Подобно Суворову, он считал, что солдат надо обучать «скорому и верному прикладу... всемерно стараясь, чтобы они доведены были до совершенного искусства и могли бы как с пики, так и с руки попадать в цель безошибочно».
Меткой стрельбе посвящен ряд приказов и наставлений Потемкина. «Я бы желал, — пишет он капитану Шульцу в 1788 году, — чтобы егери другой стрельбы не делали, как цельной и проворной, из чего выйдет лучший огонь батальный».
Боевой опыт Румянцева и Суворова он использовал через год в «Правилах для обучения егерей».
Егерь должен был держать ружье «в чистоте нужной, не простирая сие до полирования железа, вредного оружию и умножающего труды, бесполезные солдату», знать «пропорцию заряда в порохе и пулях», а главное — уметь «заряжать проворно, но исправно, целить верно и стрелять правильно и скоро».
Лучшие стрелки, первыми начиная бой, действовали впереди линейных войск, на кратчайшем расстоянии от неприятеля.


Им нужно было уметь применяться к местности и маскироваться. Поэтому было приказано обучать егерей «подпалзывать скрытно местами, скрываться в ямах и впадинах, прятаться за камни, кусты, возвышения и, укрывшись, стрелять и, ложась на спину, заряжать ружье». Вместо красных шапок, которые неудобны, «ибо издали видны», егеря получили темнозеленые.
Считая непростительным, чтобы «страж целости отечества», то есть солдат, «удручен был прихотьми, происходящими от вертопрахов», Потемкин искоренял «мелочи ружистики» и «плацевые экзерциции» и смело внедрял в регулярную армию боевые приемы «легкого войска». Потемкинские стрелки обуча­лись делать засады, внезапно нападать на врага и побеждать его русской смекалкой.
В указе на имя генерала Салтыкова Потемкин советовал показать стрелкам «хитрости егерские для обмана и скрытия их места, как-то: ставить каску в стороне от себя, дабы давать неприятелю через то пустую цель и тем спасать себя, при­кидываться убитым и приближающегося неприятеля убивать».


«ЕЖЕЛИ ПРИЛОЖИТЬ СТАРАНИЕ...»

Егерские части были школой лучшего стрелка и лучшего боевого командира. Здесь воспитывались прославленные герои Отечественной войны 1812 года.
Еще будучи в звании генерал-майора, Кутузов командовал Бугским егерским корпусом, Багратион и Барклай-де-Толли командовали егерскими батальонами.
Не обращая внимания на злопыхательство «иноземных выучеников», Кутузов требовал «особого попечения» искусству меткой стрельбы.
«Сия часть, — писал он 19 февраля 1788 года, — во всех батальонах имеет весьма слабое начало, а об успехе оной сомневаться не можно, ежели приложить старание и откинуть
93

t\. И. Кутузов.
старинное предубеждение, будто бы российского солдата стрелять цельно выучить не можно».
Лучших стрелков Кутузов предназначал для уничтожения вражеских командиров и артиллеристов, а меткая стрельба служила для него мерилом боеспособности полка.
«В каждой роте лучших стрелков от 20 до 30 человек иметь отобранных и записанных, которые в подобном случае особливо употребляться будут, — писал Кутузов в приказе по
94
Бугскому корпусу. — По искусству и числу их людей узнать можно годность ротного командира».
Выполняя этот приказ, командиры егерских рот целые дни — от утренней зари до захода солнца — проводили на стрельбище. Солдат учился здесь незаметно подкрадываться к врагу прятаться за кочками и деревьями и скорой пулей поражать малую цель.


ИМЯ ЕГО НЕИЗВЕСТНО

Русские егеря не обманули надежд Кутузова. И под стенами Измаила и в жестоких схватках с наполеоновскими полчищами они вызывали восхищение своим мужеством и искусством даже у врагов.
...Шел упорный бой в предместьях Смоленска. Французская артиллерия расположилась на высоком валу, прилегавшем к старой крепостной стене. Русские егеря, укрывшись в садах и за ветлами, окаймлявшими правый берег Днепра, меткой стрельбой наводили на врага ужас. Все усилия выбить русских с занимаемых позиций были тщетны. Особенное внимание французов привлекал один пункт на правом берегу Днепра, откуда велась беспрерывная и поразительно меткая стрельба.
Лишь после долгих поисков французам удалось обнаружить искусного стрелка. Он укрылся за прибрежными ивами и оттуда разил без промаха.
Французы вступили с ним в поединок. Они стреляли и поодиночке и залпами, но русский егерь был неуязвим. Тогда французы выкатили пушку, пытаясь ядрами уничтожить храбреца. Но не помогло и это. Едва рассеялись клубы порохового дыма, как меткие пули вновь начали поражать французов. Целый день длился этот неравный поединок. Лишь под вечер русский солдат прекратил стрельбу. «Вероятно, оставил свою позицию», — решили французские артиллеристы.
95

Герой лежал на земле... Утром, переправившись на другой берег, они нашли среди разбитых в щепы деревьев мертвое тело. Герой лежал на земле, крепко сжимая в застывших руках свое ружье. Замечательный стрелок оказался унтер-офицером одного из егерских полков. Имя его неизвестно.


«МАСТЕРА РЕМЕСЛА СВОЕГО»

Искусство и мужество русских солдат были испытаны огнем войны двенадцатого года.
Они изумляли и друзей и врагов. Даже французы называли армию Кутузова армией героев.
«Из всех сражений, мною данных, — говорил Наполеон, — самое ужасное то, которое я дал под Москвой, Французы в нем показали себя достойными одержать победу, а русские стяжали право быть непобедимыми».
Великая армия, перед которой склонилась вся Европа, была разгромлена и уничтожена русскими.
Шестьсот восемь тысяч великолепно обученных солдат вторглись в Россию, но обратно вернулись немногие.
При отступлении из трехсот восьмидесяти тысяч человек французской главной армии через западную границу перешло всего тысяча вооруженных и две тысячи безоружных. Только фланговым корпусам Макдональда, Шварценберга и Ренье удалось спастись от окончательного истребления.
Русским егерям и застрельщикам была дана «свобода действовать по своему разумению». Как в жарком споре само приходит на ум меткое слово, так в жестокой борьбе рождались новые приемы, не предусмотренные ни одним уставом.
Русские стрелки устраивали засады, придумывали всяческие хитрости, воевали не числом, а уменьем.
Высмотрит егерь партию французов, разведет костер да подбросит в него сырых веток, чтобы дыму больше было. Французы и бредут на огонь. А егерь на лыжах скользит по лесной тропинке. Обойдет с другой стороны, схоронится в сугробе или притаится в груде сухого валежника. Ждет терпеливо, пока неприятель сгрудится у костра, а потом спокойно выцеливает офицера.
Сторожили егеря у хлебных амбаров, куда французы заходили пограбить; сторожили у мерзлых конских туш, как охотник у привады сторожит медведя.
Смерть подстерегала отступающих французов за каждым деревом, за каждым холмом.
— Как воюют эти русские! Бог мой, как они воюют! — с тоской говорили наполеоновские ветераны, видавшие и пирамиды Египта и голые скалы Испании.
Подозрительно оглядывали они заснеженные перелески, и в сердце их закрадывалось щемящее чувство страха. Может быть, целится уже невидимый стрелок? Может быть, пошлет сейчас роковую пулю, свиста которой не услышать?
Из опыта Отечественной войны возникли «Правила рассыпного строя, или Наставление о рассыпном действии пехоты». Эта замечательная книга была издана Главным штабом 1-й армии в 1818 году.
Она учила егерей и застрельщиков сражаться в одиночку, не забывая, однако, о том, что всегда следует огнем выручать товарища.
Пуля, говорилось в «Правилах», летит самовольно, только если ружье в руках «неуча». Такая пуля врагу не страшна, а, напротив, «ободряет его». Иное дело, когда ружье в опытных руках. Тут уж успех стрельбы «не будет зависеть от случайности».
Чтобы метко попадать в цель, нужно правильно судить «об отдаленности предметов». Поэтому офицеры, «заставляя солдата маршировать или бегать», должны «показывать ему какое-либо дерево, дом, ограду или другой видный предмет, спрашивая, в каком он полагает его расстоянии; потом приказывать считать шаги до этого предмета и таким образом узнавать свою ошибку... Начинать с малых дистанций — с тридцати до пятидесяти шагов — и потом увеличивать оные постепенно до двухсот и до пятисот шагов... » Умение «угадывать верно расстояние есть основание цельной стрельбы».
Но этого мало. Стрелок, приобретя «твердый навык хорошо зарядить, верно прицелиться и метко стрелять во всяком положении, стоя на коленях, сидя и лежа, а равно и на походе», должен еще знать, как высоко летит пуля на разных расстояниях, должен беспрестанно наблюдать «всю под вы- стрелами его лежащую окружность», ловко переползать, проворно бегать и искусно маскироваться.
Егерей и застрельщиков, которые умели все это делать в совершенстве, «Правила» называют «мастерами ремесла своего».



Это были настоящие снайперы.
Они уничтожали офицеров противника, курьеров, скачущих с донесениями, орудийную прислугу и вели убийственный огонь по местам, где неприятель проходил «в стесненном порядке, как через мосты, лощины или другой какой-либо дефиле».
Пули метких стрелков «умеряли живость и бодрость на­ступающего неприятеля» и «ускоряли бегство отступающего».


КАЗАЦКАЯ ВЫУЧКА

Еще не так давно у некоторых африканских племен суще­ствовал обычай: каждый юноша, когда ему исполнялось шестнадцать лет, должен был подвергнуться испытанию.
Старшие раздевали его, размалевывали с ног до головы белой краской, давали щит, копье и, проводив до ближайшей опушки, говорили:
— Пока с тебя не слиняет краска, лучше не попадайся нам на глаза. Заметим тебя белого — убьем.
Мальчик знал, что суровые наставники слов на ветер не бросают, и старался забраться куда-нибудь подальше в лесную глушь. Там он и жил, пока не исчезало последнее белое пятнышко. А краска была прочная и держалась не меньше месяца. Все это время юноша должен был сам заботиться о себе. Дичь он убивал копьем, огонь добывал трением палочек, одежду делал из шкур убитых зверей, шалаш строил из веток и листьев.
Плохо приходилось испытуемому, если он не знал назубок лесной науки: либо он погибал от голода, либо попадал в когти хищного зверя. Зато выдержавший трудное испытание гордо шагал домой: теперь он был настоящий воин и охотник.

100



Все соплеменники высыпали ему навстречу и, убедившись, что от краски не осталось и следа, радостно восклицали: «В деревню пришел новый мужчина!»
Такому же испытанию, только без размалевывания белой краской, подвергались юноши у североамериканских индейцев. Выдержавшему торжественно вручали головной убор воина, сделанный из орлиных перьев
Казаков, селившихся по берегам Дона, Терека и Кубани, экзаменовала сама жизнь. Дикие плавни, в которых легко мог укрыться недруг, были школой казака, а охота — его учителем. С малых лет привыкал он сносить тяжелые лишения, терпеть холод и голод, равнодушно глядеть в глаза смерти. И не успевал еще на губах его пробиться первый пушок, а казачонок становился уже умелым охотником и воином.
Путешественник, побывавший в середине прошлого века на Кубани, с восхищением писал о ловкости и проворстве станичных удальцов: «С ними никто не сравнится. Казак умеет подкрадываться, как лисица, нападать, как пантера, исчезать, как птица».
Лучшие стрелки и разведчики назывались у казаков пла­стунами. На свои опасные поиски они отправлялись пешком в одиночку или небольшими партиями. Кабаньими тропами про­бирались они к стану врага и выведывали все о его намерениях.
Пластун мог действительно пластом целую ночь неподвижно пролежать в колючих зарослях или в болотной топи, и ни одно подозрительное движение не укрывалось от него. Как тень, скользил он в густом камыше, пытливо оглядывая каждую сломанную ветку, каждый след на прибрежной отмели. Почуяв присутствие врага, он залегал в кустах. Ухо его слышало, как растет трава; глаз его видел, как высыхают на стебле травы росинки.
Не каждый мог сделаться пластуном. Там, где спорили обоюдная отвага и хитрость, где куст мог внезапно ожить,где у птицы мог оказаться человеческий голос, — там нередко один замеченный след решал судьбу воина. Тот не годился «пластуновать», кто не умел обнаружить след противника и прочесть по нему, куда направлен его удар.
Настоящий пластун умел неслышно пробираться в трескучем камыше и ловко «убирал» за собой собственный след. Если по росистой траве или свежему снегу след тянулся за ним неотступно, пластун «запутывал» его: прыгал на одной ноге и, повернувшись спиной к цели своего поиска, шел пятками наперед. Про такого пластуна говорили, что он «задкует» — хитрит, как старый заяц.
Как рыбак с детства владеет веслом, так владел ружьем казак, всю жизнь проводивший на войне и охоте. Он бил без промаха даже впотьмах — не на глаз, а на слух.
ПОЕДИНОК НА ЧЕРНОМ РУЧЬЕ

— Доброе ружье, — одобрительно кивая головой, говорил казак, когда случалось ему видеть точный выстрел. Стрелка он не хвалил. Казаку и в голову не приходило, что из хорошего ружья можно промахнуться.
Но и среди казаков некоторые выделялись своей необык­новенной меткостью. Таким был казачий сотник Федор Тихонович Науменко. Славу лучшего стрелка он приобрел в 1854 году во время боев под Карсом. У Наумеико был длинноствольный охотничий штуцер тульской работы. Заслышав звук этого штуцера, турки говорили:
Еще одного мы потеряли. Шайтан выстрелил. Однажды вечером явился к Науменко лазутчик и рассказал, что турецкий бей вызвал стрелка, родом из Анатолии, и обещал ему сто лир, если он убьет «шайтана». Когда тот не в меру расхвастался, другие стрелки сказали:
Ты говоришь, что убиваешь ласточку на лету. Может быть, это и правда, но русский, в которого ты будешь стрелять, попал в голову скачущего коня за триста шагов.
Я, — ответил анатолиец, — за всю свою жизнь сделал один промах: мне было тогда десять лет.
Закурив трубку, лазутчик добавил:
— Анатолиец хочет заработать сто лир. Он будет стеречь тебя на Черном ручье.
Еще светил месяц и выли шакалы, когда Науменко вышел из палатки. Он пересек кукурузное поле и направился к аванпостам на Черном ручье. Уже совсем рассвело, когда впереди показался крутой берег. Отсюда Науменко любил наблюдать за турецкими траншеями. Вскоре он заметил, как на противоположном берегу в зарослях ежевики мелькнула красная феска. Раздался выстрел...
Науменко упал на спину, но тотчас же перевернулся, схватил штуцер и взвел курок.
Из кустов ежевики до пояса высунулся анатолиец и вдруг увидел, что казак поднимается с земли. Он приник за кустом и торопливо начал заряжать ружье. Тогда Науменко шагнул к дереву, уперся в него локтем и спокойно поднял дуло своего штуцера. Теперь он знал, что анатолиец снова промахнется.
Затаив дыхание, ждали казаки и турки, чем кончится этот поединок.
Снова из-за кустов показались красная феска и синий турецкий мундир, снова услышал Науменко назойливый свист пули над головой. Тогда он спустил курок. Анатолиец только взмахнул руками: пуля попала ему в лоб.
Науменко протер паклей ствол и неторопливо начал спускаться с крутого берега. У казаков грянуло «ура». Даже турки не выдержали. Выскочив на бруствер, они махали фесками и кричали:
— Якши урус!
Так кончился поединок на Черном ручье. И долго еще вспоминали турки выстрел русского, а каждому хвастуну говорили:
— А не хочешь ли ты убить шайтана?


ПЛАСТУНЫ В СЕВАСТОПОЛЕ

Осенью 1854 года на бастионах осажденного Севастополя появились люди в заплатанных черкесках. Это были пластуны. Их равнодушие к опасности удивляло всех.
Разорвется бывало поблизости неприятельская бомба.
Вот скаженная, як насорила! — проворчит, отряхиваясь, бородатый пластун, словно сварливая хозяйка, у которой в горшок со щами попала муха.
Ссади-ка ты мне, братец, вон того, что у пушки возится. — попросит пластуна офицер.
— Якого, ваше благородие? Того, що длинный?
Да, да, длинного.
Можно и длинного, — охотно соглашается пластун и «ссаживает» выстрелом неприятельского канонира.
Искусство и невозмутимая отвага пластунов вскоре завоевали общее уважение. И седой нахимовец, сменивший палубу своего фрегата на земляную траншею, и видавший виды ефрейтор Тобольского полка с двумя «Георгиями» на груди считали для себя за честь, если к костру подсаживался пластун, чтобы разделить с ними скудный ужин.
Пластуны действовали на самых опасных участках, им давали самые трудные поручения.
21 сентября защитники 5-го бастиона устроили вылазку, чтобы разрушить стоявшую напротив кладбищенскую стену, за которой укрывался противник. Вылазка была отбита. Неприятельские стрелки заняли все кладбище и, лежа за могилами, осыпали нашу батарею штуцерными пулями.
Один за другим выбывали из строя артиллеристы. Свинцовый град не утихал. Был убит даже писарь, пришедший с бумагами к батарейному командиру.
На помощь вызвали пластунов. Карниз батарейной казармы был закрыт мешками с песком. Вот за этими мешками и устроились казаки. Нечасто звучали их выстрелы, но после каждого тотчас же умолкал неприятельский штуцер. Прошло полчаса, вражеский огонь затих, и вновь заговорили наши пушки. Артиллеристы и пластуны совместными усилиями заставили противника покинуть кладбище.
Наступали невеселые дни. Все уже и уже смыкалось кольцо осады. Трудно приходилось защитникам Севастополя, но труднее всего — пластунам: они действовали впереди и рыли свои ложементы (окопы) меньше чем на половину ружейного выстрела от неприятельских окопов и батарей.
Придут ночью, залягут в ложементы и стреляют. Враг совсем рядом — даже голоса слышны. Что бы ни случилось, до следующей ночи смены не жди. Днем ни головы приподнять, ни пошевелиться — все видно.
Да и во мраке сюда можно было пробраться только ползком.
Но и неприятельским стрелкам приходилось не сладко. Пластуны им тоже спуску не давали. Стоило кому-нибудь хоть на секунду высунуться из-за бруствера, как его тут же настигала меткая пуля. Особенно же наловчились пластуны попадать в амбразуры вражеских батарей и убивать артиллеристов.
Этим, рассказывает участник войны, они значительно облегчали трудное положение наших батарей, засыпаемых сильнейшим, подавляющим огнем неприятельской артиллерии огромных калибров.
Особенно прославились пластуны при штурме четырех неприятельских редутов возле Балаклавы.
Дело было так.
В октябре 1854 года сто двадцать пластунов-застрельщиков расчищали путь передовой цепи Владимирского пехотного полка. Они рассеялись по лощине, поросшей редким кустарником, когда трубы тревожно пропели сигнал к атаке. Вихрем вылетел полуэскадрон знаменитой французской кавалерии. Голубыми молниями сверкали высоко занесенные клинки. Под конскими копытами гудела земля. Стремительная лавина приближалась.
Но не смутились пластуны, не стали сбиваться в кучки. Ни один не покинул своего места. Став на колено за кустиком, каждый спокойно выцеливал приближающегося врага.
Уже были видны конские морды, белая пена, стекающая по удилам, и перекошенные от дикого крика лица всадников. Казалось, еще секунда — и пластунам не уйти от смерти. Но тут загремели их выстрелы. Каждый ссаживал верной пулей несшегося на него француза. Ни у одного не дрогнула рука.
С пронзительным ржанием носились по полю породистые кони, потерявшие своих седоков. На желтой траве запестрели яркие мундиры умирающих воинов.
А пластуны, оборотясь, стреляли в спину промчавшихся мимо всадников. Французский отряд растаял от меткого огня.
Снова запели кавалерийские трубы, и второй полуэскадрон налетел на горсточку храбрецов. Но и на этот раз не дрогнуло казачье сердце. Пластуны видели перед собой не страшную опасность, а только яркие мишени и мушки своих штуцеров. И второй полуэскадрон был почти весь истреблен. Так умели пластуны распоряжаться своими выстрелами.
— Пуля слушается пластуна, как верный пес своего хозяина, — говорили с той поры севастопольцы, дивясь замечательному искусству.

«СЛАВНЫ БУБНЫ ЗА ГОРАМИ»

В числе пленных, взятых под Севастополем, оказался один зуав. А про зуавов ходила тогда слава, что нет лучших стрелков, чем они.
Узнал об этом командир учебного казачьего полка полковник Митрофанов. Захотелось ему проверить, действительно ли зуавы стреляют так хорошо, как о том рассказывают, и решил он устроить состязание между пленным и своими казаками.
Отправил вестового в лагерь для пленных. Разыскал тот зуава, рассказал ему, как и что, и спрашивает:
— Желаешь ли показать свое искусство? Зуав охотно согласился.
Поставили в поле мишень, привели зуава, и началось со­стязание. Судьей был сам полковник.
Радуясь неожиданному развлечению, пленный выделывал ружьем всяческие штуки: вертел его мельницей, подбрасывал высоко над головой и ловил на лету, брал за дуло и вытягивал левой рукой. Исполнял он все это так картинно, что глядеть было любо.
— Молодец! — похвалил его полковник. — По части ружейных приемов моим так не словчиться.
Приступили к стрельбе по неподвижным мишеням. Здесь силы оказались равными. Казак уложит свою пулю в яблоко, а зуав не уступает: выстрелит, посмотрят — его пуля рядом.
Но вот принесли картонный круг и стали подбрасывать его в воздух. Попасть в такую цель гораздо труднее. Секрет заключается в том, чтобы улучить момент, когда круг, прежде чем начать падать, как бы замрет в воздухе. Тут-то преимущество оказалось на стороне казаков, для которых свалить замертво мчащегося в камышах дикого кабана было делом обычным. Подбросят круг, казак приложится, выждет и угодит пулей в самую середину, а зуав горячится — то вовсе промахнется, то самый край заденет.
Полковник молча наблюдал за состязанием и только ухмылялся в пушистые усы.

Выстрелил зуав раз десять, поставил приклад на землю и сконфуженно покачал головой.
— Ничего, не унывай, — сказал полковник, потрепав его по плечу. — Получай рубль на табак. Фигуры ружьем ты делаешь ловко. — И, обернувшись к казакам, добавил: — Славны бубны за горами, а поглядишь — выходит, что свои-то лучше.



воздвигались белокаменные стены Кремля. Оно сменило лук и арбалет, изгнало с поля боя копье и латы и в XVIII столетии стало главным оружием пехоты.
А намного ли изменилось само ружье за пять веков своего существования? Стал удобнее приклад, уменьшился ствол, вместо фитиля придумали кремневый замок. Вот и всё. За пятьсот лет это совсем немного.
Но уже началась эпоха новых скоростей. Умные машины удесятерили силы человека. Покоренный им пар помчал его вперед с невиданной быстротой.
Тут-то и оказалось, что шомпольное ружье заедает чужой век и пора ему уйти в отставку. Конечно, кремневую фузею не сравнить с фитильным самопалом. Она гораздо лучше. Но стрелять из нее можно только в том случае, если в запасе времени много, если стрелку некуда спешить.
Характер у кремневки привередливый. В дождь и в туман она вообще не стреляет: с мокрым порохом как ни бейся, ничего не сделаешь.
Дует ветер — опять капризы. Напрасно стрелок щелкает курком: искры относит в сторону, и затравка не вспыхивает. Но вот наконец повезло: выдался солнечный, тихий день. Кажется, чего уж лучше! А на кремневку и тут нельзя положиться — того и гляди, подведет: на каждые два выстрела приходится по одной осечке. Попробуй тут гнаться за быстротой!
И вот на жизнь кремневой фузеи составился заговор. Заго­ворщики втихомолку готовили смертельный удар.
Не думайте только что они носили черные маски и прятали под плащами кинжалы. Нет, вид у заговорщиков был добродушный. Оружие их тоже не вызывало опасений: пробирки, колбы, аптекарские весы и самое главное — наука. Это были химики.
В 1788 году один из них, ученый Клод Луи Бертолле, растворил серебро в нагретой азотной кислоте. Когда смесь остыла, на дне колбы начали оседать маленькие кристаллы. Бертолле осторожно вылил жидкость, взял гусиное перо, которым обычно записывал химические формулы, и дотронулся им до беловатого осадка.
Но тут произошло нечто невероятное. Страшный грохот оглушил ученого. Во все стороны разлетелись осколки стеклянной посуды. Это было совершенно новое, никому не известное взрывчатое вещество страшной силы.
Бертолле назвал беловатые кристаллики гремучим серебром и с жаром принялся изучать их свойства. Увы! Скоро ему пришлось разочароваться.
Ни для пиротехники, ни для огнестрельного оружия вновь открытая гремучка не годилась. Нрав у нее был настолько необузданный, что каждую секунду жди беды.
Чуть дотронешься — взрыв! Дохнешь — взрыв! Стоишь в стороне не шевелясь — взрыв! Да еще не простой взрыв, а особенный.
Но тут мы должны познакомиться со взрывчатыми веществами.
СВЕРХВЗРЫВ

Вот самое старое взрывчатое вещество — обыкновенный черный порох. Вы уже знаете, что он состоит из серы, угля и селитры. Вы знаете также, что порох горит. Все это верно. Но горит он по-своему, не так, как дрова в печи.
Самые сухие сосновые поленья плохо разгораются, если засорен дымоход или закрыта заслонка. Говорят: «Нет тяги».
Положите сухую березовую щепку в, железную банку из-под какао, закройте крышкой и попробуйте ее поджечь. Как бы вы ни старались, щепка не загорится. А порох в той же банке сгорит отлично.
В чем же здесь секрет?
Человек не может жить без воздуха, он задыхается. Дереву для горения тоже обязательно нужен воздух, вернее — находящийся в нем кислород. Без воздуха пламя «задыхается» и гаснет.
А порох прекрасно горит и без воздуха. Зачем ему воздух, когда сколько угодно кислорода в самом порохе. И не только в порохе, а во всех взрывчатых веществах. Вот какая у них особенность!
Познакомимся теперь с их второй особенностью.
Насыпьте на лист бумаги щепотку пороха и осторожно поднесите к ней спичку. Когда огонь доберется до черных крупинок, они пшикнут и сгорят без грохота и треска, так же как сгорает кусочек киноленты.
Совсем иначе будет вести себя та же щепотка пороха, если ее поместить в закрытый со всех сторон тесный сосуд и пропустить туда искру. Тут-то порох и покажет свой сердитый характер! Он сгорит мгновенно и разорвет сосуд на куски. Такое быстрое горение и называется взрывом.
Но быстрота быстроте рознь.
Мы говорим «он несется быстро» и про паровоз, который за час пробегает 120 километров, и про истребитель, который за этот же час пролетает 900 километров.






В мире взрывчатых веществ надо распроститься с привычными представлениями о быстроте. Специалисты считают, что порох взрывается очень медленно: на это уходит почти сотая доля секунды. Пока огонь проникает в середину пороховой крупинки, образовавшиеся газы успевают разойтись во все стороны.
В закрытом помещении им тесно, они пытаются вырваться на свободу, изо всех сил давят на стены своей тюрьмы и в самом непрочном месте проламывают себе выход.
Выпустите их на волю, они сразу успокоятся. Насыпьте на чугунный лист хоть пуд пороха и взорвите его: чугун от этого не пострадает.
Совсем не так ведет себя гремучее серебро, открытое Бертолле. От взрыва этой гремучки чугунная плита разлетается на куски. Почему? Потому что гремучее серебро взрывается в тысячу раз быстрее пороха и мгновенно превращается в газы.
У газов нет времени распространиться в воздухе. Сжатые, стиснутые до предела, с невероятной силой и немыслимой скоростью бросаются они во все стороны. Горе всему, что стоит на их пути. Чем ближе препятствие, тем сильнее удар газов. Они обращают в пыль крепкую сталь, крушат мощные преграды. И это происходит в миллионные доли секунды.
Это уже не взрыв, а сверхвзрыв, и называется он детонацией. Вот такие сверхвзрывы и произошли в лаборатории химика Бертолле. Ему так и не удалось приспособить гремучее серебро для каких-нибудь практических целей.


НОВАЯ ГРЕМУЧКА

Прошло одиннадцать лет, и на свет появилась новая гремучка.
Случилось это в 1799 году. Было так. В колбу с азотной кислотой опустили немного ртути. Тяжелая металлическая капля растаяла, как кусок рафинада в кипятке. Тогда начали подливать в эту смесь обыкновенный спирт.
Колба наполнилась. Ее поставили в кастрюлю с водой на огонь спиртовки. Закипела вода, нагрелась и смесь в колбе. Из узкого горлышка повалил густой белый пар.
Этого оказалось достаточно. Колбу поставили в прохладный угол.
Вскоре на дне появился серый осадок. Это были кристаллики какого-то нового вещества.
Подозревали, что у новорожденного характер вспыльчивый, и обращались с ним как можно деликатнее. Но это не помогло. Едва только притронулись стеклянной палочкой к серым крупинкам, разложенным для просушки на фильтровальной бумаге, произошел взрыв. От крупинок не осталось и следа, зато на их месте в дубовых досках образовались глубокие оспинки.
И по своему происхождению и по своим свойствам новая гремучка очень напоминала прежнюю. Только та добывалась из серебра, а эта — из ртути. Ее и назвали поэтому гремучей ртутью.
Новое открытие недолго оставалось в тайне. Вскоре о нем проведали артиллеристы.
— Гремучая ртуть — очень сильное вещество. А что, если заменить ею порох?
Взяли прочное кремневое ружье, привязали его к деревянной подставке, вложили в ствол 3 грамма гремучей ртути и загнали обыкновенную пулю.
Чтобы испытать силу нового вещества, перед ружьем поставили мишень из пяти толстых сосновых досок, плотно пригнанных друг к другу.
Когда все было готово, взвели курок, отошли подальше в сторону (мало ли что может случиться!) и дернули за привязанную к спуску веревку.
Раздался такой грохот, как будто выпалило не ружье, а пушка. Членам комиссии прежде всего хотелось взглянуть на мишень: все ли доски пробиты? Смотрят, а на мишени ни царапины.
«Странно! — подумали артиллеристы. — Может быть, про­мах?»
Подошли к ружью и увидели: ложе попрежнему было при­вязано к подставке, а ствол оказался на земле. От задней его части, где помещался заряд, ничего не осталось.
— Нет, — решили члены комиссии, — для ружья гремучая ртуть слишком сильна.
Попробовали стрелять из пушки. Гремучая ртуть разорвала и толстый медный ствол.
Наконец сделали последний опыт. Начинили гремучей ртутью пустотелый снаряд. После выстрела он обратился в пыль.
Комиссия пришла к выводу, что гремучая ртуть для огнестрельного оружия не годится и пороха заменить не может.
Прошло шесть лет, и оказалось, что комиссия допустила большую ошибку.


ШАРИКИ, ЛЕПЕШКИ И КОЛПАЧКИ

Для метания пуль и снарядов гремучая ртуть действительно не годилась. В стволе ей было не место. Зато она могла воспламенять порох и делала это гораздо лучше, чем фитиль и кремень. Как воспламенитель и как детонатор она стала самым важным веществом не только для ружья, но и для всего огнестрельного оружия.
Вы уже знаете, что гремучая ртуть — одно из самых чувствительных веществ. Она взрывается от прикосновения булавочного острия, от искры, от удара — от чего угодно. Появи­лась мысль заменить кремень и кресало гремучей ртутью. Проделывались многочисленные опыты. Смешивали гремучую ртуть с серой, углем, поташом, бертолетовой солью и порохом и без конца испытывали эти смеси.
В 1807 году опыты увенчались успехом. Для воспламенения заряда в огнестрельном оружии начали применять различные составы.
Шарик такого состава клали на полку ружья. От удара курка он взрывался. Огонь по канальцу попадал внутрь ствола и поджигал порох.
Вскоре для удобства начали класть ударный состав между двумя кружочками вощеной бумаги. По краям бумагу заклеивали. Называлась такая круглая пилюля ударной лепешкой и была очень похожа на бумажный пистон для игрушечного ружья.
Шарики и лепешки просуществовали недолго. Они боялись сырости, их иногда сдувало ветром.

В 1818 году был изобретен медный капсюль.
Это небольшой колпачок, вроде тех, которыми закрывают тюбики с вазелином. Внутри, на самом дне, помещается ударный состав — крошечное количество гремучей ртути, смешанной с другими веществами.
Для капсюля понадобился новый замок. Он гораздо проще кремневого. Вместо полки и кресала — ввинченная сбоку в ствол короткая трубочка. На нее и надевался капсюль, как на­персток на палец.
Гремучая ртуть изгнала не порох, а кремень. Новому капсюльному ружью не страшны были ни ветер, ни дождь, ни снег. Осечки, до­ставлявшие столько неприятностей стрелкам, стали редким исключением.
С изобретением капсюля шомпольное ружье стало намного лучше. Но именно благодаря этому изобретению дни его были сочтены. 118

Важное научное открытие обычно влечет за собой ряд других. Так было и с гремучей ртутью. Дело не ограничилось заменой кремня пистоном. Надвигались события, которые произвели в ружейной технике настоящий переворот.


ГЛАДКИЙ ИЛИ НАРЕЗНОЙ?

Уже в глубокой древности заметили, что неоперенная стрела летит плохо: то угодит в мишень плашмя, то кувыркаться начнет. А приделаешь к древку перья или кожаные крылышки — завертится волчком, полечит прямо и вонзится в цель острием. Значит, быстрое вращение вокруг своей оси придает ей устойчивость.
Когда появились ружья, оружейники стали думать: а что, если и пулю заставить вертеться? Тоже, наверно, полетит лучше. Только как это сделать? Ведь в пулю перьев не вставишь. Тут надо было изобрести что-то другое.
Ружейный ствол — это узкая, длинная металлическая трубка. В стволе пуля совершает разбег и набирает скорость, как лыжник перед прыжком.
Если сделать ствол внутри не гладким, а покрыть его спи­ральными нарезами, пуля будет вращаться в нем, как винт в гайке. Она сохранит вращение и в воздухе, после того как вылетит из ствола.
Спиральная (винтовая) нарезка впервые появилась в России. В Артиллерийском музее в Ленинграде хранится бронзовая пищаль русской работы 1615 года с десятью винтовыми нарезами в канале ствола.
В Западной Европе ружья с винтовой нарезкой появились лишь через пятнадцать лет — в 1630 году.
Влияние нарезов на полет снаряда впервые исследовал русский ученый Лейтман. Свою работу о нарезном оружии он написал в 1728 году.
Ружья со спиральной нарезкой называли винтовальными пищалями, карабинами, штуцерами и просто винтовками. Бой у них был лучше, чем у гладкоствольных. Вертящиеся пули и летели дальше и ложились кучнее в мишень.
И все же в армиях еще несколько десятилетий спустя предпочитали старый, гладкоствольный мушкет со всеми его недостатками.
Однажды Наполеон приехал на учебную стрельбу в батальон карабинеров. Напрасно стрелки старались не ударить лицом в грязь, напрасно стреляли они без промаха. Наполеон сердито хмурился. Уезжая, он сказал:
— Карабин — это самое злополучное оружие, какое только можно дать в руки солдата!
По тому времени шомпольный карабин бил отлично, но существовало три «но», которые делали его малопригодным для армии.
Высверлить в кустарной мастерской хороший нарезной ствол было нелегко, и стоил он дорого.
После десяти — пятнадцати выстрелов нарезы шомпольного карабина забивались свинцом, пороховой копотью, и бой ста­новился никудышным. Нарезы надо было чистить, а это не так-то просто: ведь ствол с одной стороны закрыт, и что в нем делается — не видно.

Кроме того, нарезное шомпольное ружье было очень трудно
заряжать.
Пулю заворачивали в «пластырь» — кусок просаленной тряпки или кожи — и загоняли в ствол, ударяя по шомпол) дубовой колотушкой. Долгая и утомительная операция!
Пока штуцерник или карабинер возился с колотушкой,
мушкетер успевал сделать пять-шесть выстрелов. Зато бой у гладкоствольного мушкета был гораздо хуже.
Оружейники стали в тупик. И от нарезов отказаться нельзя, и с колотушкой примириться невозможно.
Может быть, придумать такую пулю, чтобы в ствол она входила свободно, а вылетала из него, туго вкручиваясь в нарезы?
Немало потрудились оружейники в своих мастерских. Наконец
после всевозможных опытов и многочисленных неудач удалось решить трудную задачу.

или до стержня, укрепленного на дне ствола.
Несколько
хороших ударов
шомполом

заставляли пулю
расшириться и
заполнить нарезы.
Изобрели «расширительную» пулю. Она была меньшего
диаметра, чем дуло, и свободно доходила до краев более узкой
пороховой каморы

газов
загонял чашечку в мягкий

свинец, как клин. Пуля раздавалась вширь, плотно прижималась к нарезам и начинала стремительно вращаться.
Винтовка Минье заряжалась так же легко, как и гладкоствольный мушкет, но втрое превосходила его по силе боя.
Тяжело пришлось армиям, которые не успели во-время обзавестись новым оружием.
Пуля, выпущенная из гладкостволки, была опасна только на небольшом расстоянии. Пролетев триста шагов, она шлепалась на землю. Если противник находился дальше, стрелок не мог его поразить.
А солдат с винтовкой Минье в это же время, не подвергая себя опасности, поражал врага метким огнем с дальних дистанций. Его пуля летела на тысячу шагов.
Николай I увлекался парадами и не любил стрелкового дела. При нем пехота обучалась красоте поворотов, «пристойной осанке»
и «темпистому шагу». Даже в егерских полках для обучения
солдата стрельбе выдавалось только по шесть патронов в год.
В 1853 году, когда началась Восточная война, большая часть англо-французской армии была вооружена нарезными штуцерами. В николаевской же армии много ружей оказалось
«неблагонадежными к употреблению». Только специальные стрелковые батальоны были вооружены нарезными ружьями, а в обычных пехотных нарезные насчитывались единицами.
«Прибытие стрелкового батальона, привезенного к нам на подводах, праздновали в Севастополе, как великое событие», — вспоминает современник.
Превосходство неприятеля в вооружении вело к большим потерям. Участник. Крымской кампании генерал Тотлебен с горечью рассказывал: «В самом начале Инкерманского сражения англичане, выбитые из своих позиций, принуждены были беспорядочно отойти назад. Но, выйдя из-под выстрелов наших гладкоствольных ружей, не видя преследования и пользуясь превосходством своего вооружения, они остановились, устроились и стали поражать метким штуцерным огнем русские войска... »
Правильно оценил значение нарезных ружей великий писатель Л. Н. Толстой, сражавшийся на бастионах Севастополя в качестве артиллериста. Наблюдая боевые действия, Толстой заметил, что особенно большой урон огонь нарезных ружей наносил легкой артиллерии. Как видно из недавно найденного письма генерала А. Философова от 20 февраля 1855 года, Толстой в специальном проекте предлагал увеличить количество нарезных ружей в войсках и располагать вместе с легкой артиллерией стрелков с нарезными ружьями, которые могли бы «ослабить действие неприятельских стрелков по артиллерии или отвлечь внимание их от оной».
К концу Крымской кампании количество нарезных ружей в русских дивизиях значительно увеличилось, но только после падения крепостнического самодержавия вся армия была пере­вооружена нарезными винтовками.
Так закончилась долголетняя борьба между гладкоствольным и нарезным оружием. Нарезное победило.
С ДРУГОГО КОНЦА

Спора нет — винтовка Минье была хороша. Вряд ли можно было изобрести лучшую с расширительной пулей. А если даже и можно было, то все равно не имело смысла.
Дело в том, что расширительная пуля избавила стрелка от колотушки, но для того чтобы загнать заряд через дуло, ему по-прежнему приходилось орудовать шомполом. Так заряжать можно только стоя, а под огнем дальнобойных ружей это равносильно самоубийству.
Винтовка Минье еще праздновала победу, когда оказалось, что и ее дни сочтены. Опасная соперница перешла ей дорогу.
У новой винтовки был необычный вид. Сразу бросалось в глаза, что заряжается она как-то особенно. Стрелок и не притрагивался к шомполу. Быстрым движением он оттягивал какой-то стержень позади ствола, вкладывал картонную трубку и, толкнув стержень вперед, стрелял. На все это уходило не больше пятнадцати секунд.
Вот этой странной незнакомке и принадлежало будущее. Чем же она отличалась?
Ствол — это трубка о двух концах. В шомпольном ружье она открыта только с одного конца — с дула. Другой наглухо закрыт.
И вот, пока одни изобретатели улучшали расширительную пулю, другие приняли смелое и неожиданное решение: они попросту открыли заднюю, казенную часть ствола.
Но это было еще полдела. Ведь при выстреле отверстие в казенной части надо закрывать, и закрывать очень плотно, иначе даже в незаметную на глаз щель прорвутся пороховые газы. Вся трудность и заключалась в том, чтобы придумать удобный и прочный замок.
Добиться этого удалось не сразу.
Еще в XIV веке, когда огнестрельное оружие было в младенческом возрасте, пытались делать казнозарядные пищали.



Заряд клали в приставную камору и прижимали ее к стволу железным клином. Порох воспламеняли через затравочное отверстие раскаленным прутом.
Результаты получались неутешительные. Казнозарядная пищаль била крайне опасной для самого стрелка. В щели между каморой и стволом вырывался раскаленный пороховой газ. Хорошо еще, если стрелок отделывался ожогами. Иной раз вылетал клин, и пищальник получал тяжелые увечья. Пробовали забивать щели паклей, замазывали их глиной, но толку добиться не могли.
Для изготовления надежных казнозарядных винтовок не­обходима сталь высокого качества, очень точные инструменты и специальные станки для ее обработки. Все это появилось лишь в XIX веке. Тогда и был создан винтовочный затвор, наглухо закрывающий казенную часть ствола.
Кроме того, необходимо было еще одно изобретение, которое тоже появилось только в XIX веке. Это был патрон. В былые времена солдат носил с собой два мешка: в одном хранился порох, в другом — пули. Отмерять заряд на поле боя, да еще в плохую погоду, не особенно удобно.
Стали делать из дерева круглые коробочки. Называли их патронами.
Заранее, не торопясь, отмерят порох, насыплют его в патроны и закроют крышечками. Надо стрелять — солдат спокоен: заряд готов.
Патроны с порохом подвешивали на шнурках к ремню, который надевался через плечо. А пули стрелок по-прежнему носил отдельно в кожаном мешочке.
В XVI веке и этот мешочек был упразднен. Пуля тоже перекочевала в патрон. Патрон склеивали из бумаги в виде трубочки. Насыпали в него порох, перевязывали веревочкой, потом клали пулю и верхний конец тоже перевязывали.
Стрелок «скусывал» зубами нижнюю часть, высыпал порох в ствол, а пулю с бумагой загонял шомполом.
В таком виде бумажный патрон без особых изменений просуществовал до изобретения капсюля с гремучей ртутью.

Оружейники обратили внимание на то, что гремучка легко взрывалась даже от прикосновения булавки. У них возникла мысль извлечь из этого пользу. «В патроне порох и пуля. А что, если поместить туда же и воспламенитель? Заряжать станет гораздо проще, и ружье можно сделать иначе».
Приступили к опытам и вскоре изобрели замеча­тельную вещь — унитарный патрон. В картонном стаканчике были упакованы вместе капсюль, порох и пуля. Отсюда и название «унитарный», что значит iWMK-^.v? «объединенный» (от латинского слова «унитас» — «единство»). С появления унитарного патрона и
с порохом
начинается история современной винтовки.



ИГЛА ВМЕСТО МОЛОТОЧКА


Изобретения в технике «созревают», как плоды в саду. Идея созревает, если появилась потребность и если созданы необходимые материалы и инструменты; тогда несколько человек независимо друг от друга создают одинаковые вещи. Так было и с казнозарядным ружьем. Почти одновременно было изобретено несколько систем казнозарядных ружей и унитарных патронов. В одних воспламенение происходило от удара по трубочке со взрывчатым веществом, в других — от удара по металлическому, вставленному в капсюль штифтику. Удачнее всех была система Николая Дрейзе.

Его овальная пуля вставлена в картонный стаканчик. На дне стаканчика — капсюль. Пуля вместе со стаканчиком вложена в гильзу из толстой бумаги. В гильзе порох. Вот и всё. Как видите, унитарный патрон устроен несложно.
Ружье Дрейзе ничем не напоминает шомполку. У шомполки курок помещается снаружи и бьет по капсюлю, как молоточек по наковальне. А здесь вместо молоточка особый затвор. Больше всего он похож на оконную задвижку. Это металлическая трубка с рукоят­кой. Внутри трубки — длинная игла, упираю­щаяся тупым концом в спиральную пружину.
Ружье открыто. Стрелок кладет патрон, двигает затвор вперед и поворачивает руко­ятку направо. Патрон входит в ствол, ствол наглухо запирается, а пружина сжимается. Все это происходит одновременно. Сжатую пружину удерживает на месте скоба, соеди­ненная со спуском. «Курок» взведен.




Теперь можно целиться: ружье готово к выстрелу. Достаточно потянуть за спуск, как пружина освободится, толкнет иглу вперед; игла проколет бумажное донышко патрона и ударит в капсюль.
Солдаты — мастера давать меткие прозвища. Они заметили, что в новом затворе главную роль играет игла, и назвали ружье Дрейзе сначала «игольчатой винтовкой», а потом и просто «игольчаткой». Так это прозвище за ним и сохранилось.
Игольчатка значительно облегчила труд стрелка. Иметь с ней дело после шомполки — одно удовольствие. Вытягиваться во весь рост не к чему. Можешь укрыться за бугром и заряжать как хочешь: сидя, с колена, лежа. Вместо сложных манипуляций с шомполом и колотушкой — два коротких движения затвора, которые легко сделать, даже и не глядя на ружье. Неудивительно, что стрелок, тщательно прицеливаясь, выпускает из игольчатки пять пуль в минуту. По тому времени рекордная скорость!
Говорят, что и на солнце бывают пятна. У игольчатки тоже были недостатки, которые вскоре дали себя знать.
Для того чтобы игла добралась до капсюля, она должна была проткнуть весь патрон. Приходилось делать ее длинной и тонкой. А сталь, попадая в раскаленные газы, быстро становится хрупкой.
Идет бой, солдат стреляет, стреляет, вдруг — осечка. Пе­ременил патрон — опять осечка. Что за напасть такая! Смотрит: игла сломалась.
Делать нечего, достает запасную и ставит ее на место сломанной. А на это уходят драгоценные минуты, за которые можно поплатиться жизнью.
Все зло в патроне: из-за него и иглу нельзя сделать короче, через его бумажное донышко и газы прорываются в затвор.
Ведь как тщательно ни подгоняй затвор к стволу, как точно его ни делай, все равно останутся тончайшие, невидимые щели, и в них обязательно устремятся пороховые газы. Значит, одного затвора для этого мало.
Беде мог помочь патрон, если сделать его поплотнее: бумагой газов не удержишь. Начались поиски подходящего материала. Чего-чего только не перепробовали! И картон, и дерево, и резину, и кожу. Один изобретатель умудрился даже изготовлять гильзы... из бараньих кишок! Конечно, все это никуда не годилось.
Наконец в шестидесятых годах прошлого столетия сделали гильзы из латуни. Результаты оказались отличные. Это было как раз то, что нужно. Латунь прочная и вязкая. При выстреле она раздается, и чем сильнее давят пороховые газы, тем плотнее прижимается гильза к затвору и к стенкам патронника. Так что газы как бы сами себе закрывают путь назад.

Замена слабого материала более прочным позволила сделать еще одно важное усовершенствование: капсюль перенесли с донышка пули на донышко гильзы. При такой гильзе длинная игла ни к чему. Она намного укоротилась, сделалась гораздо прочнее и уже не заставляла стрелка переживать неприятные минуты в Латунная гильза, бою Капсюль помещен в донышке.
КАМЕНЬ ПРЕТКНОВЕНИЯ
Крупная промышленность делает все в грандиозных мас­штабах.
Нужен металл? Она зажигает доменные печи и в жарком пламени их плавит целые горы железа, меди и свинца.
Нужен транспорт? Она опутывает земной шар густой сетью железных дорог, она пускает пароходы по всем морям и океанам.
Нужно оружие? От ударов паровых молотов содрогается земля, грохочут прокатные станы, в огромных цехах безостановочно днем и ночью работают сверлильные, токарные, фрезерные станки, и в армию идут нескончаемым потоком броневые плиты, пушки, мортиры, винтовки, бомбы, снаряды, пули.
Промышленность второй половины XIX века — в спешке, она не знает покоя, она вечно торопит и подгоняет созданную ею армию: «Скорее! Скорее! Скорее!»
Пять выстрелов в минуту? Мало! Надо вдвое больше! За медлительность приходится платить кровью, а это слишком дорогая цена. Таков опыт североамериканской, австро-прусской, франко-германской и русско-турецкой войн. Если раньше работали и сражались по часовой стрелке, то теперь перешли на секундную.
Солдат не стоит уже на одном месте, как прежде. Он все время в движении: то бежит, то ползет на животе, то зарывается в землю. Противнику нелегко улучить момент, чтобы его увидеть. По такой быстро исчезающей цели надо стрелять скорее. Значит, сила на стороне того, кто за минуту может выпустить большее количество пуль.
Как же этого добиться?
Не все наследственные черты передаются прямо от отца к сыну. Бывает так, что, минуя несколько поколений, они неожиданно появляются у далеких потомков.
В военной технике есть свои законы наследственности.
Оперение боевой стрелы внезапно появляется на хвосте современной авиабомбы и минометного снаряда.
Помните средневековый арбалет с магазином? Исчезнув на несколько столетий, этот магазин воскресает лишь тогда, когда появилась надобность в скорострельном оружии.
Вместо того чтобы при каждом выстреле лезть за патроном в подсумок и терять на это драгоценные секунды, небольшой склад патронов устроили в самой винтовке. Этот склад называется магазином.
Хороший магазин удалось сделать не сразу.
Прежде всего надо было найти для него подходящее место. Пробовали помещать патроны и под стволом и в прикладе. По мере расхода патронов центр тяжести ружья перемещался с одного конца на другой, и ружье колебалось, как чаши весов, на которых меняют гири.
Начнешь стрелять — ствол тяжелее, выпускаешь последний патрон — приклад перетягивает. При каждом выстреле приходится целиться по-иному.
Тогда магазин поместили как раз посередине: между стволом и прикладом. Ружье сразу перестало балансировать в руках стрелка. Сколько бы ни было патронов в магазине, центр тяжести всегда остается на одном месте.
У серединного магазина еще одно важное преимущество. В подствольных и прикладных каждый патрон упирается пулей в капсюль соседнего. Нередко от отдачи пуля ударяет в капсюль, и происходит взрыв. В серединном магазине эта опасность устранена. Патроны лежат здесь не «в затылок», а один над другим, и бояться случайного взрыва не приходится.
Магазинная винтовка бережет секунды. Весь механизм ее устроен так, чтобы разгрузить стрелка от лишней работы. Механизм выбрасывает стреляную гильзу, механизм подает новый патрон и вталкивает его в ствол. Стрелку надо только открывать и закрывать затвор.
Из магазинки можно без особого труда сделать двенадцать выстрелов в минуту. А из однозарядки, как ни ловчись, больше семи раз в минуту не выстрелишь.
Первые магазинные винтовки появились в начале шестиде­сятых годов. Прошло немного времени, и бойцы на полях сра­жений убедились в грозных качествах нового оружия.
Русский офицер, полковник Горлов, крупный специалист по стрелковому оружию, наблюдал, как действует магазинная винтовка в бою между северянами и южанами в Америке 16 мая 1864 года. Изучив на месте силу и меткость огня новой винтовки, Горлов послал в Артиллерийский комитет подробный рапорт, в котором писал:
«Под действием почти непрерывающихся струй свинца, несущихся из рядов, вооруженных скорострельными ружьями, ничто устоять не может. В самый короткий промежуток времени, в несколько минут, передние линии неприятельскихвойск исчезают, а оставшиеся обращаются в бегство; после каких-нибудь двух-трех минут жесточайшего огня все стихает, результат получается решительный, и дальнейшая стрельба в большей части делается ненужной».
Магазинное ружье было создано. Из него можно было безостановочно выпускать пулю за пулей. Но вот беда: не многие из них попадали в цель. Мешал этому черный порох.
Он сгорал не весь, поэтому значительная часть его пре­вращалась в копоть и дым.
Помните описание боя Львом Николаевичем Толстым в «Войне и мире»?
«Весь воздух пропитан был пороховым дымом. Лица солдат были закопчены порохом... Иные забивали шомполами, другие подсыпали на полки, доставали заряды из сумок, третьи стреляли. Но в кого они стреляли — этого не было видно от порохового дыма, не уносимого ветром».
Так было во времена Кутузова, когда солдат выпускал не больше одной пули в минуту. Представьте себе, что же творилось на поле боя, когда появилась скорострельная винтовка!
Дым валил из ствола, как из самоварной трубы, дым застилал глаза, в густых клубах его исчезали мишени. Где уж тут целиться! Стрелку приходилось либо ждать, пока рассеется дымовая завеса, либо палить «на авось».
Чтобы зря не тратить патронов, надо было уничтожить дым.


При Суворове солдат в бою делал в среднем тридцать выстрелов, и по тем временам это было много. Появилась магазинка — начали стрелять втрое больше. А стволы тогда были широкие и пули увесистые. Таская на себе такую тяжесть, солдат с ног валился от усталости.
Решили уменьшить диаметр ствола. Пуля меньше — солдату легче. И полет у такой пули прямее. Но оказалось, что и тут мешает черный порох.
Вы ведь знаете, что не все равно, бросить ли большой камень или маленький. Большой тяжелее и ударит сильнее.
То же самое и с пулей. Раз уменьшается ее диаметр, уменьшается и вес; уменьшается вес — уменьшается и сила.
Чтобы легкая пуля била с такой же силой, как и тяжелая, есть одно верное средство: надо заставить ее лететь скорее. Насколько же?
Оружейники вычислили, что скорость уменьшается в квадрате по отношению к весу. Значит, если пуля вдвое легче, она должна лететь в четыре раза быстрее.
Обыкновенный черный порох не может дать такую скорость. Новому оружию был нужен и новый порох.
КАК ПОБЕЖДЕН БЫЛ ДЫМ

Началось все с крахмала. С обыкновенного крахмала, который употребляют в прачечных.
Было обнаружено, что кусок крахмала, облитый азотной кислотой, приобретает новое свойство.
Стоило поднести такой кусок крахмала к свече, как он вспыхивал желтым пламенем и сгорал без остатка.
Тогда попробовали облить азотной кислотой льняную пряжу и древесные опилки. С ними произошло то же самое. От огня они мгновенно воспламенялись, а от удара даже взрывались.
Это было новое вещество, названное ксилоидином.
В тридцатых годах прошлого века еще не подозревали, что в результате этих скромных опытов будет открыта страшная сила, от которой будут лететь под откос поезда, камнем падать на дно морское громадные броненосцы, взлетать на воздух железные мосты. Никто не думал, что вещество, рожденное от соединения кислоты и клетчатки, заменит порох и будет яростно грохотать на полях сражений.
Позднее ученые обнаружили, что обыкновенная вата, облитая жгучей смесью из азотной и серной кислот, приобретает страшную силу. Достаточно было ударить молотком по небольшому комочку такой ваты, как появлялась ослепительная вспышка и раздавался оглушительный взрыв.
Открытие это было сделано в 1845 году. Гремучую вату назвали пироксилином.
В пироксилине таится грозная, необузданная сила. Первое время он натворил множество бед. То взорвется от солнечного света, то от изменения температуры на несколько градусов, то от трения, то неизвестно отчего. Хорошо бы еще просто взрывался, а то детонировал со скоростью 5000—7000 метров в секунду, все сокрушая вдребезги. Гибли люди, взлетали на воздух заводы, и как ни бились химики, ничего не могли придумать, чтобы «укротить» пироксилин.
Много лет прошло, прежде чем удалось разгадать причину неожиданных катастроф. А причина оказалась простая: пироксилин плохо очищали, и остатки кислоты вызывали опасное разложение. Только и всего. Если промывать пироксилин до тех пор, пока не останется ни малейших примесей, он годами лежит совершенно спокойно.
Но и хорошо очищенный пироксилин не может заменить пороха. Его специальность — разрушение. Нужно взорвать мост или уничтожить здание — пироксилин отлично справляется со своими обязанностями. А для стрельбы не годится: слишком уж скоро горит.
Сделали такой опыт. Взяли два одинаковых ружья. Из одного стреляли черным порохом, а из другого — небольшими зарядами пироксилина. Первое без особого вреда выдержало двадцать пять тысяч выстрелов, а второе уже после пятисот сделалось никуда не годным.
Для стрельбы пироксилин надо было «успокоить» — заставить его гореть медленнее. Задача нелегкая. Как же ее разрешить?
Подожгите охапку лучины и толстое полено. От лучины быстро останется только горсточка золы, а полено все еще будет гореть. С плотным веществом пламя не может расправиться так быстро, как с размельченным.
Зная это свойство, пробовали прессовать пироксилин под большим давлением. Ничего из этого не вышло: пироксилин попрежнему взрывался слишком стремительно.
И только в 1885 году французскому инженеру Вьелю удалось наконец найти верный путь. Вьель превратил волокнистый пироксилин в плотную массу, но не механическим, а химическим способом.
Это была не очень сложная операция.
Вьель растворил пироксилин в спирту и эфире, а затем рас­творитель испарил. Получилась густая зелено-желтая масса, похожая не то на студень, не то на тесто.
Пропуская тесто через специальные сита, Вьель превратил его в лапшу, а лапшу высушил и измельчил.
Русское военное министерство обратилось с просьбой наладить производство пироксилинового пороха к Дмитрию Ивановичу Менделееву.
Великий химик блестяще справился с этой задачей. Он изобрел порох нового типа — пироколлодийный, с успехом применявшийся в морской артиллерии, а изготовление пирок­силинового облегчил и улучшил.
Шестьсот лет дым застилал поля сражений.
Шестьсот лет выстрел и дым были неразлучными спутниками.
А теперь их разлучили.
Пироксилиновые крупинки горели без дыма и копоти. Это был настоящий бездымный порох.
Пироксилиновый порох во всех отношениях лучше черного:
он безопасен в обращении;
он не оставляет в стволе нагара;
он дает почти в пять раз больше газов, чем черный.


ВИНТОВКА КАПИТАНА МОСИНА
Это было еще до того, как химики придумали способ заме­шивать пироксилиновое тесто.
В июльский полдень у подъезда старого петербургского особняка остановился коренастый офицер.
Скажите, не здесь ли помещается комиссия для испытания магазинных ружей? — спросил он интендантского чиновника, спешившего куда-то с озабоченным видом.
Здесь, — торопливо буркнул чиновник и побежал дальше.
Офицер мельком взглянул на позеленевшие от времени медные пушки, стоявшие по углам здания, на часового, вытянувшегося в струнку у полосатой будки, и поднялся по широкой лестнице наверх.
Как доложить? — спросил его дежурный адъютант.
Гвардии капитан Мосин по вызову из Тулы. Председатель комиссии, высокий, сухопарый генерал Чагин, принял его в своем кабинете.
Садитесь, капитан. Разговор у нас будет короткий. Армии нужна магазинная винтовка. Вот для этого я и решил пригласить вас в комиссию. Надеюсь, работа будет вам по
душе.
— Я уже немного об этом думал, — смущенно признался Мосин и вытащил из брезентового чехла ружье. — Вот видите, на восемь патронов. Они в прикладе и подаются рейкой. До совершенства, конечно, далеко. Это только первая проба.
Чагин внимательно осмотрел магазин, проверил действие затвора.
— Ну, — сказал он, добродушно ухмыляясь, — если бы каждый член комиссии являлся сюда с готовым ружьем, у нас было бы из чего выбирать. Приступайте! Желаю удачи!..
Вернувшись в Тулу, где он был начальником инструментальной мастерской, Мосин с головой ушел в работу.
Он был строг и взыскателен к себе. То, что сегодня казалось ему находкой, он без сожаления отвергал завтра. Работал месяцами и, когда дело подходило к концу, спокойно заявлял:
— Не то, совсем не то! Разве это затвор? Надо попробовать иначе.
И снова бесконечные чертежи, пробы и испытания. Это был напряженный, изнурительный труд. Куда бы Мосин ни шел, что бы он ни делал, всегда и везде за ним неотступно следовала мысль о русской магазинной винтовке. Ведь ею надо вооружить не тысячи, а сотни тысяч людей.
Тут рискуешь не только огромными деньгами, но и тем, что гораздо дороже всяких денег, — судьбой русской армии.
В каких только переделках не приходится бывать нашему солдату! В осеннюю непогодь ползет он по раскисшей глине; в удушливый зной, обливаясь потом, бредет по безводным пескам; влезает на горные кручи; мерзнет на сорокаградусном морозе; вязнет в болотах; мокнет под дождем. И всегда с ним неразлучная спутница — винтовка.
Да, нелегкая предстоит ей служба. Сколько напастей, сколько испытаний! И все надо заранее учесть, заранее предугадать.
Ведь после долгого марша каждый лишний грамм пудовой тяжестью придавит усталые плечи солдата, каждое лишнее движение может оказаться непосильным.
Какой же должна быть новая винтовка? Мосин знал:
она должна быть скорострельной;
она должна быть меткой;
она должна быть легкой, удобной и простой.
Но как всего этого добиться?
Помощники его расходились по домам, а Мосин все сидел, согнувшись за столом, и при свете керосиновой лампы создавал свое детище. Он не знал усталости. Большой лист ватмана покрывался чертежами.
Хотелось скорее проверить действие магазина, и, отложив в сторону карандаш, Мосин становился за верстак. Его сильные руки уверенно владели и резцом, и сверлом, и напильником. Увлекшись работой, он не замечал, что керосин в лампе догорает, а за широким окном мастерской давно уже голубеет небо.
Трудностей было немало. Мешал порох. Он был слаб, дымил и забивал копотью нарезы. После нескольких выстрелов пули заклинивались в стволе.
У Мосина опускались руки. Иногда ему хотелось бросить возню с магазинкой. Ведь все равно ничего не выходит.




Сергей Иванович Моснн, создатель русской трехлинейкой винтовки.
Но тут появился пироксилиновый порох: чистый, не дающий ни дыма, ни нагара и очень сильный. Настолько сильный, что пулю можно было значительно уменьшить.
Мерили тогда в России не метрами, сантиметрами и мил­лиметрами, как теперь, а старыми русскими мерами: саженями, аршинами, вершками. Одна из самых мелких мер длины называлась линией. Когда появился пироксилиновый порох, решили уменьшить калибр ствола до трех линий. Поэтому и винтовку назвали трехлинейной. В переводе на метрические меры линия равна 2,54 миллиметра; значит, три линии -7,62 миллиметра.
В XVI веке мушкетная пуля была величиной с добрый грецкий орех и летела на триста шагов. Новая пуля не толще карандаша, а летит в десять раз дальше. Вот с какой силой выбрасывает ее бездымный порох!
Мосин отложил в сторону свое первое ружье и принялся за «трехлинейку». Через год была готова новая, малокалиберная винтовка с отличным затвором, но однозарядная, без магазина. Так велело начальство: оно страшно боялось новшеств.
Когда военному министру Ванновскому говорили, что надо спешить с вооружением войск магазинными винтовками, «его высокопревосходительство» упрямо твердил:
— Мы и с однозарядными управимся. Солдат мы учим: стреляй редко, да метко и береги патроны. А с магазинками что ж? Стреляет часто, куда ни попало! Да откуда мы патронов наберем при такой пальбе?
Но время переупрямило царского сановника.
Вскоре Мосин привез из Тулы малокалиберную магазинную винтовку. Это было уже третье его ружье.
Комиссия ружье забраковала, да и сам Мосин убедился, что приклад — неподходящее место для магазина. Патроны застревали, случались взрывы, при стрельбе ствол начинал перевешивать и портилась меткость.

Но теперь Мосина это не пугало. Он знал, что ему нужно делать. Переехав по приказанию начальства в Ораниенбаум и работая в темном сарае, носившем громкое название «Оружейная мастерская офицерской стрелковой школы», он создает четвертый образец ружья. Здесь он проводит дни и ночи, здесь делает новую винтовку с магазином посередине; заодно улучшает и способ заряжания.
Раньше, чтобы наполнить п, .
' Обоимл с патронами.
магазин, надо было вкладывать в него по одному патрону. На это
уходило много времени. Новая же винтовка заряжалась из обоймы сразу пятью патронами. Одного нажима большим пальцем достаточно было, чтобы наполнить магазин. Это нехитрое приспособление сберегало много дорогих секунд. Пятизарядная винтовка заряжалась так же быстро, как и однозарядная.
В технике простые решения — наиболее трудные. Они не приходят сами к изобретателю. Их нужно искать упорно, не жалея ни сил, ни времени. Мосин это хорошо знал и, зная, хотел, чтобы в его винтовке было все просто и понятно, как дважды два — четыре.
Он радовался, когда удавалось избавиться еще от одного винта, еще от одной пружины. Зато каждую оставшуюся деталь заставлял работать за двоих.
И сложное оружие получилось очень простым. Многих это удивляло. А Мосин только усмехался и повторял старую пословицу:
— Будет просто раз со ста.

застревал, затвор не
закрывался, происходила заминка.
Лучшие зарубежные конструкторы пытались избавиться от этого и ничего не могли придумать. А Мосин придумал. Он
изобрел простую деталь, которая автоматически и без всяких помех
удерживала патроны в магазинной коробке.
Свое замечательное изобретение Мосин назвал «отсечка-отражатель»: отсечкой — потому, что стальной зуб ее «отсекает»
очередной патрон, а остальные придерживает на месте, пока затвор не закрыт до конца; отражателем — потому, что, когда после выстрела солдат открывает затвор, шляпка стреляной гильзы ударяется в ее выступ и «отраженная» этим ударом гильза вылетает
наружу.
Отсечка-отражатель водворила в магазине образцовый порядок. Стрелок уже больше не боялся, что из магазина выскочат сразу два патрона и в самый разгар боя произойдет задержка. Патроны теперь следовали один за другим, строго соблюдая очередь. Это был настоящий переворот в истории магазинной винтовки.
В Европе быстро пронюхали об изобретении Мосина. У та­мошних оружейников разгорелись глаза. «Надо купить, — решили

они,
дело стоящее».

И зачастили к Сергею Ивановичу Мосину хорошо одетые
деловые люди, которые говорили по-русски правильно, как в
учебнике, так правильно, что сразу было понятно, что они не русские. Расшаркивались, хвалили и предлагали за изобретение деньги. Очень большие деньги.
Сергей Иванович разговаривал с ними вежливо, но когда они
уходили, спешил к умывальнику, долго мыл руки, и все казалось ему, что их как следует не отмыть.
«Сделка» не состоялась. Богатство не соблазнило русского изобретателя. Но представители заграничных фирм не очень огорчились. Каким-то бесчестным путем они все же добыли важный секрет. И через полгода мосинская отсечка-отражатель уже появилась на винтовке бельгийского конструктора и фабриканта Леона Нагана.
Работа близилась к концу. Надо было спешить, и Мосин не выходил из мастерской. Здесь за верстаком постоянно возился слесарь Павлов — отставной унтер-офицер Преображенского полка и «кровный оружейник», как он с гордостью величал себя.
И Мосин и Павлов любили смотреть, как по утрам проходил на ученье пехотный полк. Раздавалась барабанная дробь, и зимняя дорога гудела так, как будто кто-то огромными вальками выколачивал белье. По обочине косыми квадратами проплывали длинные тени.
Барабанная дробь внезапно умолкала.
— Левой, левой! — сердито подсчитывал ногу взводный. Сделав отчаянное лицо и далеко вперед выкидывая руки, запевала начинал пронзительным тенором:

Солдатушки-ребятушки, Где же ваши жены?..

И вся рота радостно ему отвечала: Наши жены Ружья заряжены...

Звенел воздух. Пар от дыхания клубился на морозе, как пороховой дым, и в такт песне колыхались косо склоненные ружья.
Винтовки Бердана, — говорил Павлов. — Он что, американец?
Американец, — отвечал Мосин.
Ничего винтовка, — снисходительно замечал Павлов. — Американец... Ну, а как ваша? Скоро?
— Не знаю, Павлов, не
знаю. Не от меня одного
зависит, — отвечал Мосин
и, нахмурившись,
возвращался к своим чертежам.
Семь лет прошло с тех
пор, как он пришел к
Чагину с первым
образцом магазинки. За
это время в комиссию
поступило сто девят-
надцать всевозможных
ружей: итальянские,
австрийские, норвежские, немецкие, французские, американские, русские. Ружья прославленных конструкторов и ружья никому не известных мастеров.
Из ста девятнадцати винтовок комиссия выбрала две: бельгийца Леона Нагана и русского Сергея Мосина.
Какая из них лучше? Это должно было выясниться на испытаниях.
Мосин знал: бельгиец — соперник серьезный. Винтовка у него немного сложная, но хорошая. И отделана так, что глядеть любо. Ни к чему не придерешься. Все тщательно пригнано, отшлифовано, ореховое ложе сияет лаком.
Блеск может понравиться. А тогда семь лет работы — насмарку. И в русской армии будет винтовка иностранца.
Мосин ничем не выдавал своего волнения. Только стал еще более молчаливым и сдержанным, чем всегда.
Осенью 1890 года из Бельгии прибыли триста винтовок Нагана, а из Тулы — триста винтовок Мосина.
Испытания начались 21 декабря.
Солдаты с любопытством разглядывали незнакомые ружья. По команде вышли на огневой рубеж и растянулись редкой цепочкой. Сигнальный взмахнул красным флажком. Замигали быстрые огоньки. Выстрелы на морозе звучали негромко.
Стреляли стоя в размалеванные фигуры саженного роста.
Стреляли лежа в картонные головы, прибитые к деревянному валу. Вал вращался, и головы то появлялись, то исчезали. За две секунды нужно было успеть прицелиться и спустить курок.
Испытания шли всю зиму с утра до ранних сумерек. Стреляли по разным мишеням с разных расстояний. Стреляли на меткость и скорость, залпами и одиночным огнем.
Расстреляли больше четырехсот тысяч патронов. Такого количества хватило бы на хороший бой.
За стрельбой внимательно наблюдали офицеры и отмечали в записных книжках каждую поломку и неисправность.
Это были обыкновенные испытания. А потом начались усиленные.
Из винтовок Мосина и Нагана стреляли надрезанными гильзами и двойными зарядами пороха, чтобы узнать, достаточно ли прочны стволы.
Клали винтовки в длинные ящики, наполненные золой, песком и толченым кирпичом. Смесь раздували мехами, чтобы винтовки засорились как следует. Это называлось «дать перчику».
Пыльные винтовки заряжали чистыми патронами. Скрипели затворы, патроны туго лезли в грязные стволы, случались осечки.
Потом отправили винтовки «на засолку»: облили их соленой водой и положили в сырой погреб. Через три дня вынули, осмотрели, какая сильнее заржавела.
Знал Сергей Иванович, что все это необходимо — ведь на войне не то еще бывает, — и все же волновался.
Наконец, зажали винтовку в тиски и стали подвешивать к прикладу пудовые гири.
«Пять... шесть... семь... восемь... — считал про себя Мосин: — девять... »
Раздался легкий треск. Вспомнил тут Мосин, что «испытание» и «пытка» — слова одного корня. «... десять... » Неужели еще?
— Довольно, — сказал Чагин.
Когда гири сняли, Мосин невольно повел плечами, как будто это с него свалилась десятипудовая тяжесть. На прикладе остались глубокие вмятины, но крепкое дерево выдержало, не сломалось.
Испытания кончились.
В марте 1891 года собралась комиссия, чтобы решить, чья же винтовка лучше. Место председателя за просторным столом занял инспектор стрелковой части в войсках генерал Нотбек.
Пришли на заседание члены Артиллерийского комитета, начальники оружейных заводов, офицеры, участвовавшие в испытаниях, пришел и заслуженный профессор Артиллерийской академии, генерал в отставке Владимир Львович Чебышев.
Вопрос был важный. Пять дней спорили. Но еще до того, как председатель роздал листки для голосования, стало ясно, что у Нагана много сторонников. Его ружье привлекало точностью и чистотой отделки. Понравилось оно начальнику стрелковой школы Ридигеру. Чагин долго раздумывал, потом взял карандаш и тоже поставил крестик против фамилии бельгийца.
Собрали листки. В просторном зале стало тихо. — За ружье капитана Мосина, — раздельно произнес председатель,— десять голосов. За ружье Нагана — четырнадцать.
«Значит, кончено! — подумал Мосин. — Не зря я опасался». И вдруг почувствовал сильную усталость. Но тут вмешался Чебышев.
— Что? — сказал он, вскинув седую голову. — За Нагана четырнадцать? Не согласен!
Дубовое кресло с грохотом откатилось в сторону, Чебышев вскочил и начал доказывать, что винтовка Мосина гораздо лучше.
— Я подсчитал, сколько задержек было при стрельбе из винтовки Нагана: пятьсот пятьдесят четыре. А у Мосина только двести тринадцать. Ружье Мосина сделано неаккуратно, а Нагана — хоть сейчас посылай на выставку. Но важна не внешность. Можно замечательно отлакировать и палку, краснодеревщики у нас найдутся. Важна система, понимаете, система! — сердито повторял старый артиллерист, стуча карандашом по зеленому сукну.
Чебышева поддержал инспектор оружейных заводов.
— Система Мосина гораздо проще и для производства и для боевого применения, — говорил он. — Возьмите хотя бы затвор. Его можно разобрать голыми пальцами, а у Нагана два винта — без отвертки не обойдешься. Винтовку Мосина изготовить легче, и стоить она будет дешевле.
Тогда Ридигер и Чагин заявили, что голосуют за Мосина.
Теперь у обоих конкурентов было одинаковое количество крестиков, но решал голос председателя, а Нотбек голосовал за Мосина.
То-то же! — все еще сердито проворчал Чебышев. Потом подошел к Мосину и сказал, улыбаясь:
Вот видите, Сергей Иванович, а вы волновались!
О результатах совещания доложили военному министру, и 16 апреля 1891 года трехлинейная винтовка капитана Мосина была официально принята на вооружение русской армии.
ПОЗНАКОМИМСЯ С НЕЮ ПОБЛИЖЕ

Винтовке Мосина суждена была долгая и удивительная жизнь.
Каких только врагов не разила наша трехлинейная винтовка!
Меткость ее пули и крепость трехгранного штыка испытали на себе и иноземные захватчики и белогвардейцы.
25 октября 1917 года на штурм Зимнего дворца шли питерские рабочие, солдаты, матросы, и каждый сжимал озябшими руками трехлинейную винтовку.
Под стенами Сталинграда и на днепровских переправах, на вершинах маньчжурских сопок и на горных тропинках в Карпатах — везде и всюду, где только Советская Армия уничтожала врагов, можно найти пустые гильзы от трехлинейной винтовки.
Жива она и сейчас. Ей уже шестьдесят пять лет. Солдаты европейских армий за этот срок не раз сменили свои винтовки на новые. И только винтовка капитана Мосина выдержала трудное испытание временем.



Познакомимся с винтовкой поближе.
Возьмите ее в руки. Что, тяжело? Это только с непривычки так кажется. Ведь наша винтовка весит всего 4,5 килограмма. А старинные пищали весили вчетверо больше.
Посмотрите теперь на ствол — это главная часть винтовки. На его долю приходится самая тяжелая работа.
В стволе взрывается порох, и по стальному каналу мчится пуля, вышибленная из гильзы страшным ударом раскаленных газов.
Для того чтобы расплавить металл, нужна тем­пература в 1400 градусов. А в винтовочном стволе на 1000 градусов жарче. Пороховые газы раскаляются до 2400 градусов. Если бы выстрел происходил не в 1/680 долю секунды, а немного подольше, ствол не выдержал бы и растопился, как воск.
Давление газов принято измерять атмосферами. Атмосфера — это давление 1 килограмма на площадь в 1 квадратный сантиметр. Паровые котлы с давлением в 200 атмосфер считаются последним словом современной техники. Их называют сверхмощными. А в канале ствола давление достигает 2850 атмосфер, то есть оно в четырнадцать раз больше. На один квадратный сантиметр давит сила, равная полной нагрузке трехтонного грузовика.
Как же прочно должен быть сделан ствол, чтобы устоять перед такой температурой и не разорваться от такого давления! На винтовочные стволы идет самая лучшая сталь. Да еще на всякий непредвиденный случай, чтобы не стряслась беда, делают их с запасом прочности.
Грозное оружие советского пехотинца — винтовка образца
1891/1930 года.














Ю)
Так что ствол нашей винтовки без особого вреда может выдержать грандиозное давление в 5500
атмосфер.
Давление не во всем стволе одинаковое. После воспламенения пороха оно сильнее всего в не­скольких сантиметрах от патронника. А затем наступает перелом. Пуля движется по каналу,
освобождая все больше места для
газов. Газы не успевают заполнить его с той же плотностью, какую они имели при начале движения. Давление спадает и достигает у
дула всего 450 атмосфер.
Чем выше давление, тем проч­нее должны быть стенки ствола. Так его и делают. Толще всего он в казенной части, а затем постепенно утоньшается.
Задняя часть канала ствола гладкая и расширенная. Сюда вкладывается патрон. Поэтому она и называется патронником.
Посмотрите в ствол на свет. За
патронником вы увидите четыре
узких желобка-нареза, идущих винтообразно слева направо. Промежутки между нарезами на-


/ — ствол — главная часть винтовки; в стволе проходит какал с четырьмя узкими желобками-нарезами; в казенной части канал расширен н нарезов не имеет; к стволу накрепко привинчена ствольная коробка; 2—поперечный
разрез ствола.

Затвор >i его части: I— курок: 2 —-стебель затвора с рукояткой; 3 — боевая личинка; 4— к курку привинчивается ударник с бойком. 5 — на ударник надевается боевая пружина; б — эта планка соединяет част затвора; она и называется соеди­нительной.

Не будь нарезов, продолговатая пуля кувыркалась бы в воздухе. Она летела бы вперед то головкой, то боком, то донышком и быстро теряла бы скорость.
Нарезы и сделаны для того, чтобы полет пули был устойчив, чтобы она летела все время головкой вперед. Проходя по нарезам, пуля поневоле начинает вращаться (слева направо) и, вылетев из ствола, делает 3600 оборотов в секунду. Это страшная скорость. Даже винт самолета делает не больше 100 оборотов в секунду.
Такая вращающаяся, как волчок, пуля уже не кувыркается, а летит устойчиво, рассекая воздух своей острой головкой.
К казенной части ствола наглухо привинчена ствольная коробка. По специальным продольным выемкам, как по рельсам, скользит взад и вперед затвор. Это тоже очень важная часть винтовки. Без затвора не выстрелишь.
В нем помещается курок. Только не такой, как на охотничьих ружьях, а особенный. Это короткий толстый стержень с тремя выступами и пуговкой позади. К курку привинчен похожий на гвоздь длинный стержень. Это ударник. На ударник надета тугая спиральная пружина. Острие ударника разбивает капсюль патрона; оно называется бойком.
Затвор заталкивает патрон в патронник. Затвор наглухо запирает канал ствола. Затвор разбивает капсюль. И это еще не все. После выстрела затвор своим выбрасывателем — небольшим крючком — вытаскивает из патронника пустую гильзу. Вот сколько у него обязанностей!
Попробуйте зарядить винтовку. Прежде всего надо открыть затвор. Возьмите его за рукоятку — короткий стержень с шариком на конце, поверните рукоятку влево, а потом потяните ее к себе до отказа.
Теперь окна ствольной коробки открыты. Вставьте в верхнее окно обойму и большим пальцем правой руки надавите на патроны. Четыре патрона попадут в магазинную коробку, а пятый останется наверху.

Затвор можно закрыть.
Двиньте его вперед и
поверните рукоятку
направо. Винтовка готова к выстрелу.
— А как же с курком и ударником? — спросите вы. — Ведь они вместе с затвором тоже двинутся вперед? В том-то и дело, что нет. Механизм винтов­ки устроен хитро. Затвор соединен со спусковой пружиной и со спусковым крючком. На спусковой пружине есть небольшой зубчик — шептало. Когда вы заряжали винтовку, этот зубчик успел заскочить за боевой взвод курка. Шептало не дает курку двинуться вперед. Раз останавливается курок, останавливается и ударник. Упираясь в его венчик, боевая пружина сжимается.
Вам хочется поскорее выстрелить. Но прежде надо при­целиться.
Как это делается, вы узнаете дальше. А пока что познакомьтесь с прицелом.
Он помещается за казенником. К узенькой коробочке, похожей на открытый пенал, прикреплена одним концом еще более узкая пластинка с цифрами. Коробочка называется колодкой, а пластинка — прицельной планкой.
Свободный конец прицельной планки загнут кверху, как салазки. Это гривка. Как раз посередине гривки — прорезь.



Возьмитесь за рукоятку затвора, поверните ее влево и до отказа потяните
к себе.

Окно ствольной коробки открыто. Вставьте в него обойму и надавите на патроны большим пальием правой руки.

Четыре патрона попали в магазинную коробку, а пятый остался наверху. Сейчас он попадет в патронник.

Двиньте затвор вперед и поверните рукоятку направо. Винтовка готова к
выстрелу.

Шептало заскочило за боевой ээвод курка и не пускает его вперед.
По обеим сторонам планки гуськом тянутся деления и цифры от 1 до 20. С правой стороны — четные, с левой — нечетные. Каждая единица соответствует 100 метрам расстояния до цели.
Что это значит?
Вам надо стрелять. Расстояние до мишени — 300 метров. Передвиньте хомутик до цифры «3». Мишень удалилась: до нее 600 метров. Значит, и хомутик надо поставить у цифры «6». Все дальше и дальше передвигается по полю мишень, и вслед за ней все дальше передвигается по делениям прицельной планки хомутик. Но вот он дошел до цифры «20». Мишень уже в 2 километрах. Но в такую даль из винтовки не стреляют. При обыкновенном прицеле уже 800 метров — предел для меткого выстрела.
Почти на самом конце ствола сидит мушка — маленький металлический стерженек.
Винтовочная мушка нужна для прицеливания. Она укреплена в стальном кольце — намушнике. Намушник защищает мушку от случайных ударов и, как зонтик, закрывает ее от солнца, чтобы она не блестела.
Вот и все прицельные приспособления.
Когда стрелок правильно прицелился, от его глаза через

середину прорези и вершину мушки можно провести прямую линию к мишени.
Внимательно следите за прицелом. Прицел покажет вам, как направлен ствол; прицел во время предупредит о неизбежном промахе.





Обратите внимание: такую мушку называют «крупная»: пуля попадет выше цели.



Не годится и «мелкая» мушка: пуля попадет ниже цели.




Но хуже всего, если гривка наклонилась в сторону. Значит, вся винтовка «свалена». Это верный промах. «Свалите» винтовку вправо — пуля тоже пойдет правее, да вдобавок еще ниже цели. «Свалите» винтовку влево — и пуля пойдет левее и ниже. Наконец вам удалось поймать цель на мушку. Стреляйте! Для этого нужно только нажать на спусковой крючок. Он надавит на спусковую пружину, шептало выскочит из-под боевого взвода курка. Курок с ударником освободится, освободится и боевая пружина. Ничем не стесняемая, она разожмется и изо всех сил толкнет ударник вперед. Боек стукнет по капсюлю, и прогремит выстрел.
Пуля пробила мишень и где-то далеко зарылась в землю. Не теряйте времени! Затвор влево и к себе! Пустая гильза еще в воздухе, а пружина уже вытолкнула из магазина новый патрон. Рукоятку вперед и направо! Винтовка заряжена. Можно снова стрелять.
Любо глядеть, когда огонь ведет бывалый воин. Кажется, что это работает какой-то замечательный механизм. Все движения такого стрелка быстры и точны. Внимание его занято только наблюдением за врагом, притаившимся в ложбине. Не глядя на винтовку, открывает и закрывает он затвор. Торопливо и отрывисто звучат выстрелы, словно дятел долбит крепким клювом сухую ель.



Магазин пуст. Попрежнему не отрывая глаз от темной ложбины, боец лезет в подсумок за новой обоймой.
Двенадцать пуль выпускает он в минуту, и ни одна не про­падает даром. Отдельные выстрелы он успевает сделать всего за три секунды. И враг, попавший под меткий и скорый огонь нашей винтовки, редко уходит живым.


ПРОХОРОВСКАЯ «СТАРУШКА»

Нет винтовки прочнее и выносливее русской «трехлинейки». Велика ее смертоносная сила, замечательна ее меткость.
С винтовкой нельзя плохо драться, опозорить ее стыдно, бросить на поле боя — преступление. Без нее солдат — не солдат.
«Я дрался с немцами еще во время первой мировой войны, — рассказывает бывалый русский солдат Иван Пенов. — Командиром роты у нас был штабс-капитан Ловейко, смелый и справедливый человек.
Помню, осматривал он как-то оружие. Идет вдоль пирамиды, открывает затвор, смотрит в дуло на свет; у всех полный порядок. Дошел до последней винтовки, глянул и гневно нахмурился: в канале ствола густым слоем осела пыль.
Немедленно приказал всех построить, сам вышел на середину. Стоим, не шелохнемся. А он поднял над головой винтовку и строго спрашивает:
— Чье оружие? Кто нас позорит? Три шага вперед! Вышел рядовой Носов, вытянулся в струнку, бледный, как
лист бумаги. Чует, что плохо придется.
— Такого безобразия в нашей роте еще не бывало, — сказал ротный. — Кто за оружием не следит, роняет свою солдатскую честь, плохо служит родине. На два дня отобрать винтовку у нижнего чина Носова!
Для солдата это было самое тяжкое наказание. Носов ходил как побитый, старался не попадаться на глаза товарищам. Ведь стыдно! Что за солдат без оружия? Какая ему цена?
И только на третий день, когда фельдфебель вручил ему винтовку, Носов немного приободрился».
Солдат бережет и холит свое оружие. Он знает: винтовка не подведет, не откажет в бою. В трудную минуту он бесстрашно вступит в неравный поединок с вражеским пулеметом, броневиком, самолетом. Он делит с винтовкой все невзгоды боевой жизни, делит с ней и славу. В заботливых руках «трехлинейка» живет долго и служит не одному поколению воинов.
Замечательна история винтовки туляков Прохоровых. Сделал ее еще в 1899 году Прохоров-дед. Своими руками выточил каждый винтик. Для ложа достал выдержанный темный орех. Винтовка получилась на славу.
Через пять лет пошел Прохоров на войну. Дрался на крутых маньчжурских сопках, дрался под Мукденом, уничтожил семьдесят шесть японцев, сделал на прикладе семьдесят шесть едва заметных зарубок.
Со своей винтовкой вернулся на родину. В революцию 1905 года добавил еще шесть зарубок: столько истребил он царских жандармов.
В 1914 году винтовка снова попала на фронт. Теперь бил из нее врага сын старого туляка, Никифор Прохоров. На прикладе появилась пятьдесят одна новая зарубка, но и сам Никифор не уцелел — погиб в бою.
А винтовку сберегли товарищи. Вместе с солдатским сундучком Никифора привезли ее родным. Недолго оставалась она без дела. Началась гражданская война, и винтовка перешла по наследству шестнадцатилетнему Ивану.
— Не по росту тебе ружье, — подшучивали над ним седоусые однополчане. — Может, на карамель обменяешь?
— Ты за своим поглядывай, а на мое рот не разевай, — огрызался Иван.
Винтовкой своей Иван гордился и ухаживал за ней, как заботливая нянька за ребенком.
После боя с ног валится от усталости, а все равно первым делом накрутит паклю на шомпол, смочит щелочью и до тех пор трет ствол, пока внутри все не заблестит. Потом осмотрит внимательно металлический затылок — не завелась ли ржавчина, разберет замок и вытрет тряпочкой, чтобы нигде ни соринки. Спать ложится — винтовку кладет рядом с собой и закрывает полой шинели, чтобы не наступил на нее в темноте проходящий товарищ, чтобы не было ей сыро, чтобы не попала в ствол земля.


По годам Иван был еще совсем мальчик, но в отваге и сметке не уступал старым солдатам. Глаз у него был, как у отца, верный и меткий. После каждого боя на прикладе появлялись новые зарубки.
Три года воевал Иван. Потом вернулся в Тулу. Винтовку повесили над кроватью на лоскутном коврике.
— Пора ей отдохнуть, — говорил он ласково, — совсем старушка.
Винтовка действительно состарилась. На ореховом ложе давно уже не осталось и следов лака. Зарубки, как морщины, покрывали весь приклад. На стволе темнел косой рубец — след вражеской пули.
Не думал Иван, что придется еще из нее стрелять. Но осенью 1941 года фашисты подошли к окраинам Тулы. И тогда токарь оружейного завода Иван Прохоров взял «старушку» и записался в тульский рабочий батальон. Дедовская винтовка била по-прежнему метко и безотказно.
За короткий срок Иван Прохоров сразил своими пулями семь гитлеровцев. И семь новых зарубок заполнили свободное место на прикладе старой винтовки.

старину стрелок был рабом своего громоздкого самопала. Немало трудился он, чтобы засыпать порох в дуло, загнать туда же пыж и пулю, опереть тяжелый ствол на подставку и наконец поднести к заправке тлеющий фитиль.
В продолжительные промежутки между выстрелами враг мог спокойно делать все, что ему вздумается. И руки и внимание стрелка были заняты заряжанием. А у самопала работал только ствол.
Пять веков потратили оружейники, металлурги и химики, чтобы превратить эту тяжелую махину в удобную и скоро­стрельную винтовку. В конце концов они своего добились. Винтовка стала расторопной и неутомимой помощницей стрелка. Винтовка выполняет большинство его прежних обязанностей не только добросовестно, но и гораздо быстрее.
Из кремневого карабина за пять минут можно было сделать всего один выстрел, а из магазинной винтовки за те же пять минут можно послать во врага шестьдесят метких пуль.
Нетрудно подсчитать, что целая рота прославленных прусских карабинеров, дравшихся под знаменами Фридриха, за пять минут делала меньше выстрелов, чем три русских солдата, вооруженных магазинками Мосина.
Вот насколько выросла огневая мощь винтовки!
Но у хорошего есть один вечный враг — еще лучшее. Рано или поздно этот враг побеждает. Не успела еще магазинная винтовка попасть к солдату, как оружейники начали искать в ней недостатки.
— Конечно, — говорили они, — заряжать теперь легко. Магазин сберегает время. Но все-таки после каждого выстрела приходится рукой открывать и закрывать затвор. Вот если бы и это делал механизм, скорость стрельбы увеличилась бы вдвое.
Одними рычагами и пружинами руку заменить нельзя. Необходима еще сила, которая приводила бы их в движение. А где ее взять? Не поставить же на винтовку специальный мотор! Добавочную энергию нужно было найти в самой механике выстрела.
И ее нашли.
В 1854 году металлург Бессемер показал артиллеристам необыкновенную пушку. После каждого выстрела ее затвор открывался сам собой.
— Что же заставляет его открываться? — спросили удивленные зрители.

стр. 1
(всего 3)

СОДЕРЖАНИЕ

>>