стр. 1
(всего 2)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

Лев Гумилевский

ВЕРНАДСКИЙ
Третье издание

МОСКВА
«МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ» 1988

Гумилевский Л. И.
Вернадский. — 3-е изд. — М. : Мол. гвардия, 1988. — 255[1] с., ил. — (Жизнь замечат. людей. Сер. биогр. Вып. 6(325)).
ISBN 5-235-00225-3
Книга представляет собой научно-художественную биогра­фию великого русского советского ученого и мыслителя, ака­демика Владимира Ивановича Вернадского (1863—1945). Гео­химик и минералог в начале своего пути, В. И Вернадский в дальнейшем создал целостную картину развития нашей планеты, увязав в своей теории данные геологии с наукой о жизни и человеке. Настоящее издание посвящено 125-летию со дня рождения всемирно известного ученого.

I
ТАЙНЫ МИРОЗДАНИЯ

Глава 1
ГЕНЕЗИС МИНЕРАЛОВ И ИДЕЙ
Корни всякого открытия лежат далеко в глубине, и как волны, бьющиеся с разбегу на берег, мно­го раз плещется человечес­кая мысль около под­готовляемого от­крытия, пока придет девятый вал *.
В самом конце прошлого века английский натуралист доктор Карутерс наблюдал над Красным морем гранди­озное переселение саранчи с берегов Северной Африки в Аравию. В течение трех дней плотные тучи насекомых, закрывая солнце и производя тре­вож­ный шум, непре­рывно проносились над головой наблюдателя. Обычное в этих мес­тах, часто повторяющееся явление поразило Карутерса своими размерами, и он решил опре­делить количество насекомых в одной из туч, пролетевшей над ним 25 ноября 1889 года.
* Все эпиграфы, предшествующие главам, взяты автором из сочинений В. И. Вернадского.

Оказалось, что туча занимала пространство в 5967 квадратных километров и весила 44 миллиона тонн.
Сообщение Карутерса о сделанном им расчете появи­лось в 41-м томе английского журнала «Природа» за 1890 год. Специалисты-энтомологи, в том числе и круп­нейший из них, Давид Шарп, обсуждавшие заметку в журнале, не нашли в сообщении Карутерса ничего необыкновенного.
Не нашел в кем сначала ничего особенного и посто­янный русский читатель журнала — приват-доцент Мос­ковского университета по кафедре минералогии Влади­мир Иванович Вернадский. Он разбирал тогда коллекции в минералогическом кабинете университета, а кусочками свободного времени пользовался для просмотра накопив­шихся за лето журналов.
Человек, интересовавшийся решительно всем на све­те, Владимир Иванович прочитал заметку Карутерса с простым любопытством и перевернул страницу, но затем быстро возвратился назад: ему показалось, что была ка­кая-то связь между тем, что он прочел, и тем, что он де­лал. Странное ощущение мгновенно явилось и мгновен­но исчезло: усилиями сознания вызвать вновь его не удалось.
Служители в длинных темных мундирах с синими стоячими воротниками внесли тяжелый ящик и опусти­ли его у ног Вернадского. Шедший сзади них помощник Вернадского, Евгений Диодорович Кислаковский, указал на стул, где лежали топор, молоток и клещи:
— Открывайте, ребята, только осторожнее!
Пока служители снимали свои мундиры, засучивали рукава ситцевых рубах, он подошел к столу. Владимир Иванович пододвинул ему журнал.
— Ну, что вы скажете о расчете Карутерса? Сорок четыре миллиона тонн движется по воздуху с места на место, а ведь это без малого вес всего количества меди, свинца и цинка, добытых человечеством за девятнадца­тый век!
Наклонив белокурую голову над столом, Кислаков­ский долго разбирал текст и, наконец, разобравшись, за­метил:
— Цифры проверить бы надо! У них опечаток тоже достаточно.
Служители отодрали доски, которые скрипели и виз­жали на гвоздях. Открытый ящик занимал помощника больше, чем саранча. Он бросил журнал и стал выни­мать из ящика завернутые в бумагу камни. Раскрывая их, он кричал:
— Горный хрусталь! Какие кристаллы, Владимир Иванович! А это откуда? Смотрите, природная железная роза! Первый раз вижу... А тут, как в гнезде яички, — кальцит, да? Взгляните, Владимир Иванович, верно? А вот топаз так уж топаз...
Сверкающие камни один за другим ложились на стол.
Владимир Иванович отодвинул их в сторону, взял из стопки заготовленных для коллекций карточек одну и стал выписывать данные Карутерса. Пометив страницу, том, год и название журнала, он бережно снял чернила тугим пресс-папье и положил карточку в боковой карман. Помощник, следя за ним, несмело сказал:
— А зачем это нам, Владимир Иванович, ведь мы не энтомологи, не физиологи, не биологи...
Владимир Иванович быстро встал.
— Да, мы с вами не биологи, но тут, — он приложил руку к карману, — есть какая-то мысль! А из истории науки и опыта я знаю, какие неожиданные последствия бывают от случайно брошенной мысли, если она коснет­ся ума и воли искренней человеческой личности в нуж­ный момент... Один такой случай нередко оправдывает всю жизнь!
Эта постоянная, неизменная во всех случаях жизни настроенность молодого ученого на высокое, обобщающее мышление составляла самую характерную черту Вернад­ского. Она была присуща ему, как уверенная походка, негорбящийся стан, легкость движений, и все-таки удив­ляла окружающих.
Он говорил раздельно, негромко, держа руку на гру­ди, но служители перестали драть из досок визжащие гвозди, а помощник впервые увидел, как строен, изящен, пронизан насквозь красотою мысли его руководитель и в какой особенный, одному ему доступный мир смотрят за светлыми стеклами очков его глубокие глаза.
Наставительная строгость собственной речи смутила Вернадского. Он любил скромность, но острая мысль за­стала его врасплох. Тогда с улыбкой приветливости, обращенной к собеседнику, Владимир Иванович сказал:
— Ну, а теперь, коллега, давайте работать. Садитесь к каталогу, а вы, господа, — он обернулся к служите­лям, — пока свободны.
И молодой ученый, сдвинув очки на лоб, стал рас­сматривать вынутые из ящика камни, близко поднося их к глазам и диктуя название помощнику. Работа вскоре увлекла его.
Разборкой коллекций в минералогическом кабинете он занимался не только для того, чтобы привести в по­рядок запущенное хозяйство кабинета, где нашел десят­ки нераспечатывавшихся годами ящиков и посылок с образцами пород, которые присылались со всех концов России. Новый преподаватель смотрел на свою науку по-новому и по-новому распределял в минералогическом ка­бинете его богатое собрание.
Когда Вернадский сам учился, минералы изучали преимущественно по их внешним свойствам — по форме, размерам, цвету, твердости, и мыслились они как навсе­гда установившаяся система природы. О том, как обра­зуются минералы, из каких химических процессов про­исходят, не говорилось.
Вернадский в основу своего курса решил положить генезис минералов, то есть учение о процессах образования, происхождения минералов. Для него каж­дый минерал был памятником физического или химиче­ского процесса, шедшего на Земле иногда в очень отда­ленное время. Зная условия образования минерала, мо­лодой ученый намеревался решать практические вопро­сы о том, где следует искать те или иные руды важных металлов, те или иные горные породы.
Его помощник то и дело выбегал курить. Владимир Иванович перерывы в работе называл «кусочками вре­мени» и употреблял их на просмотр литературы или пи­сание писем.
В «Бюллетенях Французского минералогического об­щества» он отметил статью о самородном железе и, ко­гда лаборант вернулся, показал ему:
— Вот это уже прямо нас касается.
Кислаковский взглянул на текст.
— Да ведь я не знаю французского, Владимир Ива­нович!
— Как, даже не читаете?
— Не читаю, Владимир Иванович!
— Ну, коллега, какой же вы ученый... — разочаро­ванно сказал Вернадский, выписывая на карточку автора, название журнала, год, номер, страницу. — Как мож­но жить, не зная других языков...
— Времени не хватает, — покорно сказал пропахнув­ший дымом и никотином помощник.
— Удивляюсь, куда вы его деваете!
Владимир Иванович положил карточку в тот же бо­ковой карман, уже заметно оттянувший полу его пид­жака, и указал помощнику место у каталога.
— Ну, давайте продолжать...
Не раз в этот день прошли через руки Владимира Ивановича каменные образцы всевозможных минералов; не раз напоминала о себе и лежавшая в боковом карма­не карточка, а странной связи между тем и другим он не мог уловить. Тонкие пальцы его узких, красивых рук пропитались черной каменной пылью, несколько раз он менялся местами со своим помощником, садясь за ката­лог и оставляя на больших разграфленных листах отпе­чатки своих пальцев.
Дома, выгружая из кармана заметки, вырезки, биб­лиографические справки, Владимир Иванович находил кусочек времени, пока не позовут обедать, разложить по папкам, ящикам и полкам собранный за день материал. Под кабинет у Вернадских всегда отводилась самая боль­шая комната. Вдоль стен, в простенках между окнами стояли открытые книжные полки, возле полок — столы, на окнах — цветы, в свободном уголке — широкий ди­ван и где просторнее — венская плетеная качалка.
Три письменных стола возле разных полок предназ­начались для занятий: один — минералогией, другой — историей науки, третий — диссертацией на ученую сте­пень магистра геологии и геогнозии.
Переходя от стола к столу, от полки к полке, выдви­гая ящики, раскрывая то одну, то другую папку, Влади­мир Иванович быстро распределил все, что было в кар­мане, и только для заметки Карутерса не находил места. Наблюдение Карутерса не могло относиться к диссерта­ции «О группе силлиманита и роли глинозема в силика­тах», будущий магистр геологии и геогнозии с карточ­кой в руках отошел к другому столу. Но история науки также не нуждалась и никогда, очевидно, не будет нуж­даться в сообщении о переселениях саранчи с берегов Африки в Аравию.
Владимир Иванович подошел к последнему — мине­ралогическому — уголку своего кабинета и, бросив кар­точку на стол, подумал, что скоро понадобится еще один письменный стол.
Смеясь над забавным затруднением, в которое поста­вил его английский натуралист, он вынул из нижнего ящика новую папку, положил туда карточку, взял перо, чтобы сделать надпись на белом ярлыке синей крышки, и задумался: «Организмы? Разное? Смесь? Или число и мера в живой природе?»
Большой мастер обобщений и систематизации, умев­ший вносить гармоничность и закономерность в хаоти­ческое множество фактов, он был осторожен в установ­лении новых классов и категорий даже в собственном ученом хозяйстве.
Несколько минут, а может быть и целый час, туго сжав в пальцах перо, Вернадский ловил в возбужденном мозгу идею, таившуюся среди множества фактов и вы­водов, переполнявших его ум. В свете этой идеи, как при блеске солнца меж туч, открывался какой-то новый мир, но в дверь давно уже стучали, приглашая к обеду.
Верный строгому порядку установленного дня, Вла­димир Иванович подвинул к себе папку, твердо написал на крышке и корешке «Живое вещество», поставил пап­ку на полку самой крайней в ряду.
И вдруг так долго не укладывавшаяся в слова острая мысль охватила Вернадского радостью огромного откры­тия.
Тонкие детские пальчики просунулись в щель неплот­но прикрытой двери. Владимир Иванович помог сыну открыть дверь, высоко поднял его над собой, посадил на плечо и, торжествуя, понес в столовую.

Глава II
ХОД ПРОШЛЫХ ПОКОЛЕНИЙ
Человеческая личность, как все в окружа­ющем нас мире, не есть случайность, а соз­дана долгим хо­дом прошлых поколений.
В точном смысле слова Вернадский не был и геоло­гом, как не был он биологом, химиком, почвоведом, исто­риком, хотя мог бы быть и тем и другим. Он не был просто натуралистом — он был натуралистом-мыслите­лем.
Владимир Иванович интересовался своим прошлым и проследил по документам жизнь своих предков. Оказа­лось, что один из них, литовский шляхтич по фамилии Верна, во время войны Хмельницкого с Польшей пере­шел на сторону казаков и сражался с ними против пан­ства. Что побудило его на такой поступок — неизвестно, но, во всяком случае, он был казнен поляками.
Дети этого Верны служили в казачестве, были това­рищами и старшинами в Запорожье. Когда Запорожская Сечь была Екатериной распущена и рассеяна, прадед Вернадского, Иван Никифорович Вернацкий, бежал в Черниговскую губернию. Там после нескольких лет ти­хой жизни односельчане выбрали его священником.
Священник из него вышел плохой. Священство скоро ему наскучило, оп отказался крестить, хоронить и в кон­це концов запер церковь.
В те времена церковные служители и священники имели не более прав, чем крепостные: закон не ограждал их даже и от телесных наказаний. Ссылаясь на свидете­лей из двенадцати дворян, Вернацкий подал просьбу о внесении его с детьми в списки дворян, так как дед его и отец состояли войсковыми товарищами, значась сво­бодными казаками.
Вернацкому удалось войти в списки потомственных дворян, но впоследствии по чьим-то доносам его из этих списков исключили.
Как-то прихожане потребовали его для отпевания умершего. Он отказался. Тогда силою потащили его на кладбище, и здесь, окруженный толпой прихожан, он неожиданно умер у всех на глазах. С ним случился удар.
Дворянство выслужил дед Владимира Ивановича, Ва­силий Иванович Вернацкий, который с этих пор стал писаться Вернадским. Он был штаб-лекарем, то есть во­енным врачом, в полках у Суворова, участвовал с ним во многих походах и даже в знаменитом переходе через Альпы по Чертову мосту.
Василий Иванович высоко почитался в семье. В па­мять его из рода в род переходил литографский портрет Джорджа Вашингтона, борца за независимость Соеди­ненных Штатов Америки, на которого он был похож. Ва­силий Иванович женился на сестре Афанасия Яковлеви­ча Короленко — Екатерине Яковлевне. Внук их — Вла­димир Галактионович Короленко, известный русский пи­сатель, приходится, таким образом, троюродным братом Владимиру Ивановичу.
Жизненный путь Василия Ивановича не был прост. В юности он с благословения своей матери ушел пеш­ком в Москву, тихонько от отца. Своенравный отец тор­жественно проклял сына. Василий Иванович никогда не мог избавиться от мысли, что лежащее на нем проклятие губит его детей. Все они умирали в детском или юноше­ском возрасте. Тогда, чтобы умилостивить дух давно умершего отца, он в честь него назвал последнего сына Иваном.
К людям шестидесятых годов и по времени и по характеру деятельности принадлежал оставшийся в жи­вых Иван Васильевич Вернадский. Он родился в Киеве, здесь учился, кончил университет, несколько лет препо­давал русскую словесность в гимназии, а затем по командировке университета в 1843 году отправился за гра­ницу для усовершенствования в политической экономии. Ему было тогда всего двадцать два года, но в те времена молодые люди спешили выйти в жизнь и в науку. Через четыре года молодой ученый защищал уже магистерскую диссертацию, а вскоре и докторскую, после чего занял кафедру политической экономии сначала в Киевском университете, а затем — в Московском.
Переход в Московский университет совпал с его же­нитьбой на замечательной русской девушке Марии Ни­колаевне Шигаевой. Она хотела быть не только женой, матерью, хозяйкой, но и другом своему мужу. Полити­ческая экономия стала предметом ее серьезных занятий, и вскоре она стала приятной собеседницей и советчицей. По ее совету Иван Васильевич решил издавать популяр­ный экономический журнал. Для осуществления этого предприятия он перешел на службу в Петербург, где стал сначала профессором Главного педагогического ин­ститута, а затем — Александровского лицея.
В те годы в Петербурге, по мысли Владимира Павло­вича Безобразова, чиновника министерства государствен­ных имуществ, устраивались раз в месяц под маркой «экономических обедов» собрания экономистов для раз­говоров по специальности. Правильнее было бы назы­вать эти собрания «обедами экономистов», так как они вовсе не стоили дешево.
На одном из этих обедов, 15 ноября 1856 года, соб­равшиеся там писатели и ученые обсуждали вопрос об издании под редакцией И. В. Вернадского еженедельно­го журнала. На обеде присутствовали Анненков, Дружи­нин и Толстой. Лев Николаевич, впрочем, больше разго­варивал с А. А. Бакуниным о Бетховене.
Короткая строчка в дневнике Толстого передает вы­несенное им от «экономического обеда» впечатление:
«Собрание литераторов и ученых противно и без жен­щин не выйдет».
«Экономический указатель» Вернадского начал выхо­дить в 1857 году, накануне крестьянской реформы, ост­ро волновавшей все классы русского общества, и с пер­вых же номеров должен был вступить в полемику с Н. Г. Чернышевским по вопросу о судьбе и значении русской крестьянской земельной общины.
Вернадский и примыкавшая к его журналу группа экономистов понимали, что та форма отношений между крестьянами и помещиками, которую отстаивали дворянские либералы, является кабалой для крестьянства, и вы­ступали против дворянских и помещичьих проектов вы­купа земель при уничтожении крепостного права.
«Ведь обращение платимого теперь крестьянами про­извольно на них наложенного оброка в капитал равняет­ся увековечению помещиком права неограниченного на­лога», — писал Вернадский в своем журнале.
И далее, в том же номере по поводу тех же вопросов выкупа, спрашивал:
«Где, из какой философии почерпнуто юридическое начало, которое бы связывало общественный организм в его движении на пути прогресса и образования условием ненарушимости частных интересов? С принятием такого начала никакое улучшение невозможно. Прямо или кос­венно каждый шаг, поступательный шаг гиганта, назы­ваемого обществом, давит частные, отжившие свой век интересы, попавшиеся под его могучую ногу».
При такой установке «Экономического указателя» у «Современника» не было почвы для дискуссии, но Чер­нышевский хотел привлечь внимание общественности к судьбе общины. По поводу же нежелания Вернадского вступить в полемику Чернышевский писал А. С. Зеле­ному:
«Я все-таки буду возражать самым деликатным обра­зом, с учтивостями и т. д., чтобы только продлить охоту «Эк. ук.» к прению, начатому ими против воли».
Популярностью своей журнал Вернадского был обя­зан не только полемике с «Современником», но и уча­стию в нем Марии Николаевны Вернадской. Истинный успех имели ее статьи о равноправии женщин, о жен­ском труде и общем положении русской женщины. Ма­рия Николаевна была одна из первых женщин, громко и страстно заговорившая об этих вопросах. Она поместила также ряд статей, интересно и общедоступно трактовав­ших вопросы политической экономии.
Мария Николаевна в 1860 году умерла от туберку­леза, оставив мужу сына, слабого и болезненного маль­чика.
«Экономический указатель» после ее смерти просу­ществовал недолго.
Некоторые статьи и особенно сообщения в отделе «Смесь», писанные эзоповым языком, которым тогда широко пользовалась подцензурная печать, едко высмеи­вали глупости властей. Помещенное под видом слуха со­общение, будто Клейнмихелю, взяточнику, вору и подхалиму Николая I, хотят воздвигнуть памятник, взвол­новало правительство и цензуру. Автор известных днев­ников, тогдашний цензор А. В. Никитенко писал:
«Правду сказать, Вернадский поступил, как школь­ник: не следовало дразнить цензуру».
«Но, в сущности, что же тут ужасного?» — добав­лял он.
На одном заседании Главного управления цензуры 25 февраля 1861 года член цензурного комитета барон Бюлер заявил, что «Вернадский, неистовствуя в своем «Экономическом указателе» против правил цензуры, до­шел, наконец, до того, что начал яростно говорить о не­обходимости конституции в России».
Некоторые члены комитета требовали немедленного запрещения журнала.
Никитенко уговорил удовольствоваться строгим вы­говором с предупреждением.
Вопросом о новом цензурном уставе в то время зани­мались и правительство, и цензура, и журналисты во главе с Вернадским.
В противовес правительственным проектам цензурно­го устава Вернадский призывал виднейших редакторов разработать свой проект.
Н. Г. Чернышевский писал Н. А. Добролюбову о сво­их встречах с Вернадским в связи с этим делом:
«Являюсь к нему в субботу в 11 часов. Распростер­тые объятия и пр. О минувших распрях ни слова. Садим­ся и беседуем, как близкие друзья».
Со стороны в самом деле можно было бы принять их за друзей. Известная по многим портретам тех лет мо­да — длинные волосы, бритые лица, широко открытые жилеты, туго накрахмаленные воротники, обертывавшие шею, черные галстуки с простым узлом и большими кон­цами — делала их похожими друг на друга. К тому же обоих одинаково отличали учтивость и вежливость, про­стота в обращении и особенная повадка разночинцев — достоинство, спокойствие и решительность.
Но в убеждениях собеседников общего было мало. Вернадский мечтал о конституции, верил в возможность провести свой цензурный устав, влиять своим проектом на правительственный; Чернышевский презирал либе­ральный задор, звал к топорам и возился с проектами Вернадского, имея свои собственные цели.
«Словом сказать, Некрасов и Антонович полагают, что... я несколько рехнулся, — писал он Добролюбову. — Само собой, они правы были бы, если бы не было тут другого, тайного побуждения — оно состоит — положим, хотя в том, чтобы дать материал для героической поэмы, герой которой — Я».
Окруженный тайным и явным полицейским надзо­ром и слежкой, Чернышевский не прекращал революци­онной деятельности, прикрывая ее шумным участием в работе над проектом цензурного устава. Его поездка в Москву в связи с этим проектом имела «тайным побужде­нием» печатание прокламации «Барским крестья­нам». На понятном обоим эзоповом языке об этом и сообщал Чернышевский Добролюбову.
В объяснениях же на показания предателя Костома­рова о встречах в Москве весной 1861 года Чернышев­ский писал:
«Дело, по которому я ездил тогда в Москву, было следующее. Несколько петербургских литераторов, со­бравшихся в квартире г. Вернадского, выслушали и с не­которыми изменениями одобрили основные черты новых правил цензуры, написанные г. Вернадским, и положили подать об этом просьбу г. министру народного просвеще­ния. Надобно было кому-нибудь отправиться в Москву для предложения участия в этом деле московским литера­торам. Г. Вернадский вызывался ехать, но не раньше как недели через две или три. А в тот самый день, как было это собрание, «Современник» получил сильную цензур­ную неприятность, которая усилила мое нетерпение хло­потать о цензурных улучшениях, и потому я сказал:
— Что откладывать в долгий ящик! Если присутству­ющие согласны поручить это мне, я поеду завтра или по­слезавтра.
Они согласились, и я действительно поехал через по­лутора суток. По приезде в Москву тотчас же поехал к г. Каткову, важнейшему тогда из московских журнали­стов; он собрал у себя других; я был на этом собрании, — проект г. Вернадского был принят с некоторыми измене­ниями, г. Каткову было поручено написать записку и подробные правила; я почел свое поручение исполнен­ным и уехал в Петербург».
Арест Чернышевского, последовавший вскоре после поездки в Москву, разрушил иллюзии Вернадского. Он махнул рукой на свой журнал, издал собрание сочинений Марии Николаевны и ее «Опыт популярного изложения основных начал политической экономии» и занялся воспитанием своего сына, худенького, болезненного мальчи­ка, возбуждавшего во всех большие ожидания.
Вскоре Иван Васильевич женился вторично — на Ан­не Петровне Константинович, дочери украинского поме­щика из старых знакомых Вернадского. Она давала уро­ки пения в Петербурге и участвовала в известном хоре композитора М. А. Балакирева. Начинавшая уже тол­стеть веселая девушка с яркими голубыми глазами и звонким голосом наполнила дом смехом, пением, музы­кой.
Ночью 12 марта 1863 года у Вернадских в Петербур­ге на Миллионной улице родился сын Владимир, а за­тем две сестры ему — Ольга и Екатерина.
Петербургское детство не осталось в памяти Владими­ра Ивановича. Ему исполнилось четыре года, когда семью поразила катастрофа. Однажды в заседании политико-экономического комитета Вольного экономического об­щества Иван Васильевич вступил в жаркую схватку с противниками, страстно доказывая, что нельзя смеши­вать крупное производство и крупную земельную соб­ственность.
— Ибо, как указываю я уже в моем проспекте поли­тической экономии, крупная земельная собственность является препятствием к благоденствию поселян... Вот, по­жалуйста, страница...
Он наклонился к столу, вглядываясь в лежащую пе­ред ним брошюру, и вдруг, уронив голову на руки, по­терял сознание.
Со всеми мерами предосторожности отвезли его домой. Врачи нашли у него кровоизлияние в мозг.
Оправившись, Иван Васильевич прекратил чтение лекций и общественную деятельность, взял тихое место управляющего Харьковской конторой Государственного банка и перевез семью в Харьков.
Этот переезд стал первым воспоминанием из дней детства пятилетнего мальчика. Он помнит, что часть пу­ти, до Белгорода, ехали по железной дороге, а дальше на лошадях. Название города ему запомнилось, вероятно, из-за белых холмов по дороге, невиданных и странных для маленького петербуржца. В Харькове и прошла сча­стливая, невозвратимая пора детства Владимира Ивано­вича, которое он делил со старшим, сводным братом и младшими сестрами.
— Мой брат был одаренный художник и поэт, очень много обещавшая личность! — говорил Владимир Ива­нович.
Брат выучил его читать и писать, брат увлек его в книжное царство сказок, подвигов, приключений, нрав­ственной чистоты и науки.
Немало внимания уделял младшему сыну и отец. Он говорил с ним просто и серьезно, как с равным, не воз­водя стены между жизнью взрослых и детей.
Как-то раз к Ивану Васильевичу зашел Дмитрий Ива­нович Каченовский, профессор Харьковского университе­та и большой его приятель. Он только что вернулся из-за границы и рассказывал о Гарибальди, о франко-прус­ской войне. Володя сидел в сторонке, листая «Ниву» с военными картинками. Вдруг отец позвал его. Володя по­дошел. Отец, продолжая разговор с Каченовским, ска­зал:
— Еще мой отец был уверен, что я доживу до кон­ституции в России. Но теперь я уверен, что доживет до этого только мой сын!
Летом на Ильинскую ярмарку отделение Харьковской конторы отправлялось в Полтаву, и Вернадские переби­рались туда, как на отдых. Ярмарочная толпа, лавки с яркими выставками, пестрые платки, кофты и юбки жен­щин, крики торговцев, рев голодных коров, выведенных на продажу, — все обращалось в какой-то оглушитель­ный праздник.
Полтавские родственники Вернадских чуть не вступа­ли в споры, где, у кого им жить, когда, кому и где их принять.
Это были самые веселые дни раннего детства Влади­мира Ивановича.
Жизнь в Харькове вообще представлялась мальчику самой лучшей жизнью, какая может быть на свете. Де­ло было не в сытости и довольстве. Развращающее вли­яние их резко ограничивали отец и мать, не выносившие барских замашек. Им вторила и старая няня.
Стоило только Володе грубо сказать ей что-нибудь, ответить слугам небрежно, как она серьезно и грустно выговаривала ему:
— Что ты это? Теперь нет крепостных, бар тоже нет, все люди...
Радость жизни мальчику приносили мысли и книги, разговоры с отцом и с двоюродным дядей Евграфом Мак­симовичем Короленко.
По воспоминаниям Владимира Ивановича, то был оригинальный, сам себя образовавший, много знающий человек. Самолюбивый до крайности, остроумный и обидчивый, он поражал мальчика своей глубокой добро­тою и в то же время наивным эгоизмом, который, одна­ко, очень шел к его либерализму и независимости. Он говорил, например, что никак не может понять, как мож­но, не будучи сумасшедшим, самому идти на костер, по­добно Джордано Бруно.
— Нет, я как Галилей, — говорил он. — Если ко мне попы пристанут, так я двадцать раз перецелую им все кресты, а сжигать себя не дам!
Мальчик мечтал о подвигах после чтения своих книг, но осудить дядю не решался и считал своим долгом в будущем оправдать работой и свою и дядину жизнь.
Навек остались у Владимира Ивановича в чистой па­мяти детства темные зимние звездные вечера, когда пе­ред сном он ходил с дядей гулять по тихим улицам Харькова. Оба любили небо, звезды, особенно Млечный Путь; оба любили — один рассказывать, другой слу­шать. После таких рассказов падающие звезды оживля­лись воображением мальчика. Луна населялась необык­новенными существами, и жажда постигнуть космос об­ращалась в тайную страсть.
В 1873 году Володя поступил в первый класс харь­ковской гимназии и охотно взялся за учебники. Перед этим он провел лето в Основе, наследственной усадьбе знаменитого украинского писателя Григория Федоровича Квитка-Основьяненко. Володя читал впервые его украин­ские повести. Они напоминали гоголевские «Вечера на хуторе близ Диканьки», но были ближе — к тому, что Володя видел вокруг себя.
Он много читал, жил замкнуто, своей скрытной жиз­нью и неохотно водился со сверстниками.
В летние каникулы, при переходе из первого во вто­рой класс, Володя совершил с отцом первое заграничное путешествие. Главной целью поездки была международ­ная выс­тавка в Вене, и Вернадские выехали всей семьей, даже с няней и воспитательницей. Но Анне Петровне вез­де не нравилось: и в Вене, и в Праге, и в Дрездене, и даже в Венеции.
— Какое может быть сравнение с Петербургом, где эти белые ночи, такая красота... — говорила она.
Иван Васильевич сократил выработанный им марш­рут, и Вернадские возвратились раньше времени. С тех пор Анна Петровна слышать не хотела о загранице, меч­тала только о Петербурге с его непонятной тогда Володе красотой и белыми ночами.
Остаток лета провели в Полтаве, и Ильинская ярмар­ка показалась Володе и девочкам веселее, чем Венская выставка.
Осенью Володя с удовольствием отправился в гимна­зию. Но этот год его жизни омрачила неожиданная смерть старшего брата.
Володю поразило лицо юноши в гробу: оно было спо­койно и красиво, как бывает лицо человека, после дол­гих трудов и страданий достигшего цели.
В то лето поехали не в Полтаву, как всегда, где все дышало памятью об умершем, а в Вернадовку. Так на­зывалось имение Вернадских в Моршанском уезде Там­бовской губернии после того, как ближайшую станцию новой Сызрано-Вяземской железной дороги поименовали Вернадовкой, в уважение деятельного участия Ивана Васильевича в проведении дороги.
Новая должность управляющего конторой Государ­ственного банка никак не отвечала прирожденной живо­сти характера Ивана Васильевича, и он в этой должно­сти оставался недолго. Когда отвлекавшее на себя его энергию строительство дороги закончилось, Иван Василь­евич решил бросить Харьков и возвратиться в Петербург к журнальной и издательской деятельности.

Глава III
ВЫХОД В ЖИЗНЬ И НАУКУ
Поле научной работы действует тем нача­лом бесконечности, кото­рое в нем повсюду разлито и кото­рое невольно отвлекает душу от земного и житейского.
Перед переездом в Петербург Иван Васильевич побы­вал за границей. После смерти старшего сына он долго находился в отчаянии, и горе сблизило его еще больше с младшим сыном. Иван Васильевич не решился с ним расстаться и взял его с собою.
В Милане Иван Васильевич принес в гостиницу газету «Вперед». Она издавалась известным русским эми­грантом, философом Петром Лавровичем Лавровым, дав­нишним знакомым Вернадского по Петербургу. Володя схватил газету и прочел в ней сообщение о циркуляре, запрещающем в России печатание на украинском языке. Иван Васильевич пере­читал сообщение, и руки его бес­помощно опустились, а газета свалилась на колени.
— Что это значит? — спрашивал сын. — Как это так и зачем?
И тогда Иван Васильевич рассказал ему историю Украины, историю борьбы укра­инцев за независимость, рассказал о тайном украинском обществе — Кирилло-Мефодиевском братстве, одним из вождей которого был дядя Анны Петровны.
Володя вернулся домой украинцем и оставался им по своим привязанностям и симпатиям всю жизнь.
В Петербурге, куда переехали к началу учебного го­да, Володя стал знакомиться с украинской литературой. Он добывал книги из библиотек, скупал у букинистов. Узнав о том, что есть много книг об Украине на поль­ском языке, он сел за польский букварь и очень скоро выучился читать и говорить по-польски.
Вернадские поселились на Моховой улице. Иван Ва­сильевич открыл на Гороховой книжный магазин, типо­графию под названием «Славянская печатня» и стал до­биваться разрешения на издание газеты.
Ему так многократно отказывали, что он уже думал навсегда покинуть Россию и обосноваться в Праге, но Анна Петровна и слышать об этом не хотела. В конце концов Вернадский получил разрешение на издание «Биржевого указателя».
В книжном магазине Володя пользовался правом чи­тать любые книги — и разрезанные и неразрезанные. До­ма же в его распоряжении были десятки журналов, кото­рые выписывал отец.
Корректором в газете и типографии работал Влади­мир Галактионович Короленко. Два года назад его исклю­чили из Петровско-Разумовской земледельческой акаде­мии за подачу от имени товарищей коллективного требо­вания, и теперь ему приходилось жить как попало. Он был на десять лет старше Володи и чем-то был внутрен­не занят.
Осенью 1876 года Володя, перешедший в Харькове уже в четвертый класс, впервые отправился в первую петербургскую гимназию. Вступать в чужой класс, где все уже передружились, тяжело и неловко, но класс ока­зался своеобразным, захваченным влиянием нескольких сильных и ярких индивидуальностей. На них класс рав­нялся.
Когда директор ввел в класс новичка и, представив его, ушел, никто не бросился к Володе с расспросами и советами, никто не донимал его косыми, любопытными взглядами, потому что этого не сделали ни Краснов, ни Ремезов, ни Энрольд, ни Зайцев — вожди класса.
Когда к концу первого дня новичок свыкся с лица­ми, с классной комнатой, с коридорами, к нему подошел мальчик с овальным, смуглым лицом, с блистающими глазами. Он сказал:
— Здравствуй, Вернадский! — и назвал себя.
Это был Андрей Краснов, самый оригинальный пред­ставитель индивидуальностей, подобравшихся в классе. Его медленные, но какие-то нервные движения, ясная красивая речь понравились Володе. Новый знакомый сразу заговорил с ним о прошлогоднем полете Тиссандье на воздушном шаре, описанном воздухоплавателем. Тис­сандье первым в мире видел образование снега на боль­ших высотах, и новый знакомый говорил, как он хотел бы сделать какое-нибудь открытие, найти или увидеть первым что-нибудь новое, невиданное.
Вспоминая годы юности, Владимир Иванович заметил о Краснове, что «он всегда был одной из тех натур, для которых обсуждение своих мыслей и планов и их развер­тывание перед другими являлось одной из форм творче­ского мышления. Об этих планах он мог говорить часами, и здесь, в беседе, у него рождались и формулировались мысли и желания».
При этом он откидывался назад, и очень своеобразно и высоко подымалась его голова.
Не прошло и одной недели, как новичок уже чув­ствовал себя своим в классе, знал по именам и фамилиям всех товарищей, а к концу года был уже другом Красно­ва и его, несомненно, талантливых и умных друзей — Ремезова, Энрольда и Зайцева.
Даже в столичной гимназии преподавание тогда в об­щем стояло низко, несмотря на привлекательность отдель­ных учителей, умевших преподавать и любить свой пред­мет. Несчас­тье крылось в самой программе обучения. В классических гимназиях большая часть вре­ме­ни тратилась на древние языки, латинские и греческий. Препо­даватели этих языков по большей части не умели гово­рить по-русски. Они набирались из чехов, из немцев, держа­лись строжайшим образом программ, и прекрасный мир Греции и Рима представал учени­кам в искаженном и неприглядном виде. Таковы в первой гимназии были чех Ф. Зборил и немец Э. Кербер. Чуждые России, они только добросовестно вы­пол­няли предписания началь­ства, столь же, как и они, чуждого интересам страны, ко­торой управляли. Такие пре­по­даватели калечили не одно поколение Краснова и Вернадского, Зайцева и Ремезова. Но, к счастью, в тех же гимназиях шла большая ду­ховная жизнь, независимая от гимна­зи­ческого препода­вания, скрывавшаяся в недозволенных формах круж­ков, обществ, землячеств.
И в классе Вернадского существовал интерес ко всем областям знания и искусства, в том числе и к народам древнего мира. Энрольд читал классиков в подлиннике, Краснов увлекался Геродотом, Зайцев весь ушел в хи­мию; тихий, не приспособленный к жизни Тюрин был поглощен математикой.
Вернадский очутился среди друзей, очень похожих на него самого, и замкнутая его натура постепенно рас­крылась. Увлеченный историей Украины, он заразил сво­им увлечением Краснова и Кульжинского. После зим­них каникул все трое по мысли Володи взялись писать историю Владимира Волынского.
В детский мир вторглась русско-турецкая война. Каж­дое поколение испытывает странное чувство удивления при первых сообщениях о начинающейся войне: кажется невероятным, что и сейчас, в их время, люди еще могут стрелять друг в друга, колоть штыками, взрывать бом­бами. Та война отличалась жестокостью, но самое страш­ное было для Володи в небольшом рассказе Гаршина. Володя прочитал его раньше всех. Толстая книжка «Оте­чественных записок» со знаменитым рассказом «Четыре дня» не скоро вернулась домой. Теперь класс до самозаб­вения увлекался журналистикой. Краснов предло­жил де­лать рукописный журнал «Первый опыт», но Володя ту­да ничего не написал. Он боялся состязаться с Красно­вым, который в это время уже писал стихи.
Одно из стихотворений посвящалось Вернадскому и начиналось так:
Скажи мне, сердце патриота,
Зачем так сильно ты грустишь?
По форме и настроению оно шло от лермонтовского: «Скажи мне, ветка Палестины, где ты росла, где ты цвела», только что заучивавшегося в классе наизусть. Но содержание тут было совсем иное. Краснов грустил о том, что Россию захватывают изнутри немцы, которым помогает правительство, а русское общество не видит этой опасности и молчит.
Принес ли мысль о немецкой опасности мальчик из дома отца, казачьего генерала, или сам на нее набрел под влиянием войны, Вернадский не знал, да и не спра­шивал.
Вспоминая о друге своей юности, Владимир Иванович говорил, что Краснов являлся самым ярким носителем того духа точного наблюдения и любви к природе, кото­рый был совершенно выброшен программой преподава­ния. Уже в четвертом и пятом классах он обладал зна­нием окружающей природы, любил и умел наблюдать на­секомых, определять растения. Ранней весной начина­лись его поездки в Шувалове, Удельную, Парголово вме­сте с Евгением Ремезовым.
Для Вернадского такие стремления товарищей были новы. Его собственные интересы на ранней поре развития сосредоточивались на истории, географии, философии, ре­лигии, славянских языках.
И в те годы, когда под влиянием друзей уже просы­пались в душе инстинкты натуралиста, Вернадский не­редко отдавался истории. Как-то он прочел в «Русских ведомостях» корреспонденцию под заглавием «Голос из Угорской Руси». Корреспондент, взывая к русским брать­ям, рассказывал о притеснениях со стороны венгров. Со­общение произвело сильное впечатление на юношу, и он начал писать статью «Угорская Русь с 1848 года».
Работу эту Вернадский не закончил, но и в том виде, как осталась, она интересна. Поражают осведомленность автора в литературе по взятой теме и независимый от нее собственный взгляд на события и исторический процесс.
Тут сказывалось очевидное влияние отца. До послед­них дней жизни в библиотеке Владимира Ивановича хра­нилась одна книга с надписью: «Милому Володе от отца на память».
Это книга О. О. Первольфа, профессора Варшавского университета, много писавшего о славянской взаимности. Она называлась «Германизация балтийских славян». Множество отметок, сделанных рукой сына, свидетельствуют, что он читал книгу и отзывался на идеи автора. Но когда в результате скрестившихся влияний — дома и гимназии, сын попросил подарить ему в день именин сочинение Дарвина «О происхождении человека» на ан­глийском языке, отец не сразу исполнил его желание. Он подарил ему другую книгу, и, только увидев, как горько обижен юноша, Иван Васильевич принес ему Дарвина и написал на ней: «Любимому сыну».
«Странным образом, — говорит Владимир Ивано­вич, — стремление к естествознанию дала мне изуро­дованная классическая гимназия благодаря той внутрен­ней, подпольной, неподозревавшейся жизни, какая в ней шла в тех случаях, когда в ее среду попадали живые, талантливые юноши-натуралисты. В таких случаях их влияние на окружающих могло быть очень сильно, так как они открывали перед товарищами новый живой мир, глубоко важный и чудный, перед которым совершенно бледнело сухое и изуродованное преподавание официаль­ной школы».
В жизни Вернадского роль такого юноши-натуралиста сыграл Андрей Николаевич Краснов. С ним у Вернад­ского начались весенние и осенние экскурсии в окрестно­сти Петербурга, ловля жуков и бабочек, поиски редких растений. С Красновым впервые начал Володя занимать­ся химией, делая опыты, нередко кончавшиеся, к ужасу домашних, взрывами благодаря нетерпеливости экспери­ментаторов.
Кружки существовали, расстраивались, возникали вновь и снова распадались в результате самого течения жизни.
«Но это общение, — писал много лет спустя Влади­мир Иванович, — было очень полезно и дало нам всем много, так как в свободной беседе здесь сталкивались лю­ди очень различных мнений и настроений».
Не многие из товарищей Вернадского и Краснова мо­гли сделать в жизни все то, на что были способны. Часть их ушла в наживу и карьеру, другие рано умерли, как Энрольд и Дьяконов. Умер вскоре после окончания уни­верситета Тюрин. Студентом умер и Зайцев. Они уходи­ли из жизни неразгаданными натурами, но общение с ними не прошло бесследно, как не проходит без следа столкновение со всякой личностью, не вмещающейся в общие рамки.
К концу гимназической жизни вокруг Краснова об­разовался более прочный и тесный кружок естественников. Этот кружок перешел в университетскую жизнь, помогая членам своим разобраться в сложном и новом знании, которое вносил в их умы университет. Он же по­могал им разбираться и в сложных политических собы­тиях того времени.
1 марта 1881 года по решению партии «Народная воля» был убит Александр II. Это произошло перед вы­пускными экзаменами. Полемика отца с Чернышевским, которую не раз перечитывал Вернадский, помогла ему понять, почему убийство царя было встречено с таким относительным спокойствием. Из выступлений Владими­ра Соловьева и Л. Н. Толстого было ясно, что общество более волновал и ужасал предстоящий смертный приго­вор участникам убийства: А. Желябову, Н. И. Рысакову, Т. Михайлову, Н. И. Кибальчичу, С. Л. Перовской и Г. М. Гельфман.
Аттестат зрелости, дававший право без всяких пове­рочных испытаний поступать в университет, не был се­мейной радостью. У Ивана Васильевича произошло вто­ричное кровоизлияние в мозг, надежд на выздоровление не оставалось.
Болезнь отца заставила воздержаться от длительных экскурсий. Владимир Иванович предался со страстью чтению последних сочинений Александра Гумбольдта. Взявшись за книги, чтобы усовершенствоваться в немец­ком языке, он увлекся их содержанием. Отдельные мыс­ли о природе, Земле и вселенной, воспринятые русским юношей по-своему, впервые представили ему Землю не как особенный, неповторимый, богом созданный мир, а как естественную частицу космоса.
Рассказы Евграфа Максимовича сыграли в этом пред­ставлении юноши не последнюю роль.

Глава IV
ДУХОВНОЕ ОСВОБОЖДЕНИЕ
Научное мировоззрение, проникнутое естес­твознанием и математикой, есть величайшая сила не толь­ко настоящего, но и будущего.
Совершенно неожиданно для тех, от кого была скрыта гимназическая жизнь, большая часть выпускного класса первой петербургской гимназии в 1881 году пошла на естественное отделение физико-математического факульте­та. Не все поступали так по призва­нию. Некоторые рас­считывали перейти на другие факультеты, пока же прос­то стремились к общему образованию, к науке, запретной для гимназистов.
Следовал истинному своему призванию Андрей Крас­нов. Прирожденный натуралист, он в университете на­шел то, чего так долго и упорно искал его проникавший в природу наблю­дательный ум.
Несмотря на влияние друзей, колебался в выборе фа­культета Вернадский.
— Черт ее знает, не знаю, как быть, — сердясь на се­бя и смеясь над собой, говорил он Краснову. — Уже я от многих своих увлечений, вроде славянских языков или философии, отказался. Остается теперь выбрать между историей, астрономией и естествознанием.
— Ты посмотри на состав профессоров нашего отде­ления, — спокойно отвечал Андрей Николаевич, откиды­вая назад красивую голову и собираясь заочно предста­вить одного профессора за другим, — я думаю, что такого состава не только никогда не было, да и не будет... Даже когда мы с тобой будем профессорами!
Они стояли на Невской набережной, облокотясь на хо­лодный гранит, и смотрели, как грузчики возили бере­зовые дрова мимо них в университетский двор. От причаленных внизу барок пахло смолою, дегтем, сырым деревом, слышно было, как плескалась вода между ними. И как-то так вдруг оба вместе подумали о березо­вых рощах, лугах и оврагах, замолчали, и Володя ре­шил:
— Да, в самом деле, что тут думать? Не буду с тобой расставаться. Подам на естественный завтра, и делу конец!
Состав профессуры в тот год был действительно непо­вторимым. Не одна страница в истории естествознания посвящена Менделееву, Бутлерову, Меншуткину, Бекето­ву, Докучаеву, Сеченову, Вагнеру, Петрушевскому, Воей­кову, Иностранцеву.
«На лекциях многих из них — на первом курсе на лекциях Менделеева, Бекетова, Докучаева — открылся перед нами новый мир, — вспоминал впоследствии Вер­надский, — и мы все бросились страстно и энергично в научную работу, к которой мы были так несистематично и неполно подготовлены прошлой жизнью».
Восемь лет, проведенных в гимназии, казались Вер­надскому и его друзьям потерянным временем, а прави­тельственная система, создавшая эти школы, вызывала негодование.
Как это ни странно, но дух свободы ц негодования возбуждал более других на своих лекциях Дмитрий Ива­нович Менделеев, человек далеко не революционных по­литических взглядов. На его лекциях совершалось ду­ховное освобождение слушателей. Он говорил о том, ка­кою должна быть истинная наука, куда должно вести истинное знание, о чем должна заботиться государст­венная власть. Слушателям не надо было добавлять, ка­кая действительность их окружала. Они сами делали вы­воды.
То были годы всемирного авторитета русского учено­го, полнейшего торжества его периодической системы. Од­на за другой заполнялись пустые клетки в таблице эле­ментов вновь открываемыми элементами, и кажется, что не было уже в мире научного общества, академии, уни­верситета, которые не числили его своим членом.
Исключением оказалась Российская Академия наук. Лишь год назад главенствующая в академии партия реак­ционеров забаллотировала представленного Бутлеровым великого русского и мирового ученого, не сочтя Менделе­ева достойным академического кресла.
Русская общественность ответила на этот акт прави­тельственной партии бурей протестов. Отовсюду: от от­дельных лиц, факультетов, обществ, академий — шли к Менделееву, в редакции газет, в адрес научных организа­ций резкие выражения негодования и возмущения.
«И среди всех других более крупных, более глубоких явлений, направивших его сверстников к политическим и общественно-политическим интересам, к обязанностям, к борьбе за освобождение, для Андрея Николаевича пово­дом перелома его политических воззрений явилось чуж­дое широким кругам общества сознание внутренней не­мецкой опасности, понимание роли правительства того времени в ее создании», — писал о своем друге Вер­надский.
Каждый русский в то время становился врагом само­державия и его полицейской системы по-своему, но рано или поздно становился им.
Студенческие настроения подготовляли почву для об­щения, единения и организованности. Почти стихийно 10 ноября 1882 года состоялась общестуденческая сход­ка в большой аудитории университета. В университет не­медленно явилась полиция. Сту­ден­ты, не покинувшие аудиторию по требованию пристава, были окружены по­лицейскими и под конвоем отведены в Манеж. Усатый пристав в белых перчатках спрашивал у аресто­ванных имя, фамилию и поодиночке отпускал.
Когда Вернадский вышел за ворота, его встретили братья Ольденбурги, Шаховской, Крыжановский, студен­ты других курсов, других отделений факультета, с кото­рыми он успел сойтись за этот день. Они встретили его смехом и шутками, но дома произошло резкое столкнове­ние с матерью. Она отвела его в дальнюю комнату, чтобы отец не слышал разговора, и, указывая в сторону кабине­та, где он лежал, истерически шептала:
— Твоего отца политика довела до чего, видишь? Те­бе этого мало? Ты что? Хочешь попасть в Сибирь, как Чернышевский? Ты о матери думаешь? Об отце ду­маешь?
Сын отмалчивался. Мать оставалась далекой и от по­литики, и от науки, и от его интересов. Она не любила канарейку, висевшую у Володи, ненавидела мышей, жизнь которых он наблюдал, даже аквариум ее беспо­коил.
— Не разводи в доме сырости! — кричала она.
Володя молчал под действием толстовской «Испове­ди», которую только что читал и которая его не только «заставила много думать», но и много говорить с друзья­ми о том, как жить и вести себя.
Разговоры такого рода чаще всего происходили в аудитории ботанического кабинета в ботаническом саду университета, которую предоставил А. Н. Бекетов сту­денческому научно-литературному обществу. Создан­ное в 1882 году, общество объединило студентов, выде­лявшихся своими научными и литературными интере­сами.
Оно возникло благодаря энергичной инициативе зна­менитого историка, профессора Ореста Миллера, «благо­родного, чистого сердцем идеалиста-славянофила», по ха­рактеристике Вернадского.
На протяжении последующих нескольких десятков лет во всех областях духовной жизни и общественной дея­тельности блистали имена членов этого студенческого об­щества. Оно просуществовало до 1887 года, когда секретарь общества, студент естественного отделения, был каз­нен за подготовку убийства Александра III.
Этот студент был Александр Ильич Ульянов.
По делам общества Вернадский часто встречался с ним и преклонялся перед необыкновенной нравственной чис­тотой этого юноши с бледным лицом и прекрасными за­думчивыми глазами. Высокая прическа из густых, курча­вящихся волос несколько удлиняла его лицо, подчеркива­ла его высокий рост и покатые плечи.
Ульянов появился в университете в 1883 году.
Это был необыкновенно талантливый юноша. Его ис­следования в области зоологии и химии изучались в об­ществе, а одна из студенческих работ получила золотую медаль.
О революционной деятельности Ульянова никто не знал. Но общее настроение юноши было известно. Однаж­ды Вернадский и Краснов перед началом литературного вечера в обществе, посвященного Л. Н. Толстому, заспо­рили о письме Толстого Александру III. Толстой предла­гал царю помиловать убийц его отца, Александра II.
Вернадский считал, что Толстой с его огромным влия­нием должен был отозваться на суд и смертный приго­вор, и называл его обращение к молодому царю справед­ливым и смелым поступком. В заключение он процитиро­вал Достоевского:
— Убивать за убийство несоразмерно большее нака­зание, чем само преступление!
Краснов считал всякое обращение к царю недостой­ным революционера.
— Да ведь не революционеры просят, а Толстой! — напомнил Вернадский.
Он должен бы спросить тех, за кого просит!
К спорщикам долго прислушивался только что начав­ший появляться на собраниях Ульянов. Он подошел к друзьям и сказал серьезно и строго:
— Позвольте, товарищи! Представьте себе, что двое стоят на поединке друг против друга. В то время как один уже выстрелил в своего противника, другой, сам или его секундант, обращается с просьбой не пользоваться в свою очередь оружием... Может кто-нибудь на это пойти?
Параллельно с освобождением социального самосозна­ния от гнета семейных, религиозных и школьных тради­ций шло освобождение умов от не менее страшных пут привыч­ного мышления. Это освобождение совершалось с еще большей стремительностью благо­даря необыкновен­ности профессорского состава.
Однажды в просторных коридорах университета Вер­надский прислушивался к оживленной беседе Бутлерова со студентами. В такие беседы Бутлеров вступал охотно и часто высказывал ученикам свои самые заветные мыс­ли. В тот раз он говорил о не признававшейся еще никем возможности разложения атомов, дальнейшего их де­ления.
— Мы считаем пока, что атомы неделимы, но это зна­чит, что они неделимы только доступными, нам ныне из­вестными средствами и сохраняются лишь в известных нам химических процессах, но могут быть разделены в новых процессах, которые, быть может, вам и удастся от­крыть! — говорил он, оглядывая молодые и смущенные лица окружавшей его молодежи. — Весьма возможно, что многие из наших элементов сложны, ведь трудно ду­мать, что для разнообразных веществ в природе нужно было так много элементов, когда везде и всюду мы ви­дим, что бесконечное разнообразие явлений сводится к малому числу причин... Я думаю даже, что алхимики, стремясь превращать одни металлы в другие, преследова­ли цели не столь химерические, как это часто думают...
Создатель гениальной теории химического строения, объяснив всему миру устройство молекулы, теперь шел дальше, проникая в тайну атома. Но как ни велик был ав­торитет профессора, ученики не соглашались с ним. Но­визна и неожиданность его идей не давались легко умам; нарушая привычное течение мыслей, они доставляли страдания. Избегая их, каждый и предпочитал отрицать самые идеи.
Вернадский слушал внимательно, не становясь ни на сторону учителя, ни на сторону учеников. С третьего курса он специализировался по кристаллографии и мине­ралогии и находился под влиянием Менделеева, читав­шего неорганическую химию. Менделеев же резко выска­зывался против новых идей Бутлерова; он твердо верил в индивидуальность элементов, в неделимость атома, в по­стоянство атомных весов.
Вернадский выделялся из толпы, окружавшей Бутле­рова. Он был высок, строен, широкоплеч, хорошо приче­сан, застегнут на все пуговицы и спокойно держал руки, не пряча их за спину от смущения, как другие. Глубокий взгляд наследственно голубых глаз, уходивший куда-то внутрь себя за стеклами золотых очков, делал его более взрослым, чем он был. Бутлеров заметил юношу и спро­сил, быстро обернувшись к нему:
— Ну, а вы как думаете, коллега?
Вернадский почел своим долгом встать на защиту не­прикосновенности менделеевской таблицы элементов.
— К сожалению, у нас нет никакого эксперименталь­ного материала, чтобы сомневаться в неделимости атомов, предполагать сложность их... — говорил он.
Терпение и внимание, с которым Бутлеров слушал его доводы, поразили Вернадского. Несколько смутившись, он поторопился сослаться на авторитет Менделеева.
— Все это я знаю, — спокойно отвечал Бутлеров, — конечно, нужны опыты, и мы уже предприняли сейчас в нашей академической лаборатории сравнительное опреде­ление атом­ного веса красного и желтого фосфора, то есть двух видоизменений одного и того же эле­мента... А что касается до авторитетов, то я так же моту сослаться на авторитет знаменитого Араго. Знаете вы, господа, что он постоянно говорил своим ученикам?
Снявши пенсне, протерев его и вскинув снова на круп­ный свой нос, Бутлеров обвел глазами весь круг лиц, ожидая ответа. Но все молчали. Тогда он сказал внуши­тельно и четко:
— Неблагоразумен тот, говорил Араго, кто вне обла­сти чистой математики отрицает возможность чего-либо!
Он поклонился, несколько торопливо отделился от толпы и пошел твердой поступью человека, идущего пря­мым путем к ясно поставленной цели.
Правительственная партия Академии наук, не допу­скавшая в стены академии крупнейших русских ученых, сослужила хорошую службу русской науке, сосредоточив­шейся тогда в лабораториях высших учебных заведений. Не лекции читались в аудиториях, там создавалась наука, и, когда на кафедры всходили Бутлеров, Менделеев, До­кучаев, Сеченов, это чувствовали все, даже старые служи­тели, с благоговением подававшие приборы, колбы, склянки.
Как ни велико было значение отдельных курсов, тех или иных лекторов, недолгих бесед, случайных встреч, все же истинным учителем Вернадского и руководите­лем на всю жизнь явился создатель совершенно новой на­уки, оригинальный мыслитель и человек Василий Василь­евич Докучаев.

Глава V
УЧИТЕЛЬ
Вся история науки на каждом шагу пока­зы­вает, что отдельные личности были более правы в сво­их утверждениях, чем целые кор­­порации ученых или сотни и тыся­чи исследователей, придерживав­шихся господствующих взглядов.
«Это была крупная, своеобразная фигура... и всякий, кто с ним сталкивался, чувствовал влияние и сознавал силу его своеобразной индивидуальности, — говорит о своем учителе Вернадский. — В истории естествознания в России в течение XIX века немного найдется людей, ко­торые могли бы быть поставлены наряду с ним по влия­нию, какое они оказывали на ход научной работы, по глу­бине и оригинальности их обобщающей мысли».
С особенной силой и ясностью испытывал на себе это влиянием сам Вернадский.
В 1882 году Василий Васильевич Докучаев по предло­жению Нижегородского земства организовал экспедицию для «определения по всей губернии качества грунтов с точным обозначением их границ», что нужно было для оценки земель. В состав экспедиции вошли его ученики. Вернадский часто сопровождал своего учителя: работая в поле, они оба не знали усталости и такую работу предпо­читали любой.
Как-то на заре, выйдя в поле, Докучаев обратил вни­мание спутника на изумрудно-яркий цвет луга, мимо ко­торого они проходили. Остановившись на минуту и при­крыв глаза от солнца щитком ладони, совсем по-мужиц­ки, он заметил:
— Такое событие, как появление травы, должно было вызвать сильнейшие изменения в мире животных, пере­ворот в живой жизни. Появление трав связано, очевидно, с особыми геологическими условиями, образованием к на­чалу третичного периода обширных равнин, вероятно, и изменениями в организме растений... Но, к сожалению, до комплексного, синтетического естествознания мы еще не дошли!
Василий Васильевич резко отвернулся, точно раздра­женный отставанием науки от его идей, и пошел дальше; суровый, крутой и требовательный, он был таким не толь­ко к себе, но и к другим, кто бы они ни были. Вернадский дал ему отойти и пошел сзади, глядя вслед. Учитель был статен, словно налит свинцом, и ступал в своих высоких сапогах с подковками так тяжело, что брызгала пыль из-под каблуков.
Через десять шагов он остановился и, когда Вернад­ский приблизился, сказал:
— Я думаю, коллега, что когда-нибудь явится новая наука, она будет изучать не отдельные тела, явления и категории их, а сложные взаимоотношения между ними, вековечную, закономерную связь между телами и явлени­ями, между живой и мертвой природой!
Докучаев умел хотеть и достигать своей цели. Он не ждал появления новой науки, а сам создавал ее. Его поч­воведение явилось первой наукой, изучавшей не орга­низмы сами по себе, а всю область взаимодействия между живой и мертвой природой.
До тех пор пока за дело не взялся Докучаев, не су­ществовало отдельной самостоя­тельной науки почвоведе­ния, не было и научного определения того, что такое почва. Сельс­кие хозяева и агрономы считали почвой па­хотный слой культурных полей: геологи понимали под почвой измененные выветриванием коренные породы, на­носы и осадки, даже и осадки морских солей в озерах.
Докучаев, кончив семинарию и духовную академию, поступил в Петербургский университет в те годы, когда все студенты естественного отделения физико-математиче­ского факультета получали совершенно одинаковую под­готовку. Специальность же у каждого определялась те­мой зачетного сочинения и одним или двумя дополнитель­ными предметами на последнем курсе. Так что не только агрономом в строгом профессиональном смысле слова он не был, но в такой же мере не был и геологом.
Исследуя по предложению Вольного экономического общества черноземную область, Докучаев обратил внима­ние на то, что и в девственных степях, и под лесами и под лугами всегда есть природное поверхностное образо­вание, обогащенное растительными остатками, и пришел к заключению, что чернозем образуется в результате со­вместного действия климата, органической жизни и мате­ринской породы. Это было гениальным открытием.
Изрезав в течение нескольких лет черноземные обла­сти по разным направлениям, Докучаев убеждается в тес­ной зависимости химического состава чернозема от гео­графических факторов и в классическом своем труде «Русский чернозем» дает строго научное опреде­ление поч­вы вообще:
«Почва — это такое естественноисторическое, вполне самостоятельное тело, которое, одевая земную поверх­ность сплошной пеленой, является продуктом совокупной деятельности сложных почвоообразователей: грунта, климата, растительных и животных организмов, возрас­та страны, а отчасти и рельефа местности».
Он указывал, что своеобразное тело, которое при этом получается, ни в каком смысле не может рассматривать­ся как механически рыхлая, измененная верхняя часть подстилающей почву горной породы.
Эта идея не сразу вошла в общее сознание и встрети­лась со множеством возражений.
В то время, когда Докучаев высказывал свое понима­ние почвы, правота его не могла быть доказана.
Гораздо позднее, благодаря работам учеников, безза­ветно верных идеям учителя, удалось установить, что в составе почв и их химии преобладающую роль играют та­кие соединения, которые почти вовсе не встречаются в составе и процессах горных пород. Они совсем чужды тем горным породам, с которыми прежняя наука соеди­няла почвы.
Если в конце концов русское генетическое почвоведе­ние и заняло высокое положение в мировой науке, то этим оно обязано прежде всего и более всего неукротимой энергии самого Докучаева. Он сумел собрать вокруг себя живую и горячую группу молодежи, вызвать интерес к почвенным работам, нашел средства для систематических работ в новом направлении.
Он пропагандировал новое знание, составляя почвен­ные карты, предлагал агрономические мероприятия, изда­вал книги и журналы, организовывал музеи и выставки.
На учеников Василий Васильевич влиял всеми сторо­нами своей личности, сильной и своеобразной. Он не под­ходил к типу людей, выработанному обезличенным обще­ством того времени. Нередко его резкая индивидуальность входила в столкновение с окружающей обстановкой. Как человек сильной воли и ясного ума, он подавлял собой многих, с кем имел дело. Но в то же время он умел вы­слушивать правду, правильно воспринимать резкость воз­ражений от близких ему людей и учеников.
Значение, жизненность идей выясняются не сразу, и тот, кто идет новым путем в науке или искусстве или в любой области жизни, должен быть готовым к сопротив­лению среды, должен иметь силы на борьбу с ним, пре­одоление его.
Докучаев шел новым путем, он был великаном на этом пути и как гений, и как организатор, и как борец.
В поле, у выхода торной породы, с горстью почвы или куском камня в руке Докучаев воскрешал перед слуша­телями историю происхождения минералов, как будто сам был их создателем.
По складу ума он был одарен совершенно исключи­тельной пластичностью вообра­жения. По немногим дета­лям представшей перед ним природной картины он схва­тывал целое и рисовал его в кристаллически чистой, про­зрачной форме. Каждый, кто начинал свои наблю­дения в поле под его руководством, испытывал чувство удивления и даже какого-то мистичес­кого страха, когда при объяс­нении учителя мертвый и молчаливый рельеф оживал, раскрывая и генезис и характер геологических процессов, совершающихся в его глубинах.
Однако не познания учителя, не его организаторский и педагогический талант более всего привлекали Влади­мира Ивановича в те годы. Выше всего он ставил в нем то, что Докучаев «вел жизненную, нужную, новую рабо­ту, прокладывал в науке новый путь» на глазах своих учеников, которые «перечувствовали и пережили созда­ние нового».
Недели и месяцы, проведенные в студенческие годы о Докучаевым в нижегородских полях и на берегах Волги с их оползнями, обрывами и оврагами, явились высшей школой будущего исследователя и мыслителя.
Именно в это время в полевой записной книжке Вер­надского появляется запись:
«Кто знает, может быть, есть законы в распределении минералов, как есть причины возможности образования той или другой реакции именно в этом месте, а не в другом».
Генезис минералов не мог не интересовать Докучаева как почвоведа и геолога. Мысль ученика ему понравилась, он сказал:
— Это может быть программой всей жизни и стоит того. Читайте «Исследование о ледниковом периоде». У Кропоткина я сам учился и размышлять и наблюдать и всем ему обязан...
Обследование нижегородских земель продолжалось несколько лет, и в этих экспеди­циях Докучаева Вернадский оставался непременным и деятельным участником.
За это время Владимир Иванович сделал интересные наблюдения над ископаемыми из оврага села Доскина и над поселениями давно вымерших сурков.
Наблюдения эти послужили материалом для самых первых самостоятельных научных работ Владимира Ива­новича, опубликованных в «Трудах Вольного экономиче­ского общества» и в «Материалах для оценки земель Ни­жегородской губернии».
В этот 1885 год Владимир Иванович окончил универ­ситет со званием кандидата наук и был оставлен при уни­верситете для подготовки к профессорскому званию.
Кандидатское его сочинение «О физических свойствах изоморфных смесей» писалось на тему, предложенную Докучаевым. Изоморфизм — способность ряда элементов замещать друг друга в минералах — является одним из способов образования новых минералов, и тема была ин­тересной и для учителя и для ученика.
Последнее лето Вернадский более занимался практи­кой, чем теорией. Многое ему дало пребывание в деревне Александровке Новомосковского уезда Екатеринославской губернии. Там жила его сестра Катя, вышедшая зимой за­муж за Сергея Александровича Короленко. Там он был в гостях у милых людей и, избавленный от забот о ночлеге и питании, целые дни проводил в поле, учась геологиче­ским обследованиям и собирая для Докучаева образцы почв.
Оставление при университете для подготовки к про­фессорскому званию сопровождалось обычно командиров­кой за границу для усовершенствования в избранной спе­циальности. Но Вернадский предпочел остаться при уни­верситете в должности хранителя минералогического ка­бинета.
За год до этого Ивана Васильевича постиг третий удар, и он умер. Смерть избавила его от мучительного существования, а дом — от несносного запаха лекарств, от вечной тишины в комнатах, от приглушенных ковра­ми шагов и робких движений за обеденным столом.
Анна Петровна просила сына остаться с нею на вре­мя, и он остался.
Однако через два года ему пришлось согласиться на командировку. И, как это ни странно, поводом к тому послужило знаменитое «Дело 1 марта».

Глава VI
БРАТСТВО
Первое место в моей жизни зани­мало и зани­мает научное искание, научная работа, свободная научная мысль и творческое искание прав­ды личностью.
Еще до окончания университета Владимир Иванович по приглашению Дмитрия Ивановича Шаховского вошел в один из петербургских народнических кружков. Целью кружка ставилось изучение народной литературы и «ли­тературы для народа» в прошлом и настоящем, составле­ние общих и рекомендательных каталогов, издание книг для народа. В кружок входили разные люди, главным же образом — кончающие или окончившие университет мо­лодые люди.
Вернадский встретил там все тех же товарищей Ша­ховского, с которыми сам сдружился после общестуденче­ской сходки: болезненно застенчивого Федора Федорови­ча Ольденбурга, его сутуловатого от худобы и высокого роста брата Сергея Федоровича, специализировавшегося по индийскому языку и литературе, молодого историка Ивана Михайловича Гревса, историка общественной мыс­ли Александра Александровича Корнилова.
Вместе с Вернадским вошел в кружок и Андрей Нико­лаевич Краснов. Все это были люди, ставшие впослед­ствии крупными учеными и общественными деятелями.
Однажды, когда Шаховской делал разбор книги X. Д. Алчевской «Что читать народу», на собрание явил­ся аристократического вида военный, лет тридцати, для мужчины излишне красивый, но вежливый и скромный. Его сопровождал другой офицер в морской форме.
Вернадского поразили темные, глубокие и необычайно грустные глаза первого гостя. Он нетерпеливо отозвал Шаховского в соседнюю комнату и спросил:
— Кто это?
— Чертков, — ответил тот. — А с ним Бирюков, био­граф Толстого, издатель книжек «Посредника».
Владимир Григорьевич Чертков, гвардейский офицер, по собственному его признанию, еще недавно «без удер­жу предававшийся картам, вину и женщинам», а теперь преданнейший ученик и друг Толстого, заинтересовал Вернадского и потом остался его «старым знакомым» на всю жизнь.
В тот же вечер Вернадский познакомился с сотрудни­цей Алчевской — Александрой Михайловной Калмыко­вой. Она только что переехала из Харькова в Петербург в связи с назначением ее мужа сенатором и теперь оконча­тельно разорвала все с обществом мужа и вошла в сотруд­ничество с «Посредником». Позднее она открыла склад народной литературы, который был местом для собраний и явок группы «Освобождение труда».
Женщина, преисполненная энергии и демократизма, она всем говорила «ты», быстро оценила каждого из кружковцев и за Вернадским оставила прозвище:
— Упрямый украинец, себе на уме!
С каждым новым собранием кружок все более и более оживлялся. В члены кружка вступили жена Гревса — Мария Сергеевна Зарудная с сестрою и их двоюродная сестра — Наталья Егоровна Старицкая.
Наталья Егоровна — в те годы просто Наташа — при­надлежала к типу женщин, литературным олицетворени­ем которых была Вера Павловна из романа Чернышевско­го «Что делать?», а живым могла бы быть Мария Нико­лаевна Вернадская, чей прелестный портрет работы Гор­бунова всю свою жизнь видел Владимир Иванович в каби­нете отца.
Между Наташей и первой женою отца, или, во всяком случае, ее портретом, Владимир Иванович находил тонкое сходство в красоте и духовности, просвечивающей во всех чертах лица. Он стал провожать Наталью Егоровну, жив­шую на Литейном, сначала потому, что сам жил на На­деждинской, а затем потому, что у обоих оказались одни и те же любимые писатели и литературные герои.
Первый же вечер в присутствии Натальи Егоровны в кружке много говорили о появившемся в мартовской книжке «Русской мысли» за 1885 год рассказе Королен­ко «Сон Макара». Провожая Наташу домой, Владимир Иванович рассказывал ей об авторе и о впечатлении, ко­торое на него произвел рассказ его троюродного брата.
На лето пришлось расстаться с кружком. Вернадский провел его в Финляндии, потом жил у сестры в Новомо­сковском уезде. Осенью его ввели во владение Вернадов­кой, где по наследству от отца ему досталось пятьсот де­сятин земли.
Вскоре в кружке произошло событие, связавшее чле­нов его на всю жизнь. Шаховской предложил превратить простое дружеское общество в строгое братство. Об этом предложении Вернадский писал в своем дневнике: «Идея братства Шаховского мне близка и дорога».
Братство, обязывавшее помогать друг другу в бере­жении свободной человеческой личности, как величайшей человеческой ценности, никак не оформлялось на словах, тем более на бумаге. Программа же заключалась в самом слове братство; оно выражало в те годы конечный идеал демократизма, справедливости и любви к людям.
Материально братство осуществлялось совместным летним отдыхом. Впервые такое лето проводилось в При­ютине Тверской губернии, и самое братство стало назы­ваться Приютинским.
В течение многих лет затем братство устраивалось на лето то в Приютине, то в усадьбе Шаховского в Ярослав­ской губернии, то на даче Склифосовского в Яковцах, под Полтавой, то в Вернадовке, то в сообща снимаемой где-нибудь на лето даче.
Однако не в этих летних коммунах заключалось значе­ние братства, имевшего огромное влияние на все стороны жизни друзей. Оно влияло нравственной поддержкой, не­редко и нравственным осуждением или по крайней мере боязнью его.
Никто не ставил вопроса об аристократических замаш­ках хозяина дачи в Яковцах, как будто никто не замечал глупой роскоши в саду, но пребывание у Склифосовско­го быстро сократилось. И Гревсу, и Ольденбургам, и Вер­надскому понадобилось вдруг в Петербург.
Один из друзей по братству, Л. А. Обольянинов, от­дал в Московский воспитательный дом свою только что родившуюся незаконную дочь. Когда об этом узнало братство, негодование его вылилось в такое резкое и нрав­ственно убедительно осуждение, что молодой отец пошел на разрыв со своей семьей и взял ребенка обратно.
Несомненно, что особенным складом своего нравствен­ного характера, добротою, терпимостью, вниманием к лю­дям Владимир Иванович был обязан в большей степени Приютинскому братству, да и не он один. Именно благо­даря нравственному началу в братстве оно оказалось прочным и просуществовало до конца жизни каждого из друзей.
Во всех воспоминаниях Вернадского, его письмах и записках братство поминается как живое и целостное, всем известное до самых последних дней жизни.
Летний перерыв в собраниях кружка и братства в этот 1886 год пугал Владимира Ивановича. По предложе­нию Общества испытателей природы он должен был поехать в окрестности Сердоболя для выяснения происхож­дения тамошних месторождений мрамора.
Провожая Наташу в последний раз перед отъездом, он остановился с нею у чугунных перил Николаевского мо­ста и сказал волнуясь:
Давайте поговорим, Наташа. Я завтра уезжаю.
— О чем же? — спросила она так, как будто разговор уже давным-давно состоялся и решение ее твердо и неизменно.
Владимир Иванович не сразу нашелся, чем ответить на простой вопрос; его смутил странный и непонятный, как будто враждебный тон девушки.
Был майский вечер, теплый и нежный, пронизанный белым северным светом. По голубой воде шел караван барж с гранитными глыбами, и на волнах от тянувшего его буксира колыхались лодки с веселыми людьми. Гру­зовые подводы проезжали по деревянному настилу моста, и старый Николаевский мост вздрагивал. Легко дрожали и холодные чугунные перила. Облокотившись на них, Наташа молча глядела на Неву, и тогда Владимир Ива­нович сказал просто:
— Будьте моей женой, Наташа, а?
Она не удивилась, не вскрикнула, а так же просто от­ветила:
— Нет, Владимир Иванович, женой вашей я не могу быть!
Вы меня не любите? Вы обещали кому-нибудь?
— Нет, ни то и ни другое, мне с вами всегда хорошо, как ни с кем другим... Я на три года старше вас, мой друг!
Владимир Иванович обратил к ней свое лицо с искрен­ним удивлением. Она пояснила, смущаясь и волнуясь:
— А это значит, что, когда вы будете в полном рас­цвете сил и таланта, я буду старушкой, буду висеть камнем на вашей жизни, а вы по вашему характеру и доброте будете нести свой крест...
Владимир Иванович решительно отверг все ее доводы, но добился только согласия на продолжение разговора после его возвращения из Сердоболя.
Он вернулся в июне, в разгар белых ночей и тотчас же уехал в Териоки, где Старицкие жили на даче.
«Свиделись в лесу, много говорили, гуляли», — писал оттуда Вернадский матери, объявляя о согласии Натальи Егоровны на его предложение.
В июле состоялось знакомство Анны Петровны с не­вестой, а в начале ноября была свадьба.
Анна Петровна и съехавшиеся на свадьбу сестры Владимира Ивановича требовали шикарной свадьбы с пригласительными билетами, фраками, каретами и орке­страми. Молодые уступили. Друзья по братству сочли эту уступку трусливой изменой демократизму и не приняли приглашений. Ссоры, впрочем, не происходило: превы­ше всего братство ставило свободу личности.
На Четвертой линии Васильевского острова, близ Ма­лого проспекта, во дворе большого дома нашел Влади­мир Иванович небольшую квартиру в три комнаты, при­вез туда отцовский письменный стол, приданое жены и стал жить своим счастьем.
Друзья по братству охотно посещали маленькую квар­тиру Вернадских.
В соседстве с Вернадским, в том же дворе, находил­ся обычный в те времена притон, именовавшийся на то­гдашнем официальном языке домом терпимости. Жизнь в этом доме начиналась поздно вечером, когда Вернадские уже спали, а утром, когда они вставали, там все находи­лись в беспробудном сне, и Владимир Иванович не подо­зревал о таком соседстве.
Гревс рассказал со смехом, какую квартиру нашел Владимир Иванович для молодой жены. Сергей Федоро­вич Ольденбург, прирожденный оптимист и остроумец, утешил хозяина:
— Ничего, Владимир, не волнуйся — это к лучшему. Никому в голову не придет здесь следить за нами!
Вернадский состоял председателем Центрального со­вета объединенных землячеств, и, может быть, в самом деле соседство с публичным домом защищало от подозре­ний его квартиру, где собирался Центральный совет. На собраниях бывал А. И. Ульянов, В. И. Семевский и П. Я. Шевырев. Однажды Семевский, получив от Ульяно­ва ящик с трепелом, предназначавшимся для изготовле­ния динамита, отдал его Вернадскому на сохранение.
Как только разнеслось известие об аресте Ульянова, Семевский прибежал с Ольденбургами к Вернадским, спрашивая, что делать с ящиком.
Ящик хранился в минералогическом кабинете у Вер­надского.
На общем совете решено было взять трепел из каби­нета и утопить ящик в Неве.
Долго не могли договориться, ночью или днем это сделать, и проговорили об этом до ночи. Тогда Вернадский с помощью Ольденбурга и утопил с лодки нагруженный для тяжести свинцом ящик.
В течение трех месяцев братство жило только «Делом 1 марта 1887 года», судьбою Ульянова и ожидавшей его участью.
Отец Натальи Егоровны, Егор Павлович Старицкий, крупный судебный деятель, председатель одного из су­дебных департаментов Государственного совета, хорошо знал под­роб­ности процесса. Человек широко образован­ный, безупречной честности и твердых убеж­дений, он оставался верен началам судебной реформы и болезненно отзывался на все стадии следствия и суда. Часто то позд­но ночью, то ранним утром в неурочный час он заезжал к Вернадским рассказать новости.
По плану, составленному участниками дела, террори­сты должны были выйти на Невский проспект, ждать проезда царя и бросить бомбу. В случае неудачи с бом­бой один из них должен был стрелять отравленными пу­лями.
Три дня царь не показывался, а на четвертый — 1 марта — одни были арестованы на месте с бомбами в руках, другие — дома.
Шепотом Егор Павлович рассказал зятю:
— Царю сообщили немедленно обо всем! Говорят, он перекрестился и сказал: «На этот раз бог нас спас, но надолго ли?»
Всего арестовано было тридцать шесть человек. Основ­ные обвиняемые держались на следствии мужественно и с достоинством, внушавшим уважение следователям. Все твердо заявляли о намерении убить царя. Ульянов всяче­ски старался выгородить товарищей, принимая всю вину на себя.
На суде он рассказал, как от наивных мечтаний юно­сти перешел к социализму, как столкнулся с невозмож­ностью говорить правду народу и пришел к выводу о необ­ходимости ответить на правительственный террор рево­люционным террором. Выступая от имени террористиче­ской фракции партии «Народная воля», он говорил:
— Фактическая сторона установлена вполне верно и не отрицается мною. Поэтому право защиты сводится исключительно к праву изложить мотивы преступления, то есть рассказать о том умственном процессе, который привел меня к необходимости совершить это преступле­ние. Я могу отнести к своей ранней молодости то смутное чувство недовольства общим строем, которое, все бо­лее и более проникая в сознание, привело меня к убеж­дениям, которые руководили мною в настоящем случае. Но только после изучения общественных и экономических наук это убеждение в ненормальности существующего строя вполне во мне укрепилось, и смутные мечтания о свободе, равенстве и братстве вылились для меня в строго научные и именно социалистические формы. Я понял, что изменение общественного строя не только возможно, но даже неизбежно. Каждая страна развивается стихийно по определенным законам, проходит через строго определен­ные фазы и неизбежно должна прийти к общественной организации. Это есть неизбежный результат существую­щего строя и тех противоречий, которые в нем заключа­ются. Но если развитие народной жизни совершается сти­хийно, то, следовательно, отдельные личности ничего но могут изменить в ней и только умственными силами они могут служить идеалу, внося свет в сознание того обще­ства, которому суждено иметь влияние на изменение об­щественной жизни. Есть только один правильный путь развития — это путь слова и печати, научной печатной пропаганды, потому что всякое изменение общественного строя является как результат изменения сознания в об­ществе. Это положение вполне ясно сформулировано в про­грамме террористической фракции партии «Народная во­ля», как раз совершенно обратно тому, что говорил г-н об­винитель. Объясняя пред судом тот ход мыслей, которыми приводятся люди к необходимости действовать террором, он говорит, что умозаключение это следующее: всякий имеет право высказывать свои убеждения, следовательно, имеет право добиваться осуществления их насильственно. Между этими двумя посылками нет никакой связи, и сил­логизм этот так нелогичен, что едва ли можно на нем основываться. Из того, что я имею право высказывать свои убеждения, следует только то, что я имею право до­казывать правильность их, то есть сделать истинами для других то, что истина для меня. Если эти истины вопло­тятся в них через силу, то это будет тогда, когда на сто­роне ее будет стоять большинство, и в таком случае это не будет навязывание, а будет тот обычный процесс, ко­торым идеи обращаются в право. Отдельные личности не только не могут насильственным образом добиться из­менения в общественном и политическом строе государ­ства, но даже такое естественное право, как право свобо­ды слова и мысли, может быть приобретено только тогда, когда существует известная определенная группа, в лице которой может вестись эта борьба. В таком случае это опять-таки не будет навязывание обществу, а будет при­обретено по праву, что всякая общественная группа имеет право на удовлетворение потребностей постольку, по­скольку это не противоречит праву. Таким образом, я убедился, что единственный правильный путь воздейство­вать на общественную жизнь есть путь пропаганды пе­ром и словом. Но по мере того, как теоретические раз­мышления приводили меня все к этому выводу, жизнь по­казывала самым наглядным образом, что при существую­щих условиях таким путем идти невозможно. При отно­шении правительства к умственной жизни, которое у нас существует, невозможна не только социалистическая про­паганда, но даже общекультурная; даже научная разра­ботка вопросов в высшей степени затруднительна. Прави­тельство настолько могущественно, а интеллигенция на­столько слаба и сгруппирована только в некоторых цент­рах, что правительство может отнять у нее единственную возможность — последний остаток свободного слова. Те попытки, которые я видел вокруг себя, идти по этому пути, еще более убедили меня в том, что жертвы совер­шенно не окупят достигнутого результата. Убедившись в необходимости свободы мысли и слова с субъективной точки зрения, нужно было обсудить объективную возмож­ность, то есть рассмотреть, существуют ли в русском об­ществе такие элементы, на которые могла бы опереться борьба. Русское общество отличается от Западной Евро­пы двумя существенными чертами. Оно уступает в интел­лектуальном отношении, и у нас нет сильно сплоченных классов, которые могли бы сдерживать правительства, но есть слабая интеллигенция, весьма слабо проникнутая массовыми интересами; у нее нет определенных экономи­ческих требований, кроме требований, защитницей кото­рых она является. Но ее ближайшее политическое требо­вание — это есть требование свободы мысли, свободы сло­ва. Для интеллигентного человека право свободно мыс­лить и делиться мыслями с теми, которые ниже его по развитию, есть не только неотъемлемое право, но даже потребность и обязанность... Эта потребность делиться мыслями с лицами, которые ниже по развитию, настолько насущна, что он не может отказаться. Поэтому борьба, существенным требованием которой является свободное обсуждение общественных идеалов, то есть предоставле­ние обществу права свободно обсуждать свою судьбу коллективно, — такая борьба не может быть ведена отдель­ными лицами, а всегда будет борьбой правительства со всей интеллигенцией. Если обратиться к другим отдель­ным классам или, иначе, подразделениям общества, то, во всяком случае, мы не можем найти той группы, которая могла бы противостать этим требованиям. Напротив того, везде, где есть сколько-нибудь сознательная жизнь, эти требования находят сочувствие. Поэтому правительство, игнорируя эти требования, не поддерживает интересов какого-либо другого класса, а совершенно произвольно отклоняется от той потребности, которой оно должно сле­довать для сохранения устойчивого равновесия обще­ственной жизни. Нарушение же равновесия влечет раз­лад и столкновение. Вопрос может быть только в том, ка­кую форму примет это столкновение, и этот вопрос разре­шается. Наша интеллигенция настолько слаба физически и не организована, что в настоящее время не может всту­пать в открытую борьбу и только в террористической фор­ме может защищать свое право на мысль и на интеллек­туальное участие в общественной жизни. Террор есть та форма борьбы, которая создана XIX столетием, есть та единственная форма защиты, к которой может прибег­нуть меньшинство, сильное только духовной силой и со­знанием своей правоты против сознания физической си­лы большинства. Русское общество как раз в таких усло­виях, что только в таких поединках с правительством оно может защищать свои права. Я много думал над тем воз­ражением, что русское общество не проявляет, по-видимо­му, сочувствия к террору и отчасти даже враждебно от­носится. Но это есть недоразумение, потому что форма борьбы смешивается с ее содержанием. Общество может относиться несочувственно, но пока требование борьбы будет оставаться требованием всего русского образован­ного общества, его насущною потребностью, до тех пор эта борьба будет борьбой всей интеллигенции с прави­тельством. Конечно, террор не есть организованное ору­дие борьбы интеллигенции. Это есть лишь стихийная форма, происходящая оттого, что недовольство в отдель­ных личностях доходит до крайнего проявления. С этой точки зрения это есть выражение народной борьбы, пока потребность не получила нравственного удовлетворения. Таким образом, эта борьба не только возможна, но она и не будет чем-нибудь новым, приносимым обществу извне; она будет выражать собою только тот разлад, который дает сама жизнь, реализуя ее в террористический факт.
Те средства, которыми правительство борется, действуют не против него, а за него. Сражаясь не с причиной, а с последствиями, правительство не только упускает из виду причину этого явления, но даже усиливает... Правда, ре­акция действует угнетающим образом на большинство; но меньшинству интеллигенции, отнимая у него последнюю возможность правильной деятельности, правительство ука­зывает на тот единственный путь, который остается рево­люционерам, и действует при этом не только на ум, но и на чувство. Среди русского народа всегда найдется деся­ток людей, которые настолько преданы своим идеям и настолько горячо чувствуют несчастье своей родины, что для них не составляет жертвы умереть за свое дело. Та­ких людей нельзя запугать чем-нибудь. Поэтому реакция ложится на самое общество. Но ни озлобление прави­тельства, ни недовольство общества не могут возрастать беспредельно. Если мне удалось доказать, что террор есть естественный продукт существующего строя, то он будет продолжаться, а, следовательно, правительство будет вы­нуждено отнестись к нему более спокойно и более внима­тельно.
Я убедился, что террор может достигнуть цели, так как это не есть дело только личности. Все это я говорил не с целью оправдать свой поступок с нравственной точки зрения и доказать политическую его целесообразность. Я хотел доказать, что это неизбежный результат суще­ствующих противоречий жизни. Известно, что у нас дает­ся возможность развивать умственные силы, но не дается возможность употреблять их на служение родине. Такое объективное научное рассмотрение причин, как оно ни кажется странным г-ну проку­рору, будет гораздо полез­нее, даже при отрицательном отношении к террору, чем одно только негодование. Вот все, что я хотел сказать.
Страстная убежденность юноши, звучавшая в каждом его слове, великая воля, подчеркнутая жестом, пламенный гнев, горевший в его глазах, и покоряющее красноречие свидетельствовали, каким грозным судьей царизма яв­ляется этот бесстрашный студент.
Вынесенный судом приговор был беспощаден.
Вечером 7 мая Егор Павлович заехал сказать:
— Приговор утвержден. Значит, сегодня повесят!
— Не говорите Наташе, — просил Владимир Ива­нович.
Это была самая страшная ночь в жизни Владимира Ивановича.
Чтобы избавить дочь от кошмарного соседства и страшных снов, отец увез Наташу в Териоки, а Владими­ра Ивановича уговорил немедленно отправиться в Рос­лавльский уезд, в назначенную давно экскурсию по фос­форитам.
— Я не уверен в своих способностях к научной рабо­те, — говорил Владимир Иванович жене, планируя поездку еще зимою, — и это будет пробным камнем, могу ли научно работать!
Однако экскурсию пришлось прервать. Вернадского вызвал для объяснений ректор университета, недавно на­значенный на эту должность Михаил Иванович Влади­славлев. Он занимал кафедру философии, и в те годы рус­ские журналы постоянно высмеивали «психоло­гическую теорию» Владиславлева. Мерой чувствования по этой тео­рии являлось материальное положение. Предполагалось, что пропорционально богатству, которым данное лицо об­ладает, растут его положительные качества, и наоборот.
Несколько взволнованный необычностью времени и условий вызова, Вернадский явился к ректору. Это был еще нестарый человек с желтым лицом, явно больной и раздражи­тельный чиновник. Соблюдая в меру правила вежливости, он привстал при входе Вернадского, предло­жил ему сесть, но разговор начал с крайней суровостью:
— Я имею сообщение о том, что вы, милостивый госу­дарь, находясь на государственной службе, ведете в то же время и даже в стенах императорского университета противоправительственную деятельность...
Он замолчал, ожидая возражений. Владимир Ивано­вич сказал спокойно:
— Ваше превосходительство не преминет мне сооб­щить, в чем именно состоит моя противоправительствен­ная деятельность?
— Всего лишь несколько дней назад вы беседовали С господином Красновым в минералогическом кабинете и выражали одобрение террористам...
— Вашему превосходительству должно быть извест­но, что Краснов командирован Советом университета в Западную Европу для окончания образования в избран­ной специальности и находится там уже несколько ме­сяцев.
Ректор смутился и поспешно сказал:
— Да, мне самому донос показался ложным... Но я счел своей обязанностью пригласить вас. Во всяком случае, вам следует быть осмотрительнее, раз имеются среди ваших знакомых такие люди...
От ткнул пальцем с тяжелым перстнем в лежавшую перед ним папку, где, должно быть, хранился донос, и встал. Владимир Иванович не удержался от искушения высмеять психологическую теорию чиновного философа и сказал:
— Вашему превосходительству, вероятно, неизвестно, что я имею по наследству от отца пятьсот десятин земли и психологически не мог бы совершить чего-либо проти­
воречащего гамме чувствований, свойственных мне по материальному положению.
— О, вы правы, вы совершенно правы, — несколько раз повторил профессор философии, не часто слышавший одобрительные ссылки на свою психологическую тео­ию. — Вы правы, благодарю вас.
Возвращаясь домой, Владимир Иванович всю дорогу смеялся. Он улыбался еще и направляясь вечером в Те-риоки. Наталья Егоровна жаловалась на холодное лето, просила поискать другую квартиру в городе и так, чтобы жить братством с Ольденбургами или Гревсами, которые также меняли квартиру.
Но в Петербурге Вернадского ждал новый вызов для объяснений — теперь уже к министру. Предполагая, что к Делянову, тогдашнему министру народного просвеще­ния, попал тот же донос, Владимир Иванович больше беспокоился о том, как ему одеться, чем о том, как ему объясняться.
Но Делянов не требовал объяснений. Он просто ска­зал, не садясь и не приглашая сесть посетителя:
— Я вызвал вас, господин Вернадский, по неприятно­му для нас обоих делу. Ваше пребывание в Петербургском университете нежелательно по причинам, в обсуждение которых входить было бы излишним. ...Я не хочу пор­тить вам послужной список. Подайте заявление об от­ставке по вашему желанию или каким-то семейным об­стоятельствам...
— Но, ваше превосходительство...
— Простите, я занят и считаю бесполезным дальней­ший наш разговор.
Он поклонился и взялся за колокольчик, стоявший на столе. Владимир Иванович пожал плечами и вышел.
Ему пришлось снова отправиться в Териоки. Наталья Егоровна выслушала рассказ мужа спокойно, но Егор Павлович возмутился.
— Ну, это уж черт знает что такое! — кричал он. — Всему есть предел! Я сам с ними поговорю, Владимир Иванович. Этого нельзя так оставить!
Владимир Иванович не мог решить, что ему делать. Неуверенный в своей способности к научной работе, он не видел большого несчастья в отставке. Наталья Егоровна сказала отцу равнодушно:
— Да, конечно, папа, тебе надо бы вмешаться в это дело, — и тотчас же предложила: — Но, во всяком случае, пойдемте обедать.
Ранним утром Егор Павлович уехал в Петербург и в тот же день, облаченный во фрак, крахмал и звезды, явил­ся в приемную министра народного просвещения. Послан­ная Делянову карточка Старицкого, председателя депар­тамента законов Государственного совета, побудила ми­нистра немедленно выйти к нему и пригласить в кабинет.
Егор Павлович, направляясь в министерство, намере­вался держаться официально, и, хотя Делянов улыбался, справлялся о здоровье, он, не садясь, резко сказал:
— Ни в каком законе, ваше превосходительство, пом­нится мне, нет такой статьи, чтобы увольнять государственных служащих без объяснения причин. Я говорю о господине Вернадском, который вчера был вами вызван и получил известное вам устное предложение подать заяв­ление об отставке...
Несколько смущенно, не глядя больше на собеседни­ка, Делянов объяснил, что действует по указанию царя, предложившего «очистить университеты от неблагона­дежных элементов».
— Вернадский еще студентом шлялся по землячествам и кружкам... Я не придал бы этому значения, подозрение вызвал отказ от заграничной командировки, которая ему полагалась. Почему он не воспользовался своим правом?
Егор Павлович объяснил положение в семье Вернад­ских после смерти отца. Министр успокоился.
— Ах, это другое дело, ваше высокопревосходитель­ство!.. Пусть теперь он просит совет о командировке ввиду изменившихся семейных обстоятельств и отправ­ляется...
Егор Павлович одобрил решение министра. Делянов, улыбаясь, проводил его до двери, болтая о свадьбе какой-то графини Уваровой. Так решен был вопрос о загранич­ной поездке Вернадского. Однако отъезд пришлось отло­жить до весны в связи с положением Натальи Егоровны, ожидавшей ребенка.
1 сентября 1887 года у Вернадских родился сын, на­званный в честь деда Георгием, но Наталья Егоровна еще долго не могла встать на ноги.

Глава VII
УЧЕНИК
Медленным, тяжелым, точным количест­венным учетом — прежде всего измерением — и не менее точным научным описанием окру­жающего двигаются вперед науки, и естественные в частности.
На Варшавский вокзал с чемоданами и дорожными сумками Вернадские явились за четверть часа до отхода поезда 17 марта 1889 года. Провожал их Егор Павлович и друзья по братству. Ребенок остался с бабушкой в Терио­ках. Наташа плакала и смеялась.
По туманным следам детских воспоминаний Владимир Иванович направился в Италию. Первым делом предстоя­ло научиться методам исследования кристаллических ве­ществ. Мастером дела называли профессора Скакки в Неаполе, к нему и отправился Владимир Иванович, оста­вив жену в гостинице.
Скакки принял молодого русского ученого очень ра­душно, но то был дряхлый старик с вылинявшими глаза­ми и слуховой трубкой в руках. Он поблагодарил молодо­го человека за визит и одобрил его намерение посмотреть Везувий, все еще живой и грозный, музеи и парки с полу­тропической растительностью.
На вершину вулкана можно было подняться по про­волочной железной дороге, не так давно выстроенной, но Наталья Егоровна решительно запротестовала. Ее напу­гал рассказ о неожиданном извержении 1872 года, когда погибли все двести человек зрителей, собравшихся у под­ножия Везувия.
Через несколько дней Вернадские выехали в Мюнхен. Под руководством «короля кристаллографии» Пауля Гро­та здесь работали многие русские ученые. В Мюнхене во­обще многому можно было учиться: здесь читал курс мик­рохимического анализа профессор Гаусгофер, руководив­ший и практическими занятиями по своему предмету. Здесь же для молодых ученых открыт был физический кабинет профессора Зонке.
Зонке развивал теорию кристаллизации, чем особенно интересовался Вернадский.
Наталья Егоровна оставила мужа среди занятий и уехала в Териоки. В конце мая Вернадский писал своему учителю:
«Уже скоро кончается семестр, который я провел у Грота, и я начинаю подводить итоги тому, что сделал в этот семестр, и в общем очень доволен своим у него пре­быванием».
Грот, в свою очередь, не мог пожаловаться на русско­го ученика. Он дал ему небольшую отдельную работу вме­сте с другим своим сотрудником, Мутманом: определение оптических аномалий одного сложного органического ве­щества. Сами по себе аномалии не интересовали Влади­мира Ивановича. Он начал работать с этим веществом только для того, чтобы научиться методам исследования.
Однако вещество оказалось очень интересным в гео­метрическом отношении: оно кристаллизовалось в форме, никогда еще не наблюдавшейся и известной только тео­ретически.
Подводя итоги своему пребыванию у Грота, Владимир Иванович писал Наталье Егоровне так:
«Я чувствую, что все больше и больше обучаюсь мето­дике, то есть у меня появляются руки, а вместе с тем как-то усиленнее и сильнее работает мысль. Вообще с головой моей делается что-то странное, она как-то легко фантази­рует, так полна непрерывной работы, как давно-давно не было. Минуты, когда обдумываешь те или иные вопросы, когда соединения, известные уже, ныне стараешься свя­зать с этими данными, найти способ проникнуть глубже и дальше в строение вещества, в такие минуты пережива­ешь какое-то особое состояние — это настоящий экстаз».
К концу семестра в Мюнхен заехал Краснов, чтобы вместе отправиться в путешествие по Западной Европе. Началось оно с геологической экскурсии в Баварские Аль­пы. Руководил экскурсией известный геолог Циттель, ко­торый составил для друзей маршрут их путешествия. Сле­дуя ему, они проехали в Тироль, где видели те же снего­вые поля, те же ледники, снежные, каменные и песчаные обвалы, шумные водопады и бездонные пропасти.
При попытке подняться на Шмиттенгаген, сравнитель­но доступную по высоте в две тысячи метров вершину, Владимир Иванович потерял очки. Пройдя три четверти пути, путешественники должны были спуститься в Инс­брук за очками, а затем подниматься снова. На вершине пришлось ночевать. Владимир Иванович вспоминал это восхождение и ночь на вершине как самый значительный момент в своей жизни. Там, любуясь чистым звездным небом, впервые пришла ему в голову мысль о связи ми­нералогии со звездной механикой и химией.
— Тебе повезло, Володя, — под впечатлением проис­шедшего разговора заметил Краснов. — Ты идешь своей дорогой и так широко мыслишь! А я оторвался от брат­ства и стал ни то ни се, хотел быть ботаником, а меня сделали географом, потому что министерству взбрело ор­ганизовать кафедры, для которых нет профессоров! Тьфу, чепуха какая!
Он лежал, подложив руки под голову и глядя в небо. Владимир Иванович слушал не возражая.
В самом деле, широко развернувшаяся перед Андре­ем еще в студенческие годы возможность научной рабо­ты, связанная с далекими путешествиями, рано оторвала его от интересов студенческой жизни, лишила связи с кружком и переживаниями братства. Несомненно было и то, что навязанная ему специальность, как бы внутренне ни стремился он сделать ее свободно избранной, остава­лась чуждой и не давала полной удовлетворенности.
Концом маршрута Циттель назначил Англию, где соби­рался IV геологический конгресс. Друзья заехали на не­сколько дней в Париж и переправились в Лондон, а отту­да в Бат, красивейший курорт Англии, где происходили заседания конгресса. На конгрессе присут­ст­вовало много русских ученых. Делегатом был и профессор Московско­го университета Алексей Петрович Павлов. Вместе с ним и с другими членами конгресса Вернадский проделал ин­тересную прогулку по Уэльсу. Новизну впечатления уси­ливало участие в наблюдениях Марии Васильевны, жены Павлова, известного палеонтолога. Она раскрывала перед соотечествен­никами удивительные страницы истории по­звоночных, по каким-то одной ей понятным и замечаемым отложениям и остаткам вымерших.
— Мне рассказывал о вас Василий Васильевич, — сказал Павлов, ближе познакомившись с Вернадским, — и о ваших планах изучать минералогию во времени и взаимодействии с остальной природой. Если бы вам удалось защитить магистерскую диссертацию в ближайшие год-два, я охотно поддержал бы вашу кандидатуру в Москов­ском университете. У нас должна открыться кафедра...
В связи с петербургскими событиями последнего времени и ухудшающимся здоровьем Натальи Егоровны пе­реезд в Москву был бы счастливым случаем.
Но не только диссертации, даже и темы для нее Вла­димир Иванович еще не видел.
Участие в конгрессе ознаменовалось избранием Вер­надского членом-корреспондентом Британской ассоциа­ции наук.
Большую часть времени Владимир Иванович провел в Лондоне с Ольденбургом, у которого он и жил.
Из близких Вернадскому друзей по братству и уни­верситету только Дмитрий Иванович Шаховской пред­почел науке общественно-политическую и культурно-просветительную деятельность. Остальные — Гревс, Крас­нов, Ольденбург, Вернадский — остались при универ­си­тете и готовились к профессуре по разным специально­стям.
Сергей Федорович Ольденбург в это время работал в библиотеках Лондона и Кембриджа над буддийскими ру­кописями.
Целыми днями друзья не расставались. Колоссальный Британский музей, зоологи­ческий парк, библиотеки пока­зали им Лондон со стороны, обычно доступной немногим. Пора­жен­ный странными для иностранцев нравами англи­чан, Вернадский с горечью вспоминал Мюнхен. Как-то в библиотеке Кембриджа его заинтересовали две редкие книги, и он спросил Ольденбурга, нельзя ли взять книги домой на день-два.
— Отчего же? — сказал он. — Попроси пойди, ска­жи, кто ты и когда вернешь.
Вернадский объяснился с библиотекарем, и тот через несколько минут положил перед ними книги.
— Ну, пойдем! — напомнил Ольденбург. — Чего ты ждешь?
— Позволь, — растерялся Владимир Иванович, — но как же? Надо записать их за мной или как это вообще делается?
— Не смеши людей, — понизив голос, объяснил Оль­денбург и, взяв друга под руку, быстро повел его с книгами к выходу. — Тут ничего не записывают, и с основа­ния библиотеки, наверное, не пропало ни одной книги...
В омнибусе Вернадский вспомнил Мюнхенскую биб­лиотеку.
— Библиотека там устроена положительно невозмож­ным для работы образом: теряется много времени, а книг все-таки не получишь! Она считается чуть не первой в Германии, но многих книг не находишь, а иностранных вовсе нет... Вообще удивительно, как немцы мало ценят время...
— А лекции? — поинтересовался его спутник.
— Они все очень элементарны. Грот, например, в курсе минералогии полтора месяца читал введение, состоявшее в повторении курса кристаллографии...
Вернадский рвался в Париж и возвратился в Мюнхен с чувством человека, попавшего из столицы в глухую провинцию.
Грот очень интересовался работой Мутмана и Вернад­ского над оптическими аномалиями с органическим веще­ством, но так как Мутман практически в ней не прини­мал участия, ему приходилось обращаться к Вернад­скому.
Когда работа была закончена, Вернадский сдал ее Гроту. Под заглавием он поставил оба имени, а во всту­пительной части еще раз заявил о том, что работа сдела­на совместно с Мутманом.
Грот не хотел расставаться с учеником.
— Что вам делать в Париже, работайте у меня. Я дам вам большую работу.
Владимир Иванович при всей своей мягкости все же не остался. Обо всем этом Владимир Иванович сообщил Докучаеву.
В ответ Докучаев предложил представить работу как магистерскую диссертацию. О необходимости поспешить с подачей диссертации он напоминал своему ученику уже не раз.
— Я сам чувствую, что надо бы скорей написать дис­сертацию, но не думаю, чтобы я скоро ее написал, — отвечал Владимир Иванович. — Работу, которую я сделал у Грота, в диссертацию обратить совсем нельзя, тем более что публиковать ее я должен с Мутманом, хотя это довольно комично, так как он ничего не делал. Думаю, что и в Париже нельзя будет написать, так как придет­ся учиться. Надо, вероятно, отложить до возвращения в Россию.
Первый год командировки закончился в феврале 1889 года переездом в Париж, где Вернадский не только учился. Напряженно работал он в лабораториях Ле Ша-телье и Фуке, где тесно было от учеников, прибывших со всех концов мира.
Луи Ле Шателье, инженер по профессии, химик по призванию и страстной преданности этой науке, исследовал строение силикатов и алюмосиликатов — минера­лов, наиболее распространенных в земной коре. В лабо­ратории у него применялись новейшие методы изучения минералов и, в частности, пирометры для измерения вы­соких температур. Один из таких приборов — фотометр — сконструировал сам Ле Шателье.
Лаборатория Ле Шателье находилась в известной французской горной школе на бульваре Сен-Мишель. Вернадский жил на Пасси, далеко от школы, и ему при­ходилось тратить не менее часа на дорогу. Кроме конки, транспорта не было. Обычно Вернадский садился на­верху с какой-нибудь книгой, и время не пропадало. Про­читал же он таким образом уйму книг.
Вдоль Сены он шел пешком. По набережной распо­лагалось множество ларьков со старыми и новыми кни­гами. Здесь Владимир Иванович нашел немало редчай­ших книжек. Продавали их очень дешево. У Ле Шателье эксперименты, проделываемые Вернадским, длились дол­го, постоянного внимания они не требовали, и Владимир Иванович снова читал. Так он перечитал всего Аристо­теля, Платона, Плотина.
У Ле Шателье работал Вернадский на темы димор­физма — так называется способность некоторых химиче­ских соединений появляться в нескольких разных кри­сталлических формах. Вопрос этот тогда интересовал мно­гих, так как сначала считалось, что каждому химическо­му соединению в твердом состоянии соответствует одна определенная внешняя форма, а затем выяснилось, что некоторые могут появляться в двух различных формах. Потом оказалось, что некоторые тела бывают в трех раз­личных кристаллических формах, и в четырех, и в пяти, и в шести, причем таких соединений не одно, не два, а десятки и сотни. Когда начал свои опыты Вернадский, полиморфных тел насчитывалось более трехсот.
Вернадский начал свои работы с твердым убеждением, что диморфизм есть общее свойство материи и в зависи­мости от температуры каждое химическое соединение может являться в нескольких кристаллических формах. Только несовершенство наших методов исследования ме­шает убедиться в этом.
Вернадский стал искать наиболее совершенное обору­дование для доказательства поло­жения, в котором он сам не сомневался. Он считал Ле Шателье одним из са­мых замеча­те­ль­ных людей, встреченных им в жизни, но лаборатория его все же была далека от совершенства.
У профессора Фуке в не менее знаменитой «Эколь де Франс» Вернадский работал в области синтеза мине­ралов. Лаборатория его помещалась в двух маленьких комнатах в подвале дома XVI века, с окнами во двор на уровне земли.
«Как всегда у французов, — вспоминал Владимир Иванович, — здесь все было по-домашнему».
После немецкой приверженности к пышной декора­тивной внешности пренебрежение ко всякому наружному блеску бросалось в глаза.
Лабораторная обстановка не радовала ни оборудова­нием, ни совершенством приборов. Все это заменяли фран­цузская вежливость, внимательность, атмосфера научных исканий и живость творческой мысли.
Работая у Фуке, пришел Владимир Иванович к заме­чательным своим идеям о строении силикатов и алюмо­силикатов.
«Основной идеей моей, — писал он учителю, — явля­ется положение, что силикаты, содержащие глинозем. окись железа, хрома и борный ангидрид, являются не солями каких бы то ни было кремниевых кислот, а соля­ми сложных кислот — кремнеалюминиевой, кремнеборной и т. п. Если даже мне не удастся иметь полных доказа­тельств, мне кажется, самая постановка вопроса в такой форме может способствовать разъяснению тех или иных вопросов, связанных с силикатами...»
В развитие основной идеи Вернадский задался целью синтезировать, то есть получить искусственным путем, силлиманит, и это ему удалось. Выяснилось, что силли­манит образуется в процессе обжига огнеупорных глин и белый цвет фарфора получается главным образом от­ражением света от иголок силлиманита.
— Имеющиеся у меня здесь образчики севрского фарфора дают это явление очень ясно, — сообщал Вла­димир Иванович Докучаеву и со свойственным ему юмо­ром добавлял: — Комично, стремился с большим трудом получить силлиманит, когда он оказался во всех прибо­рах, в которых производил опыты!
Теперь у Вернадского в руках была прекрасная тема для магистерской диссертации, и он решил заявить свою кандидатуру в Московском университете. Докучаев одоб­рил решение, а в ответ на сомнения Владимира Ивано­вича писал ему:
«По моему глубокому убеждению, вы совершенно под­готовлены читать минералогию, и я еще недавно именно с этой стороны рекомендовал вас Павлову. Во всяком случае, надо поспешить с диссертацией, которую необхо­димо подать в осенний семестр этого года: иначе можно потерять московское место...»
Но в эти первые годы свободной научной и общест­венной деятельности Владимир Иванович еще не умел справляться с невероятной разносторонностью своих ув­лечений.
В одном из писем к жене он перечисляет:
«За эти два дня успел осмотреть здесь: ботанический сад, зоологический музей, антикварный музей с очень ин­тересными остатками свайных построек и доисторической археологии вообще, педагогический музей, аквариум. Был два раза в минералогическом музее, сегодня три часа про­работал в нем, но не знаю, когда покопчу с ним, такая масса в нем чрезвычайно важного для меня материала...»
И так в каждом новом городе, а там есть еще и теат­ры, и картинные галереи, и концертные залы, и книжные магазины, где можно купить даже собрание сочинений Герцена. В условиях парижской жизни сердце не лежало к такого рода занятиям, каких требовала работа над дис­сертацией.
В это время в Париж приехала Наталья Егоровна с маленьким сыном и воспитатель­ницей. Вернадские по­селились в Медоне, одном из пригородов Парижа. Влади­мир Иванович возвращался в пять часов домой, обедал, отдыхал, читал записи Натальи Егоровны о сыне. Она отмечала в мальчике каждое новое проявление сознатель­ной жизни. Он начинал говорить и, называя себя, гово­рил Гуля вместо Егор. В то время имя Георгий в быту переделывалось на Егора, и в семье Вернадских следо­вали той же традиции. Так Гулей и звали сына у Вер­надских всю жизнь.
Пребывание Вернадского в Париже совпало со Все­мирной выставкой 1889 года, в память столетия Великой французской революции.
Международный комитет выставки пригласил к уча­стию русское Вольное экономи­ческое общество. Оно ре­шило послать обширную почвенную коллекцию. Впервые в истории русского почвоведения успехи и достижения его Докучаев должен был демонстрировать миру.
Василий Васильевич немедленно принялся за дело и в феврале отправил в Париж образцы почв по полосам и районам, почвенные карты, разрезы, диаграммы и все печатные работы по почвам России как самого Докучаева, так и его учеников. Одновременно Василий Василье­вич просил Вернадского разместить экспонаты ла вы­ставке и понаблюдать за ними.
Владимир Иванович немедленно телеграфировал: «Согласен», и, несмотря на предвыставочную спешку и суматоху, подготовил русский отдел.
Только в июле 1890 года Вернадский с запрятанным на дно чемодана собранием сочинений Герцена возвра­тился в Россию, оставив Наталью Егоровну с Гулей в Париже, и направился в Кременчуг, где уже его ожида­ли подробные инструкции Докучаева и билеты на право пользования земскими лошадьми.
В Кременчуге же он не только следует инструкциям, изучает почвы, собирает множество образцов их, но еще увлекается археологическими находками, составляет ар­хеоло­ги­ческую карту с пометками курганов, каменных баб, рассыпанных по степи, чтобы потом подарить ее Полтавскому краевому музею.
Осенью, возвратившись с Полтавщины, Владимир Иванович знакомится в Москве с минералогическим ка­бинетом университета и химической лабораторией при нем. Довольный и тем и другим, он пишет в Париж, что продолжит здесь свои парижские опыты.
Алексей Петрович Павлов встретил своего будущего товарища очень радушно и только торопил его с чтени­ем пробных лекций.
Пробную лекцию «О полиморфизме как общем свой­стве материи» Вернадский читал 9 ноября в переполнен­ной, самой большой аудитории в присутствии всего фа­культета. Лекция прошла удачно. Вернадского поздрав­ляли, восторженно жал ему руку Тимирязев, но сам Владимир Иванович чувствовал себя на кафедре плохо. Он признавался Наталье Егоровне, что думал только о том, когда, наконец, пройдут эти два часа чтения.
Докучаев писал ему:
«Спешу поздравить с полным успехом лекции, о чем уведомил меня Павлов. Очень желаю, чтобы вы поско­рее окончили вашу диссертацию и стали бы таким обра­зом твердой ногой в Московском университете».
В ноябре, после признания факультетом за Вернад­ским права на приват-доцентуру, он уже жил в Москве на Малой Никитской и разбирал в старинных коллекциях минералогического кабинета камни с этикетками на французском языке и образцы металлов со знаками ал­химиков на них.

II
ИСТОРИЯ ЗЕМНОЙ КОРЫ

Глава VIII
ВОЗНИКНОВЕНИЕ ГЕОХИМИИ
Влияние каждой науки опреде­ляется дейст­вительным ходом ее развития. Мы можем этого разви­тия не знать, как это имеет место для геохимии, но влияние ее суще­ствования чувствовать на каждом шагу.
Много лет спустя Вернадский писал:
«Я не могу не вспомнить той творческой работы, ко­торую в моей молодости я пережил в кругу молодежи, группировавшейся в минералогическом кабинете Петер­бургского университета, вокруг моего учителя В. В. Доку­чаева. В. В. Докучаеву пришлось читать минералогию и кристаллографию, хотя научный интерес его шел в дру­гом направлении. В это время он все силы своего большо­го ума и большой воли направил в сторону почвоведе­ния, где значение его личности и данного им направления живо до сих пор. Благодаря почвоведению интерес к ге­незису минералов был у Докучаева очень силен, и это отражалось на его лекциях и на тех беседах, которые ве­лись среди молодой и талантливой, окружавшей его мо­лодежи. Труды К. Бишофа оказали большое влияние в этой среде и тщательно здесь изучались. Пробу­див­шийся у меня здесь интерес к этим вопросам встретил у В. В. Докучаева активное сочув­ствие. По его настоянию появилась и моя статья о генезисе минералов в Энцикло­педическом словаре Брокгауза, отражавшая интересы то­го времени».
Статья не только появилась в словаре по настоянию Докучаева: она и написана была по его настоянию. Рас­правляя широкую красивую бороду, Василий Васильевич пресекал всякие попытки ученика уклониться от этой работы:
— Нет, Владимир Иванович, нет, дорогой, это необ­ходимо, это ваша заявка на новое понимание науки, а мо­жет быть, и на новую науку. Статья должна быть!
Статья появилась в восьмом томе Энциклопедии в 1892 году, но о том, что учение о генезисе минералов создается автором статьи, можно было лишь догадывать­ся по замечанию: «Связного учения о генезисе не име­ется».
Статья же представляла это связное, хотя и конспек­тивно изложенное, учение.
Вернадский принадлежит к тому типу ученых, науч­ное первенство которых приходится защищать от них са­мих. И в этой статье, как всегда в его работах, перечис­ляются имена предшественников, которым можно было бы приписать хоть какое-нибудь отношение к делу. Ве­роятно, старый, никогда не покидавший Вернадского ис­следовательский интерес к истории науки шел здесь вро­вень с врожденной честностью и благородством.
Конечно, известные представления о том, как образу­ются минералы, существовали с давних времен. Ко вре­мени Вернадского достаточно разрослись и практический опыт и запас наблюдений. У всех на глазах в соляных озерах происходит образование таких минералов, как каменная соль, бура, гипс и ряд других. Генезис таких соединений, как железный блеск, поле­вые шпаты, выяс­няется при извержении вулканов. Хорошо известно об­разование мине­ралов в результате деятельности некото­рых организмов. Кораллы отлагают целые острова каль­цита, осо­бый грибок образует в почвах селитру, кости погребенных животных превращаются в фосфорит.
Опыт рудокопов положил начало учению о парагене­зисе, то есть о нахождении различных минералов вме­сте, в одном куске или месторождении. Проводимый в лаборатории синтез того или другого минерала может также дать указания на условия его образования в при­роде.
Однако прямое наблюдение охватывает далеко не псе минералы, и вопрос о генезисе многих из них прихо­дится решать путем логического вывода о том или другом возможном происхождении данного материала. Та­ких выводов и догадок ученые сделали немало, так что к концу прошлого века накопился большой материал по генезису минералов.
Оставалось явиться уму, который привел бы разроз­ненный материал в систему, заполнил бы пустые места и создал бы из описательной минералогии химию земной коры.
Таким умом и был Владимир Иванович Вернадский.
Еще только готовясь к чтению лекций, он уже знал литературу своего предмета, как никто. Но не было и вопроса в этих областях, по которому он не имел бы свое­го собственного, независимого мнения.
Докучаев запрашивает его из Петербурга, работая над статьей о соотношениях между так называемой мерт­вой и живой природой, с одной стороны, и человеком — с другой:
«Так как вы — великий знаток литературы по мине­ралогии и особенно кристаллофизике и химии, то не могу ли я обратиться к вам со следующими вопросами: нет ли у иностранцев изложенной популярным язы­ком статьи, которая специально трактовала бы, ес­ли можно так выразиться, об индивидуальности и жизни кристаллических неделимых, поскольку то и другое мыслимо в минеральном царстве? А если нет, то не на­пишете ли вы сами — вы лучше, чем кто-либо другой, сделаете это — коротенькой заметки по этому вопросу?»
Со следующей почтой Вернадский отвечает учителю. Он не только называет статью оксфордского профессора, но высказывается и сам по затронутому вопросу:
«Чем больше вдумываюсь я в явления кристаллиза­ции, тем более вижу в кристаллах отсутствие связи с жи­выми существами. Отличие здесь коренное. Все попытки видеть намеки на переходы, не говоря о предполагаемых переходах, кажутся мне не отвечающими фактам, «инди­видуальность» кристалла очень резкая — того же типа, как индивидуальность химического соединения или хими­ческого элемента. Кристалл для меня есть чистое, одно­родное состояние твердой материи. Какие бы силы ни проявлялись в живых организмах, мы видим там всегда разнородную среду, и во всяком организме проявляются силы при отсутствии однородности состава и строения...»
Короткое изложение собственного взгляда Вернадско­го заинтересовало учителя больше, чем иностранные статьи, и в первый же приезд в Москву Докучаев прого­ворил с учеником на эту тему целый вечер.
Минералогу яснее, чем кому другому, резкое отличие между живым и косным безжизненным телом. Только от привычного зрения и стереотипного мышления усколь­зают столь разные свойства живого и мертвого: неизмен­ность минерала в течение всего геологи­ческого времени и беспрерывное эволюционное развитие организмов, за­вершающееся появле­нием человека; недвижность мине­рала и постоянное распространение жизни по земной повер­хности путем размножения.
В те годы нужны были смелость и принципиальность, чтобы, рискуя быть причис­ленным к виталистам, нахо­дить коренное отличие живой природы от неживой.
— Речь идет не о душе, не о какой-то там жизненной силе, а просто о материально-энергетическом отличии живого организма от косных тел природы, — говорил Владимир Иванович. — Я не сомневаюсь, что с разви­тием науки непременно вскроются какие-то тонкие и яс­ные свойства живого, в корне отличные от свойств мине­ралов и кристаллов! *
* Некоторые коренные отличия живых и косных тел природы исследовал впоследствии сам Вернадский.

Вернадский обладал необыкновенной способностью видеть связи или отсутствие их между самыми далекими явлениями. Его логические решения о генезисе того или иного минерала казались со стороны откровениями поэта или интуицией гения.
— Я очень просил бы вас, Владимир Иванович, напи­сать мне на листе почтовой бумаги только суть вашего взгляда па солонцы, но к пятнадцатому марта... — про­сит Докучаев, зная, что у Владимира Ивановича сложи­лись какие-то оригинальные взгляды на солонцы во вре­мя обследования кременчугских почв.
И он не ошибается.
В то время все вообще солонцеватые и засоленные почвы назывались солонцами. Ясного деления на солон­цы, солончаки и солонцеватые почвы не было, генетиче­ской связи между ними не видели, и с химической сто­роны изучено было все это плохо.
Отвечая на вопрос, Вернадский проводит ясное деле­ние между солонцами, смочен­ными, как губки, солями, и почвами, измененными солевыми растворами. Он выска­зывает пред­по­ложение, что «переход из солонцов, не содержащих соли, в солонцы, содержащие соли, будет след­ствием химического процесса: оба рода солонцов будут прочно связаны друг с другом. Конечным продуктом, ко­нечной стадией развития каждого солонца, содержащего соли, будет солонец, не содержащий солей».
Мысли Вернадского о такой связи солонцов с солон­чаками не были оценены, как это часто бывает с идеями, опережающими свое время, несмотря на доклад Докучае­ва и последующую публикацию его в «Трудах Вольного экономического общества». И только через двадцать лет К. К. Гедройц экспериментально доказал их справедли­вость.
Не менее интересно предвидение Вернадского о связи между солонцами и месторождениями селитры, высказан­ное в том же ответе Докучаеву. К этой идее, тогда также неоцененной, вернулись через сорок лет, когда она и бы­ла положена в основу нынешних представлений о генези­се селитряных месторождений среднеазиатских равнин.
Но самым замечательным откровением первых лет научной работы Вернадского является, конечно, откры­тие каолинового ядра, которое он считал входящим в со­став целого ряда горных пород — каолина, полевых шпатов и т. д.
В органической химии основным принципом является существование радикалов — замкнутых групп атомов, ко­торые, сохраняя индивидуальность внутри органической молекулы, способны переходить без изменений в другие молекулы, объединяя при этом ряд соединений в круп­ные семейства с характерными общими чертами.
В химии земной коры, состоящей в основном из сили­катов, разыскать характерные радикалы было крайне трудно ввиду невозможности использовать обычный прием органической химии — перевод молекулы в раствор с сохранением индивидуальных радикалов. Поэтому о хи­мических реакциях, имевших место при образовании ми­нералов, минералог судил лишь по готовым продуктам реакций. Все же Вернадскому удалось найти основной радикал, входящий в большую часть алюмосиликатов, — каолиновое ядро. С помощью его Вернадский соединил почти все алюмосиликаты в единую систему.
Несмотря на трудности поисков основных радикалов в других силикатах, Вернадский не сомневался, что эта задача будет решена позднее с помощью микрокристал­лографии и кристаллохимии, основы которой были созда­ны тогда Е. С, Федоровым.
Эту теорию строения алюмосиликатов Ле Шателье назвал гениальной.
К созданию этой теории вел круг мыслей, изложен­ных в магистерской диссертации «О группе силлиманита и роли глинозема в силикатах». Осенью 1891 года Вер­надский защитил, наконец, ее в Петербургском универ­ситете и получил степень магистра. После этого он был утвержден приват-доцентом Московского университета и всецело отдался созданию своей генетической минера­логии.
Как раз в это время вышло в свет «Краткое руковод­ство по кристаллографии» Евграфа Степановича Федоро­ва, создавшего новую эпоху в науке. Он установил гео­метрические законы, характеризующие кристаллические структуры, и указал двести тридцать различных способов расположения элементарных частиц в кристаллах.
Значение этих открытий Федорова для широких на­учных кругов выяснилось много позднее, когда был со­здан рентгеноструктурный метод исследования.
Уже при появлении первых федоровских «Этюдов по аналитической кристаллографии» Вернадский понял, что кристаллография относится гораздо более к математике и физике, нежели к минералогии, естественно связанной с геологией и химией.
Приступая к чтению лекций, Владимир Иванович ре­шил разделить общий курс минералогии и кристаллогра­фии на два отдельных курса.
Несколько дней с федоровским руководством в руках бродил он под стенами Кремля, где древний ров обратил­ся в пустынный глухой сад. Кое-что отмечая в книге, кое-что записывая на ее обложках, он обдумал и постро­ил свой курс кристаллографии. Однако новые лекции смутили студентов. Всякое новшество в преподавании грозило лишними часами труда.
Вскоре Вернадского вызвал к себе Павлов.
Веселый, любознательный человек, он не умел началь­ствовать и мягко посоветовал новому профессору не ув­лекаться новаторством.
— Новшество ради новшества — зачем же это?
Вернадский потерял немало времени, чтобы доказать, какой крупный шаг в науке делает Федоров и как значи­тельны его труды, хотя они и не удостоены премий Ака­демии наук.
— Ну, если вы так уверены, бог с вами, делайте, как считаете нужным! — благословил Павлов.
Но чтение новых курсов Вернадскому пришлось пре­рвать.
То был несчастный в судьбах страны год. Засуха ох­ватила почти всю черноземную область, и страшный голод начался в самых хлебных губерниях. Газетные коррес­понденции с мест, рассказы свидетелей, темные слухи и, наконец, воззвание Толстого, требовавшего помощи голо­дающим, подняли на ноги русскую общественность.
Владимир Иванович отправился устраивать столовые в Тамбовской губернии, забросив неотложные отчеты по обследованию полтавских земель.
«Трудно представить себе по описаниям то тяжелое впечатление, какое производит теперь деревня, — писал он. — Смертных случаев нет теперь — смертные случаи от голода были в конце ноября, но разорение полное: скота не осталось иногда и четверти того, который был в сентябре, в лучших случаях осталась третья часть; часть амбаров, дворов сожжена на топливо; сжигают и дома или продают их («проедают»)... Земля также запро­дана: по-видимому, мы будем иметь дело фактически с безземельным пролетариатом. Земского пособия совсем недостаточно... Никакой другой помощи не чувствуется».
Организация помощи не ограничивалась устройством столовых. Спасенные от голодной смерти люди нужда­лись в помощи скотом, лесом, семенами. Вернадский бес­прерывно отрывался от научных занятий, но не сожалел об этом. Выбранный в гласные Моршанского уездного земства, а затем и Тамбовского губернского, Вернадский писал домой:
«Очень много учишься, присутствуя на земском соб­рании, и я даже не представлял себе, какая это полезная и важная школа для каждого!»
Едва разоренное крестьянство начало оправляться, как возле Вернадовки, в деревне Липовке, появилась хо­лера, и Владимир Иванович только в ноябре 1882 года возвратился в университет.
С нового учебного года Вернадский читает раздельно курс кристаллографии и курс минералогии, пишет свой «Курс кристаллографии» и выпускает его в свет в 1884 году.
В минералогии он переносит центр тяжести из кри­сталлографии в химию и впервые в университетской прак­тике во время весенних и осенних семестров проводит экскурсии студентов для минералогических наблюдений на местонахождениях и выходах пород.
Все это было тесно связано с общей постановкой за­думанного Вернадским преподавания минералогии.
На первое место Вернадский выдвинул историю мине­ралов, их генезис, изучение их совместного происхожде­ния и их изменений, что обычно отходило на второй план в общепринятых курсах минералогии. При таком изложении выступили вперед совершенно новые пробле­мы, едва затрагиваемые или вовсе не затрагиваемые уни­верситетскими курсами неорганической химии. Прежде всего явления жизни и осадочные породы вышли вперед в связи с общими вопросами о свойствах и о характере химических элементов и их соединений.
Быстро и энергично превращая минералогию в химию земной коры, в геохимию, Вернадский все более и более понимал огромное значение в химии земной коры таких элементов, как кислород, азот, водород, гелий.
Кислород определяет всю химическую историю поверх­ностных слоев земной коры, поддерживает жизнь и вы­зывает многочисленные реакции окисления. Но, как выяснилось, свободный кислород образуется исключи­тельно жизненными процессами. Он выделяется в окру­жающую среду зелеными хлорофилловыми организмами, которые под влиянием света разлагают углекислоту и во­ду и выделяют свободный кислород.
Таким образом, выделение свободного кислорода есть исключительно поверхностный процесс в земной коре. В отсутствии какого бы то ни было другого источника образования свободного кислорода, кроме биохимического, Вернадский увидел основную черту его истории. Тысячи химических реакций поглощают кислород, а жизнь произ­водит его в таком количестве, которое покрывает все по­тери, связанные с процессами окисления.
Количество кислорода, ежегодно образуемого живым веществом, Вернадский не мог установить, но видел, что оно очень велико. Отсюда стало ясно исследователю все значение живого вещества как химического фактора.
Так постепенно и естественно Вернадский переходил от изучения минералов и кристаллов к изучению земной коры, от изучения молекул к изучению атомов, от изуче­ния мертвой природы к изучению живого вещества.
Так постепенно, отделяясь от минералогии и не при­соединяясь целиком ни к химии, ни к биологии, возникла геохимия, задачу которой Вернадский видел в изучении истории химических элементов в земной коре.
Сам он не думал, что создает какую-то новую науку.
В папках на книжных полках и в ящиках своих столов он просто собирал материалы по истории минералов в земной коре, которую и мечтал написать. Правда, к ми­нералам принято было относить лишь твердые, главным образом кристаллические тела на Земле, а он включал в свою будущую книгу и историю природных вод, и исто­рию других жидких и газообразных природных веществ. Но такое расширение пределов минералогии Владимир Иванович считал вполне допустимым и целесообразным.

Глава IX
НАЧАЛО ШКОЛЫ
Научная мысль создается челове­ческой живой личностью, есть ее проявление.
Минералогическая лаборатория Вернадского занимала две маленькие полутемные комнаты в старом здании университета. На площади в двадцать квадратных метров размещалось то три, то пять, то десять столов учеников. В подвальном помещении устроена была тяга для хими­ческих работ. Тут же в окне находились точные химиче­ские весы. Огромная белая печь служила и для отопле­ния и для сушки, а иногда и для хранения реактивов.
Но после парижских не менее скромных лабораторий то, что получил Владимир Иванович в свое распоряже­ние, оказалось достаточным для занятий.
Число работающих в лаборатории менялось время от времени. Сначала входили в минералогический кружок Вернадского кончившие Московский университет. Один из первых выпускников Вернадского, молчаливый, рабо­тящий украинец Анатолий Орестович Шкляревский, стал его ассистентом.
Позднее стали приходить окончившие другие универ­ситеты. Из Новороссийского университета приехал Яков Владимирович Самойлов, только что окончивший физико-математический факультет. Этот маленький, хрупкий человек поразил Владимира Ивановича огромной начи­танностью, энергией и решимостью.
— Кости истрачу, а своего добьюсь! — заявил Са­мойлов.
Попытки Вернадского устроить молодого ученого в каком бы то ни было качестве при своей кафедре не имели успеха. Некоторое время Самойлов занимался какими-то анализами по заказам частных лиц. Таким образом можно было существовать, но единственной привязанно­стью к жизни была у него наука, а в науку доступ ему был закрыт.
Еврей по происхождению, ученый по призванию, пол­нейший атеист по убеждениям, Самойлов вынужден был подвергнуться театральному обряду присоединения к православию, чтобы иметь право на получение ученых степеней и государственных должностей.
— Я боюсь только одного, Владимир Иванович, поте­рять ваше уважение, а остальное для меня безразлич­но! — сказал он.
Владимир Иванович принял все возможные меры к тому, чтобы избавить своего ученика от излишних фор­мальностей, и согласился стать крестным отцом. По крест­ному своему отцу Самойлов и стал Владимировичем при получении нового, христианского имени.
После этого он немедленно был утвержден ассистен­том Вернадского и, побросав свои частные анализы, по­грузился в минералогию.
Второй привязанностью к жизни теперь стал его учитель.
И в самом начале ученой своей деятельности и до кон­ца ее Вернадский видел в своих учениках и помощниках товарищей по работе. Он старался помочь им не в одной науке, но и в жизни.
Принимая в свой минералогический кружок совершен­но неведомых людей, Владимир Иванович постепенно и незаметно для себя выработал свою программу разгово­ра с новичком, чтобы распознать в нем будущего сот­рудника.
— А что вы читали в детстве? — спрашивал он, са­дясь рядом со своим собеседником. — А что вас привело ко мне?
И молодые люди, приходившие к нему, теряли застен­чивость, рассказывали все, как на исповеди, и предста­вали учителю простыми, живыми людьми.
Один из таких учеников Владимира Ивановича, не­множко странный, но чрезвычайно способный и влюблен­ный в камни, Петр Карлович Алексат, стал его лабо­рантом.
Однажды, войдя в минералогический кабинет, Влади­мир Иванович застал возле витрины высокого молодого человека в простой тужурке, высоких сапогах, похожего на геолога, только что прибывшего с горных выработок. Он стоял, задумавшись так, что не слышал, как Вернад­ский подошел к нему.
— О чем вы задумались? — окликнул его Владимир Иванович.
Тот поднял голову и, увидев учителя, сказал:
— О вас, профессор.
Это был Константин Автономович Ненадкевич, сту­дент-химик третьего курса.
— А я Вернадский, Владимир Иванович, так меня и зовите! — ответил, в свою очередь, Вернадский на представление студента. — Что же вас интересует у нас?
— Я специализируюсь по аналитической химии и хо­тел бы работать у вас в лаборатории по анализу минералов.
—Аналитик нам нужен, очень нужен, но расскажи­те сначала о себе, а там и решим вопрос...
Минералогический кружок при таком подборе членов превращался в школу, а ученики становились действи­тельно товарищами по работе и друзьями на всю жизнь.
В разговорах Владимира Ивановича с учениками не было ни учителя, ни учеников. Самое слово «учитель» здесь никогда не употреблялось. Не любил Владимир Иванович и общепринятого тогда обращения: «Господин профессор!»
Знакомясь и называя себя, он непременно добавлял:
— Так меня и зовите!
Когда в первую же встречу Ненадкевич, прощаясь, сказал растроганно: «Спасибо, учитель!», Владимир Ива­нович вновь усадил его рядом с собой и произнес слова, которые Константин Автономович запомнил на всю жизнь.
— Не ищите в научной работе себе учителей, — ска­зал он. — Учителями у вас должны быть только законы природы. Они непреложны и неизменны. Кто их не знает, тот ошибается, и потому старайтесь их открывать в научной работе и только ими руководствоваться. Только опыт, то есть то, что никогда не зависит от наших толко­ваний, часто ошибочных, может быть критерием истины... А когда мы знаем все условия, нужные для достижения желаемой цели, тогда мы находимся на верном пути... Итак, вы приходите не к учителю, а к более опытному товарищу по научной работе!
В 1903 году в лаборатории появился Александр Ев­геньевич Ферсман, переведенный в Московский универси­тет из Новороссийского, студент необыкновенно живой, деятельный, влюбленный в минералогию. Молодой, но уже толстеющий и лысеющий человек немедленно получа­ет от товарищей прозвище «Пипс». Но на руководителя лаборатории он произвел совсем иное впечатление.
Владимира Ивановича потрясла приверженность Фер­смана к минералогическим изысканиям и собиранию кам­ней. Когда он задал новичку обычный свой вопрос: «А почему вы стремитесь в наш кружок?», Ферсман, за­быв свой страх перед строгим, как ему казалось, профес­сором, начал быстро и пылко рассказывать:
— Я сделался минералогом, когда мне было шесть лет. Мы жили летом в Крыму, и я ползал по скалам около Симферопольского шоссе, недалеко от нашего дома. Там попадался жилками горный хрусталь, я выковыривал его перочинным ножом из породы. Я и сейчас помню, как мы, дети, восторгались этими, точно отшлифованны­ми ювелиром, камнями, заворачивали их в вату и поче­му-то называли тальянчиками...
Рассказчик приостановился, смущенный наивностью своего рассказа, но Владимир Иванович слушал с огром­ным вниманием.
— Рассказывайте, рассказывайте все! — потребовал он. — Это все очень важно.
— Потом случайно, шныряя и там и тут, на чердаке старого помещичьего дома нашли мы минералогическую коллекцию в пыли и паутине. Снесли ее вниз, вымыли, вычистили, соединили с нашими хрусталиками... В этой коллекции оказалось несколько простых, обыкновенных камней, каких мы не собирали. Но на этих простых кам­нях были наклеены номерочки и названия их. Это нас поразило. Оказывается, и такие камни имеют свои назва­ния и годятся в коллекцию! Это было открытием! Тогда мы стали собирать и их, а потом обзавелись и книжками о камнях. Товарищи мало-помалу отстали от меня, и я стал уже один заниматься камнями. Я собирал их везде, где случалось бывать, выпрашивал у знакомых, вымени­вал у ребят... А потом мне пришлось с отцом часто бы­вать за границей, где уже можно было покупать самые различные камни и с этикетками на них, где было и наз­вание камня и место, откуда он взят. Тогда уже все день­ги, которые мне дарили или давали на завтрак, на книги, на тетради, — все уходило на мои камни и коллекции... Конечно, я уже стал разбираться в них, научился опре­делять их названия...
Ферсман рассказывал торопливо, взволнованно, путаясь в словах и уже не останавливаясь. Такой увлеченно­сти, такой ранней целеустремленности Владимир Ивано­вич еще не встречал в своих учениках и считал, что она предвещает талант необычайный, хотя, вероятно, более практический, чем исследовательский.
В лице своего нового ученика Владимир Иванович впервые непосредственно столкнулся с умом и мышлени­ем, прямо противоположным его собственному. Мышле­ние Александра Евгеньевича отличалось конкретностью, он любил в камне цвет и форму, предпочитал сидеть за черной занавеской, исследуя породу под микроскопом.
Он просиживал в лаборатории по десять-двенадцать часов за тем или иным экспериментом, оставался на ночь, если анализ продолжался десятки часов.
Творческие идеи учителя он называл гениальными, по труднопонимаемыми, отношения же его с учениками вызывали в нем благоговение.
Как-то один из товарищей по факультету зашел в ла­бораторию что-то сказать Ненад­кевичу. Ожидая, когда тот освободится, он долго наблюдал за совместной рабо­той Вернад­ского и Ненадкевича, а затем, когда Вернад­ский ушел, сказал:
— Не разберешь тут у вас, кто студент, кто профес­сор!
Но товарищи по работе становились учеными, и с каждым годом все более и более чувствовал свою ответ­ственность перед учениками их руководитель.
Товарищеские отношения создавались в особенности условиями жизни и занятий во время дальних экскур­сий на Урал, в Среднюю Азию, Казахстан, Крым. Вер­надский нередко и сам учился здесь, упражняясь в опре­делениях находок, проверяя данные литературы непосред­ственными наблюдениями.
Перед ним стояла теперь задача создания нового кур­са минералогии, задуманный план которого все более и более расширялся. А между тем над ним, по собствен­ному его признанию, «висела, как обуза, докторская диссертация, с которой страшно хотелось развязаться, потому что мысль о ней не давала работать над тем, что надо».
Чтобы поскорее освободить свой ум для свободных за­нятий тем, что казалось нужнее, Владимиру Ивановичу пришлось отложить любимую тему о полиморфизме, ко­торой он так дорожил. Пробную лекцию «О полиморфиз­ме как общем свойстве материи» он собирался разработать в диссертацию, но опыты по ней требовали времени и изобретения новых методов, и Вернадский представил докторскую диссертацию на более узкую тему «Явления скольжения кристаллического вещества», и он превосход­но защитил ее в 1897 году, но всю жизнь потом сожалел о брошенной теме.
Немедленно после защиты диссертации и получения докторской степени Вернадский был утвержден в звании ординарного профессора.
Теперь можно было приняться за работу над тем, что представлялось в уме как «История минералов земной коры».
Это было грандиозное предприятие, подводящее итоги представлениям молодого ученого об образовании мине­ралов в процессах земной коры. Оно сопровождалось все новыми и новыми экскурсиями в страны Европы и Аме­рики, во все уголки России, обследованиями музеев, встре­чами с крупными минералогами мира и бесконечным чте­нием специальной литературы.
Европейская известность Вернадского быстро росла. Его статьи привлекали внимание новизною взглядов и убедительностью доводов.
В 1894 году, проездом через Мюнхен, Вернадский встречается со своим учителем и узнает, что Грот печа­тает новый курс кристаллографии, вводя в него все то, что уже введено Вернадским в свой курс, год назад вы­шедший из печати.
Грот не мог скрыть своего изумления, беседуя со сво­им учеником.
— Как? Все это есть уже в вашем курсе? — воскли­цал он.
— Я очень сожалею, что мой курс вышел раньше... — совершенно искренне сказал Владимир Иванович, замечая огорчение ученого.
Владимир Иванович в самом деле был смущен. Науч­ному первенству он не придавал большого значения и даже предпочитал проводить свои идеи через других, считая, что передает их в более способные и талантли­вые руки.
«История минералов земной коры» не была законче­на и при жизни автора не печаталась в полном виде. Главные части ее издавались в виде учебных курсов ми­нералогии начиная с 1898 года. Из этих учебных курсов выросла затем «Описательная минералогия», выходившая в свет отдельными выпусками начиная с 1908 года, но и этот грандиозный труд остался незавершенным. Гений Вернадского создан был не для того. За всем огромным материалом, скопленным его умом, все яснее и яснее воз­никала общая схема химической жизни Земли, произво­димой энергией Солнца. Он чувствовал в себе силу мыс­ли, способную охватить Землю как частицу космоса, спо­собную постигнуть законы мироздания.
Об этом он писал в августе 1894 года с Лаахерского озера, окруженного высокими горами вулканического происхождения и считающегося древним кратером. Его светло-синеватая вода, очень холодная и противного вку­са, притягиваемый магнитом песок, выбрасываемый вол­нениями с пятидесятиметровых глубин, — все было здесь загадочно и необъяснимостью возбуждало деятельность сознания до вершин вдохновения.
Внешние условия жизни Вернадских в эти годы бы­ли как нельзя более благоприятны. Муж и жена жили, по выражению Владимира Ивановича, «душа в душу, мысль в мысль». Наталья Егоровна помогала мужу в пе­реводах его статей, так как сама знала в совершенстве все основные языки. Сопровождая мужа в его путешест­виях, она фотографировала редкие выходы пород, отдель­ные образцы минералов и самородков, все, что находи­лось в музеях Европы. В «Описательной минералогии» и в учебных курсах Вернадского под множеством докумен­тальных фотографий стоит имя Натальи Егоровны.
Маленький Гуля рос славным ребенком, не причиняя огорчений. В 1898 году он пошел впервые в гимназию, нахлобучив большую синюю фуражку с белым кантом и серебряным гербом на околыше. В тот же год родилась девочка, названная Ниной. И снова по вечерам слушал Владимир Иванович рассказы жены о том, как в малень­кой головке с голубыми глазками начинали проявляться сознание и ум.
Квартира Вернадских то в Трубниковском переулке, то на Смоленском бульваре, то в Георгиевском, то Бо­рисоглебском переулках становилась центром независи­мо мыслящей интеллигенции. Вечерами бывал здесь Сер­гей Андреевич Муромцев, профессор и общест­вен­ник, пу­гавший большими черными бровями маленькую Ниночку. Нередко появлялся Сергей Николаевич Трубецкой — удивительное соединение глубокого мистицизма и строго научного мышления, покоривший русскую общественность нравственной красотою своей жизни. Бывали товарищи по университету — Сергей Алексеевич Чаплыгин, приходивший в огромных кожаных калошах, каких уже давно никто не носил, и сурово молчавший весь вечер. Бывал Василий Осипович Ключевский, умевший и любивший поговорить так, что и экономист Чупров и зоолог Менз­бир, случавшиеся здесь, заслушивались, как студенты на его лекциях по русской истории.
Встречи со всем этим цветом интеллигентской Москвы входили в порядок жизни Владимира Ивановича и не на­рушали размеренного ее течения. Как бы ни был заманчив спор гостей, Владимир Иванович, поиграв предупредитель­но цепочкой на жилете, вынимал часы и вставал, объяв­ляя с мягкой улыбкой:
— Извините, господа, но я иду спать: десять часов, мне пора!
И он уходил и вставал в шесть часов, не изменяя ни в чем установившегося порядка жизни.
Единственная беда преследовала в то время Владими­ра Ивановича. Каждый вечер, зажигая керосиновую лампу в своем кабинете, он наказывал себе не забыть вовремя привернуть фитиль и каждый раз вспоминал об этом, когда маленькие паутинки копоти уже падали на книгу или рукопись, лежавшие перед ним.

Глава X
БЕССМЫСЛЕННЫЕ МЕЧТАНИЯ
Весь XIX век есть век внутрен­ней борьбы правительства с обще­ством, борьбы, ни­когда не затихав­шей. В этой борьбе главную силу составляла та самая русская интелли­генция, с которой все время бы­ли тесно связаны научные работ­ники.
Легкомысленная жена Ивана Николаевича Дурново, нового министра внутренних дел, на благотворительном базаре в Эрмитаже остановила Егора Павловича и, при­крываясь веером, сказала:
— Имейте в виду, над Вернадским установлен поли­цейский надзор...
Егор Павлович молча поклонился и вскоре покинул базар, но прошло еще несколько лет до того, как в этом убедился и сам Вернадский.
Владимир Иванович Вернадский не был профессио­нальным политиком, а тем более революционером. Встре­чавшихся возле его дома пожилых людей в котелках он принимал за соседей и в последнее время стал даже рас­кланиваться с ними. Несколько удивился он, заметив одно из знакомых лиц на вокзале перед отъездом за гра­ницу летом 1903 года. Но об этом случае он вспомнил уже в Констанце, прогуливаясь по берегу Констанцского озера с одним из московских знакомых. Спутник его по­стоянно оглядывался на прохожих, казавшихся ему подоз­рительными, и Вернадский рассказал ему о сообщении жены Дурново и замеченном на вокзале человеке. Опыт­ный политикан Иван Ильич Петрункевич разъяснил ему, кого он принимал за соседей по Борисоглебскому пере­улку.
— Да, это слежка за вами, вернее, за всеми нами, — подтвердил он. — Наши собрания у вас совсем не такое невинное препровождение времени в глазах жандармско­го управления и дворцовой камарильи, которая держит в руках Николая...
Владимир Иванович вспомнил, что Петрункевич нахо­дился в числе депутатов, являвшихся к царю по случаю коронования в 1895 году с адресом и поздравлениями.
— Какое он на вас произвел впечатление?
— Странное какое-то, — неторопливо, как будто со­бирая в памяти подробности, отвечал Петрункевич. — Вы­шел этакий молодой человек в военном мундире, за об­шлагом у него, как офицеры держат рапорт, бумажка. Вынимает бумажку, на ходу начинает читать как-то исте­рически громко, должно быть, от застенчивости... И объ­являет, что наши скромные пожелания о привлечении земских избранных людей к участию в законодательст­ве — бессмысленные мечтания. Явно вся речь сочинена Победоносцевым, который тут же стоит сзади со своей елейной мордой... Рассказывали, что царица, присутство­вавшая здесь, еще не знавшая русского языка, спросила какую-то свою фрейлину: «Что он им объясняет?», и та ответила по-французски: «Он им объясняет, что они идиоты!» Мы, конечно, стояли идиотами — взрослые лю­ди, на них кричит мальчишка...
Разговор на берегу красивого озера, окаймленного са­дами, лесом и пастбищами, происходил уже в конце учре­дительного съезда тайного политического союза «Освобож­дение», ради которого сошлись в Констанце двадцать русских интеллигентов. Задача союза сводилась к организации общественного мнения в России на борьбу с само­державием. Предполагалось, что в союз войдут независи­мо от партийной принадлежности все левые элементы русского общества. Решено было основывать в различных городах отделения союза «Освобождение», чтобы по­том слить их в одно большое сообщество, созвав через год тайный съезд делегатов от местных отделений в Пе­тербурге.
Из двадцати учредителей союза большую часть состав­ляли хорошие знакомые и друзья Вернадского: Петрун­кович, братья Шаховские, Гревс, Ольденбург. Но среди политических разговоров Владимир Иванович оставался со своими мыслями:
— Передо мной раскрывается огромная малоразра­ботанная область науки, — жаловался он друзьям, — все время я глубоко чувствую недостаток своих сил и знаний, но, — улыбаясь, неизменно добавлял он: — я убеж­ден, что справлюсь!
Нельзя было не верить человеку, только что выучив­шему голландский язык для того только, чтобы прочитать в Гааге несколько книг по истории науки.
В Москве собрания союза происходили у Вернадского. Ему хотелось погрузиться в исследовательскую работу, а живая жизнь с массой житейских забот и социальная от­зывчивость с ее волнениями не давали возможности хотя бы только сосредоточиться на отдельных мыслях. И Вла­димир Иванович спрашивал у Самойлова, занятого де­лом в лаборатории:
— Яков Владимирович, как же справлялись ученые, которые вели общественную жизнь?
С переездом на казенную квартиру во втором этаже дома во дворе университета, казалось, высвободится из порядка дня время, которое тратилось на ходьбу.
Но дело было не во времени.
Владимир Иванович безмерно любил свой народ и Россию, но не считал долгом истинного патриота нахо­дить все в них прекрасным.
И потому, отрываясь от науки, он ехал в Петербург как представитель Тамбовского земства на съезд земских и городских деятелей и требовал гражданских свобод и автономии высшей школы.
По обычаю братства, он останавливался у Ольденбур­га, теперь академика, в его большой академической квар­тире. Но вместо воспоминаний о днях юности или взаим­ных отчетов о сделанном в науке Ольденбург потребовал участия друга в составлении «Записки о нуждах русской школы».
«Записка» не выставляла конкретных требований, но резко характеризовала положение школ в России и осо­бенно высшей школы.
«Народное просвещение России находится в самом жалком положении», — говорилось в ней, а что касается высшего образования, то «оно в состоянии разложения вследствие отсутствия свободы преподавания и академи­ческой автономии, смешения науки с политикой и сту­денческих волнений. Преподаватели даже высшей шко­лы сведены к положению подначальных чиновников. Между тем наука развивается только там, где она сво­бодна и может беспрепятственно освещать самые темные уголки человеческой жизни...»
Ольденбург сказал, что ручается за подписи Пав­лова, Тимирязева, Бекетова, Веселовского и других уче­ных и не представляет себе «Записки» без подписи Вер­надского.
— Идеалы демократии идут в унисон со стихийными биологическими процессами, законами природы, нау­кой! — вдруг заметил Вернадский.
— Как это так? При чем тут биологические процес­сы?
— Когда-нибудь напишу об этом. Очень хочется ска­зать, как я все это понимаю. Ну, скажем, биологическое единство и равенство всех людей — разве не закон при­роды? А раз это закон природы, значит, осуществление этого идеала неизбежно и идти безнаказанно против вы­водов науки нельзя.
Разговор на темы, которых Вернадский касался толь­ко с друзьями, оживил его ум и сердце. Но воспомина­ние о казненном не оставляло его весь вечер. Оно таилось в глубине ума или сердца безмолвно и бездейственно, но исчезнуть не могло.
Да оно стояло за спиной и у Ольденбурга, когда через час он провожал друга с Васильевского острова на Нико­лаевский вокзал. Было темно, но глухой остов Петропав­ловской крепости выступал из мрака, и тонкий шпиль ее колебался черной тенью па светлой невской воде.
Извозчик чмокал губами, подбадривая лошадь, и тол­ковал своим седокам, что народ измучился неправдой и бедностью и ничего не остается, кроме как дойти до са­мого царя и все ему сказать.
Формула царского отношения к нуждам подданных тут вспомнилась сама собой, и Вернадский сказал с без­надежностью:
— Бессмысленные мечтания!
Разговор этот вспомнился ему в Москве, когда туда пришли первые известия о событиях в Петербурге 9 ян­варя 1905 года. Народ, направлявшийся со своими деле­гатами к Зимнему дворцу, подымая вверх хоругви, иконы и портреты царя, был встречен ружейным огнем войск, преградивших путь.
На решетке Александровского сада был застрелен уче­ник Вернадского А. Б. Лури. Владимир Иванович напеча­тал в «Русских ведомостях» гневную статью, посвящен­ную памяти невинной жертвы.
Так живая действительность беспрестанно отрывала его от пауки сегодняшнего дня во имя науки будущего, свободной и честной науки. В марте он участвует на съез­де профессоров и преподавателей в Петербурге. Возвра­тясь в Москву, делает доклад товарищам о решениях съезда и организации Академического союза. Через не­делю участвует на совещании земских деятелей, а затем мчится в Вернадовку, требуя созыва Тамбовского губерн­ского земского собрания. Летом созывается второй деле­гатский съезд Академического союза, а несколько ранее Вернадского избирают в Комиссию по созыву съезда земских и городских деятелей.
— Если разгонят, уедем в Финляндию... — решает он.
В Москве окончивший гимназию Гуля советуется: на какой факультет ему поступать?
— Историко-филологический, — отвечает отец и, про­говорив вечер о наслаждении творческих обобщений, к которым ведет историческая наука, ночью уезжает в Пе­тербург по вызову Ольденбурга.
Ольденбург, только что выбранный непременным сек­ретарем Академии наук, спрашивает друга, согласен ли он баллотироваться в адъюнкты академии?
Вернадский удивился.
— Это ты все придумал?
— Ни в коем случае. Вопрос поднял Чернышев. Карпинский его поддержал. Мне осталось только подписаться! Ну?
Владимир Иванович дал согласие.
Из Москвы, вдогонку Вернадскому, пришла телеграм­ма: специально прибывший в Москву сенатор Постовский приглашал Вернадского для объяснений. Владимир Иванович ожидал обыкновенного полицейского допроса, но ошибся. Сенатор по личному поручению царя опраши­вал видных общественных деятелей о том, чего, собствен­но, они хотят.
Было совершенно ясно, что пораженное позором рус­ско-японской войны, напуганное крестьянским движением, забастовками рабочих, восстаниями в войсках и флоте, выступлениями интеллигенции, русское самодержавие уже не может держаться только военно-полевыми суда­ми и казнями. Правительство искало новых средств, что­бы предотвратить надвигавшуюся революцию, и в послед­нюю минуту выступило с манифестом 17 октября 1905 года. Манифест провозглашал неприкосновенность лично­сти, свободу совести, слова, собраний и союзов и созыв законодательной Государственной думы.
Бессмысленные мечтания вновь овладевали доверчи­выми людьми, несмотря на продолжавшиеся погромы, казни и аресты. Вернадский согласился выставить свою кандидатуру от университета в Государственный совет.
Но, вернувшись из Петербурга, после встречи с Витте по делам высшей школы он писал Самойлову:
«Горизонт темен, но реакция бессильна — они губят себя и делают лишь ход свободы более страшным!»
Государственная дума и Государственный совет откры­лись 27 апреля 1906 года. При обсуждении ответа на так называемую «тронную речь» Вернадский предложил вклю­чить в адрес царю:
«Да ознаменуется великий день 27 апреля перехода России на путь права и свободы актом полной амнистии по политическим, аграрным и религиозным делам ввиду необычайной серьезности нынешнего исторического мо­мента».
Требование это правительство не приняло.
На июньской сессии Государственного совета обсуж­дался вопрос об отмене смертной казни. Это был самый больной вопрос современности. В память русского обще­ства, как гвозди, были вбиты знаменитые статьи В. Г. Ко­роленко «Бытовое явление» и Л. Н. Толстого «Не могу молчать» с гневным протестом против смертных казней, обратившихся в «бытовое явление».
Вернадский вместе с Ильей Григорьевичем Чавчавад­зе, известным грузинским поэтом и общественным деяте­лем, занимал в Государственном совете крайние левые скамьи. При обсуждении вопроса об отмене смертной казни Вернадский выступил с резким и решительным осуждением правительственной политики и практики в этом вопросе.
Когда законопроект об отмене смертной казни был большинством Государственного совета отвергнут, Вер­надский подал свое отдельное мнение.
Этого своего выступления Владимир Иванович не мог никогда забыть.
В июле строптивая Государственная дума была рас­пущена.
Вернадский в знак протеста вышел из состава членов Государственного совета, уехал вместе с левой группой членов думы в Выборг и подписал знаменитое Выборг­ское воззвание.
Подписанное 180 членами думы и совета, оно призы­вало население не давать рекрутов в армию, не платить налогов, не выполнять законов, принятых без одобрения думой. Но шло оно не от думы, а лишь от некоторой ча­сти ее членов и тем самым не имело государственной важности и значения.
Вернадский взялся ознакомить через Ольденбурга с воззванием научную общественность и возвратился в Петербург.
Ольденбург поздравил друга с избранием адъюнктом Академии наук и предложил ему в качестве причислен­ного к академии обязанности заведующего Минералоги­ческим музеем.
Владимир Иванович уже знал о смерти организатора этого дела Виктора Ивановича Воробьева, погибшего на одном из ледников Кавказа. То был веселый молодой че­ловек, проявивший уже необычайные способности учено­го, исследователя и организатора.
Они долго сидели молча. Владимир Иванович не счи­тал себя ни с кем и нигде обязанным что-нибудь гово­рить, когда говорить не хотелось. Дома, с гостем он мог так, молча просиживать часы, пока Наталья Егоровна не являлась, смеясь над хозяином и гостем.
Ольденбург возвратился к делу.
— Если ты останешься пока в Москве, тебе следует взять теперь же кого-нибудь из твоей молодежи заведо­вать лабораторией.
Вернадский вспомнил о Ненадкевиче. Окончив универ­ситет, Ненадкевич осуществил свое намерение и поступил на первый курс горного института, как ни уговари­вали его остаться в Москве. Владимир Иванович не толь­ко не обиделся на упрямого ученика, но оценил его твер­дость и время от времени переписывался с ним. Из пи­сем он знал, что Ненадкевичу грозит судьба вечного сту­дента, и решил, не лишая его возможности оставаться в институте, предложить работу в лаборатории минералоги­ческого отделения.
Через два дня директор горного института, известный геолог и путешественник Карл Иванович Богданович, по­лучил формальную просьбу Академии наук отпустить в распоряжение академии студента Ненадкевича, «заме­нить которого другим лицом академия не находит воз­можным». Под текстом стояли подписи академиков Кар­нинского и Чернышева.
Богданович был удивлен и пожелал взглянуть на сту­дента, в котором так нуждалась академия. К еще боль­шему его удивлению, оказалось, что незаменимый сту­дент четвертый год числится на первом курсе.
— Пусть отправляется, — возвращая дело правителю канцелярии, сказал он. — Подумаешь, что дело идет о магистре по крайней мере!
Горным инженером Константин Автономович не стал, но русская наука многим обязана его таланту химика-аналитика.
В 1907 году Ненадкевичу досталось работать с учите­лем над определением красивого розового камня, откры­того Вернадским. Оказалось, что это розовый берилл, со­держащий цезий. Владимир Иванович назвал его воробь­евитом.
Адъюнктство по минералогии еще не требовало обя­зательного присутствия Вернадского в Петербурге, но ко­гда в 1908 году он избран был экстраординарным акаде­миком, вопрос о переезде встал снова.
Устав Академии наук воспрещал избрание ординар­ными и экстраординарными академиками ученых, не имеющих возможности постоянно присутствовать в ака­демии и работать в ее учреждениях. Но и оставить Мос­ковский университет Владимир Иванович не хотел. На общем совете с Натальей Егоровной и Ольденбургом решили, что Владимир Иванович зимнее время будет по­переменно жить то в Москве, то в Петербурге.
На лето же, как всегда, Вернадские отправились за границу.

Глава XI
ВЕЧНОСТЬ ЖИЗНИ И БРЕННОСТЬ АТОМА
Жизнь есть явление космиче­ское, а не спе­циально земное.
Бренность бытия является харак­терной чер­той атома и резко про­является в земной коре.
Никогда еще ни одна заграничная поездка не давала так много творческому уму Вернадского, как несколько недель, проведенных в Бретани и в Лондоне летом 1908 года.
Французский полуостров Бретань, окруженный с мо­ря Атлантическим океаном и Ла-Маншем, а с суши — низменностями, славился своей суровостью, мрачной и дикой природой. Громадное пространство занимали не­возделанные земли, поросшие степными травами. Над ни­ми неизменно или ветер, или туман, одно сменяло другое, навевая на людей тоску.
Однако многое здесь напоминало и суровость горной страны. Почва состояла из шифера и гранитных масс, с обнаженными хребтами и вершинами, перерезанными глубокими оврагами. Выходя к берегам, они образовы­вали крутые скалистые бухты и глыбы. О них разби­вались, достигая невероятной высоты, громадные волны бурного моря.
Именно выходы пород привлекли сюда Владимира Ивановича, а морские купания — Наталью Егоровну.
Однажды они углубились внутрь полуострова и очу­тились среди скал, гранита и клочьев тумана, разрывае­мых ветром. Наталья Егоровна заметила, что таким, ве­роятно, был первозданный хаос на Земле. Ветер вывер­нул наизнанку ее легкий зонтик и не давал возможности вывернуть его обратно. Владимир Иванович помог ей и, отдавая зонтик, огляделся. Он никогда не представлял се­бе, да и не пытался представить, зримый лик Земли в догеологические времена. Чистый мыслитель по типу ума, он не испытывал потребности в чувственных представле­ниях.
Но, оглянувшись, чтобы увидеть этот первозданный хаос, он согласился, что догеологические времена теат­ральный художник, пожалуй, мог бы изобразить таким образом.
Вернадские приехали сюда отдыхать, и Владимир Иванович удерживал свой ум от привычной деятельности.
Но уже на другой день на берегу, следя за тем, как Наталья Егоровна у края воды собирает гальку, он за­метил, что, несмотря на запрещение, его ум действует и мыслит.
Творческое мышление развивается не по типу цепной реакции — начавшись в одной точке и постепенно рас­ширяясь, охватывая весь материал, подходит к обобщени­ям. Скорее оно похоже на деревенский пожар в скучен­ном поселке, где вопреки ожиданию огонь то перебрасы­вается через два дома на третий, то переходит через ули­цу, то возвращается назад, так что иногда, ко всеобщему изумлению, среди сплошь выгоревшей деревни вдруг ос­тались невредимыми две-три одинокие избы.
Мысли Вернадского возвращались к живому веще­ству. Так он называл совокупность однородных живых организмов, вроде туч саранчи, где применимы число и мера, как при изучении горных пород и минералов. Пе­реходя в своей постановке преподавания минералогии от изучения химических соединений, какими являются ми­нералы, к изучению химических элементов, входящих в их состав, Вернадский все более и более убеждался в чрезвычайном значении для истории элементов живого органического мира. Роль живого вещества в истории та­ких элементов, как кислород, углерод, азот, фосфор, он выяснил давно, но оказывалось, что такое же большое значение живое вещество имеет и в истории таких, да­леких от организмов элементов, как кремний, железо, марганец, медь, алюминий.
По расчетам Вернадского, половина известных в то время химических элементов была тесно связана в своей истории с живым веществом. Эти элементы по весу со­ставляют почти всю земную кору, и, естественно, загад­ка жизни обращалась в загадку планетной организован­ности, планетного механизма.
— Было ли когда-нибудь и где-нибудь начало жизни и живого или жизнь и живое такие же вечные основы космоса, какими являются материя и энергия? Характер­ная ли жизнь и живое только для одной Земли или это есть общее проявление космоса? Имела ли она начало на Земле, зародилась ли в ней? Или же в готовом виде проникла извне в нее с других небесных светил?
Вернадский задавал себе один вопрос за другим, све­ряясь со всей своей памятью и познаниями. Там, где соб­ственной памяти или познаний оказывалось недостаточно, он обращался за новыми знаниями к книгам как к великой памяти человечества. Но ответа не находил.
Полный хозяин в минералогии и геологии, он знал, что не только в настоящих геологических условиях, но на протяжении всех известных геологических веков на Земле существовала жизнь, одинаковым образом отра­жавшаяся на химических процессах земной коры. И нигде не было ни малейшего признака самопроизвольного за­рождения организмов. Наоборот, все указывало на то, что во все это время — десятки и сотни миллионов лет — живое происходило всегда из живого.
Современные организмы непрерывно связаны с орга­низмами прошлыми, и живое вещество составляет единое во времени явление с живым веществом древнейшей гео­логической эры.
Но, в свою очередь, и биологи также твердо знали, что ни в природных, ни в лабораторных условиях никто ни­когда не наблюдал самопроизвольного зарождения, а все до сих пор производившиеся опыты синтеза живого не­уклонно давали отрицательные результаты.
И Вернадский пишет в Новую Александрию, где Са­мойлов уже занимал кафедру минералогии сельскохозяй­ственного института:
«Тогда жизнь есть такая же часть космоса, как энергия и материя», — и тут же напоминает, что, «в сущности, ведь все рассуждения о приносе зародышей на Землю с других небесных тел в основе своей имеют то же предположение вечности жизни».
Гипотезой о вечности жизни начинается длинный ряд неожиданных, почти сказочных обобщений Вернадского, навстречу которым шли не менее удивительные и неожи­данные открытия, совершенно менявшие мышление на­туралистов XX века.
Бесстрашие самобытной мысли подсказывало Вернад­скому иногда спорные выводы и обобщения. Но в кон­кретной своей научной деятельности он всегда, по сути дела, руководствовался диалектико-материалистическим методом. Только это и позволило ему завершить станов­ление геохимии как науки, увидеть намного раньше дру­гих громадное геологическое значение радиоактивности, создать биогеохимию и подойти к анализу положения и роли человечества на нашей планете.
В 1896 году французский физик Анри Беккерель ука­зал на способность соединений урана испускать лучи особого свойства, названные тогда беккерелевскими лучами. Заинтересованные этими лучами, Мария Склодов­ская и ее муж Пьер Кюри открыли новый химический элемент, названный ими радием. Радий обладал излучаю­щей способностью в миллион раз большей. Вскоре Скло­довская-Кюри указала, что та же способность свойствен­на еще одному элементу — торию.
Одновременно с работами Кюри явление радиоактив­ности исследовал Резерфорд. Экспериментально доказан­ное явление радиоактивности обратилось в научный факт.
Были найдены и другие радиоактивные элементы: по­лоний, актиний, радон, ионий. Еще позже оказалось, что по крайней мере два элемента из давно известных, калий и рубидий, обладают, хотя и в слабой степени, той же способностью.
В 1902 году после открытия радия и полония начали вскрываться самые неожиданные последствия этого от­крытия.
В 1903 году Пьер Кюри открыл в радиоактивных эле­ментах непрерывное, идущее вместе с распадом атома тепловое лучеиспускание, прямо пропорциональное коли­честву радиоактивно распадающихся атомов и времени. Кюри всегда интересовался геологическими науками и заключил, что материя земной коры проникнута атомами, практически являющимися неиссякаемым источником ее нагревания.
Через три года эти научные идеи получили подтверж­дение в работах английского физика Стрётта.
Столь важные и для геологической науки следствия новейших открытий физики были в то время только дос­тоянием физиков. По крайней мере Вернадский узнал о них впервые лишь на Дублинском съезде Британской ассоциации наук в августе 1908 года.
Заседания происходили в здании Тринити-колледжа, принадлежавшего старинному Дублинскому университе­ту. С докладом выступил профессор минералогии и кри­сталлографии Джон Джоли. Речь его была посвящена ге­ологическому значению открытия явлений радиоактив­ности.
Джоли первый, как геолог, понял значение нового ге­ологического фактора. Выступая перед виднейшими пред­ставителями науки, он попытался объяснить некоторые загадочные явления, давно уже установленные геоло­гами.
Джоли объяснил, например, загадочное явление «пле­охроичных двориков», или ореолов. Так называются окрашенные кольца вокруг микроскопических включений радиоак­тивных минералов, содержащихся в горных по­родах. Происхождение их объяснить никто не мог. Джо­ли существование этих «двориков» связывал с включе­ниями радиоактивных минера­лов. В подтверждение сво­ей догадки Джоли вместе с Резерфордом воспроизвел яв­ление «дво­ри­ков» в лаборатории, доказав их радиоактив­ное происхождение: они образуются в результате изме­­нения окраски нерадиоактивных минералов под действи­ем излучений радиоактивных включений.
— Существование «двориков», — добавил он, — как следов нахождения определенных радиоактивных элементов могло бы служить доказательством того, что процесс их распада шел в течение геологического времени с тем же темпом, с каким он идет сейчас.
Ссылаясь на точные числа присутствовавшего на за­седании Стрётта, Джоли показал повсеместность атомов радия в земном веществе и атмосфере. Исходя из этих данных, он сделал вывод, что количество получаемого ра­диоизлучением тепла так велико, что, принимая во вни­мание постоянную температуру Земли, нахождение ра­дия должно с глубиной практически уменьшаться.
— Если бы количество урана, тория и образовавших­ся из них элементов в толще Земли такое же, какое мы наблюдаем вокруг нас, то Земля была бы расплавленным или раскаленным телом, — сказал он. — Во всяком слу­чае, количества тепла, испускаемого радиоактивными элементами, совершенно достаточно для объяснения круп­нейших геологических явлений, таких, как существова­ние магмы в глубине с температурой около тысячи гра­дусов, вулкани­чес­ких извержений, смещения континен­тов и создания гор, не говоря уже о горячих источниках.
Однако общепринятого объяснения этих явлений су­ществованием внутри Земли тепла, оставшегося от ее космического происхождения, Джоли отвергнуть не ре­шился.
— Ход радиоактивного распада совершенно незави­сим от сил природы, известных на Земле, — заявил он дальше. — Изучая его, мы устанавливаем генеалогию вновь образующихся в его результате элементов. Коли­чественные соотношения между ними неизменны, так как, разбиваясь, радиоактивные атомы дают начало но­вым элементам, имеющим свою, совершенно отличную ин­дивидуальность. Явление радиоактивности самым основ­ным образом меняет наши представления. Оно связывает материю со временем в том смысле, что элемент материи современной науки — атом — имеет строго определенную длительность, конечное существование и неизбежно рас­падается в ходе времени! — торжественно провозгласил Джоли в заключение.
Русскому гостю докладчик не мог сказать большего. Ученик Менделеева, Вернадский прибыл сюда еще с мен­делеевским представлением неизменности элементов, не­делимости атома. Все это теперь в один миг рушилось.
Благодаря при прощании докладчика, Вернадский с полной искренностью сказал ему:
— Вы открыли мне глаза!
На другой день последовали выступления Джозефа Томсона, Стрётта, ныне лорда Релея, возведенного в зва­ние пэра Англии за научные заслуги, и ученика Томсо­на — Эрнеста Резерфорда. Все это были химики и физи­ки — экспериментаторы, последовательно после Максвел­ла занимавшие должность директора знаменитой Кавен­дишевской лаборатории, люди широкого кругозора, с ог­ромными интересами и с глубоким охватом окружающего.
Наибольшее внимание привлек Резерфорд. Это был довольно плотный, невысокий человек с голубыми, очень веселыми глазами и выразительным лицом. Он беспре­рывно двигался на кафедре, говорил очень громко, не умея снижать голоса, и в этом чувствовалась простота и искренность новозеландского фермера, сыном которого он был.
Через несколько лет Резерфорд указал, что изучение радиоактивности привело быстро к пониманию, как устроен атом.
Всем известная теперь модель атома по Резерфорду есть не что иное, как некая солнечная система, состоя­щая из ядра — солнца и электронов — планет.
Все это противоречило основам тогдашней физики, ка­завшимся незыблемыми. Ведь электроны, вращаясь во­круг центра, должны терять свою кинетическую энер­гию и рано или поздно упасть на ядро! Трудно было ос­воиться и с новым понятием материи, атом которой состо­ит из ядра и находящихся в постоянном движении элект­ронов подобно тому, как находятся в непрерывном дви­жении планеты Солнечной системы.
И тем не менее научная подготовка Вернадского, на­учная атмосфера, в которой он сам жил и мыслил, бы­ли таковы, что ему понадобились не века, не годы, а только часы и дни для того, чтобы примкнуть полностью к научному движению, в корне менявшему все основы человеческого мировоззрения, основы всех наук.
Отсюда начинается научный подвиг Вернадского — долгая и страстная борьба с геологами за новое решение геологических проблем. В геологии тогда господствовала теория Канта — Лапласа. Землю представляли остываю­щим огненным шаром, на котором зародилась жизнь, как только достаточно охладилась его кора. Геологи сравни­тельно недалеко отходили от библейских дат сотворения мира — 7000 лет назад. Они считали возраст Земли в 100—200 миллионов лет.
Джоли, указывая на достаточность радиоактивного тепла для объяснения ряда явлений, не решился всту­пить в борьбу с привычной огненно-жидкой теорией про­исхождения Земли.
Это сделал Вернадский.

Глава XII
ПУТЬ В КОСМОС
Химическое единство мира, един­ство хими­ческих элементов есть научный факт.
Из книг, полученных во время отсутствия хозяев и стопкой сложенных на письменном столе в кабинете, Владимир Иванович обратил внимание на книгу «Дан­ные геохимии» американского химика Кларка, только что вышедшую в свет.
Кларк всю жизнь занимался геологическими пробле­мами, стремясь установить количественный состав зем­ной коры и отдельных ее частей. Собрав огромный мате­риал, Кларк привел числовые данные по главнейшим хи­мическим элементам. Он шел путем, указанным ранее другими учеными, но поставил задачей получение конк­ретных, точных, а не приблизительных чисел.
Владимир Иванович оценил достоинства книги, но за­метил и пропуски необходимейших данных о почвах, о живом веществе, о новой литературе.
Через несколько дней, передавая книгу Ферсману, он сказал:
— Числа Кларка интересны и нужны, мы ими будем пользоваться, но на фоне новой атомистики, новой химии и физики геохимия представляется мне наукой об истории земных атомов, а не о количественном составе земной коры. Вот такую геохимию мы и будем развивать теперь.
Представление о геохимии как науке об истории зем­ных атомов возникло у Вернадского просто и естествен­но, почти незаметно. Оно было подготовлено постановкой преподавания минералогии, работой над «Историей мине­ралов земной коры», «Опытом описательной минерало­гии». Тут все, начиная с генезиса минералов, направля­лось к геохимии, и создаваемой Вернадским новой науке не хватало только названия.
Впервые произнесенное за полвека до того Шенбей­ном, а теперь Кларком слово «геохимия» нашло у Вернадского готовое, хотя и совершенно иное, чем у них, содержание.
Вернадский ставил задачей новой науки — изучение истории атомов, понимаемых как химические элементы на нашей планете. Но уже в первом своем чисто геохи­мическом выступлении он вышел далеко за пределы по­ставленной задачи. В изучении земных атомов он видит путь к познанию космоса.
В конце декабря 1909 года в Москве собрался оче­редной XII съезд русских врачей и естествоиспытателей. На открытии геологической секции Владимир Иванович выступал с докладом «Парагенезис химических элемен­тов в земной коре».
Стройный, нисколько не горбящийся и оттого кажу­щийся выше, он, как всегда, явился за три минуты до на­чала заседания и ровно в восемь часов поднялся на ка­федру. Интерес к докладу был огромный. Исследования Вернадского по распределению рубидия, цезия, лития, таллия и других элементов в земной коре пользовались большой известностью. В них Вла­димир Иванович стре­мился выяснить количественный состав Земли и найти закономер­ность парагенезиса этих элементов.
Теперь от докладчика ожидали обобщений в этом на­правлении, и Владимир Иванович не обманул ожиданий. Он представил слушателям восемнадцать природных изо­морфных рядов, в которых и дал общую схему распреде­ления химических элементов в земной коре. Изоморфные ряды Вернадского открывали законы распределения па­рагенезиса химических элементов.
Касаясь работ Кларка и выработанной его последо­вателем, норвежцем Фохтом, таблицы валового состава земной коры и отдельных ее участков, Вернадский обра­тил внимание слушателей на явную недостаточность ко­личественного метода исследования в данной области.
— В земной коре, — сказал он, — порядок чисел, выражающих распространенность разных химических эле­ментов, колеблется в огромном масштабе. В миллионы и десятки миллионов раз одни элементы более распростра­нены, чем другие. Одно дело — индий и галлий — сое­динения, которые никогда до сих пор не были встречены нигде в весомом количестве, и другое дело — кислород и кремний, составляющие по весу более двух третей всей земной коры, всюду находящиеся в любых количествах. То и другое принадлежит к явлениям разного порядка, не сравнимым и не укладывающимся в рамки одного, обычного количественного химического анализа. Их так же мало можно сравнивать и из этого сравнения черпать обобщения, как мало можно сравнивать движения мате­риальных предметов на земной поверхности с движения­ми эфира. Масштабы движений несравнимы. Бесполезно относить в одну логическую категорию явления, наблю­даемые при движении мельчайшей материальной части­цы, производимой машиной на земной поверхности, и движения электрона или атома гелия, хотя бы законы этих движений одинаково выражались формулами меха­ники. Мы придем этим путем к абстрактным, малосодер­жательным, с точки зрения натуралиста, обобщениям. Так же мало сравнимы друг с другом обычные и редкие элементы земной коры.
И вот для редких элементов Вернадский выдвигает новый путь изучения — изучение распространения их следов в минералах и участках земной коры, изучение их рассеяния среди природных химических соедине­ний.
Подлинный натуралист-мыслитель, Вернадский неук­лонно стремился создать из бесчисленных отрывочных на­учных фактов стройную и по возможности полную кар­тину величественной жизни Вселенной.
— Для рассеяния элементов, — говорил он дальше, — найден могущественный метод исследования. Бунзен и Кирхгофф применили спектральный анализ к химии, по­ложили начало спектроскопии минералов и земной ко­ры, но, к сожалению, эта область знания не обратила на себя того внимания, какое выпало на долю спектроско­пии небесных пространств. А между тем здесь мы обла­даем более тонкими и разнообразными приемами исследования. Улучшение методов качественного химического анализа создало еще более чувствительные приемы, чем анализ спектра. В последние годы явления радиоактив­ности еще дальше раздвинули рамки исследования следов вещества. Фактов накопилось много, но не осознана да­же общая картина, ими создаваемая. Чтобы охватить ее в немногих словах, надо обратить внимание только на од­ну основную ее черту. В каждой капле и пылинке веще­ства на земной поверхности по мере увеличения тонко­сти наших исследований мы открываем все новые и но­вые элементы. Получается впечатление микрокосмическо­го характера их рассеяния. В песчинке или капле, как в микрокосмосе, отражается общий состав космоса. В ней могут быть найдены все те же элементы, какие наблюда­ются на земном шаре, в небесных пространствах. Они на­ходятся всюду и могут быть везде констатированы — они собраны в состоянии величайшего рассеяния...
Владимир Иванович не был блестящим оратором. Вы­сокий, глуховатый голос быстро гас в больших помеще­ниях, не доходя до средних и задних рядов слушателей. Стоя на кафедре, он оставался неподвижным: сколько бы времени ни длилась его речь, черты лица неизменно вы­ражали только серьезность и глубину мысли. Не нуж­даясь в конспектах и предварительных набросках, он все-таки держал их перед собой. Открывая геологическую секцию XII съезда врачей и естествоиспытателей, Вла­димир Иванович говорил около трех часов, ни разу не справившись с рукописью, лежавшею перед ним. Но ес­ли бы не было этих листков, он, вероятно бы, отказался говорить.
И все же каждое его выступление, будь то простая лекция или торжественный доклад, завораживало слу­шателей. Конечно, он прекрасно знал свой предмет, его историю, его литературу, но одно это не могло бы при­влечь внимания слушателей равной учености. Вернад­ский держал в напряжении аудиторию новизною идей и обобщений, окружавших старое содержание. Иногда они вызывали недоумение, чаще находили восторженный от­клик, но всегда поражали неожиданностью, смелостью и безбоязненным вторжением мысли в недоступные для наблюдений области.
Развитие новых идей требует труда и времени, неред­ко измеряемых всей жизнью человека. К идеям микро­космоса и рассеяния элементов Вернадский возвращался не раз в порядке их развития. Он оставлял за собой разработку тех идей, которые оказывались не под силу дру­гим. Идеи, за которые брались его ученики, он не про­сто отдавал охотно, но всеми силами помогал их взять.
Заканчивая свой доклад о «Парагенезисе химических элементов», Владимир Иванович указал, что в «микро­космических смесях скорее можно искать следов генети­ческой связи между элементами», и, приглашая вступить на этот непривычный для нашей мысли путь, восклицал с необычной для него энергией:
— Пойдем по этому пути с оглядкой, но смело, так как даже эти широкие обобщения явно недостаточны, малы и ничтожны перед разнообразием и величием стоя­щих перед нами природных процессов!
Призывая натуралистов своего времени стать на сме­лый путь широких обобщений, на который он сам всту­пил с первых шагов научной деятельности, Владимир Иванович начинал уже догадываться, что это не только путь творческих радостей, но и путь научного одиноче­ства, трагических противоречий между стремлениями и возможностями человека.
Когда-то из Мюнхена он писал жене:
«Неверно твое мнение об интересе научной работы: интересно известное обобщение, может быть интересна иная обработка результатов, очень интересно читать ту или иную научную работу, но в самой сути научных ра­бот громадная масса работы чисто механической, кото­рую делаешь по чувству долга, по предвидению цели, но работы скучной, утомительной, тяжелой».
Пока в своих эмпирических обобщениях Вернадский не выходил за пределы планеты, строил их на фактиче­ском материале, собранном многими поколениями уче­ных, он был прав, отделяя механическую работу по чув­ству долга от творческой обработки результатов по зову вдохновения. Но уже при первом подходе к вопросу о на­чале жизни, при первой попытке показать в рассеянии элементов, в микрокосмических смесях их химическое единство мира он столкнулся с необходимостью той же тяжелой, утомительной работы. В научном языке отсут­ствовали слова и термины для выражения новых обобще­ний, а в земной обстановке — образы для возникновения новых представлений. Придуманные на данный случай термины «рассеяния элементов» и «микрокосмических смесей» явно не отвечали тому понятию, которое имел об явлении автор.
Очевидна была необходимость еще не раз возвращаться к тем же идеям, уясняя их все больше и больше себе и другим.
Несколько смущенный слишком продолжительными аплодисментами, Владимир Иванович прошел за стол президиума. Председательствующий стал читать програм­му занятий геологической секции, а Владимир Иванович завязывал тесемки своей папки с листками и думал о том, что он не дал полного представления о значении ра­диоактивной энергии в геологической истории Земли.
Ночью Владимир Иванович выезжал в Петербург. Провожали его Гуля и сестра Ильинского Нина Влади­мировна, на которой сын женился год назад.
К отходу поезда приехал Ферсман в новой шубе и большой боярской шапке. После окончания университе­та и двухлетнего пребывания в Гейдельберге у Гольдш­мидта он работал теперь в минералогическом кабинете и, обязательно являясь на вокзал, считал, что делает это по долгу службы. В действительности он как-то совсем по-детски был привязан к учителю и не представлял себе, как можно было бы этого не сделать.
— Ну, что вы делали сегодня? — спросил Владимир Иванович.
Ферсман как раз занимался данными Кларка по пег­матитам и, ответив, прибавил:
— А не называть ли нам данные Кларка просто клар­ками, Владимир Иванович, в честь него? Ей-богу, он стоит такой чести!
— Это вы хорошо придумали, очень хорошо. Конечно, я вполне с вами согласен, — сказал Владимир Иванович и даже прибавил, точно завидуя: — Какой же вы умни­ца, Александр Евгеньевич!
Ферсман, смущенно отодвигаясь, не знал, что сказать.
— Да нет, вы в самом деле талантливее меня! — ис­кренне и спокойно подтвердил Вернадский и стал про­щаться.
Прощаясь с Ферсманом, он негромко сказал ему:
— Да, это хорошо вы придумали с кларками... Толь­ко, знаете ли, такие вещи надо проводить через какие-нибудь международные конгрессы... А так ведь, что за кларки? Никто не поймет, правда? Так что подождем до поры до времени...
В поездках Владимир Иванович любил смотреть в ок­на, но от Москвы до Петербурга все было давно знакомо, луна светила с чужой стороны, видна была только бегу­щая по снегу тень поезда, и он лег спать.

Глава ХIII
ЗАДАЧА ДНЯ
Атом сделался для нас такою же реаль­но­стью, как химический эле­мент: он оделся плотью и кровью — стал реальным телом.
Академия наук еще до поездки Вернадского в Дублин по представлению Карпинского, Чернышева и его самого приняла решение поставить на первое место среди заня­тий академии изучение радиоактивных минералов Рос­сии. Однако, как это часто случалось в России, на пер­востепенные необходимости не находилось средств, и де­ло свелось к посылке летом 1908 года Ненадкевича для предварительных исследований одного месторождения в Средней Азии.
Константин Автономович привез большое количество радиоактивных минералов, среди которых имелись и ра­нее совершенно неизвестные: туранит и алаит. Но только после возвращения Вернадского из Дублина благодаря его постоянным напоминаниям принято было решение об организации радиевых экспедиций для обследования рус­ских радиоактивных руд.
Владимир Иванович действовал, как знаменитый рим­ский сенатор Порций Катон, каждую свою речь в сенате, чего бы она ни касалась, заключавший словам: «Сверх того полагаю, что должно разрушить Карфаген!»
В каждом своем выступлении Владимир Иванович на­ходил место и повод, чтобы напомнить о новом могущест­венном источнике энергии и богатства, каким он тогда уже считал радиоактивность элементов. Ольденбург выз­вал его теперь по тому же вопросу об организации иссле­дований радиоактивных минералов.
— Ну вот, есть постановление, — весело сказал Оль­денбург, встречая старого друга в своем академическом кабинете, — создать специальную радиевую комиссию: Карпинский, Бекетов, Голицын, Чернышев, Рыкачев, Вальден и ты. Твоя инициатива, ты и действуй теперь, спрашивать будем с тебя.
— А средства?
— Еще и средства... — протянул непременный секре­тарь в тоне старого украинского анекдота о ленивом парубке, и оба расхохотались. — Министерство раскошелилось на тысячу рублей для закупки радиевых препара­тов, — прибавил он.
— А экспедиции? Ольденбург развел руками.
— В этом году не дадут!
— Значит, пропадает еще год?
— Будем побираться. Если по железной дороге — министерство даст бесплатный билет, что-нибудь даст Минералогическое общество, можно привлечь и частных лиц... — тоскливо перечислял Ольденбург.
Оба враз безнадежно вздохнули.
Таким образом, удалось в наступающем 1910 году командировать в Фергану только одного Ненадкевича. Он великолепно с бесплатным билетом первого класса в от­дельном купе добрался до места. Обратно Константин Ав­тономович возвращался за свой счет в третьем классе, но вез с собой уверенность, что в Ферганской области, кроме Тюя-Муюпского рудника, который он обследовал, будут открыты десятки богатейших месторождений радио­активных руд.
На долю Вернадского в том же году выпала обязан­ность произнести по существовавшему тогда старому обы­чаю речь в торжественном годовом общем собрании Ака­демии наук. Темой для нее Владимир Иванович выбрал: «Задачи дня в области радия».
Он коротко напомнил об открытии радиоактивных элементов и тотчас же перешел к его значению в исто­рии человечества.
Так же коротко перечислял он и те возможности, ко­торые несет радиоактивное излучение людям как новый источник химической и тепловой энергии, и те возможно­сти, которые открылись человечеству для изучения строе­ния вещества, для проникновения в глубь атома.
Представление о бренности атома не слишком взвол­новало слушателей, но когда оратор упомянул о том, что старинные мечтания алхимиков о превращении одного элемента в другой вполне реальны и осуществимы, по залу пробежал взволнованный шепот.
— Но все эти изменения пока в будущем, — поспе­шил успокоить собрание оратор. — Ожидания далеки от действительности... И невольно перед нами выдвигается основной вопрос в области радия. Почему в эти четыр­надцать лет, когда совершился переворот в научном миро­воззрении, так слабо отразился он на картине природы и еще медленнее и слабее проник он в область, наиболее нам ценную, — в область человеческой жизни, челове­ческого сознания?
Владимир Иванович взглянул в зал, точно ожидая от­вета, и, выпив глоток воды, сказал:
— Ответ на эти вопросы дает изучение прошлого. Мы знаем, что научные открытия не являются во всеоружии, в готовом виде. Процесс научного творчества, озаренный сознанием отдельных великих человеческих личностей, есть вместе с тем медленный, вековой процесс общечело­веческого развития. Историк науки открывает всегда не­ видную современникам, долгую и трудную подготовитель­ную работу.
Слова эти были покрыты сочувственными аплодисмен­тами, после чего Владимир Иванович перешел к той ча­сти своей речи, где он всегда был так силен, — к исто­рии происходящего научного переворота. Он назвал де­сятки имен, обратил внимание слушателей на подготов­ленность физиков и химиков к работе с мельчайшим и невидимым и затем из отвлеченной области научно-фило­софских построений перешел в реальный мир человече­ских потребностей.
— Сила радиоактивных процессов пропорциональна количеству атомов радиоактивных элементов, темп излучения атомной энергии, процесс ее создания или проявления не может быть нами изменен и усилен. Чтобы иметь достаточные запасы энергии, доставляемые радием и его аналогами, мы должны иметь в своем распоряже­нии достаточные количества самого радия или других сильнорадиоактивных элементов. Знаем ли мы их запа­сы и условия их нахождения? Где их найти? Можем ли мы ответить на эти вопросы, являющиеся сейчас задачей дня в учении о радии, поскольку поднимается вопрос о применении его к жизни?
Ответив на все вопросы отрицательно, Вернадский указал единственный путь для решения выдвинутых жизнью задач в области радия.
— Этот путь требует времени, сил и средств, но дру­гого пути нет. Этот путь заключается в полном, точном, интенсивном исследовании свойств радиоактивных мине­ралов, в изучении условий нахождения их в земной коре. Он требует систематического расследования на радий всей земной коры, составления мировой карты радиоак­тивных минералов... Как ни труден этот путь, нет ника­кого сомнения, что человечество пойдет по нему. Ибо с получением радия, источника лучистой энергии, связаны для него интересы огромного научного и практического значения... Работа эта уже началась и не может быть остановлена... Эта работа имеет не только общечелове­ческое значение. Для каждой страны, для каждого наро­да неизбежно выдвигаются при этом более узкие и более для него дорогие — его собственные интересы.
Владимир Иванович остановил свой взгляд на вели­чественно скучающей фигуре президента и, точно обра­щаясь в его лице к правительству, резко сказал:
— И в вопросе о радии ни одно государство и обще­ство не может относиться безразлично, как, каким путем, кем и когда будут использованы и изучены находя­щиеся в его владениях источники лучистой энергии. Ибо владение большими запасами радия даст владельцам силу и власть, перед которыми может побледнеть то могуще­ство, которое полу­чают владельцы золота, земли, капи­тала!
Конечно, от Владимира Ивановича не укрылось не­довольство президента, почувствовавшего в заключитель­ной части речи враждебность оратора к установившимся в академии порядкам, но он решительно продолжал:
— Несомненно, в этом мировом стремлении рано ли, поздно ли будут изучены и радиевые руды Российской империи... Но для нас не безразлично, кем они будут изучены! Они должны быть исследованы нами, русскими учеными, во главе работы должны стать наши ученые учреждения... Между тем Академия наук второй год до­бивается средств, нужных для начала этой работы. Надо надеяться, что ее старания увенчаются наконец успехом! В глубоком сознании лежащего на нас перед родною страной долга я решился выступить в нашем публичном торжественном заседании, чтобы обратить внимание на открывшееся перед нами дело большой общечеловеческой и государственной важности — изучение свойств и запа­сов радиоактивных минералов нашей Родины. Оно не мо­жет, оно не должно дольше откладываться!
Речь Вернадского была встречена не слишком громки­ми аплодисментами, но цели своей она достигла. В 1911 году академия получила по две тысячи рублей от мини­стерства торговли и министерства просвещения, а затем по новым просьбам 10 тысяч рублей от Совета мини­стров.
На эти, в сущности, ничтожные средства Вернадский и организовал летом 1911 года первые наши радиевые экспедиции в Забайкалье, Закавказье, в Фергану и на Урал, в которых, кроме него самого, приняли участие Самойлов, Ненадкевич, Г. И. Касперович, Е. Д. Ревуцкая и студенты Московского университета В. В. Критский и П. М. Федоровский.
К этому времени вся жизнь Вернадских должна была резко измениться.
Весною 1911 года в Московском университете среди студенчества резко поднялось революционное настроение, начались сходки, на которых обсуждались вопросы поли­тического характера.
Во главе министерства народного просвещения стоял тогда человек неопределенной национальности, неболь­шого роста, с круглой, обстриженной, как у школьников, головой, по фамилии Кассо. Он выдвинулся из ничтож­ных чиновников одной только своей крайней реакцион­ностью и в этом качестве превосходил всех своих пред­шественников.
В связи с волнением в студенческой среде Совет ми­нистров запретил студенческие собрания. Студенты с запрещением не стали считаться, и Кассо призвал на по­мощь полицию, занявшую помещение университета. Рек­тор университета Александр Аполлонович Мануйлов, за­нимавший эту должность по выбору, вместе со своим заместителем и проректором подали в отставку в знак про­теста против ввода полиции в университет.
Тогда Кассо отстранил всех трех от преподавания в университете и от занимаемых должностей как лиц, не проявивших «достаточной энергии в подавлении студен­ческих беспорядков».
В ответ на это последовали заявления о выходе в от­ставку от крупнейших представителей русской науки в Московском университете. Старейшина ученого совета Климент Аркадьевич Тимирязев сказал:
— У нас нет другого пути: или бросить свою науку, или забыть о своем человеческом достоинстве.
Для Вернадского, как и для Тимирязева, Лебедева, Зелинского, Чаплыгина, расставаться с университетом было смертельно тяжело, но никто из них не колебался ни одной секунды в выборе своего решения.
Всех заявивших протест против действий Кассо про­фессоров и преподавателей оказалось сто двадцать четы­ре человека.
Кассо объявил их уволенными.
Вслед за сообщением об увольнении Владимир Иванович получил предписание — освободить занимаемую им в зданиях университета казенную квартиру.
Наталья Егоровна сказала спокойно:
— Что бог ни делает — все к лучшему!
И стала доказывать, что пока она с детьми и Пра­сковьей Кирилловной, энергичной своей помощницей по дому, будет готовиться и переезжать в Петербург, Влади­миру Ивановичу должно отправиться в радиевую экспе­дицию, как было намечено уже академической радиевой комиссией.
9 мая Владимир Иванович, Самойлов и Ненадкевич были уже в Самарканде, по пути в Тюя-Муюн.
Резкая перемена в образе жизни возвращала его к чистой и желанной свободной науке, и он вспомнил лю­бимую русскую сентенцию: «Нет худа без добра!»
Да и трудно было в этом древнем городе с мечетями, медресе и мавзолеями оставаться наедине со своей судь­бой. Всюду толпились люди, слышались крики, двигались караваны, коляски, арбы, щелкали бичи. Можно было подумать, что весь Самарканд, и старый и новый, состоит из одних лавок, чайных, закусочных и караван-сараев. С утра до вечера шла торговля, показывали свои чудеса фокусники, все бегали, все хлопотали и торговали.
Владимир Иванович, как всегда в чужих местах, бро­дил по лавочкам, покупал резные фигурки верблюдов, глиняные копии мавзолея Тимура, раскрашенные по ори­гиналу, чеканные браслеты и странные фарфоровые чаш­ки, употребляемые только здесь, — все для подарков. Он никогда не спорил о цене, благодарил, принимая покуп­ку, и непременно снимал шляпу, здороваясь и прощаясь.
Ненадкевич благоговейно сопровождал учителя, но иногда его простое сердце не выдерживало. Они любова­лись резьбою на колоннах мечети, уже переполненной народом. Владимир Иванович заметил направлявшегося в мечеть муллу, снял шляпу, глубоко ему поклонился. Мулла, не отвечая, прошел дальше.
Константин Автономович оскорбился за учителя.
— Владимир Иванович, смотрите, ведь он вам не ответил ничего!
— Ну и бог с ним! — сказал Владимир Иванович, продолжая любоваться каменной резьбой.
Петербургские гости из Академии наук привлекли внимание самаркандцев. В местной газете напечатали сообщение об их приезде. Но, видимо, Ненадкевич был здесь более популярным человеком, потому что в газетной заметке поименовали академиком, возглавлявшим экспедицию, Ненадкевича, а остальных — его спут­никами.
Ненадкевича разбудил хохот в соседнем номере, где ночевали Вернадский и Самойлов. Они читали газету.
Часом позднее в гостиницу явился генерал-губерна­торский чиновник особых поручений. Он ринулся было к Ненадкевичу, но тот направил его к Вернадскому. Чи­новник в полной гражданской форме, расшаркавшись, объявил, что явился по указанию его превосходительст­ва предложить свои услуги гостям.
— Мы как будто ни в чем не нуждаемся, — сказал Вернадский, вопросительно оглянувшись на своих спутников. — Передайте благодарность его превосходитель­ству.
— Может быть, вы желаете взглянуть на раскопки знаменитой обсерватории Улугбека? — не отставал посланец генерал-губернатора. — Работы идут третий год, и кое-что уже можно посмотреть.
То, что было вскрыто раскопками, еще не давало точ­ного представления о сооружении, но уже свидетельство­вало о его грандиозности. По каменной лестнице, уходив­шей куда-то под землю, посетители спустились вниз и там увидели глубокую узкую галерею, прорубленную в толще скалы.
То были остатки главного инструмента обсерватории, но об устройстве его, о методах наблюдения, применяв­шихся Улугбеком и его сотрудниками, судить было пока очень трудно.
Из подземной тишины и холода вышли на свет и теп­ло, словно из глубины веков. Как будто догадываясь, о чем сейчас думал Вернадский, Самойлов спросил его:
Почему вы не дочитали вашего курса по истории
естествознания, Владимир Иванович?
— Девятьсот пятый год! — с нескрываемой грустью отвечал он. — Студенты разбежались, занятия прекратились, кому же бы я читал? Но я не перестаю жалеть, что не стал историком! — добавил он.
На другой день покинули древний город.
Поездка на Тюя-Муюн не оправдала ожиданий: руд­ник, который хотел Владимир Иванович осмотреть, ока­зался закрытым.
Пришлось ограничиться лишь общим знакомством с месторождением.
Тюя-Муюн — это ущелье с известковыми скалами, сквозь которое пробивается река Араван с большой си­лою и быстротой. Проводникэкспедиции не преминул рассказать легенду о красавице Тюя-Муюн, жившей в Куня-Ургенче. Она отказалась стать женою хана Сул­тан-суи-мурзы, и он приказал запрудить реку, чтобы ли­шить Куня-Ургенч воды. Остатки запруды и образовали ущелье.
Путешественники внимательно выслушали рассказ проводника, надеясь в легенде открыть намек на какую-нибудь историческую действительность, но ничего не открыли.
В первый раз Владимир Иванович находился в такой глуши, вдали от железной дороги, в пятидесяти верстах от ближайшего жилья. Кроме двоих его спутников, кру­гом не было ни одной души.
Месторождение оказалось очень интересным. Ничего подобного Владимир Иванович и Самойлов еще не виды­вали. Урановые соединения выделились в пустотах пе­щер, образовавшихся в известняках. Материал для даль­нейших исследований был собран, и план их намечен был здесь же.
Вечером, перед отъездом, Владимир Иванович сказал Ненадкевичу:
— Мы с Яковом Владимировичем отправимся на Урал, посмотрим, как там идут дела, а вы, Константин Автономович, отправляйтесь в Петербург. Найдите где-нибудь, где хотите, помещение для нашей геохимической лабора­тории!
— Как? В частном доме? — изумился тот.
— Да, в любом подходящем доме... От академии ждать нечего, а дело не может стоять! Нам нужна своя лаборатория, и надо ее создавать, — вдруг с неожиданным оду­шевлением заговорил учитель. — Тот, кто вступил в мир науки, вступил не только в творческую личную работу. Перед ним становятся задачи активной, организаторской работы. Музей, лаборатория, кабинет, наши экспедиции — все это, как вы знаете и сами, далеко от тишины науч­ного кабинета! Это двадцатый век, друзья мои! Век ор­ганизации!
Они сидели возле потухшего костра, над ними сияли огромные звезды в черном небе, и слышен был плеск бе­гущей через ущелье реки. Хотелось не говорить, а толь­ко слушать. И Владимир Иванович замолчал.

III
ЖИВОЕ ВЕЩЕСТВО

Глава XIV
ПРОРОК В СВОЕМ ОТЕЧЕСТВЕ
Научная работа нации может со­вершаться под покровом волевого, сознательного стре­м­ле­ния прави­тельственной власти и может идти силою волевых импульсов отдель­ных лиц или общественных организаций при без­различии или да­же противодействии пра­вительства. Однако она находится в проч­ном расцвете лишь при сознательном единении этих обеих жизненных сил современного государства.
Белых ярлычков с надписью «Сдается квартира» или без всякой надписи Ненадкевич на окнах домов встре­чал много, но нужного для лаборатории помещения не находил. Он уже сообщил Владимиру Ивановичу о без­надежности поисков, как вдруг, проходя случайно по Биржевому переулку, заметил ярлычки на верхнем эта­же большого дома и решил посмотреть, что там сдается.
На звонок вышла немолодая женщина в черном платье, с часами за поясом и золотой цепочкой на гру­ди. Она приветливо посмотрела на посетителя.
Ненадкевич спросил:
— Что у вас сдается?
— А вот посмотрите! — отвечала она и повела его за собою.
Сдавалось большое, но странное помещение со стеклян­ным фонарем в потолке, где носилась стая проникших откуда-то голубей. Они, видимо, вили тут гнезда, летали, ничуть не стесняясь людей, садились где придется и противно гудели, топорща зоб. Заметив недоумение на лице гостя, хозяйка сказала:
— Я вам сейчас все объясню. Это когда-то была ма­стерская Крамского, ее специально для него выстроил владелец дома, господин Елисеев, вы, конечно, знаете... А после Крамского здесь работал мой муж, Архип Иванович Куинджи, вы, вероятно, тоже знаете. Он умер в прошлом году, я все распродала и теперь сдаю мастер­скую.
— Объясните, пожалуйста, а что же это такое? — спросил Константин Автономович, показывая наверх запрокинутой головой.
— Ах, вот что? — весело ответила она. — Это, види­те ли, от Крамского пошло, а Архип Иванович тоже их не трогал, он очень любил голубей. Вот они каждую вес­ну и возвращаются сюда. Да вы не беспокойтесь, — за­верила она, — они как выведутся, так и разлетятся до новой весны... Вы художник?
— Нет, совсем напротив — я химик. Но мне это под­ходит.
— Значит, вы не для себя смотрите? Для кого же?
Константин Автономович объяснился, и тогда хозяйка задумалась.
— Я академика Вернадского знаю, охотно сдала бы ему мастерскую, но лаборатория... Вы понимаете, может взорваться у вас тут что-нибудь...
Ненадкевичу пришлось ее успокаивать:
— О, не беспокойтесь, ведь Вернадский минералог, мы изучаем камни, только камни, начиная от алмазов и кончая булыжниками.
— А, ну это другое дело, пожалуйста, переезжайте! Так начиналась первая в мире геохимическая лабора­тория, формально называвшаяся минералогической.
Владимир Иванович признал, что лучшего помещения нельзя было бы и придумать: вода, канализация, свет, воздух, удобство вытяжных шкафов. Не хватало лифта, но Ненад­кевича с его длинными ногами лестницы только тешили, а Вернадский привык ходить по горам и считал, что подъем нужен не только мышцам ног, но и мышцам сердца.
Содержание лаборатории взяла на себя Академия на­ук. Средства на покупку приборов и оборудования при­ходилось изыскивать.
Общественные и научные учреждения страны пришли на помощь руководителю исследований.
На средства Общества содействия успехам опытных наук и их практических применений имени X. С. Леден­цова, состоявшего при Московском университете, лабора­тория приобрела спектральное оборудование. Геологиче­ский музей Академии наук и С.-Петербургское минерало­гическое общество обеспечили экспедицию на Байкал.
Владимир Иванович с катоновской твердостью и ре­шимостью не терял ни одного случая, не пренебрегал ни­каким поводом для новых и новых выступлений по не­отложным задачам дня.
На втором съезде деятелей практической геологии он вышел с речью, посвященной радиоактивным рудам в земной коре. Приведенные им данные основывались не только на литературе, но и на работах первых радиевых экспедиций.
Руководитель и организатор их подчеркивал необходи­мость изучения радиоактивных руд русскими учеными. Предупреждая о возможности захвата их иностранным капиталом, Вернадский указывал на то, что избежать иностранной зависимости можно только интенсивным изу­чением своими силами радиоактивных богатств страны.
— Особенно нам, русским, — говорил он, — необхо­димо с самого начала быть на уровне современных знаний и стремлений в этой области, так как на огромной тер­ритории нашего государства мы имеем многочисленные признаки радиоактивных руд. Если мы оставим их без внимания, ими займутся чужие...
Из всех радиоактивных элементов в то время могли иметь практическое значение только радий и мезоторий. Вернадский представил геологам типы урановых и торие­вых руд, из которых можно выделять эти элементы.
Обращаясь постоянно к общественности, Вернадский не давал покоя и Академии наук, и министерствам, и Совету министров, Государственной думе. Как организа­тор, он был неутомим и неумолим.
Физико-математическому отделению Академии наук он представлял одну записку за другой, настаивая на не­обходимости безотлагательных исследований радиоак­тивных место­рож­дений России.
«Я считал и считаю, что дело и исследования радиоак­тивных месторождений имеет, помимо научного значения, значение государственное и требует исполнения вне оче­реди, так как вызывается запросами дня», — писал он.
Указывая на огромное практическое значение радио­активности, Вернадский отмечал, что соли радия и мезотория с успехом применяются в медицине для лечения раковых заболеваний.
«Необходимо предоставить больницам и лечебным уч­реждениям достаточное количество этих солей, — писал он, — что требует поисков и использования источников радия и мезотория на территории России».
Одновременно Вернадский призывал объявить радио­активные руды России государ­ственной собственностью.
Академическая радиевая комиссия по запискам Вер­надского составила доклад. Доклад комиссии, одобренный конференцией Академии наук, президент академии пред­ставил минис­тру народного просвещения с просьбой внести ходатайство Академии наук об ассиг­новании 169 500 рублей в Совет министров для дальнейшего на­правления в законода­тельные учреж­дения.
Но дело было не только в денежных средствах. Вре­мя шло, а в новой лаборатории по-прежнему работали только Ненадкевич и сам Владимир Иванович. Необхо­димы были специалисты, знакомые с методикой измере­ния радиоактивности минералов и руд.
И Вернадский выступает на страницах газет со статья­ми, в которых разъясняет необходимость изучения радио­активных месторождений России и исследования явлений радиоактивности. Газеты публиковали беседы с Вернад­ским и отчеты о его выступлениях.
В 1912 году в лаборатории продолжали работать толь­ко Ненадкевич и Вернадский. Устройство лаборатории еще не закончилось. Задача была в том, чтобы создать установку для химических работ с препаратами радия и для радиоактивных измерений. Такую установку посте­пенно построили, а затем начали устраивать специальное отделение для химико-минералогических работ вообще.
Хотя в те годы вредное влияние радиоактивного излу­чения на живой организм еще не обращало на себя вни­мания, Владимир Иванович считал необходимым для точ­ности эксперимента проводить его в изолированной об­становке.
Несмотря на неустройство в лаборатории, Вернадский со своим учеником и помощником энергично занимался исследованием радиоактивных минералов, привезенных из Средней Азии. Непосредственное исследование вел Влади­мир Иванович. Константин Автономович в это время изу­чал методы анализа ториевых соединений и вел анализ сложных минералов, богатых торием.
Позднее ученик и учитель начали совместную работу по синтезу соединений урана и тория.
К этому времени лаборатория начала пополняться ми­нералогами. Б. А. Линдер занимался спектроскопией мине­ралов, А. Е. Ферсман и А. А. Тварелчлидзе — определе­нием различных минералов. Пришлось организовать спе­циальное радиологическое отделение; во главе его Влади­мир Иванович поставил только что приехавшего из Пари­жа ученика Кюри — Льва Станиславовича Коловрат-Червинского.
Большой, черноволосый, поляк по национальности, веселый и шумный, с бритым, как у актера, лицом, Коло­врат-Червинский быстро овладел симпатиями окружаю­щих. Он установил приборы для радиологических измере­ний; там, где еще никаких приборов не существовало, сконструировал и построил их сам, после чего приступил к работе.
Вскоре он уже считался виднейшим радиологом в России.
Постепенно появлялись все новые и новые люди. Знав­шая с детских лет Вернадского Ирина Дмитриевна Ста­рынкевич окончила Высшие женские курсы и начала ра­ботать в лаборатории. Перевелся к Вернадскому лаборант геологического комитета, ученик Вернад­ского Борис Гри­горьевич Карпов. Появился Виталий Григорьевич Хло­пин, только что получив­ший диплом инженера-химика. Типичный петербуржец, прекрасно воспитанный и хоро­шо обра­зованный молодой человек очень понравился Вла­димиру Ивановичу. Хлопин пошел в уче­ники к Вернад­скому без сомнений и колебаний и не изменил ему до конца жизни.
Теперь у Вернадского было восемь сотрудников. Рабо­ты велись в разных направлениях, но все они были свя­заны с изучением состава и свойства русских минералов, в том числе и радиоактивных.
Хлопин занимался анализом минералов, богатых то­рием, вместе с Вернадским работал по синтезу урановых соединений и по установлению изоморфизма соединений урана и тория.
Коловрат-Червинский продолжал исследования радио­активности различных минералов и естественных продук­тов и фракций, получаемых при химических исследова­ниях и анализах в минералогической лаборатории.
Впоследствии работы минералогической лаборатории, проводившиеся под непосредственным руководством Вернадского, были связаны с решением проблем в химии и минералогии урана, ниобия, тантала и титана. Проводи­лись химические анализы и определения радиоактивно­сти минералов из русских месторождений.
Так создавалась крупная научная школа геохимиков и минералогов, подготовившая почву для создания в Со­ветском Союзе собственной радиевой промышленности и развития радиогеологии.

Глава XV
ДЫХАНИЕ ЗЕМЛИ
Хотя с точки зрения вечности достижения чистой науки, двигаю­щие на новый высокий уровень че­ловеческую мысль, по сути вещей гораздо более значительны и в кон­це концов в истории планеты и че­ловечества более могущественны, чем величайшие завоева­ния при­кладного знания, — в текущей жизни, для современников, гораздо большее значение имеют крупные достижения прикладного знания.
Способность Вернадского переходить от наблюдений и эксперимента к неожиданным обобщениям потрясала во­ображение. Идеи его не всегда вмещались в рамки суще­ствующей науки. Мертвые религиозные и философские схемы на каждом шагу хватали живую науку, и идеям Вернадского негде было жить и развиваться.
В конце декабря 1911 года в Петербурге происходил Второй Менделеевский съезд. На съезде присутствовало 1700 человек, и в программу занятий входили вопросы общей химии, общей физики и их приложения во всех областях промышленности и техники.
Вернадский обратился к съезду с докладом «О газо­вом обмене земной коры» — по вопросу, почти совсем не изученному, а между тем во многом определяющему физические и химические процессы земной коры.
Земная атмосфера является наибольшим скоплением газов, непосредственно доступных наблюдению и изуче­нию. Вернадский обратил внимание, что состав окружаю­щей нас атмосферы остается почти неизменным в пре­делах точности наших измерений, несмотря на непрерыв­ное поглощение, например, кислорода организмами и еще большим расходованием его на разнообразные реакции окисления. Такое постоянство в составе атмосферы Вер­надский объяснил тем, что химические реакции, выделя­ющие в атмосферу ее составные части, являются замк­нутыми круговыми процессами.
Превосходным примером такого кругового процесса, или цикла, и является кислород. Количество кислорода, необходимого организмам, остается почти неизменным: сколько его поглощается животными и растениями для жизни, столько же его вновь выделяется при свете зе­леными хлорофиллоносными растениями. Изящный опыт проделывает для внимательного наблюдателя сама при­рода: во всяком пруду и замкнутом озере развивается максимальное количество организмов, ночью они погло­щают кислород, днем или даже лунной ночью этот кисло­род вновь выделяется работой хлорофилла.
Однако в истории других природных газов не все бы­ло так ясно, как в истории кислорода.
— Постоянно разными путями на земную поверх­ность идут огромные количества азота из земной коры. Этот процесс продолжается века и тысячелетия, миллио­ны лет. Куда азот девается и что с ним делается даль­ше? — спрашивает Вернадский. — Где та лаборатория в природе, которая переводит этот азот в первичные те­ла, разложением которых этот азот получается? Теоре­тически в атмосфере должны были бы находиться все га­зообразные тела, которые попадают на земную поверх­ность и на ней могут существовать в газообразном состоя­нии. Однако некоторые из них очень быстро изменяются в атмосфере, не сохраняются в ней — переходят в другие соединения или, как гелий, куда-то из нее уходят. Но куда?
И Вернадский бросает затихшей аудитории одну из своих гениальных идей.
— Постоянство состава отвечает лишь низким слоям атмосферы, — говорит он спокойно, как будто читает лек­цию студентам. — Свойства верхних слоев иные, и мы можем их предвидеть теоретически. Разреженный газ приобретает новые свойства, резко отличающие его от обычного для нас газового вещества. По своим свойствам эти разреженные газовые пространства во многом напо­минают среду наших безвоздушных трубок. По-видимому, слой такой разреженной материи, следующей за суточ­ным движением Земли, совершенно незаметно переходит в независимую от Земли среду межпланетного простран­ства. И весьма возможно, что как газовая атмосфера нашей Земли, так и атмосферы других планет находятся между собой в известном материальном равновесии и со­прикосновении. Известно, что отдельные частицы легких газов — водорода или гелия — могут достигать в них такой скорости движения, которая делает их независимы­ми от земного притяжения. Этим путем отдельные мель­чайшие частицы могут непрерывно уходить из Земли в небесное пространство...
Докладчик как будто ощущал взволнованный поток мыслей, шедший к нему от рядов слушателей. И, отвечая им, он продолжал:
— В данный момент нам представляется это особен­но важным по отношению к гелию, так как есть все данные предполагать постоянное возникновение его на зем­ной поверхности вследствие разрушения тяжелых элемен­тов. В течение бесконечного ряда веков процесс, идущий в высоких частях атмосферы, может приобрести для Зем­ли трагическое значение, ибо этим путем уходит в небес­ные пространства строящее нашу планету вещество! По­добно гелию, может быть, и водород уходит из земного притяжения и уносит в небесное пространство самораз­рушающуюся частицу нашей Земли...
По рядам слушателей прошел, наконец, шепот недо­умения или протеста. Это движение в аудитории Вернад­ский давно знал, и оно не смущало его.
— Так или иначе, — продолжал он, — водород все же найден в атмосфере как ничтожный, но постоянный ее спутник. Он уходит из нее вверх и, если нет фикси­рующих его процессов, может, поднявшись на большие высоты, образовывать там легкую верхнюю атмосферу, а из высот этой атмосферы отдельные атомы водорода мо­гут уходить в небесное пространство... Но, — с улыбкой снисхождения напомнил докладчик, — с другой стороны, другая их часть, может быть, чуждая Земле, может вхо­дить к нам назад. Нельзя отрицать, что, в свою очередь, на тех же пограничных высотах постоянно улавливаются земным тяготением другие мелкие атомы-странники, ушедшие из других, меньших небесных светил. Как вез­де в земных процессах, может быть, и здесь установилось в этом отношении известное равновесие, по крайней ме­ре на некоторое время!
Указывая на неизученность газового обмена и призы­вая ученых идти на огромное поле работы в этой обла­сти, Вернадский подчеркнул теоретическое и практическое значение такой работы.
— Есть указания, — сказал он, — которые заставля­ют думать, что в газах мы имеем дело с продуктами наибольших нам доступных глубин и, может быть, газы яв­ляются телами, с помощью которых можно более точно, чем путем космогонических теорий или аналогий с метео­ритами, дойти до представления о химии нашей планеты, а не только одной ее поверхностной пленки, как это мы делаем до сих пор, изучить химию земного шара глубже его коры... Но дело не только в одном научном интере­се, а в том, что природный газ есть источник могучей энер­гии и эта энергия у нас в России не тронута или безумно растрачивается даром и без пользы. Она может быть ра­зумно использована только тогда, когда будет научно изу­чена!
Как историк науки, Вернадский хорошо знал непроч­ность космогонических теорий, рушившихся под напором научных фактов при каждой смене научных мировоззре­ний, и предпочитал любой из них эмпирическое обобще­ние. К тому же он видел, что в основе всех гипотез о возникновении галактических систем из первичной мате­рии и гипотез о происхождении жизни на Земле подсоз­нательно лежат мифы о сотворении мира и человека.
Он считал, что изучение космоса должно начинаться с изучения той частицы его, которая доступна для опыта и наблюдений, и указывал на каждую новую возможность понять организованность Земли как общий планетный механизм.
Кажется, именно после этого выступления Вернадско­го на Менделеевском съезде Александр Евгеньевич Ферс­ман говорил Ненадкевичу об учителе:
— Десятилетиями, целыми столетиями будут углуб­ ляться и изучаться эти гениальные жизненные идеи, открываться новые страницы, служащие источником новых исканий... Многим поколениям придется учиться его ост­рой, упорной и отчеканенной творческой мысли, всегда гениальной, но иногда труднопонимаемой... И не одному нашему поколению он будет служить учителем в науке и образцом жизненного пути...
Только что высказанные учителем мысли были оди­наково чужды и практическому уму Ненадкевича, и ху­дожественному мышлению Ферсмана, но они волновали Ферсмана как художника, а Ненадкевича оставляли рав­нодушным.
И в оценке значения космических идей Вернадского художественное чувство Ферсмана не обманывало.
К предположению о существовании материального соприкосновения Земли с космическим пространством и другими планетами Вернадский возвращался не раз и од­нажды дал этому явлению поэтически точный термин. Он назвал его Дыханием Земли *.
* Предвиденное В. И. Вернадским дыхание Земли ныне, спу­стя полвека, считается научным фактом. Крупнейший специалист в этой области академик В. Фесенков говорил: «Внешняя оболочка Солнца — корона, простираясь на много десятков его радиусов, приобретает, как показывают радиометрические исследований, клочковатое строение и, наконец, растворяется в межпланетном пространстве. Подобным же образом происходит утечка в про­странстве газов, из внешних слоев атмосфер планет, в частности, нашей Земли, которые, как показали недавние исследования, от­личаются очень высокой температурой. Особенно это относится к таким легким газам, как водород и гелий»,

На второй день съезда с докладом выступил Николай Алексеевич Умов, старый товарищ Вернадского по Московскому университету. Он говорил о достижениях и задачах совместной науки, и, хотя доклад его носил об­зорный характер, съезд слушал его в полном своем соста­ве. Среди делегатов было много учеников знаменитого физика, и он чувствовал себя перед ними, как в универ­ситетской аудитории, да и многим из них казалось, что они сидят на очередной лекции.
Владимир Иванович пробился через приветствовав­ших докладчика учеников и, пожимая теплую руку ста­рика, начал говорить о его речи. Николай Алексеевич остановил его:
— Нет, уж позвольте мне вам сказать спасибо за вче­рашний ваш доклад!
И, постепенно отдаляясь от своих собеседников под руку с Вернадским, он стал говорить о неизбежности но­вого отношения естествоиспытателей к природе в свете достижений физики и химии.
— У вас в каждом слове я чувствую это новое отно­шение. Не человек переделывает природу, а природа сама переделывает, пользуясь нервной системой ею же соз­данного представителя живой материи. Мы не цари при­роды, мы сама природа! Вот что нового в вашем отноше­нии к природе я вижу...
Может быть, в этой характеристике сказывался боль­ше Умов, чем Вернадский, но Владимир Иванович не воз­ражал; его идеи не часто встречались пониманием и тем более признанием, и слушать крупного ученого о себе бы­ло приятно. Владимир Иванович постоянно вспоминал своего любимого Александра Гумбольдта: «Для того что­бы прийти к истине, нужно сто лет, а для того чтобы на­чать следовать ей, нужно еще сто лет», и относился спо­койно к непониманию и непризнанию.
Но тайно от самого себя он все же искал сочувствия и по-детски искренне радовался ему.
Когда на съезде деятелей практической геологии появ­ление Вернадского на кафедре вызвало аплодисменты, Владимир Иванович не забыл записать это в своем серь­езном дневнике.
Председательствовал на съезде практической геологии Александр Петрович Карпинский. Он заметил, что Вла­димиру Ивановичу надо бы выступить в одном из отделе­ний академии перед предстоящим баллотированием его на освободившееся место ординарного академика.
18 января 1912 года Вернадский повторил свой док­лад о газовом обмене земной коры в физико-математиче­ском отделении, а в марте состоялось его избрание орди­нарным акаде­миком. Вскоре он мог занять в академиче­ском доме на Седьмой линии большую квартиру с огром­ными комнатами и высокими потолками.
На ту же площадку выходила дверь другой квартиры с медной, до блеска начищенной дощечкой. На ней стоя­ло: Иван Петрович Павлов.

Глава XVI
ГЕОЛОГИЧЕСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ЧЕЛОВЕКА
С человеком, несомненно, появи­лась новая огромная геологическая сила на поверхнос­ти нашей пла­неты.
Летом 1913 года в Торонто, главном городе канад­ской провинции Онтарио, происходил очередной Между­народный геологический конгресс. На этом съезде Вер­надский был вместе с Яковом Владимировичем Самойло­вым, теперь профессором Московского сельскохозяйствен­ного института.
Хотя в Москве, в университете Шанявского, Ферсман к этому времени уже прочел свой курс геохимии, конгресс в Торонто проблемами этой новой науки не занимался. Внимание конгресса остановилось на угрозе угольного голода. Из основного доклада на конгрессе выяснилось, что при самых благоприятных условиях мировых запасов угля, пригодных для разработки, человечеству хватит не больше чем на полторы тысячи лет. Но так как эти запа­сы распределены неравномерно между отдельными стра­нами, то получалось, что в Соединенных Штатах запасов угля достанет на две тысячи лет. Германия останется без угля через четыреста лет, Англия же погрузится в мрак и холод уже через два столетия.
Расчет этот производил впечатление.
В то время доля угля в составе используемых топлив составляла 85 процентов, и признак угольного голода грозил мрачным концом цивилизации. Конечно, все пони­мали, что данные геологов приблизительны, многие тер­ритории не обследованы, тем не менее конгресс считал нужным поставить перед мировой промышленностью за­дачу вовлечения в производство новых источников энер­гии — воды, ветра, солнца.
О радиоактивном источнике тепла и энергии конгресс не обмолвился ни одним словом: очевидно, геологическому значению радиоактивности присутствовавшие на конгрес­се геологи не придавали никакого значения.
После конгресса началось большое путешествие рус­ских делегатов по Америке.
Впечатление от приводившихся на конгрессе данных по мировой добыче оказалось сильным и длительным, хотя как будто Владимир Иванович и не думал об этом. По обычаю он устроился у окна вагона. Самойлов стоял рядом, и оба молча смотрели на мелькавшие за окном леса и поля, горы и степи. Доклады на конгрессе объяс­няли многое в жизни страны, которая теперь наглядно проходила перед путешественниками.
Леса уступали место полевым культурам. Онтарио, как вся Канада, переходила к земледелию после хищни­ческого сведения лесов. Самойлов, не отрываясь от окна, ворчал:
— Больше всего ненавижу в людях жадность и глу­пость...
Владимир Иванович, всегда занятый своими мыслями, отвечал, думая вслух:
— Не то, Яков Владимирович! Появление на Земле культурного человечества, овладевшего благодаря земледелию основным субстратом живой материи — зеленым растительным веществом, — начинает менять химический лик нашей планеты, конца, размеров и значения чего мы не знаем...
Он мог бы добавить, «и что я больше всего хочу знать!», но промолчал, оторвал кусок газеты, лежавшей у него на коленях, и стал протирать им стекло наглухо закрытого окна. Поезд шел быстро, прихватывая пыль с насыпи. Она проникала в неплотности окон, осаждаясь на стекло внутри вагона. Снаружи мелкий песок, подни­маемый вихрем движения, автоматически очищал стекло от пыли.
Из данных конгресса выяснилось, что в Онтарио ока­зались самые богатые в мире руды на никель, только что получивший свое промышленное значение. Один из док­ладчиков сообщил, что за истекший год здесь было до­быто свыше двадцати двух тысяч тонн никеля.
Возраставший спрос на никель подгонял промышлен­ников, вносил страсти в биржевую игру, заставлял пред­принимателей спешить. Доставка угля требовала време­ни и расходов, но кто-то решил применить для выплавки древесное топливо, благо оно было под рукою и так де­шево стоило.
Отсюда началось стремительное истребление лесов. Вырубали все начисто, не оставляя деревца для размно­жения самосевом превосходнейших канадских сосен. Где были леса — теперь расстилались бесплодные черные равнины, но силуэты высоких труб дымили день и ночь. Владимир Иванович продолжал думать вслух, медлен­но облекая в слова быстробегущий поток мыслей.
— Чем больше думаю, тем яснее вижу, каким огром­ным химическим и геологическим фактором становится повседневная деятельность человека, — говорил он, не отрываясь от окна. — Подумать только: самородный ни­кель встречался только в метеоритах и в самых ничтож­ных количествах, а вот здесь его за год выделяют десят­ками тысяч тонн... Да разве только в этом дело? Железо, олово, свинец, алюминий, никель выделяются природны­ми процессами в ничтожнейших количествах, а человек уже теперь, когда он, в сущности говоря, только что ро­дился, считая геологически, добывает все это в колоссаль­ных размерах и с каждым годом все больше и больше... А сколько самородных веществ выделяется нами побоч­но, например при горении вообще, при сгорании камен­ного угля, — азот, углерод! Нет, как хотите, но, изме­няя характер химических процессов и химических про­дуктов, человек совершает работу космического характе­ра, а она год от года становится и будет становиться все более и более значительным фактором...
Владимира Ивановича охватило хорошо знакомое ему волнение перед приближением к какому-то новому силь­ному обобщению.
Он продолжал с увлечением:
— Земная поверхность превращается в города и куль­турную землю и резко меняет свои химические свойства... Человек в общем действует в том же направлении, в ка­ком идет деятельность органического мира. С исчезнове­нием жизни не оказалось бы на земной поверхности си­лы, которая могла бы давать непрерывно начало новым химическим соедине­ниям. Это механизм планеты, органи­зованность — не знаю, как точнее сказать...
Он был явно и глубоко взволнован и перед тем, как замолчать вплоть до Вашингтона, заметил только впол­голоса:
— Странно, что на эту сторону дела никто никогда не обращал внимания... А ведь это у всех на виду!
Спутник засмеялся:
— Иван Петрович Павлов в этом случае выражался более решительно...
— Как это?
Владимир Иванович посмотрел на своего спутника по­верх очков, и тот ответил:
— Он говорил так: где головы у людей, если они этого не понимают?!
Когда Самойлов уже забыл, что речь зашла о Павло­ве, Владимир Иванович сказал:
— Я с ним теперь часто вижусь. Разговор обычно о самых последних вопросах, до которых доходит точное знание, научный охват сознания... Удивительно, как он ярко и последовательно доходит до пределов и как хоро­шо он объясняет, чисто математически!..
В Вашингтоне интерес в путешественниках вызвала только лаборатория Карнеги. Это было небольшое двух­этажное здание, состоявшее из двух рядов отдельных комнат. Каждая комната представляла отдельную лабо­раторию, имевшую свою специальность, своих сотруд­ников, своего ученого руководителя. Переходя из одной лаборатории в другую, русские ученые последовательно знакомились с оптическими исследованиями, кристалло­графическими измерениями, химическим анализом, изуче­нием радиоактивности, термическим анализом, металло­графией и еще многими другими работами по вопросам геофизики.
— Каждый вопрос или предмет исследования после­довательно проходит через все лаборатории, — объяснил систему лаборатории ее директор. — На особом листе, — он показал лист, который держал в руках, — записыва­ются результаты отдельных исследований. Если это, на­пример, минерал, который кажется важным для реше­ния вопроса о внутреннем строении Земли, то его обра­зец, сопровождаемый таким листом, выходит из много­образных исследований с полным перечнем результа­тов... химического анализа, измерения кристаллов, опре­деления радиоактивности...
Директор проводил русских посетителей до дверей. Спускаясь по лестнице, устланной ковром, Самойлов вспомнил разговор у Тюя-Муюна о необходимости тепе­решнему ученому быть не только исследователем, но и ор­ганизатором.
— Да, но где же у нас Карнеги? — говорил он. — Шановский выстроил здание для народного университе­та, но правительство его только терпит и то до первого повода, чтобы закрыть...
Покидая Вашингтон, а затем и Америку, русские уче­ные не могли не сравнивать материальные возможности науки в Соединенных Штатах и в России. Но на этот раз мрачные перспективы не оправдались, и первой новостью, какою их встретил Петербург, оказалось сообщение о том, что смета Академии наук на исследование радиевых минералов одобрена правительством и внесена на утверж­дение в Государственную думу.
Закон, предоставивший Академии наук просимую сумму, был опубликован лишь 29 июня 1914 года.
Ниночка, этой весной кончавшая гимназию, вытре­бовала себе вместо подарка поездку с отцом на юг и в Шишаки.
В Шишаках, недалеко от Сорочинцев, на самом бере­гу Пела, год назад Вернадские купили усадебный учас­ток земли, и теперь там достраивался дом. По дороге из Крыма Владимир Иванович заехал в Харьков, сводил Ниночку на могилу Коли и показал ей дом, где прошло его детство. Дом давно не ремонтировался, владельцы, видимо, обрекли его на слом, и Владимир Иванович с грустью вспоминал счастливую, но невозвратимую пору жизни.
Кровь дедов и прадедов всегда влекла Вернадского на Украину. Подолгу безмолвно он сидел теперь у окна и слушал, как в старом, заброшенном саду кричат со­ловьи, кукушки и удоды, часто ходил по обросшему ду­бами и вербой высокому берегу Пела. Несколько выше по реке стояла мельница, дорога туда шла переменно лесом и степью, и каждый день Владимира Ивановича начи­нался прогулкой до этой мельницы.
В конце июня Владимир Иванович выехал в Петер­бург и через два дня оттуда — в Оренбург, затем в Си­бирь для обследования возможных месторождений радио­активных минералов. В Чите его застала мобилизация. За нею последовал манифест о войне с Германией.
Уже в первые недели войны начала обнаруживаться неподготовленность России к войне, неспособность пра­вительственной власти быстро и решительно перевести промышленность на военное производство, найти сырье, найти рабочих. Одних солдат без оружия, без припасов, без талантливых командиров для победы было мало.
В катастрофических следствиях первой мировой вой­ны для России никто не сомневался уже в начале ее. Встреча с Красновым легла предостерегающей тенью на мысли и чувства Вернадского.
Они встретились в Петербурге за несколько недель до смерти Андрея Николаевича. Тяжко и безнадежно больной, он, кажется, чувствовал неизбежность близкого конца жизни.
Старый друг был встревожен судьбой Батумского бо­танического сада, организацией которого он был занят. Война грозила разрушить все, что он успел сделать. Угне­таемый сомнениями и страхом перед немецким наше­ствием, он и хотел и не хотел ехать на Кавказ.
Пробираясь с большим трудом и страданиями долгим кружным путем из Парижа, где его застала война, в Пе­тербург, он все время думал о крушении дорогого ему дела.
— Правда, мы только песчинки в вихре мировой ка­тастрофы, — устало говорил он, — но с этим делом свя­зана моя личная мысль, моя личная воля...
В Петербурге он узнал о том, что война не меняет предположений об организации сада. Но тревожное со­стояние не покидало его. Он глубже и сильнее, чем кто-либо, переживал мировую трагедию, понимал более дру­гих всю огромность начавшейся исторической развязки.
В развертывавшихся событиях усталый, больной че­ловек чувствовал и то еще более страшное, чего в них, может быть, и нет, но что он себе давно логически пред­ставлял. Художник более, чем мыслитель, он рисовал себе в формах исторической стихийной борьбы двух племен спор за место под солнцем, в котором по его стихий­ности он не видел места для мирного соглашения.
— Впечатление войны для него было слишком силь­ным, — говорил Вернадский, узнав о смерти Андрея Николаевича.
Он умер вскоре после приезда в Батум, где создавал уголок природы, столь малознакомой русским натура­листам. Основатель Батумского сада, получившего те­перь мировую известность, ярко и сильно понимал, ка­кое значение для развития русской науки должно иметь простое и доступное ознакомление с новой для нее, под­тропической зоной.
Военные неудачи преследовали русских военачальни­ков. Солдатам не хватало винтовок ц снарядов. Обще­ственные организации в форме военно-промышленных комитетов помогали военной промышленности. Они во­влекали в круговорот войны инженеров и техников, хи­миков и физиков, геологов и минералогов. На полях битв выдвигались неслыханные раньше приложения на­уки к борьбе. Ученые оказались участниками сражений.
Одну из крупнейших ошибок русской власти Вернад­ский видел как раз в том, что царское правительство слишком слабо, слишком мало по сравнению с Германи­ей пользовалось силами ученых, техников, экономистов.
Уверенный в невозможности справиться с хозяйствен­ным и экономическим хаосом в стране без энергичного вмешательства науки. Вернадский готовит специальную запаску Академии наук об организации в составе акаде­мии Комиссии по изучению производительных сил России.
Одновременно он выступает в Обществе естествоиспы­тателей с сообщением «Об использовании химических элементов в России».
Об отсталости горнорудной и горнозаводской промыш­ленности в России натуралисты, собравшиеся послушать Вернадского, конечно, знали. Но то, что он рассказал им в этот вечер, превосходило самые горькие ожидания.
— Из шестидесяти одного химического элемента, ко­торые вообще утилизируются человечеством, в России сейчас добывается тридцать один, заявил Вернад­ский, — немного более половины, причем вольфрам, йод, никель, фтор стали добываться лишь с начала войны, под воздействием военно-промышленных комитетов. Это не значит, однако, что остальные не добываемые у нас элементы мы не используем, нет, конечно. Это значит, что мы их ввозим! Но картина станет еще более удру­чающей, если мы обратим внимание на количественную сторону дела. Некоторые, как алюминий, барий, вольф­рам, йод, кобальт, никель, свинец, серебро, кремний, сера, фтор, ртуть, цинк, добываются или ввозятся в та­ких недостаточных количествах, что мы можем исклю­чить их из указанного тридцать одного.
Остановившись подробнее на значении алюминия, одного из распространеннейших строителей земной коры, Вернадский с горечью сказал:
— А между тем говорят, что в России будто бы нет руд на металлический алюминий. В действительности боксит у нас никогда не искался серьезно, как не раз­веданы месторождения многих других руд. И потому не только алюминий, у нас глину привозят из-за границы, уголь, железо... даже платину! Да, — подтвердил Влади­мир Иванович, заметив недоверие слушателей, — явля­ясь монополистом сырой платины в мире, мы ее изделия, из нашей же платины, ввозим из-за границы.
Частный случай использования химических элементов в России вновь обратил мысли Вернадского на химиче­скую и геологическую деятельность человека вообще. Пе­реходя на более понятный ему и его слушателям язык науки, он так охарактеризовал эту деятельность:
— С точки зрения современного научного мировоззре­ния, проникнутого насквозь идеями соотношения сил, равновесия, энергетики, идеями точного знания, подле­жащими математическому или образно-логическому вы­ражению, жизнь человечества как в целом, так и отдель­но его общества или государства может быть сведена к переводу одних форм энергии в другие. Человек перево­дит в полезную ему форму энергии запасы природной энергии точно так же, как растение переводит в нужные ему формы соединений лучистую энергию солнца... Геоло­гически самое существеннее отличие, внесенное в хими­ческую работу живого вещества человеком, по сравнению с играющими столь важную роль в геологической исто­рии микроорганизмами заключается в разнообразии хи­мических изменений, вносимых человеком, в том, что он один коснулся в своей работе почти всех химических элементов и, вероятно, в конечном итоге коснется всех элементов.
К такому выводу Вернадский пришел, всматриваясь в исторический ход процесса.
В древние века человек сознательно или бессознательно добывал девятнадцать элементов. К началу XVIII ве­ка число их возросло до двадцати пяти. В XVIII веке оно увеличилось до двадцати восьми, в XIX — до пятидесяти, а в XX веке — до шестидесяти одного. Ясно, что в XX веке стремление к охвату техникой всех химических элементов пошло гораздо быстрее, чем раньше, и, весьма вероятно, очень скоро не останется ни одного элемента, не используемого человеком для себя.
Самую характерную для истории земной коры сторо­ну химической работы человечества Вернадский видел в том, что человек стремится воспользоваться до конца хи­мической энергией элемента и потому приводит его в свободное от соединений состояние. В этом отношении человек производит совершенно ту же самую работу, ко­торую в природе, в коре выветривания, совершают мик­роорганизмы: они являются здесь источником образова­ния самородных элементов.
И там и тут причина одна — максимальное исполь­зование живым веществом химической энергии элемента.
С химико-геологической точки зрения история челове­чества неуклонно направляется к охвату техникой всех элементов при наиболее полном и совершенном исполь­зовании их химической энергии. Если же принять во внимание кривую добычи, то окажется, что работа чело­вечества в нашем веке несравнима в этом отношении с прошлыми веками.
— На росте этой работы, то есть техники в ее при­ложении к жизни, — на использовании химической энергии — строится культура, — говорил Вернадский, возвращаясь к началу своей беседы, — и та страна, ко­торая в этом отношении наиболее полно и правильно использует свою потенциальную энергию, заключенную в царстве минералов, находится на высшей стадии раз­вития государственной машины.
Неподготовленность царского правительства к обороне страны, непонимание значения в деле обороны ее есте­ственных ресурсов были ясны.
В записке, поданной Вернадским в Академию наук, говорилось о необходимости спешного привлечения уче­ных к исследованию производительных сил страны, ее минерального и живого сырья.
Записка принята была к исполнению в мае 1915 года. В Комиссию по изучению естественных производитель­ных сил, именовавшуюся сокращенно КЕПС, вошли все крупные ученые того времени. Председателем был избран Вернадский, товарищем председателя — Н. С. Курнаков, секретарями — Б. Б. Голицын и А. Е. Ферсман.
Руководя работой комиссии, Вернадский быстро при­влек к работам в академии сотни лиц, раньше ей чуж­дых. Он немедленно приступил к изданию «Трудов» ко­миссии, давшей огромный материал по сырью и положив­шей начало созданию нашей сырьевой базы. Впервые в академии начали работать врачи, инженеры, техники, мастера прикладной науки. Дальнейшее развитие работ комиссии привело к созданию ряда научно-исследова­тельских институтов по всем областям знания, осуще­ствленных, однако, только после Октябрьской рево­люции.
Популярность комиссии и практические результаты ее деятельности немедленно заявили о себе русскому об­ществу.
Управление верховного начальника санитарной и эва­куационной части обратилось в Академию наук с прось­бой указать, имеются ли в России руды висмута и пред­ставляется ли возможной выплавка из них металлическо­го висмута.
Металлический висмут перерабатывается в ряд фарма­цевтических препаратов, таких, как ксероформ, ферма­толь, салициловокислый, азотнокислый и углекислый висмуты. Такого рода химические соединения висмута и в мирное время потреблялись в большом количестве как лечебные и антисептические средства. Во время войны по­требность в них, естественно, возросла во много раз.
До войны все эти препараты ввозились из-за границы, и главным образом из Германии. Теперь же ввоз их во­все прекратился, так как и союзники России не имели в своем распоряжении месторождений висмута.
Просьбу Управления санитарной и эвакуационной части передали Вернадскому. На основании минералоги­ческого материала, имевшегося в Минералогическом му­зее академии, Вернадский установил, что исследователь­ские работы надо начать в Забайкалье. Со стеклянной пробиркой в кармане Владимир Иванович поднялся в свою лабораторию и подал пробирку Ненадкевичу.
— Вы, конечно, знаете, что это такое?
— Еще бы не знать такую редкость, — отвечал с гор­достью Константин Автономович, — это зерна гальки, добытой при золотопромывных работах на приисках За­байкалья. В Нерчинске производили анализ таких галек, в одних находили углекислый висмут, в других нашли самородный висмут!
Вы знаете, как нам нужен висмут?
— А в чем же дело? — понимая учителя с полусло­ва, отвечал старый ученик. — Пожалуйста, я поеду. Пусть переведут деньги на академию, я буду отчиты­ваться перед вами.
Отправившись тем же летом в Забайкалье, Ненадке­вич нашел в Шерловой горе минерал, до тех пор нигде не описанный, который он назвал базобисмутитом. Базо-бисмутит оказался богатой висмутом и легко подвергаю­щейся обработке рудою. Продолжая свои исследования, Ненадкевич нашел еще несколько месторождений вис­мутовых руд и в 1918 году из руд Букукинского рудни­ка получил первый в России из русских руд металличе­ский висмут.
Историческое значение организаторской деятельности Вернадского и возглавляемой им Комиссии по изучению производительных сил страны идет вровень с великим значением научной его деятельности. С создания КЕПС, преобразованной в 1930 году в СОПС — Совет по изуче­нию производительных сил, в сущности, начинается со­здание собственной нашей сырьевой базы, без которой немыслима никакая промышленность.
В эпизоде с получением русского висмута, как небо в капле воды, отразилась деятельность комиссии Вернад­ского.

Глава XVII
ДЕВЯТЫЙ ВАЛ
Твари Земли являются созданием сложного космического процесса, необходимой и закономерной ча­стью стройного космичес­кого ме­ханизма, в котором, как мы знаем, нет случайности.
В мае 1916 года умер один из секретарей комиссии, Борис Борисович Голицын, председатель ученого совета при министерстве земледелия. Вернадского просили за­менить Голицына в ученом совете. Он согласился.
При совете находился ряд научных учреждений. Не­которые из них имели прекрасное оборудование, и во главе их стояли крупные специалисты по агротехнике, прикладной энтомологии, сельскохозяйственной механи­ке, земледелию.
«При знакомстве с этими учреждениями и людьми, во главе их стоящими, для меня открылся новый мир, — говорит Владимир Иванович в своих воспоминаниях. — Я убедился в том, что в основе геологии лежит хими­ческий элемент — атом и что в окружающей нас приро­де — в биосфере — живые организмы играют первосте­пенную, может быть, ведущую роль. Исходя из этих идей, создалась у нас и геохимия и биогеохимия».
В то лето, кажется, первый раз в жизни Владимир Иванович не думал о своем отдыхе. На хуторе в Шиша­ках Гуля с двумя Нинами, женою и сестрою, обрабаты­вал землю, и Ниночка писала отцу, что, может быть, уйдет с Высших женских курсов, где пробыла уже год, и останется всю жизнь на земле.
Владимир Иванович спокойно отвечал ей:
«Я много думал об основных вопросах жизни. В об­щем получается, что принять «откровения», даже толстов­ского, не могу. Религиозные откровения, в частности хри­стианские, кажутся мне ничтожными в сравнении с тем, что переживается во время научной работы».
В августе Владимир Иванович сам отправился в Шишаки.
На веревке перед домом сушились грубые холщовые рубашки, возле них с засученными рукавами ходила Ни­ночка. Она одевалась по-украински, сама стирала, суши­ла, гладила.
Прасковья Кирилловна, жившая у Вернадских седь­мой год, не переставала удивляться родителям и детям. Помогавшая ей по кухне девочка, собираясь в деревню, пошла отпроситься у хозяйки, но сразу не могла ее най­ти. Встретив Владимира Ивановича, она спросила у него:
А где Наталья?
— Какая Наталья? — переспросил он. — Наталья Егоровна?
— Ну да!
— Не знаю, — коротко ответил он. — В комнатах, может быть.
А через день та же девочка доложила Наталье Его­ровне:
— Там Василий Андреич пришел, тебя спрашивает. Наталья Егоровна поспешно сняла передник, поправила прическу и вышла в переднюю. В дверях стоял мальчишка-подпасок.
— Странно, — сказала Наталья Егоровна за обедом, глядя на Прасковью Кирилловну, — я — Наталья, а мальчишка — Василий Андреевич!
И все только смеялись.
Через две недели возвратились в Петроград, и Ни­ночка стала ходить на курсы.
Город жил глухою, скрытною жизнью, питаясь слу­хами и обрывками газетных сообщений. В Государствен­ной думе открыто обвиняли жену царя в тайных сно­шениях с немцами, и не было человека в столице, кто не знал бы о таинственном влиянии на царя смрадного старца с удивительным именем Григорий Распутин. Перед зимними каникулами вечерний выпуск «Бирже­вых ведомостей» напечатал крупно среди случайного текста: «Григорий Распутин окончил жизнь», и к ночи газета была конфискована.
В Москве 19 февраля 1917 года в научном институте Вернадский должен был читать свою речь о «Задачах науки в связи с государственной политикой в России». Произнесение речи «по не зависящим обстоятельствам» не состоялось, а когда Вернадский возвращался в столи­цу, царский поезд метался в ловушке между станциями Дно и Бологое и царь с гневным изумлением спрашивал:
— Как?! Поручик Греков командует Петербургом?
Трехсотлетняя монархия Романовых рассыпалась в несколько дней.
Весною Владимир Иванович заболел. Профессор Ру­бель обнаружил у него остро развивающийся туберкулез на почве перенесенного ранее самозалечившегося тубер­кулеза легких, о чем сам больной не подозревал.
Когда он поправился, Рубель потребовал, чтобы Вла­димир Иванович немедленно уехал из города. Выехать Вернадским удалось только в июне.
Оставив Наталью Егоровну в Киеве у родных, Вла­димир Иванович с Ниночкой и сотрудником Старосельев­ской биологической станции Кушакевичем отправился пешком в Вышгород, а оттуда на лодке в Староселье.
Станция располагалась в лесу. Недалеко от станции, как в русской сказке, стояла избушка лесника. Дочка лесника, простая, энергичная, прямая девушка, вела хо­зяйство станции. На стол шли продукты с ее огорода и то, что приносили сотрудники и гости. Они покупали черный хлеб, а иногда муку, молоко, яйца в окрестных деревнях, собирали грибы попутно, когда искали вольвокс для очень интересных опытов Кушакевича.
От этих забот Ниночка освобождала отца, и он мог вполне отдаваться свободному течению мыслей.
Занятый своими мыслями, Владимир Иванович не переставал интересоваться работами киевских биологов в Староселье. Исследования С. Е. Кушакевича заверши­лись тогда замечательным открытием неизвестной до того стадии в развитии вольвокса.
По совету Владимира Ивановича Н. Г. Холодный на­чал интересную работу над железобактериями. Однажды Владимир Иванович обратил его внимание на воду из колодца, находившегося в лесничестве. В этой воде по­явились обильные заросли зеленых водорослей, нити ко­торых были покрыты, как бусами, ярко-желтыми жел­вачками. Исследуя эти образования, Холодный устано­вил, что они возникают в результате размножения и окислительной деятельности железобактерий.
Основные понятия биогеохимии рождались здесь в непосредственной близости к тем самым живым организ­мам, совокупность которых Вернадский называл жи­вым веществом. Именно здесь, в старосельевском лесу, в долгих экскурсиях по Десне с кем-нибудь из сотрудников станции — А. В. Фоминым или Н. Г. Хо­лодным — впервые возникли у Вернадского понятия ско­рости жизни, всюдности ее, давления и приспособляе­мости.
В старом русле Ольшанки, небольшой речки, прохо­дившей возле Староселья, Вернадский наблюдал явле­ние, известное в народном словаре как цветение воды. Ниночка первая заметила, как застоявшееся озерцо в старом русле вдруг стало покрываться сплошным покро­вом одноклеточных водорослей и каких-то организмов, распространявшихся по поверхности воды.
Это был внезапный взрыв жизни вследствие создав­шихся благоприятных условий размножения.
Размножение организмов неизбежно связано с образо­ванием определенных сложных химических соединений, из которых строится тело организма. Живое вещество здесь у всех на глазах приготовляло огромное количе­ство белков, жиров, углеводов и делало это со скоростью, неведомой для лабораторий и заводов. Только обычность, повседневность явления мешала натуралистам видеть его величие и понимать его значительность.
О скорости воспроизведения у мелких организмов Вернадский знал до сих пор лишь из книг, теперь он сам на­блюдал ее поразительную силу. Не было, значит, ничего удивительного в том, что одна диатомея, разделяясь на части, может, если не встретит к тому препятствий, в восемь дней дать массу материи, равную объему Земли, а в течение следующего часа — удвоить эту массу.
Теперь во время прогулок или молчаливого созерца­ния возбужденный ум ученого замечал уже не красоту живой природы, лес, поля, цветы, плавающего в небе ястреба. Он видел динамическое равновесие созидающих живую природу невидимых сил. Он видел, как живое вещество, подобно массе газа, растекается по земной по­верхности, оказывает давление в окружающей среде, об­ходит препятствия, мешающие его продвижению, или ими овладевает, их покрывает.
Так непосредственно в общении с живой жизнью рож­дались научные термины: скорость жизни, давление жиз­ни, всюдность жизни, сгущения жизни.
За полвека до Вернадского крупный австрийский гео­лог Э. Зюсс ввел в науку представление о биосфере как об особой оболочке земной коры, охваченной жизнью. Но теперь Вернадский увидел в биосфере самую харак­терную черту механизма нашей планеты, сплошной по­кров из живого вещества, в котором сконцентрирована свободная химическая энергия, выработанная им из энер­гии Солнца.
Несколько недель, проведенных в Староселье, Влади­мир Иванович считал «одними из лучших» им прожи­тых. Но с отъездом из Староселья эти недели не кончи­лись. Они продолжались и после того, как он с Ниночкой перебрался в Шишаки, на свою «Бутову кобылу». Так назывался его хутор, по месту, взятому под дом на Бу­товой горе.
Дни стояли жаркие, в Шишаках была ярмарка, и Ниночка упросила сходить туда. Ярмарка шумела, наряд­ные бабы на жестяных противнях жарили в подсолнеч­ном масле оладьи, и Ниночка наполнила ими красивый глиняный кувшин. Владимир Иванович по обычаю поку­пал на подарки друзьям и сотрудникам чашки, ложки, пахнущие лаком, глиняные свистульки и портсигары из березы со скрипящими крышками.
Мысли о живом веществе нигде не покидали Вернад­ского: он начал писать с необыкновенным подъемом всех душевных и физических сил. Папку свою с выписками о живом веществе он, уезжая сюда, не захватил с собой.
Благодаря этому многое выяснилось заново и многое воскресало вновь. Без выписок и подсчетов Вернадский излагал пока чистые мысли.
Он понимал и ясно видел, что идет новыми путями к науке о Земле, представляя ее как согласованный в своих частях механизм. Такого одушевления и увлечения не бывало никогда раньше. Часто он уходил в лес, на гору и писал, лежа в траве, не замечая комаров. Они ви­лись над ним с угрожающим жужжанием и напивались кровью так досыта, что сами отваливались и падали в траву.
Ночами плохо спалось. Возбужденный ум продолжал жить своей жизнью, и Владимир Иванович до света слу­шал, как где-то далеко в камышах странно кричало что-то, называвшееся здесь водяным бугаем. Было это пти­цей, зверем или рыбой, никто не знал. Крик этого суще­ства был похож на рев коровы в хлеву, и, долго слушая его, Владимир Иванович засыпал.
Много лет спустя, вспоминая об этих днях, Вернад­ский писал:
«В Шишаках на «Кобыле» в лесу я работал с боль­шим подъемом. Я выяснил себе основные понятия био­геохимии, резкое отличие биосферы от других оболочек Земли, основное значение в ней размножения живого ве­щества.
Я начал писать с большим воодушевлением, с широ­ким планом изложения. Мне кажется теперь, что то прос­тое и новое понятие о живом веществе как о совокупности живых организмов, которое мною внесено в геохимию, позволило мне изба­виться от тех усложнений, которые проникают современ­ную биологию, где в основу поставлена жизнь как про­тивоположение косной материи.
Понятие «жизнь» неразрывно связано с философски­ми и религиозными построениями, от которых биологи никак не могут избавиться. Оставляя в стороне пред­ставление «жизнь», я постарался остаться на точной эмпирической основе и ввел в геохимию понятие «живое вещество» как совокупность живых организ­мов, неразрывно связанных с биосферой, как неотделимая часть ее или функция. Живое вещество целиком отвечает жизни, поскольку она проявляется на нашей планете вне философских и религиозных наростов мысли».
До Вернадского жизнь рассматривалась как случайное явление на Земле. Это убеждение вело к тому, что наука просто не замечала влияние живого на ход зем­ных процессов, игнорировала существование на поверх­ности планеты, на границе ее с космической средой, осо­бой охваченной жизнью оболочки — биосферы.
Такое положение в геологической науке явилось ес­тественным результатом исторически сложившегося пред­ставления о геологических явлениях как о ряде случай­ностей. Но при таком представлении не могло возникнуть мысли о геологических явлениях как о явлениях пла­нетных, свойственных не только одной нашей Земле: не могло родиться и представление о строении Земли как о согласованном в своих частях механизме.
Вернадский первым в мире стал связывать изуче­ние частностей этого механизма с представлением о нем как о целом.
Он не делал никаких гипотез, он все время основы­вался на точном знании, описывая геологические прояв­ления жизни. Чтобы не стать невольной жертвой предв­зятого мышления, он отбросил все представления, кото­рым не находил в геологической науке достаточных под­тверждений. Он не считал логически неизбежным суще­ствование начала жизни, ее возникновение в ту или иную геологическую эпоху. Он не считал непреложным суще­ствование в какие-то времена огненно-жидкой или горя­чей, газообразной стадии Земли. Он не допускал случай­ного совпадения причин, производящих те или иные гео­логические явления.
«Все эти представления, — писал Вернадский, — во­шли в геологию из областей философских и религиозных исканий, интуитивных представлений о происхождении Земли».
Он выбросил предвзятые идеи из круга своих пред­ставлений, считая их вредными для развития науки, тор­мозящими и ограничивающими свободную научную мысль. Не находя никакого следа их проявления в эмпи­рическом материале, он видел в них ненужные надстрой­ки, совершенно чуждые имеющимся прочным эмпириче­ским обобщениям.
То, что было написано Вернадским в Шишаках на сорока страницах разграфленной бумаги свойственным ему плотным изящным почерком, не составляло еще курса геохимии или биогеохимии. Но там были заложе­ны основы новых наук, возникало новое мировоззрение, переворачивавшее привычные представления не одних геологов.
И Владимир Иванович спокойно писал жене:
«Странно как-то на себя и на весь ход истории со все­ми ее трагедиями и личными переживаниями смотреть с точки зрения бесстрастного химического процесса при­роды».
Пребывание в Шишаках было прервано телеграммой Ольденбурга, вызывавшего Владимира Ивановича в Петроград. Но с этого времени, где бы он ни находился и при каких бы условиях он ни жил, Вернадский непре­рывно работал, читал и размышлял над вопросами, ко­торые он сам себе поставил в те дни.
Ольденбург — теперь министр народного просвеще­ния — предложил старому другу заведовать отделом высшей школы и государственной организацией иссле­дования научных проблем в должности товарища мини­стра народного просвещения.
Отказаться было трудно. Всегда и всюду Вернадский принимал участие в делах высшей школы, в вопросах правильной организации научной и учебной работы. Те­перь предоставлялась возможность от слов и планов пе­рейти к их осуществлению, и Владимир Иванович при­нял предложение.
Непрочность положения Временного правительства он чувствовал, но думал: «Что-нибудь все-таки можно будет сделать!»
В то очень короткое время, пока Вернадский здесь работал, был открыт Пермский университет, подготов­лявшийся еще годами до революции, поднялся вопрос о новых академиях наук и в Грузии и на Украине.
Большое значение имело близкое знакомство с укра­инским историком Николаем Прокофьевичем Василенко, другим товарищем министра. С ним Вернадскому вско­ре пришлось создавать Украинскую Академию наук.
Падение Временного правительства и приход к вла­сти большевиков с каждым днем, с каждым часом стано­вились яснее и неизбежнее. Вечером 26 октября по тог­дашнему календарю Второй Всероссийский съезд Сове­тов принял декреты о мире, о земле и создал Советское правительство во главе с В. И. Лениным.
Народным комиссаром просвещения был назначен А. В. Луначарский.
Сдавая Анатолию Васильевичу министерские дела и получая от него приглашение оставаться в наркомате, Вернадский заявил о своем желании вернуться к прер­ванным научным занятиям в Староселье и Шишаках.
— Вы останетесь в распоряжении Академии наук, — отвечал Луначарский, — и должны согласовать с ней вопрос...
В заседании физико-математического отделения Ака­демии наук от 22 ноября 1917 года было положено: ко­мандировать академика В. И. Вернадского в связи с со­стоянием его здоровья на юг для продолжения начатых им работ.
Вскоре после отъезда Вернадского Ольденбург через A. М. Горького обратился к В. И. Ленину с просьбой принять его для доклада о Комиссии по изучению есте­ственных производительных сил Академии наук и обсуж­дения вопроса о продолжении ее деятельности, начатой Вернадским.
Горький, присутствовавший при этой беседе, расска­зывал потом Ольденбургу, что, когда тот ушел, Влади­мир Ильич, кивнув на закрывшуюся за ним дверь, сказал:
— Вот профессора ясно понимают, что нам надо!
Предложение Академии наук ученых услуг Советской власти по исследованию естественных богатств страны обсуждалось на заседании Совета Народных Комиссаров 12 апреля 1918 года.
Совет Народных Комиссаров принял следующее по­становление:
«Пойти навстречу этому предложению, принципиаль­но признать необходимость финансирования соответствен­ных работ Академии и указать ей как особенно важную и неотложную задачу систематическое разрешение про­блем правильного распределения в стране промышленно­сти и наиболее рациональное использование ею хозяй­ственных сил».
Тогда же, в апреле месяце 1918 года, был сделан B. И. Лениным «Набросок плана научно-технических ра­бот», представлявший основные директивы Академии наук.
Насколько Владимир Ильич ценил представленные Академией наук материалы по изучению и обследованию естественных производительных сил, можно судить по его сноске к плану, в которой он указывает:
«Надо ускорить издание этих материалов изо всех сил, послать об этом бумажку и в Комиссариат народного просвещения, и в союз типографских рабочих, и в Комиссариат Труда» *.
* Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 27, с. 288. 131

Крупнейшие проблемы, поставленные Лениным перед академией, явились той программой дальнейшей работы ее, выполняя которую Российская Академия наук пре­вратилась в Академию наук СССР.

Глава XVIII
БИОГЕОХИМИЧЕСКИЕ ОПЫТЫ
Наука ищет пути всегда одним способом. Она разлагает сложную задачу на более про­стые, затем, оставляя в стороне сложные за­да­чи, разрешает более простые и то­гда толь­ко возвращается к остав­ленной сложной.
На первое время Вернадские поселились в Полтаве у Георгия Егоровича Старицкого, брата Натальи Его­ровны.
«Приехав в Полтаву в ноябре 1917 года, — вспоми­нает Владимир Иванович, — я застал там три прави­тельства: Центральная украинская рада, во главе кото­рой стоял профессор Голубович; правительство Донецкой рабочей республики и местный Совет рабочих и кресть­янских депутатов, в котором большую роль играли же­лезнодорожники и меньшевики».
Вскоре Центральная рада в Киеве была разогнана и во главе марионеточного украинского правительства был поставлен гетман Скоропадский. Связь с Киевом у обы­вателей Полтавы в то время не существовала. Полтава всегда была больше связана с Харьковом и Донбассом, чем с Киевом, и о разгоне рады здесь еще никто ничего не знал.
Полтаву немцы заняли как-то совершенно внезапно, почти без сопротивления. Немцы пробыли в городе не­сколько дней и пошли дальше.
В этой обстановке Вернадский получил письмо от Николая Прокофьевича Василенко. Он предлагал Вла­димиру Ивановичу как можно скорее приехать в Киев для организации широкой культурно-просветительной работы. При этом он указывал на возможность создания Украинской Академии наук.
Мысль об Украинской академии увлекла Вернадско­го, и в Киеве он легко сговорился с Василенко. Влади­мир Иванович поставил условием, что не будет прини­мать гражданства Украины, а в культурной работе на Украине будет участвовать в качестве делового экспер­та, как действительный член Российской Академии наук. Вернадский тогда был в Киеве, кажется, единственным человеком, практически знакомым с академическими учреждениями и порядками.
Владимиру Ивановичу пришлось председательство­вать в трех комиссиях. Он занимался вопросами высшей школы, составлением устава академии, изъятием библио­тек из помещичьих собраний, организацией Украинской центральной библиотеки. Комиссия по уставу закончила работу в октябре 1918 года. Вскоре состоялось первое общее собрание Украинской Академии наук.
Президентом академии общее собрание избрало Вер­надского.
Как и всюду, где он появлялся, Владимира Иванови­ча к этому времени уже окружали друзья. Простая вни­мательность к собеседнику, полная терпимость к чужим воззрениям и искреннее желание понять их, какая-то веселая деликатность в обращении и никогда не гасну­щая мысль в поднятых на вас через очки глазах необык­новенно влекли к нему людей. Все это не было вырабо­тано долгим опытом постоянных встреч и отношений, но естественно жило в Вернадском. Он всегда чувствовал себя средою, ощущающею мир, — отсюда шли внима­тельность к людям, вскинутый на собеседника поверх очков взгляд серо-голубых глаз. Владимир Иванович при­вык уже мыслить жизнь как единый процесс — отсюда общая снисхо­дительность и терпимость к чужим мне­ниям.
Когда Вернадский рассказывал о своем миропонима­нии, друзья становились учениками.
Физико-математическое отделение Украинской Ака­демии наук после доклада Вернадского приняло предло­женную им тематику экспериментальных работ и ассиг­новало средства на работу и оплату сотрудников.
В сущности, все это явилось началом биогеохимиче­ской лаборатории и экспериментальных работ по био­геохимии.
Общая задача сводилась к выяснению роли живого вещества в химии планеты, а стало быть, и в космиче­ской химии.
Частной же задачею Вернадский взял вопрос о крем­ниевых диатомовых водорослях, поставленный еще в конце прошедшего века англичанином Мереем. Мерей об­ратил внимание на то, что эти водоросли чрезвычайно распространены в океане, а количество растворенного в морской воде кремнезема очень ограниченно. Он пред­положил, что диатомовые водоросли берут нужный им кремнезем из взмученной в воде глины, разлагая ее као­линовое ядро.
По прежним своим работам у Ле Шателье Вернад­ский знал, что при разложении каолинового ядра выде­ляется тепло. Он предположил, что, разлагая каолиновое ядро, диато­мовые получают свободную энергию в виде тепла, которую и используют для жизни.
Молодой химик В. М. Науменко под руководством Вернадского поставил соответствующие опыты в лабо­ратории сахарозаводчиков. Вскоре, однако, он был убит в одну из ночных тревог. Такие тревоги отравляли жизнь в Киеве. Немецкие войска занимались грабежами, пре­следованием подозреваемых в большевизме, обысками и внезапными нападениями. По большей части напада­ющие даже оставались неопознанными: были ли то нем­цы или банды дезертиров — никто не знал. Науменко был одной из жертв такого ночного нападения.
Из поставленных Науменко с исключительной тща­тельностью опытов большая часть погибла. Колбы поло­пались от холода, но один из контрольных опытов со­хранился, и, продолжая с ним работу, другой помощник Вернадского довел дело до конца.
Диатомеи выращивались на подольском каолине. Проведенные эксперименты показали, что предположе­ние Вернадского полностью отвечало действительности. Результаты этих опытов докладывались Вернадским позднее в Парижской Академии наук после проверки их в биогеохимической лаборатории Академии наук Совет­ского Союза.
Первым выступлением Украинской Академии наук перед международной научной общественностью явилось сообщение Вернадского о присутствии в организмах мы­шей никеля. До опытов в Киеве считалось, что в живом веществе никеля нет.
Анализ мышей на никель проводила Ирина Дмитриевна Старынкевич. Она проделала отлично весьма труд­ный анализ, тем более трудный, что необычайно энер­гичная и смелая женщина дрожала от отвращения, за­кладывая мышей в автоклав.
— У вас идиосинкразия к живому веществу, — го­ворил ей Вернадский. — Но ото только сначала, потом не будете обращать внимания...
Однако она мечтала возвратиться к прерванной ра­боте по моноциту, начатой в Петрограде. Это была пер­вая ее работа после испытательного анализа, порученно­го ей Ненадкевичем.
Анализ животных и растений для установления ка­чественного и количественного нахождения химических элементов в организмах Вернадский производил, чтобы иметь данные, сравнимые с анализами минералов.
Таких данных почти не существовало, и с каждым новым экспериментом стали открываться интереснейшие факты.
Так, почвоведы считали, что растения берут из поч­вы пятнадцать элементов, а животные, питающиеся рас­тениями, получают те же элементы через усвоение рас­тительной пищи.
Геохимическое исследование растений, произведен­ное в Киеве под руководством Вернадского М. И. Бес­смертной, привело к предположению, что в почве име­ются все известные тогда 87 химических элементов.
Сотрудники Вернадского нашли постоянное присут­ствие в трех видах мха и в шестнадцати видах цветко­вых растений 26 элементов. Конечно, не во всех расте­ниях присутствуют все элементы, находящиеся в поч­вах, однако становилось несомненным, что там их зна­чительно больше, чем полагают почвоведы.
Кроме элементов, перечисляемых почвоведами, Вер­надский установил присутствие в растениях и живот­ных целого ряда редких элементов, как никель и ко­бальт.
Сотрудникам, работавшим тогда под непосредствен­ным и строгим руководством Вернадского, производимые опыты иногда казались бесплодными, а присутствие в организмах таких элементов, как кобальт, казалось чис­той случайностью, не имеющей никакого значения.
Вернадский исходил из убеждения, что случайностей в природе нет, и надеялся, что с накоплением новых и новых данных анализа будет постепенно выясняться и значение сверхмалых количеств элементов, входящих в состав организмов *.
* О значении кобальта в жизни организма можно судить хотя бы потому, что кобальт входит в состав витамина B12.

Первые биогеохимические опыты, произведенные в неблагоприятной обстановке, оказались весьма серьезны­ми как по своему научному значению, так и по своему влиянию на сотрудников Владимира Ивановича. Для мно­гих из них общение с руководителем стало и школой и судьбою: геохимия приобрела в них терпеливых и пре­данных работников на всю жизнь.
В тяжелых условиях гражданской войны, меняющих­ся правительств, даже имея средства, работалось нелег­ко. Нормальная жизнь расстраивалась, деньги имелись, но лаборатории не отапливались; для опытов с живым веществом, несмотря на обещание санитарного управле­ния, не удалось получить килограмма вшей. Можно бы­ло бы опустить руки, но Вернадский не терял душевной твердости.
«Чем больше думаю, тем больше убеждаюсь в пра­вильности моего курса!» — писал он Ферсману, и эта уверенность рождала силу сопротивления внешней среде.
Во втором полугодии 1918/19 учебного года Вернад­ский начал читать свой курс геохимии. Слушателями были не только студенты. Многие киевские ученые и университетские профессора интересовались идеями рус­ского ученого. Об этих идеях говорили все как о новом слове науки, как об откровении гениального ума. На лек­ции Вернадского являлся чуть ли не весь ученый мир Киева.
Среди молодых киевских профессоров был Борис Лео­нидович Личков, секретарь одной из комиссий, возглав­лявшихся Вернадским. Русский по происхождению, он прекрасно знал украинский язык и как украинский дея­тель попал в комиссию по высшей школе и по вопро­сам, касающимся ученых.
Лекции Вернадского превратили Личкова в его пре­даннейшего ученика. Он энергично взялся за организа­цию геологического кружка при университете. В этом кружке Вернадский впервые выступил с лекцией о жи­вом веществе.
«Странное, ненормальное впечатление производил Киев и Украина в то время, — вспоминает Владимир Иванович. — Киев был переполнен немецкими офицерами, которые расхаживали по Крещатику, сидели в ко­фейнях. Приходили немецкие газеты, которые давали неверное освещение тому, что делалось в это время у нас и в Западной Европе, но никаких других известий мы не имели. На юге, в Подолии, были австрийские войска. Внешне в Киеве казалось все благополучно. Не помню сейчас фамилии какого-то немецкого генерала, который объехал на автомобиле весь Крым и писал восторжен­ные статьи про «наш прекрасный Крым» в киевской не­мецкой газете. Мы, однако, чувствовали, что все окружа­ющее нас — декорум, а действительность — другая».
Так оно и было.
Вскоре стали доходить слухи о том, что на Украине идут крестьянские восстания, в Германии началась ре­волюция, к Киеву подходят советские войска.
Выйдя рано утром 5 февраля 1919 года, как всегда, на прогулку, Владимир Иванович увидел, что город за­нят какими-то войсками, по-видимому русскими. На во­просы «Кто они?» солдаты не отвечали. В тот же день они исчезли, и общее собрание академии, назначенное на этот день, состоялось в доме, хорошо знакомом Вер­надскому — в бывшей первой гимназии. На этом собрании решено было командировать А. Е. Крымского, как непре­менного секретаря, приветствовать подходившую к горо­ду Особую Украинскую Красную Армию.
Советские войска вошли в город с торжественной про­стотою и гордостью. Население радовалось приходу на­стоящей власти, наступлению настоящего порядка.
Весною в цветущий Киев с поручением от президи­ума Российской Академии наук явился Ферсман. Он по­благодарил Владимира Ивановича за представление его в академики, сообщил, что по новому порядку он избран академиком без предварительного адъюнктства, а затем заговорил о взятом им поручении.
— Пополнить академическую библиотеку украински­ми изданиями за последние годы и вообще установить взаимную связь обеих академий... Главное же, — доба­вил он, улыбаясь, — конечно, с вами повидаться, Владимир Иванович!
Он не потерял своей подвижности, добродушия и оживленности, став академиком, но похудел, хотя и уве­рял всегда, что полнеет от неправильного обмена ве­ществ, а вовсе не от излишней приверженности к гастро­номии.
— Что Ольденбург? Где Шаховской? Не слышали ли что-нибудь о Гревсе? Самойлове? Не вернулся ли из Си­бири Ненадкевич? — спрашивал Владимир Иванович.
Ферсман рассказывал о знакомых, о переезде прави­тельства в Москву, о Петрограде. Горький организовал Дом литераторов ц Дом ученых, где выдаются пайки, есть парикма­херская. Театры работают, как всегда, но трамваи из-за тесноты и давки недоступны для многих. Глазунов продолжает дирижировать, но, когда его ви­дишь в концертном зале, кажется, что фрак на нем с чужого плеча.
Первый раз за всю свою сознательную жизнь Вла­димир Иванович не поднялся в десять часов, слушая рассказчика. Но Ферсман сам вспомнил о времени и ушел.
Через несколько дней он сделал большой доклад об­щему собранию Украинской академии о научной работе в России.
Несмотря на тяжелые условия жизни и работы в Петрограде, Владимир Иванович хотел возвратиться в Петроград. Он оставался председателем любимейшего его детища — Комиссии по изучению естественных произво­дительных сил, во главе которой по необходимости те­перь стояли Н. С. Курнаков и А. Е. Ферсман. Предло­женный В. И. Лениным план работ академии более все­го относился к созданной Вернадским комиссии, и Вла­димир Иванович ревниво чувствовал, что он там нужнее, чем здесь.
Однако и созданная Украинской академией такая же комиссия избрала Владимира Ивановича своим предсе­дателем. Ферсман просил его пока оставаться в Киеве для координации работы обеих комиссий.
Осенью ряд украинских академиков во главе с Вер­надским должен был выехать в Ростов-на-Дону для об­суждения вопроса о положении Украинской академии, не имевшей средств для выплаты жалованья служащим и оплаты расходов.
Переговоры закончились, делегаты вернулись в Киев, но денежный перевод не приходил. Вернадский снова от­правился в Ростов-на-Дону. Возвращаться оттуда приш­лось через Новороссийск пароходом. В Ялте Владимир Иванович сошел с парохода, предвидя у себя сыпной тиф, валивший кругом людей.
Так оно и вышло.
Жена и дочь, вышедшие к пароходу повидаться с от­цом, отвезли его на дачу С. М. Бакуниной, племянницы Натальи Егоровны, где они жили в это время, Она настояла, чтобы Владимир Иванович остался у нее. Он уже не мог спорить, охваченный сотрясающим ознобом, и чувствовал только потребность в покое. Его уложили в постель, он благодарно улыбнулся Наталье Егоровне и потерял сознание.
Очнувшись, он увидел возле кровати невысокого, плотного человека, которого знал раньше, когда жил на этой же даче три года назад, но не успел ничего сказать. Это был доктор. Иногда он видел возле себя Наталью Егоровну с доктором, иногда Ниночку, и казалось, что доктор никогда не отходит от кровати.
Когда Владимир Иванович вернулся вдруг к полному сознанию, в комнате никого не было. В стекла двери, выходившей на террасу, било утреннее солнце, и теплый луч грел руку, лежавшую поверх одеяла. Он не узнал своей руки и, приблизив к лицу, стал рассматривать ее, припоминая, что было после парохода.
Когда вошла Наталья Егоровна, он уже все помнил и, смеясь от счастья выздоровления, сказал:
— А где же доктор, Наташенька, мне кажется, он не отходил от меня ни днем, ни ночью?
— Да оно почти так и было... — со странной пе­чалью ответила Наталья Егоровна.
Владимир Иванович пристально посмотрел во влаж­ные глаза жены и с неприятным предчувствием спросил:
— Где он?
И тогда, заплакав покорно и тихо, она ответила:
— Вчера похоронили!
Позднее, встав с постели, Владимир Иванович узнал, что также от сыпного тифа умер и провожавший его в Новороссийске профессор Евгений Николаевич Тру­бецкой.
Выздоровление тянулось всю зиму, и болезнь, может быть, оставила своп след на сердце. Однако в феврале Владимир Иванович мог уже принять предложение Тав­рического университета в Симферополе прочесть курс лекций по геохимии.
Особенный интерес представляла лекция Вернадско­го «О роли человека, его сознания и воли для жизни природы», прочитанная и на кооперативных курсах. Она говорит об усиливающемся внимании ученого к дея­тельности человека как геологического и химического фактора, что впоследствии вылилось в необыкновенное учение Вернадского о ноосфере, взволновавшее весь ученый мир Европы.
В начале учебного 1920/21 года Вернадского избра­ли ректором университета, но с прекращением граждан­ской войны уже в январе явилась, наконец, возможность вернуться в Киев или Петроград. Владимир Иванович выбрал Петроград. Тогда за ним и семьей Ольденбурга, находившейся в Крыму, академия прислала отдельный вагон.
Тогдашний народный комиссар здравоохранения Н. А. Семашко, бывший ученик Вернадского, распоря­дился прицепить вагон к санитарному поезду. Так Вер­надский добрался до Москвы. В окна вагона он видел новую, быстро перестраивающуюся на мир и отдых стра­ну. За своим столиком он записывал множество мыслей, а когда наступал вечер и стеариновые короткие свечи сгоняли людей в тесные кучки под фонарем, Владимир Иванович в овчинном полушубке, в солдатских ботинках и обмотках защитного цвета являлся читать очередную лекцию о производительных силах великой страны.
Путь от Симферополя до Москвы занял месяц.
В Москве Владимир Иванович провел несколько дней, остановившись у своих родных. Об этом пребывании в Москве интересно рассказывает старый ученик Вернад­ского Е. Е. Флинт:
«Однажды в 1921 году, когда я был ассистентом, ко мне в кабинет пришел мой старший препаратор А. Л. Ка­потов и сказал, что меня кто-то спрашивает. Вошел че­ловек в овчинном полупальто, в грубых солдатских бо­тинках и подвертках защитного цвета. Посмотрел я на его лицо и не поверил своим глазам — это был Влади­мир Иванович.
— Здравствуйте, Флинт, я пришел к вам как к един­ственному из оставшихся здесь моих учеников. Я при­ехал с Украины и не знаю, как примут меня в Москве.
Попросил я Владимира Ивановича сесть, и он очень кратко рассказал мне о том, как он добрался до Моск­вы. Время это было очень тяжелое, холодное и голод­ное. В кабинете у меня было около +4°. Поговорив не­много, Владимир Иванович спросил:
— Над чем вы работаете?
Что мог я ответить? Когда он вошел, у меня под тя­гой перегонялся денатурат для того, чтобы его легче было обменять на продовольствие. К счастью, на лабо­раторном столе под стеклянными колоколами находилось несколько кристаллизаторов с растворами редкоземель­ных нитратов. Показав их Владимиру Ивановичу, я сказал, что работал над кристаллизацией азотнокислых лан­тана, дидима, церия и празеодима. Владимир Иванович заинтересовался этой работой и стал расспрашивать о некоторых подробностях. На все его вопросы мне уда­лось ответить, так как с этой работой я возился уже до­вольно долго и кристаллизация шла очень трудно из-за большой растворимости указанных нитратов.
— Кто у вас теперь заведует музеем?
Я ответил, что Н. А. Смольянинов.
— Я слышал о Смольянинове, но никогда не видел его, — сказал Владимир Иванович.
Мы спустились в музей, и я их познакомил.
После того как Владимир Иванович уехал, Смольяни­нов рассказывал мне, что Владимир Иванович загонял его по музею, прося показать то тот, то другой образец, которые он прекрасно помнил».

Глава ХIХ
ПЛАНЕТНОЕ ЗНАЧЕНИЕ ЖИЗНИ
В явлениях жизни сказываются свойства не только одной нашей Земли.
Возвращение в Петроград совпало с новой экономиче­ской политикой, провозглашенной В. И. Лениным на X съезде. Город вдруг ожил. Таившиеся до времени под­спудные силы, люди, товары, продукты высыпали на улицы. Прасковья Кирилловна жаловалась теперь толь­ко на дороговизну, кляня кулаков и спекулянтов.
Она сохранила в неприкосновенности все, что оста­валось в доме. Владимир Иванович выбросил обмотки, гимнастерку, овчинный полушубок, надел обыкновенный костюм свой, белую рубашку, черный галстук и возвра­тился к своему письменному столу, качалке и книжным полкам.
На столе лежало письмо Научного химико-техниче­ского издательства. Оно предлагало ученому выпу­стить его статьи, печатавшиеся в разных периодических изданиях. Часть их в издательстве уже собрали, и те­перь Наталья Егоровна разыскивала оттиски ранних ста­тей, которые Владимир Иванович включал в сборник. Он вообще считал, что русские ученые мало пользуют­ся старым распространенным в Европе и Америке обычаем собирать время от времени в сборники разбросан­ные по отдельным изданиям небольшие работы. Благо­даря этому русские работы исчезали из обращения и незаслуженно забывались.
В подготовленных двух сборниках «Очерков и речей» Вернадский перепечатал главным образом статьи по ис­тории естествознания и организации научной работы. Он правильно считал эти вопросы наиболее важными в тот момент и с удивительным научным предвидением писал в предисловии к сборникам:
«Мы подходим к великому перевороту в жизни чело­вечества, с которым не могут сравняться все им раньше пережитые. Недалеко время, когда человек получит в свои руки атомную энергию, такой источник силы, ко­торый даст ему возможность строить свою жизнь, как он захочет. Это может случиться в ближайшие годы, мо­жет случиться через столетие. Но ясно, что это должно быть».
«Сумеет ли человек воспользоваться этой силой, на­править ее на добро, а не на самоуничтожение? — спра­шивал он дальше. — Дорос ли он до умения использо­вать ту силу, которую неизбежно должна дать ему наука?»
И отвечал:
«Ученые не должны закрывать глаза на возможные последствия их научной работы, научного прогресса. Они должны себя чувствовать ответственными за все последствия их открытий. Они должны связать свою работу с лучшей организацией всего человечества. Мысль и внимание должны быть направлены на эти вопросы».
Организацией радиевых экспедиций, пропагандой значения радия, созданием геохимической лаборатории, изучением радиоактивных минералов и руд, подготов­кой первых специалистов Вернадский вспахал целину для создания в Советской России собственной радиевой промышленности.
Крупная научная школа геохимиков ж минералогов, занимавшихся вопросами радиоактивности, и во время пребывания Вернадского на Украине продолжала жить и развиваться. Она взяла на себя организацию первого завода для получения радия из русской руды. В декаб­ре 1921 года трудами и энергией Виталия Григорьевича Хлопина на пробном радиевом заводе в Бондюгах, на Каме, близ Елабуги, были получены первые русские препараты радия.
В то время действие радиоизлучений на человека еще не было изучено; средств защиты от вредного действия радиевых препаратов при работе с ними никто не искал. Слушая рассказ своего помощника, Владимир Иванович заметил небольшие язвочки на пальцах Виталия Гри­горьевича, но не придал никакого значения им. Посто­янно встречаясь с Хлопиным, он видел, однако, что яз­вы на руках не проходят, а пальцы искривляются. То­гда он спросил:
— Что это, действие радия?
Виталий Григорьевич, пожимая худыми плечами, сказал:
— Не заживают!
— Перестаньте работать с радием, тогда будет ясно.
В это время начались по инициативе Вернадского и Хлопина переговоры о создании Радиевого научно-иссле­довательского института в системе Народного комисса­риата просве­щения. Новые заботы отвлекли Хлопина от непосредственной работы с радиевыми препара­тами, и раны на пальцах постепенно зажили. Тогда действи­тельно стало ясно их проис­хождение.
Подыскивать помещение для нового института приш­лось его организаторам. Обоим хотелось найти помеще­ние в районе академии и минералогической лаборатории. Владимир Иванович вспомнил об Александровском ли­цее, где много лет состоял профессором его отец. Не отапливающиеся зимой жилые помещения бывшего лицея оказались свободными, и радиевый институт не­медленно расположился в них.
Директором института назначили Вернадского, по­мощником его — Хлопина. Институт состоял из трех отделов: физического, химического и геохимического.
Таким образом, с самого возникновения институт оказался связанным с промышлен­ностью радиоактивных веществ. Первыми работами института были исследова­ния нового минерального вида, найденного и описанного Ненадкевичем под названием тюямунита. Тогда же на­чалась разработка методов анализа радиоактивного сырья и технологических приемов полу­че­ния радиоактивных веществ.
По своему геохимическому отделу Вернадский выдви­гает задачу выяснения роли радиоактивных элементов в истории нашей планеты, ставит работы по радиоактив­ному определению возраста Земли и таким образом кла­дет начало новому, радиологическому направлению в науке. По тому же геохимическому отделу были прове­дены замечательные работы профессора Л. В. Мысов­ского по вопросу космического излучения.
Собственные мысли и внимание Вернадского в это время держались направления, взятого в Шишаках, на Бутовой горе.
Медленно и постепенно, по мере проникновения в окружающую природу, но все с большей ясностью вста­вала перед ним величественная картина планетного зна­чения жизни. Жизнь представлялась ему не случайным явлением в истории Земли, а основной частью ее меха­низма.
Всюду и везде на поверхности Земли зоркий взгляд натуралиста встречает жизнь; всюду и везде больше двух биллионов лет без перерыва идет ее химическая работа; все яснее и яснее вырисовывались перед вели­ким умом сила и размах непрерывного перехода хими­ческих элементов из живой в косную материю и обратно.
Биосфера, будучи поверхностной оболочкой нашей планеты, находится на границе космического простран­ства. Она воспринимает идущие из космического про­странства излучения, главным образом излучения Солн­ца. Солнечные излучения не только поддерживают все явления жизни; они с помощью зеленых растений дают начало огромным хранилищам свободной химической энергии, какими являются органические соединения, со­ставляющие тело организмов.
Чем больше углублялся оригинальнейший русский ученый в изучение истории химических элементов на на­шей планете, тем ярче и неожиданнее представало перед ним отражение жизни в форме творимых ею органиче­ских соединений.
Как-то в Доме ученых Ольденбург подвел к старому другу невысокого, большеносого, лысоватого человека в мешковатом пиджаке. Представляя его Вернадскому, он назвал только имя и фамилию, а затем уже сказал:
— Федор Кузьмич желал бы с тобой поговорить...
Это был Федор Сологуб, автор долго шумевшего ро­мана «Мелкий бес», крупнейший представитель русского символизма.
Ольденбург, как лингвист и востоковед, встречался часто с деятелями литературы и по своим литературным интересам и по работе в Комиссии по улучшению быта ученых, деятельность которой распространялась и на писателей. Сологуб в это время состоял председателем правления Союза писателей.
Дом ученых занимал дворец великой княгини Марии Павловны. В помещении дома сохранилась часть рос­кошной мебели, строго выдержанной в разных стилях. Сологуб предложил новому знакомому один из диванов, напоминавший музейную редкость, а сам сел в кресло, стоявшее рядом. Ноги у него не доставали немного до пола, и из-под коротких брюк видны были тонкие, про­свечивающие, как у женщин, носки и старые стоптан­ные туфли.
Символизм Сологуба и сам Сологуб интересовали Вернадского не более, чем всякое новое явление обще­природной и социальной среды. Но разговор привлек его внимание.
— Писатели от науки стоят довольно далеко, — го­ворил Сологуб, — но вы, как ученый, касаетесь всё таких коренных вопросов, которые всех занимают и всем понятны. Не согласитесь ли вы так попросту побеседо­вать с писателями в нашем Доме литераторов?
— О чем бы, например?
— Я думаю, о том, над чем вы работали последнее время, — посоветовал Сологуб.
Владимир Иванович подумал и сказал:
— Хорошо, поговорим тогда о начале и вечности жизни в свете современного точного знания.
Старая и вечно новая тема привлекла в небольшой зал Дома литераторов любопытствующих больше, чем он мог вместить, хотя был теплый майский вечер, над го­родом стлались светлые тени белой ночи и трамвай ра­ботал только до шести часов вечера.
Вернадский поставил перед своими слушателями один из частных вопросов общей загадки жизни: вечна ли жизнь в космосе или она имела начало, в частности, видны ли где-нибудь в истории Земли указания на за­рождение в ней жизни?
Отвечая, Вернадский изложил историю вопроса и ве­ковые стремления ученых, философов, религиозных мыс­лителей и художников его разрешить, а затем дал свой ответ.
— Если признать биогенез, то есть происхождение живого от живого, за единственную форму зарождения живого, неизбежно приходится допустить, что начала жизни в том космосе, какой мы наблюдаем, не было, как не было начала и этого космоса. Жизнь вечна постоль­ку, поскольку вечен космос, и передавалась всегда био­генезом. То, что верно для десятков и сотен миллионов лет, протекших до наших дней, верно и для бесчислен­ного хода времени космических периодов истории Зем­ли. Верно и для всей вселенной!
Отвечая затем на естественный вопрос: «Как же воз­никла жизнь на Земле?» — Вернадский говорил:
— С разных сторон скопляются данные, создающие чрезвычайно благоприятную обстановку для объяснения начала жизни на Земле. Мы теперь знаем, что матери­ально Земля и другие планеты не уединены, а находят­ся в общении. Космическое вещество постоянно в раз­ных формах попадает на Землю, а земное уходит в кос­мическое пространство. Живое вещество дает на нашей планете одно из самых тончайших, а может быть, самое тончайшее дробление материи, сохраняющее свою от­дельность в твердом или жидком состоянии, а потому оно может проникнуть всюду — уходить и из земного притяжения. А жизнь в латентном состоянии — в спо­рах, семенах или цистах — может сохраняться неопре­деленное время, возможно, и геологические века, если верны те наблюдения, которые уже имеются... Возмож­ность такой сохранности жизни, почти безграничной, мы сейчас научно отрицать не можем, Но и без такого из­учения сейчас ясно, что никакой логической необходи­мости в признании самозарождения нет для объяснения начала жизни на Земле, хотя возможности самозарож­дения также нельзя отрицать.
Владимира Ивановича предупреждали, что писате­ли — народ малодисципли­ни­рованный и из одного ува­жения к лектору или благовоспитанности писательская аудитория не станет слушать неинтересных для нее рассуждений. Поэтому он несколько раз пригля­дывался к аудитории и умолкал. Но лица сидевших перед ним старых и молодых, мужчин и женщин были вниматель­ны, а в зале, когда он смолкал, стояла напряженная тишина.
— Идея начала жизни, — продолжал он, — связана с идеей о начале мира, она проникла в научное мировоззрение нашего времени извне, из философских или ре­лигиозных гипотез о сотворении мира. Не только еврей­ско-христианская мысль, но, кажется, все сменявшиеся религиозные построения не могли обойтись без идеи о начале и конце мира, о создании его божеством. Освободиться от духовной атмосферы, созданной поколениями предков, не всегда возможно. Поэтому так трудно при­мириться с признанием отсутствия начала жизни вне живого... Но что нам кажется таким странным, кажется простым и понятным для тех, кто вырастал в другой ду­ховной атмосфере... В индийских, и в частности буддий­ских, религиозных построениях вопроса о начале мира нет, и никому из представителей этих религий не кажет­ся логически неизбежным начало мира!
Вопросы начала и вечности жизни волновали Вер­надского не только в силу широты его интересов. Изу­чение этих вопросов обратилось в необходимость, когда он, как геохимик, изучая историю химических элементов, перешел из области минералов и горных пород в область живого вещества. Дело не в том только, что частично бо­лее половины химических элементов тесно связано в сво­ей земной истории с живым веществом и что эти назван­ные Вернадским циклическими элементы составля­ют по весу почти всю земную кору. Вернадский постоян­но указывал, что, хотя в геохимии организм проявляется своим химическим составом, своим весом, своей энерги­ей, живое вещество, взятое в целом, нельзя целиком све­сти к химическому составу, весу, энергии.
«Во всех химических процессах Земли, — говорит Вернадский, — и очень ярко в истории всех химических циклических элементов и даже всех остальных чрезвы­чайно резко проявляется в последние тысячелетия новая геологическая и геохимическая сила: работа культурного человека, вносящая новое, резко отличное от прошлого, в ход химических процессов Земли. Она теснейшим обра­зом связана с сознанием, которое сейчас ни один строго мыслящий натуралист не может приравнять к составу, весу, энергии... И в то же время человечество, культурное особенно, есть однородное живое вещество, которое в от­личие от других однородных живых веществ, сохраняя старые формы проявления в геохимических процессах, проявляется в них новым, более мощным образом».
Предоставляя физиологам изучать законы, управляю­щие жизнью мозга, а биологам — жизнь отдельных ор­ганизмов, Владимир Иванович, едва явившись в Петрог­рад, продолжает начатое в Киеве геохимическое изуче­ние химического состава живого вещества.
Прежде всего он знакомит научную общественность со своим пониманием живого вещества как совокупности отдельных организмов и его значения в планетном механизме Земли. В Академии наук Вернадский прочитывает курс публичных лекций по геохимии, в которых очень много внимания уделяет живому веществу.
Новизна идей покоряет слушателей. Среди них Вер­надский находит себе новых учеников и помощников. Одним из них был уже сложившийся ученый — биохи­мик Владимир Сергеевич Садиков, другим — Александр Павлович Виноградов — студент Военно-медицин­ской академии, оканчивавший в то же время химический фа­культет университета.

Глава XX
ВТОРОЕ ПОКОЛЕНИЕ УЧЕНИКОВ
Вся история науки доказывает на каждом шагу, что в конце концов постоянно бывает прав ученый, ви­дящий то, что другие своевре­менно осознать и оценить не были в со­стоянии.
Александр Павлович Виноградов — впоследствии ака­демик, Герой Социалистического Труда, директор Инсти­тута геохимии и аналитической химии имени В. И. Вер­надского — на первую лекцию Вернадского попал слу­чайно и о биогеохимических идеях лектора услышал впервые от него самого.
Лекции читались не в главном зале, слушателей схо­дилось не слишком много, каждый новый человек был на виду. Александр Павлович в перерыве спросил, как определяется присут­ствие микроскопических количеств элементов в организмах, и Владимир Иванович, отвечая, обратил внимание на этого невысокого белокурого моло­дого человека в солдатской шинели. Виноградов стал по­являться и на следующих лекциях. Каждое слово вос­принимал он как-то особенно внимательно и деятельно и задавал вопросы, обнаруживавшие ясный и точный ум.
Типичный ленинградец, здесь родившийся и учивший­ся, Виноградов поступил в Военно-медицинскую акаде­мию. Зоология Холодковского привлекала его больше, чем физиология Павлова, чему, быть может, отчасти способ­ствовали характеры профессоров: спокойная исследова­тельская последовательность одного и какая-то творче­ская взрывчатость у другого.
В качестве курсового старосты Виноградов встречался с Павловым. Однажды он отправился к нему переговорить об изменении расписания лекций. Иван Петрович лежал на диване и читал в подлиннике Шекспира. Увидев вхо­дящего студента, он заложил в книге указательным паль­цем читаемое место и повернулся лицом к гостю.
— Здравствуйте, профессор, извините, пожалуйста, но я по поводу расписания лекций...
Иван Петрович быстро встал и грозно устремился на­встречу вошедшему.
— Студенты прежде всего должны читать Шекспира по-английски, милостивый государь, — резко, точно кто с ним спорил, заговорил он и, бросив на диван книгу, до­бавил спокойнее: — А потом уже менять расписания. Говорите, что вы еще там надумали?
Виноградов разъяснил, почему необходимо изменить часы лекций.
— Хорошо, я согласен, посмотрим там, что из этого выйдет!
Студенты читали Шекспира в переводах Холодков­ского и не стремились изучать английский даже для то­го, чтобы читать в подлиннике Шеррингтона, не призна­вавшего условных рефлексов.
Профессор академии Сергей Васильевич Лебедев, про­славившийся синтезом каучука, заметил как-то Виногра­дову:
— Все-таки врача из вас не выйдет! Переходите-ка вы в университет и займитесь как следует химией. По-моему, вы прекрасный химик!
Виноградов последовал совету, но, ставши студентом химического факультета, не бросил Военно-медицинской академии. В 1918 году он добровольцем ушел на фронт против Юденича под Петроградом. Наездом с фронта он и бывал на лекциях Вернадского.
На одной из последних лекций Владимир Иванович познакомил Виноградова с университетским профессором биохимии Садиковым, небольшим, пухленьким человеком, с выпуклыми глазами и острой бородкой, именуе­мой эспаньолкой. Он был одним из непре­менных слуша­телей Вернадского, но всегда молчаливым и грустным. Не теряя грустного выра­жения на лице, он пожал руку новому знакомому, но не сказал ни слова.
— Вот мы с Владимиром Сергеевичем, — объяснил Вернадский, — решили начать опытное исследование элементарного химического состава организма и хотим привлечь вас к этому делу, Александр Павлович...
Как-то раз, при первой встрече, Вернадский осведо­мился об имени Виноградова и теперь назвал его, ни на мгновение не задержавшись припоминанием, твердо и уверенно. Необычайная память Вернадского поражала окружающих, но она являлась одним из свойств гениаль­ного ума. Александр Павлович реально почувствовал, ка­кому руководителю он вручает свое будущее.
— Так вот, академик Ипатьев предоставляет для на­ших занятий свою лабораторию в бывшем Военно-про­мышленном комитете, — продолжал Вернадский. — Обо­рудована она прекрасно, и дело за нами...
Александр Павлович притронулся обеими руками к своей солдатской шинели, напоминая о своем положении. Владимир Иванович сказал:
— Потом мы будем хлопотать, чтобы вас откоманди­ровали в нашу академию, в КЕПС — Комиссию по изу­чению естественных производительных сил.
Так начался набор второго поколения учеников шко­лы Вернадского. Им предстояло развивать уже биогеохи­мическое направление в геохимии, которое всецело вла­дело теперь Вернадским.
Надо сказать, что ученые, современники Вернадско­го, встретили его биогеохимические идеи с насмешливой враждебностью. Насмешки доводились до прямого изде­вательства. На одном из собраний кто-то заявил, что Вернадский занимается «изучением комариных ножек». С легкой руки дешевого остряка вошла в практику чья-то дополнительная острота о «геохимии комариной души», которую ныне создает Вернадский взамен заброшенной им геохимии Земли.
Во время пребывания Вернадского на Украине ди­ректором Минералогического музея был избран Ферсман. На одном из собраний музея Александр Евгеньевич пуб­лично выразил сожаление о том, что Вернадский изменил тому направлению в науке, которое создало ему мировую известность.
— Мы потеряли замечательнейшего минералога, — говорил он, — а что приобрели? Ничего!
При таком отношении научной общественности к но­вому направлению в науке Владимир Иванович, естествен­но, оценил новых своих учеников, особенно же Виног­радова. Он приступил к непосредственным исследованиям живого вещества, в то время как Садиков предпочи­тал размышлять над большими проблемами.
Среди охотников, снабжавших Холодковского различ­ными видами животных, нашелся специалист по пресмы­кающимся. Виноградов взялся за изучение химического состава организмов змей и ящериц. Дело шло к зиме, змеи впадали в спячку, но ловкий охотник обеспечил ис­следователя живым веществом этого рода.
Как-то стеклянная банка с гадюками, засунутая в карман шинели, разбилась в трамвай­ной толкучке на ку­ски. Змеи встревожились, начали грозно шипеть и воро­чаться, приводя в ужас публику и самого эксперимента­тора. Рискуя быть ужаленным, он придерживал карман, зажав в кулак отверстие, и так благополучно довез опа­сный груз до лаборатории.
В результате изучения химического состава змей бы­ло установлено избыточное количество цинка в организ­мах гадюк, очевидно связанное с ядовитостью их уку­сов.
Относительный избыток цинка нашел Виноградов так­же в некоторых видах грибов. При этом оказалось, что эти виды как раз считаются в народе ядовитыми гри­бами.
Присутствие химических элементов в живых организ­мах Вернадский считал четвертой формой их нахожде­ния на нашей планете. Другие формы нахождения — мо­лекулы и их соединения в минералах, горных породах, жидкостях и газах; непредставимое пока еще состояние атомов в глубинах Земли при высокой температуре и вы­соких давлениях; указанное впервые им самим состоя­ние рассеяния химических элементов, не принимавшееся до Вернадского во внимание.
Занятый всецело исследованием этой четвертой фор­мы нахождения элементов, Владимир Иванович должен был по требованию Ирины Дмитриевны неожиданно об­ратиться к первой. Энергичная женщина закончила свою работу по монациту и предъявила ее Вернадскому.
Владимир Иванович оценил ее настойчивость иссле­дователя, признался в своем несправедливом недоверии к ней и поставил в Академии наук ее доклад по монациту. Вместе с ней выступала в малом конференц-зале геолог Зоя Александровна Лебедева.
Академик Борисяк удивлялся ученым достоинствам молодых женщин.
Вернадский настолько доверял теперь своей ученице, что поручил ей анализ уранового минерала. Он дал уже ему название «менделевит», но с анализом его сам не смог справиться.
В конце июня Вернадский отправился на Мурманскую биологическую станцию. Его сопровождала Ниночка. До Мурманска ехали с экспедицией профессора Дерюгина. Из Мурманска переплывали в Александровскую гавань, где устроились вместе с работниками станции.
Владимир Иванович занимался химией моря. Ниноч­ка помогала ему в качестве лаборанта.
И перед своими сотрудниками в Петрограде и перед самим собой на Мурмане Владимир Иванович ставил первой задачей изучение элементарного химического со­става живого вещества.
С памятного доклада Джоли изменилось не только представление Вернадского об элементе. Он понял огром­ное значение ничтожных с обычной точки зрения коли­честв в космосе и начал работать в области ничтожных количеств, изучая их огромные эффекты в организмах.
В марте 1922 года на химической сессии Русского тех­нического общества в Петрограде он, исходя из проведен­ных анализов, уже дает свои данные о химическом сос­таве живого вещества.
Призывая ученых направить сюда свое внимание, Вернадский указывал, что весь вопрос имеет важность не только для геологических наук, но в высшей степени ка­сается и биологии.
— Решать вопросы биологические изучением только одного — во многом автономного — организма нельзя, — говорил он. — Организм нераздельно связан с земной ко­рой и должен изучаться в тесной связи с ее изучением. Автономный организм вне связи с земной корой реально в природе не существует. Его надо брать в его среде, в земной коре, правильнее — в биосфере. Связь состава ор­ганизмов с химией земной коры указывает нам, что раз­гадка жизни не может быть получена только путем изу­чения живого организма. Для ее разрешения надо обра­титься к первоисточнику — земной коре. А то, что состав земной коры определяется не геологическими причина­ми, а свойствами атомов, ясно указывает, что в явлениях жизни сказываются свойства не только одной нашей Земли!
Несколькими днями раньше в той же химической сек­ции Русского технического общества Вернадский говорил о «живом веществе в химии моря». Открытые им закономерности для биосферы он переносил в гидросферу. Так Вернадский называл водную оболочку нашей планеты.
Характерно для всей ученой деятельности Вернадско­го, что оба доклада заканчивались указанием на косми­ческие масштабы открываемых им закономерностей.
Он говорил:
— Законы культурного роста человечества теснейшим образом связаны с теми грандиозными процессами приро­ды, которые открывает нам геохимия, и не могут счи­таться случайностью. Направление этого роста — к даль­нейшему захвату сил природы и их переработке созна­нием, мыслью — определено ходом геологической истории нашей планеты; оно не может быть остановлено нашей волей. Исторически длительные печальные и тяжелые явления, разлагающие жизнь, приводящие лю­дей к самоистреблению, к обнищанию, неизбежно будут преодолены. Учесть эту работу человечества — дело будущего, как в будущем видим мы и ее неизбеж­ный расцвет.
Несомненно, что космические идеи Вернадского яви­лись ценнейшим для нас и будущих поколений открове­нием гения, однако даже среди учеников и друзей Вер­надского более ценились его труды по минералогии и кри­сталлографии, а его «Очеркам геохимии» предпочитали «Геохимию» Ферсмана с ее практической направленно­стью.
Чуткий и глубокий исследователь истории науки, Вер­надский такое отношение к себе встречал спокойно. Он считал его понятным и естественным, ибо знал, что усвое­ние новых идей всегда и везде требует времени и пропа­ганды их.
Поэтому и Владимир Иванович и Ольденбург были несколько удивлены, когда в Академию наук пришло письмо от ректора Парижского университета — знаме­нитой Сорбонны, приглашавшее Вернадского прочесть гам курс лекций по геохимии.
Сбросив привычным движением пенсне на стол, Оль­денбург трижды пробежал близорукими глазами письмо и поспешил к Вернадским.
Под письмом стояли подписи крупнейших француз­ских ученых: ректора Поля Аппеля, знаменитого мате­матика, и Альфреда Лакруа, профессора минералогии.
Едва справляясь с неуемной живостью своей натуры, Ольденбург дал другу время освоиться с нежданным со­бытием и тогда спросил:
— Ну, что скажешь?
— Я удивлен!
— Я тоже удивлен, да удивится и вся академия. Но ты поехал бы?
— С Наташей и Ниночкой поехал бы!
— Ну что ж, в таком случае начнем хлопотать!
И, схватив письмо, Ольденбург убежал.
Разрешение на командировку Вернадского в Сорбонну удалось получить лишь через полгода, так что Владимир Иванович опоздал к началу второго семестра 1921/22 учеб­ного года. Он выехал только в июне 1922 года. Но в этом неприятном обстоятельстве случилась и хорошая сторо­на: возвратился из Сибири задержанный там событиями Ненадкевич.
Поднявшись как-то в лабораторию и увидев вдруг Константина Автономовича на своем обычном месте, Вла­димир Иванович обрадовался до слез.
— Ах, как я рад вам, милый мой, как рад! — твердил он, целуя небритые щеки старого ученика. — Теперь уеду спокойно, зная, что вы здесь...
Константин Автономович смущенно вытер глаза ру­кавом солдатской рубахи и пробормотал, брезгливо кивая на печь, где выпаривалась какая-то морская рыба, распро­странявшая отвратительный запах:
— Не понимаю я вашей биогеохимии, не стану я ею заниматься! У меня сил нет ею заниматься!
— И не занимайтесь, — отвечал учитель, — а я буду заниматься ею, у меня есть силы. Да вы где-нибудь устро­ились уже?
— Комнату нашел, да ни сесть, ни лечь не на чем!
— Возьмите у меня кушетку, шкаф, стол, — у меня есть лишнее! Завтра утром заберите! — резко остановил он пытавшегося возражать старого друга. — Чем вы за­няты?
— Да вот Александр Петрович Карпинский прислал на анализ свой материал...
— А, знаю! Сделайте ему поскорее, Константин Ав­тономович, он только вас и ждал!
Проводив гостя, Ненадкевич принялся за дело и че­рез день доставил анализ Карпинскому. Тот бегло взгля­нул на числа и несколько раз поблагодарил, провожая гостя до дверей кабинета.
Через несколько дней уборщица лаборатории, обычно сидевшая во время занятий сотрудников внизу у дверей, поднявшись наверх, сказала:
— Константин Автономович, там вас внизу спраши­вает какой-то...
— Кто?
— Не знаю, не сказывается, старичок какой-то.
Занятый своим делом, Ненадкевич отослал ее обратно:
— Скажи, что я занят, пусть придет сюда, если ему нужно!
Уборщица ушла, но через несколько минут вернулась снова:
— Он не хочет сюда идти, он просит, чтоб вы сошли вниз!
— Да кто он, что ему нужно?
— Говорит, что очень нужно, а сам не сказывается!
Ненадкевич снял халат, накинул пальто и, сердито сбежав вниз, очутился лицом к лицу с первым выборным президентом Академии наук. Это был Александр Петро­вич Карпинский. Константин Автономович, не краснев­ший со школьных лет, почувствовал, как у него загора­ются уши.
— Боже мой, Александр Петрович, простите ради бо­га, она мне сказала...
— Нет, уж это вы меня извините, что я оторвал вас от ваших занятий, но, видите ли, я счел своим долгом зайти вас поблагодарить за ваш анализ... Я проверил по нему свои расчеты и благодарю вас, вы так замечатель­но все сделали... — спокойно говорил президент, тепло и ласково пожимая руку смущенного химика. — Благода­рю вас! Извините, что оторвал вас от работы.
Смущенный извинениями, Ненадкевич пробормотал, что ему все равно надо было выйти по делам в город.
— Ну вот и хорошо, пойдемте вместе!
Удивленная уборщица широко распахнула им двери, а за дверью президент спросил, не по дороге ли им вме­сте до академии? Ненадкевич придумал, что ему надо на Пески. Тогда Карпинский любезно посоветовал:
— А, тогда садитесь на четвертый!
Расставшись, Ненадкевич пошел быстрым шагом ку­да глаза глядят, но когда он уже выходил на набережную, его довольно невежливо догнал и остановил какой-то сер­дитый прохожий:
— Да оглянитесь, оглохли вы, что ли? Слышите, вас зовут!
Константин Автономович оглянулся и увидел вдали Александра Петровича.
Обессилевший президент стоял посредине улицы и де­лал ему какие-то знаки.
Ненадкевич в ужасе подбежал к нему.
— Извините, пожалуйста, я ошибся, — говорил тот, тяжело дыша. — Вам лучше на шестом ехать! Да какой же вы прыткий, я уже попросил этого господина до­гнать вас!
Он еще раз пожал руку, еще раз сказал, что анализ сделан необыкновенно хорошо, и не спеша пошел обратно.
— Второй Вернадский! — проворчал Константин Ав­тономович, чтобы не заплакать, и надвинул шляпу на лоб.

Глава XXI
СОРБОННА
Я думаю, что встретился с про­блемами, ис­ка­ние решения кото­рых определяет всю жизнь ученого.
Семьсот лет назад священник Робер Сорбонн устроил в Париже богословскую школу с общежитием для бед­ных студентов сначала на шестнадцать человек.
Еще при жизни основателя школа получила мировую известность. Она предоставляла в своем общежитии ме­ста четырем главным национальностям Европы — фран­цузам, немцам, англичанам и итальянцам — сначала по четыре, а потом по девять человек каждой националь­ности.
Особую славу Сорбонне доставила постановка препо­давания.
Курс обучения тянулся десять лет, а на последнем экзамене студент подвергался испытанию, продолжавше­муся двенадцать часов без перерыва и отдыха. Экзамен заключался в диспуте с двадцатью спорщиками, которые сменялись через каждые полчаса, в то время как экзаме­нуемый не пил, не ел, не отдыхал. Выдержавший испы­тание получал сразу звание доктора Сорбонны — сте­пень, ценившуюся в продолжение пяти веков чрезвычай­но высоко.
Французская революция прекратила существование богословской школы; в 1808 году Наполеон передал зда­ния Сорбонны в распоряжение Парижского университета; научная слава Сорбонны с богословского факультета перенеслась на Парижский университет, который по ста­рой памяти и до сих пор зовется Сорбонной.
Под вековыми сводами Сорбонны в связи с историей ее явился уму Вернадского афоризм, который он неред­ко повторял:
— Франция делает открытия, Англия и Америка их признает, а Германия применяет на практике!
Вернадские приехали в Париж 30 июня; с помощью старых друзей они устроились на жизнь в двух комнатах вблизи Сорбонны. Договаривался о порядке лекций Вер­надский с заместителем ректора профессором Жантилем, геологом и географом. Красивый, статный человек с се­деющей бородою и слегка вьющимися волосами, Жан­тиль напомнил гостю Жюля Верна и как-то сразу рас­положил к себе учтивостью и благодушием.
Однако хорошо начавшийся деловой разговор он ис­портил, предложив прибывшему из России ученому но окончании намеченного курса остаться профессором Па­рижского университета навсегда.
Вернадский отверг предложение. Француз удивился:
— Почему же, профессор?
— Я русский человек!
— Но, профессор, бывают обстоятельства...
— Мои обстоятельства — данное слово, этого доста­точно! — резко прервал его Владимир Иванович и воз­вратился к разговору о лекциях.
По поводу прочитанного в Сорбонне курса геохимии Владимир Иванович писал друзьям в Россию, что одно­временно с чтением лекций он пишет для печати книгу «Очерки геохимии», в которой «дает синтез работы всей своей жизни».
Такой характер лекций Вернадского вполне отвечал требованиям университета. Факультет хотел, чтобы Вер­надский, как основоположник новой науки, дал обзор проблем геохимии, выдвигая особенно те, над которыми он сам работал.
Чтению лекций предшествовала обычная у францу­зов реклама, казавшаяся в глазах русского ученого не­ожиданной и неловкой. По улицам Парижа вереницею ходили люди, одетые в ливреи Сорбонны, с плакатами, из которых можно было узнать, что в Сорбонне начинает чтение лекций профессор Вернадский. Известности рус­скому имени такой способ популяризации не прибавил, разве что приучил к нему слух парижан, далеких от науки.
«Геохимия» Вернадского вышла в Париже на фран­цузском языке в 1924 году, одновременно с окончанием лекций в Сорбонне. Но вошли туда лекции первого года, посвященные в основном работам самого Вернадского. Курс, читанный во втором году, — история железа, ме­ди, свинца, редких элементов — остался в рукописи.
Как синтез работ всей жизни, парижская «Геохи­мия» Вернадского состоит из очерков о живом веществе, о радиоактивных элементах, о кремнии и силикатах в земной коре.
Этим очеркам предшествует введение, посвященное истории геохимии.
Впервые вводя в широкое научное обращение поня­тие живого вещества как совокупности организмов в их геохимическом значении, Вернадский говорит:
«Понимаемое таким образом живое вещество совер­шенно сравнимо с другими телами, имеющими значение в химии земной коры, — с минералами, горными порода­ми и жидкостями».
Так был достигнут берег, о который долго и упрямо билась человеческая мысль. Приводя в качестве примера заметку Карутерса, Вернадский писал:
«Эта туча саранчи, выраженная в химических эле­ментах и в метрических тоннах, может считаться анало­гичной горной породе, или, вернее, движущейся горной породе, одаренной свободной энергией. Перед лицом раз­нообразия и необычайного величия Живой Природы ту­ча саранчи незначительный и мимолетный факт. Суще­ствуют явления бесконечно более грандиозные и мощ­ные. Постройки кораллов и известковых водорослей, не­прерывные на тысячах километров пленки планктона океана, Саргассово море, тайга Западной Сибири или гилея тропической Африки представляют такие приме­ры. Это все единичные факты среди множества других явлений такого же порядка. Подобные массы живой ма­терии вполне могут быть приравнены многим горным по­родам».
Выход в свет «Геохимии» Вернадского явился тогда крупным научным событием. Оно принесло автору ми­ровую известность и личное знакомство с Эйнштейном и многими другими выдающимися представителями вы­сокой научной мысли. Биохимические идеи Вернадского были подхвачены и развиты философом Леруа и геоло­гом Тейяром де Шарденом.
Сам Вернадский в это время работал в лаборатории Марии Склодовской-Кюри.
Лаборатория ее помещалась в одном из зданий Сор­бонны. В этой старомодной и старозаветной части Пари­жа улицы Бюффона, Жюссье, Кювье своими именами напоминали Вернадскому блестящие страницы истории науки. Эти страницы охватывали своим влиянием целые периоды в истории человеческой мысли. И часто, прохо­дя этими кривыми, тесными улицами старого Парижа, Владимир Иванович думал о том, что изучение прошло­го, прежде всего научной мысли, неизменно ведет к вве­дению нового в сознание человека.
Лаборатория Кюри помещалась в нескольких старых, бедных квартирах, наскоро переоборудованных для на­учной работы. Наравне с большими комнатами для того же были приспособлены прихожие, чуланы.
В старой полутемной кухне занималась изучением радиоактивности минералов норвежка Гледич. Она доби­лась выдающихся результатов, обративших на себя вни­мание мировой науки.
В одной из старых надстроек двора хранились бога­тые радием препараты. Благодаря небрежности хране­ния их весь воздух здесь оказывался зараженным ра­диевыми излучениями, что явно отражалось на показа­ниях приборов.
Несмотря на все это, здесь шла работа мирового зна­чения, как будто оправдывая распространенную фран­цузскую поговорку: «Наука любит ютиться на черда­ках!»
В тесных комнатах работали десятки людей — муж­чин и женщин из разных стран, всяких национально­стей. Проходя по этим невзрачным, темным закоулкам и наскоро перест­роенным комнатам, Владимир Иванович всюду чувствовал жизнь науки, видел, как возникали новые вопросы, поднималось значение открытия супру­гов Кюри, и скромная их лаборатория превращалась в Радиевый институт.
Вернадский работал здесь совместно с одной из уче­ниц Кюри, француженкой Шамье. Они исследовали ра­диевые руды Конго, в которых Вернадский обнаружил загадочные явления.
Два года назад владельцы радиевого рудника в Кон­го подарили Марии Кюри несколько слитков чистого уранового свинца атомного веса 206. Тяжелые слитки, весом по два-три килограмма, были добыты из минера­ла, названного при исследовании кюритом. Образцы кю­ритовых руд также имелись в лаборатории, и, исследуя их, Вернадский пришел к заключению, что кюрит яв­ляется вторичным соединением, что, кроме свинца, в кю­рите есть еще какое-то другое тело, может быть, новый химический элемент. Но для проверки предположений не хватило кюрита.
Заинтересованная работами русского ученого, госпо­жа Кюри обратилась к бельгийской компании, владев­шей рудниками в Конго, с предложением прислать ей еще некоторое количество кюрита.
Владельцы рудников не отозвались на запрос госпо­жи Кюри, неосторожно рассказавшей о предположении Вернадского.
Владимир Иванович встречался ранее с директором компании минералогии Бютгенбахом и лично, как уче­ный к ученому, обратился к нему с такой же просьбой. Ожирев­ший и умственно и телесно, минералог интере­совался только финансовой стороной дела и технологией добычи. Он отказал в материале для исследования и за­явил, что бельгийцы сами исследуют обнаруженное яв­ление.
Такого исследования бельгийцы не сделали. Урано­вое месторождение в Конго до сих пор остается плохо изученным в своем генезисе, а вопрос, поднятый Вернад­ским и Шамье, остается открытым.
«Нахождение в биосфере минерала, состоящего из чистого изотопа уранового свинца, является до сих пор загадкой в истории радиоактивных элементов, — говорит по этому поводу в своих воспоминаниях Вернадский. — Трудно себе представить, какой процесс и где идет при этом. Количество уранового свинца в радиоактивном уране ничтожно. Оно во много раз меньше содержания в нем радия, который является исходным атомом для уранового свинца, являющегося конечным продуктом его распада... В кюрите же количество уранового свинца в десяки миллионов раз больше. Как это произошло?»
Настойчивое желание исследователя разгадать загад­ку поддерживалось поучительным эпизодом прошлого.
Накануне войны инженер Владимир Клементьевич Катульский привез в Петербург с мыса Святой Нос на Байкале минерал, известный под названием «ортит», и передал его в минералогическую лабораторию для ана­лиза на торий.
За дело взялся Ненадкевич. Великолепный мастер химической минералогии на этот раз никак не мог ре­шить, что он выделил, — и торий и не торий.
— Определите атомный вес! — посоветовал Влади­мир Иванович.
Атомный вес выделенного элемента оказался равным 178 с какими-то десятыми долями. Элемент этот должен был в периодической системе Менделеева находиться ме­жду лютецием и танталом, где клетка была пустой. Константин Автономович торжественно объявил Вернад­скому:
— Мы открыли новый элемент, Владимир Иванович!
Такого рода открытие могло взволновать каждого.
Правда, Владимир Иванович предупредил:
— Подождите радоваться. Это надо сто раз прове­рить, прежде чем объявлять... — Но тут же спросил: — Откуда ортит?
— Из Забайкалья.
— Ага, Азия. Значит, назовем его «азий».
Ненадкевич предложил назвать по месту в менделеев­ской таблице лютанием, как идущим вслед за лютецием.
Так каждый по-своему и называл открытый ими эле­мент, не спеша с исследованием его свойств и с объяв­лением о новом торжестве гениального обобщения Мен­делеева.
События войны и двух революций отодвигали вопрос об азии-лютании все дальше и дальше, вплоть до того досадного дня, когда Хевеиси объявил, что он нашел в цирконовых минералах новый элемент с атомным весом 178,6, который назвал гафнием.
Наученный горьким случаем с азием-лютанием, Вер­надский, прекращая работу по исследованию кюрита, по­дал в Парижскую Академию наук запечатанный конверт с заявлением о своих предположениях.
Позднее, перед отъездом Вернадского из Парижа, Шамье обратилась к нему с неожиданной просьбой:
— Мсье Вернадский, я очень желала бы взять наш пакет из академии...
Несколько смущенный вид француженки и неровный голос вместо обычного звонкого и веселого насторожили Вернадского.
— Но почему вы этого желаете? — спросил он.
— Я не уверена, что тут новый элемент...
— Я тоже не уверен в этом, но может оказаться странный комплекс. Вообще я считаю, что в этом место­рождении есть новое, — твердо отвечал Владимир Ива­нович, — и пакета назад не возьму.
За несколько месяцев совместной работы Шамье убе­дилась не только в человеческой доброте и мягкости рус­ского ученого, но и в непоколебимой его твердости в во­просах чести и науки.
Срок командировки академия продлила Вернадскому до мая 1925 года, и, имея впереди еще год, Владимир Иванович писал Ферсману:
«Я очень хочу закончить работу своей жизни, и сей­час есть все шансы получить здесь необходимые сред­ства для работы над живым веществом. На год я буду обеспечен. Годы мои идут. Я очень постарел, и в то же время моя научная мысль чрезвычайно окрепла. Я на­деюсь дать многое!»
Жить в двух комнатах Сорбонны теперь не было нуж­ды. Вернадские перебрались в предместье Парижа и по­селились в небольшом домике с садом, как будто где-ни­будь в России.
Средства для работы над живым веществом Вернад­ский надеялся получить из «Фонда Розенталя». Этот фонд носил имя своего создателя, «короля жемчуга», предпринимателя и поклонника науки. Он предложил группе видных французских ученых, образовавших коми­тет фонда, получать деньги в виде акций с его предприя­тий по добыче жемчуга и финансировать отдельные на­учные работы по их усмотрению. Таким путем фонд по­лучал больше, чем давали бы ему доходные бумаги. Од­нако фонд и мог существовать, только пока существова­ли предприятия Розенталя.
Комитет фонда постановил выдать Вернадскому сорок тысяч франков на продолжение его работ по живому ве­ществу. Это была максимальная выдача. Она давала рус­скому ученому возможность на основе математических вычислений ввести в науку вопрос о биогеохимической энергии на нашей планете, продолжить выяснение гео­химического значения живого вещества.
Осенью 1925 года Вернадский обязывался сдать науч­ный отчет и таким образом отчитаться в полученной суб­сидии.
Отчет фонду становился, по сути дела, сводкой мыс­лей Вернадского о живом веществе и работой над новой книгой. Этой книгой, равной по значению его «Геохимии», была «Биосфера», вышедшая в 1926 году в России, через год во Франции, а затем переведенная на многие языки.
Те летние, солнечные дни в окрестностях Парижа по­вторяли вдохновенное лето в Шишаках, на Бутовой горе.
Так же с тетрадкой или книгой в руках бродил Вла­димир Иванович по предместьям Парижа или сидел в своем маленьком садике, то размышляя, то вычисляя. Математическим аппаратом он владел плохо и иногда вы­числял целыми днями там, где математик обошелся бы часами. Не доверяя своим цифрам, Владимир Иванович прибегал к дружеской помощи знако­мого математика Евгения Александровича Холодовского. Тот заново про­изводил вычис­ле­ния, и, если числа сходились, Вернад­ский писал свои формулы всюдности, давления и скоро­сти жизни.
Теперь в верхней, поверхностной пленке нашей пла­неты его интересовали не геологические явления, а отра­жение строения космоса, связанного со строением и ис­торией химических атомов.
Владимир Иванович считал невозможным изучение биосферы без учета связи биосферы со строением всего космического механизма.
«Космические излучения вечно и непрерывно льют на лик Земли мощный поток сил, придающий совершенно особый, новый характер частям планеты, граничащим с космическим пространством, — записывал он свои основ­ные положения. — Благодаря космическим излучениям биосфера получает во всем своем строении новые, не­обычные и неизвестные для земного вещества свойства, и отражающий ее в космической среде лик Земли вы­являет в этой среде новую, измененную космическими силами, картину земной поверхности. Вещество био­сферы благодаря им проникнуто энергией. Оно становится ак­тивным, собирает и распреде­ляет в биосфере полученную в форме излучений энергию, превращает ее в конце кон­цов в энергию в земной среде, свободную, способную производить работу».
Вернадский видит в поверхностной земной оболочке не только область вещества, но и область энергии, источ­ник изменения планеты внешними космическими силами.
«Лик Земли ими меняется, ими в значительной степе­ни лепится, он есть не только отражение нашей планеты, проявление ее вещества и ее энергии — он одновремен­но является и созданием внешних сил космоса, — говорит Вернадский. — Благодаря этому история биосферы резко отлична от истории других частей планеты и ее значение в планетном механизме совершенно исключи­тельное! Она в такой же, если не большей, степени есть создание Солнца, как и выявление процессов Земли».
Переходя на художественный способ выражения, Вер­надский добавляет:
«Древние интуиции великих религиозных созданий человечества о тварях Земли — в частности, о людях, как детях Солнца, — гораздо ближе к истине, чем те, кото­рые видят в тварях Земли только эфемерные создания слепых и случайных изменений земного вещества, зем­ных сил».
Медленно и с трудом в течение всей своей сознатель­ной жизни подходил Вернадский к пониманию механиз­ма превращения солнечной энергии в земные силы. Бес­конечное разнообразие красок, форм, движений в живой природе скрывает от нас этот механизм: ведь часть его составляем мы сами и наша жизнь.
Представление о биосфере как о земном и космиче­ском механизме являлось теперь Вернадскому твердым научным фактом, непреложным эмпирическим обобще­нием.
Возбужденная необыкновенным подъемом, творческая мысль его захватывала все новые и новые области.
И вот в этот разгар стихийного буйства мысли и обоб­щений Вернадский получает резкое предложение Ака­демии наук немедленно вернуться в Петроград с преду­преждением, что в противном случае он будет исключен из числа академиков. Владимир Иванович отвечал, что выедет тотчас, как только сдаст свой научный отчет.
Он считал, что не может уехать, не выполнив всех принятых на себя перед «Фондом Розенталя» обязанно­стей.
Вместе с официальным ответом академии Владимир Иванович написал лично Карпинскому и тогдашнему за­местителю народного комиссара просвещения М. Н. Пок­ровскому.
Дело в том, что, получая командировку в Сорбонну, Вернадский заверил Покровского, что он не имеет ни ма­лейшего намерения эмигрировать и обязательно возвра­тится в Россию. Теперь он писал Покровскому, что счи­тает себя не вправе оставить Париж, не сдавши своего отчета организации, субсидировавшей его работу.
За два года пребывания в Париже Вернадского навещали приезжавшие сюда академики Иоффе, Лазарев, Ольденбург. Они подробно знакомились с его работами. Уверенный в том, что академия примет во внимание при­чины, задержавшие его в Париже, Владимир Иванович возвратился к прерванной работе. Но тут пришло изве­щение академии, что ввиду отказа Вернадского немедлен­но приехать он исключается из академиков.
Вернадский обратился в академию с новым объясне­нием, в котором, адресуясь к общему собранию, писал:
«Я не представляю свою жизнь без академии, но, как мне ни трудно с нею расставаться, я не могу возвратить­ся, не сдав своего научного отчета организации, субсиди­ровавшей мою работу: это вопрос чести русского ученого, и академия не может не считаться с этим обстоятель­ством!»
Поспешное и неоправданное решение академии поста­вило Владимира Ивановича в необходимость устраивать свою жизнь по-эмигрантски и прежде всего искать какой-нибудь заработок. Ему хотелось все же не терять связи с родиной и поселиться поближе, в Праге, где у него были не только друзья по науке. По пути в Париж Вернад­ские оставили в Праге дочь. Нина кончила там медицин­ский факультет и вышла замуж за археолога Николая Петровича Толля. Теперь она работала в глазной полик­линике и в психиатрической больнице.
Владимир Иванович сообщил чешским друзьям о сво­ем положении. Они ответили приглашением прочесть в 1926 году курс геохимии металлов в Пражском универ­ситете на французском языке. Предполагалось затем сде­лать этот курс постоянным. Владимир Иванович, несколь­ко успокоенный, вернулся к своим работам над отчетом.
В это время в Ленинграде Академия наук готовилась к торжествам по случаю двухсотлетия своего существо­вания.
Юбилейные торжества происходили в сентябре 1925 года. Для участия в них в Ленинград приехал М. Н. Покровский. При встрече с Ольденбургом на торже­ственном заседании в присутствии президента и многих академиков Покровский сказал ему:
— Вы напрасно порвали отношения с Вернадским. Ясно, что он не мог и не должен был уезжать из Пари­жа, не сдавши там своего отчета... А вы его же и нака­зали!
В порядке проведения торжеств заместитель народно­го комиссара огласил постанов­ление правительства о предоставлении академии десяти новых кафедр академиков. При обсуж­де­нии кандидатов на занятие этих кафедр прежде всего встал вопрос о Вернадском, которому и бы­ло послано предложение занять одну из этих кафедр. Он согласился, и, таким образом, все событие было исчер­пано.
Правда, теперь у Вернадского оставалось обязатель­ство перед Прагой, между тем как академия требовала немедленного приезда. Но по пути в Ленинград, остано­вившись в Праге, Вернадскому удалось договориться с чехами о переносе обещанного им курса на 1928 год.
В Праге Владимир Иванович закончил «Биосферу» и в начале марта с готовой рукописью этой книги явился в Ленинград.
Теперь в Академии наук он кафедры минералогии уже не занимал, а оставался только академиком — председа­телем Комиссии по изучению естественных производи­тельных сил. Не медля ни часа, Владимир Иванович ор­ганизовал при комиссии отдел живого вещества — буду­щую биогеохимическую лабораторию.

Глава XXII
ПОРЯДОК ПРИРОДЫ
Одни и те же законы господ­ствуют как в великих небесных све­тилах и в планетных системах, так и в мельчайших молекулах, быть может, даже в еще более ограни­ченном пространстве отдельных атомов.
Пока задачи и цели вновь организованного биогео­химического отдела оставались для многих академиче­ских работников неясными, деятельность его не встреча­ла сочувствия.
Один академик спрашивал у другого:
— Что это за отдел живого вещества? Чем там зани­маются?
Другой редко отвечал просто:
— Не знаю!
Чаще он придумывал что-нибудь унизительное:
— Ищут золото в дохлых лягушках!
Даже в нижнем этаже радиевого института не пони­мали, что делается у них над головами.
— Что это паленым пахнет? — вдруг спрашивал кто-нибудь из сотрудников, опасливо оглядываясь кру­гом.
— Садиков кошек жжет! — отвечали ему.
— Зачем?
— Как зачем! Неужто вы не знаете, что из черных кошек приворотное зелье варят?
Владимир Сергеевич Садиков первым вернулся к Вер­надскому на работу с живым веществом. Вернадский встретил его с радостью.
Вскоре приехал из Москвы Виноградов. По окончании Военно-медицинской академии его направили врачом в авиационный отряд, стоявший в Москве. Большую часть времени он проводил в химической лаборатории Н Д. Зелинского. Теперь его избрали преподавателем ка­федры физической химии Военно-медицинской академии, и он вернулся в Ленинград. Влади­мир Иванович пред­ложил ему работать с живым веществом хотя бы во вре­мя летних каникул.
— Когда мы из отдела комиссии сделаем биогеохими­ческую лабораторию академии, мы, разумеется, откомандируем вас в академию! — сказал он. — А сейчас пред­ложу вам плавание на «Персее» и работу по химическому анализу фитопланктона на Мурманской биологиче­ской станции...
Владимир Иванович заведовал биогеохимической ла­бораторией океанологического института.
«Персей» — первое наше судно, специально оборудо­ванное для научно-исследовательской работы и отлично приспособленное для плавания в полярных водах. Иссле­дования по химии моря и морских организмов Виногра­дов провел на «Персее». В результате этих исследований появилась монография Виноградова «Химический элемен­тарный состав морских организмов» и ряд работ по хи­мии моря.
Проблему химического состава организмов Владимир Иванович считал самой важной для начального развития биогеохимии. Из библиографического отделения комис­сии он перевел в новый отдел Марию Александровну Са­вицкую и поручил ей организацию картотеки по геохи­мии живых организмов. Мария Александровна знала ла­тинский язык и отлично справлялась с входившими тог­да в практику системами картотек. К тому же девушка окончила географический институт.
Говорят, что гениальным людям прежде всего свой­ственно умение подбирать своих сотрудников. Если это так, то Вернадскому следовало бы присвоить славу и честь гения за одно это качество. Оно сказывалось и на подборе младших научных и административных сотруд­ников.

стр. 1
(всего 2)

СОДЕРЖАНИЕ

>>