<<

стр. 2
(всего 2)

СОДЕРЖАНИЕ

Владимир Иванович, поднимаясь наверх, в отдел жи­вого вещества, прежде всего направлялся к Савицкой. Обычно он выкладывал перед ней на стол из карманов кучи бумажек необыкновенного вида и размеров, большей частью узеньких и длинных, с двумя-тремя строчками быстрого и мелкого, но всегда разборчивого почерка. Ма­рия Александровна ласково называла эти длинненькие обрывочки газетных полей, блокнотов, несберегаемых пи­сем «хвостиками». С этих «хвостиков» она заносила на карточки литературу или данные химического состава исследованных организмов *.
* В 1960 году картотека по геохимии живых организмов на­считывала 36 тысяч карточек. Картотека свидетельствует о том, что все химические элементы менделеевской таблицы входят в состав тех или иных организмов до иттрия и урана включитель­но. Таким образом, предвидение Вернадского о том, что все эле­менты участвуют в жизнедеятельности организмов, вполне под­твердилось.

Вместе с «хвостиками» Вернадского и литературой, направлявшейся по его распоряжению к Савицкой для просмотра, поступали к ней и данные анализа, произво­димые сотрудниками отделов.
Анализы сотрудников Владимир Иванович просматри­вал на карточках с особенной тщательностью. Как-то, просмотрев карточку, только что переписанную Савиц­кой, Владимир Иванович сказал ей:
— Тут, Мария Александровна, какая-то ошибка. Та­ких чисел не может быть.
Мария Александровна робко заметила:
— Владимир Иванович, ведь это другой вид ряски!
— Я знаю, что вид другой. Но разница слишком зна­чительна. Отложите эту карточку. Я попрошу проверить анализ еще раз.
И когда через некоторое время пришел новый анализ, Мария Александровна убедилась, что Владимир Ивано­вич был прав.
С тех пор как Мария Александровна стала работать непосредственно у Вернадского, она не переставала удивляться заведенным в отделе порядкам. Владимир Ивано­вич никогда никому не делал замечаний, и, вероятно, поэтому более всего на свете боялись и здесь и внизу на­влечь на себя его выговор. Никто не следил за сотрудника­ми, когда кто уходил или приходил, но в какой бы не­ожиданный час ни показывался в отделе Вернадский, он заставал всех на своих местах.
Однажды в радиевый институт прислали какого-то мо­лодого инженера-практиканта. Он воспользовался отсут­ствием докучливого контроля и стал приходить, когда ему было удобно.
Однако продолжалось это недолго. Владимир Иванович позвал его к себе и сказал спокойно:
— У меня нельзя числиться, у меня надо работать!
Практикант в институте более не появлялся.
Выход в свет в 1926 году «Биосферы», а через год и «Очерков геохимии» пристыдил привычных консерваторов духа и заставил их уважать новый отдел.
Биогеохимический отдел должен был, по мысли Вер­надского, вести работы по определению среднего веса, хи­мического состава и геохимической энергии организмов.
Определение геохимической энергии живого вещества Вернадский считал основной задачей.
До биогеохимических работ русского ученого химиче­ская работа организмов в биосфере никак не учитывалась. В сущности, у натуралистов соответствующих понятий совсем не было.
Из тех основных проявлений живого вещества в био­сфере — веса, химического состава и энергии — именно проявление геохимической энергии менее всего затраги­валось научной мыслью. Это понятно. Вес живого веще­ства нетрудно определить, когда известно количество со­ставляющих его отдельных организмов и средний вес од­ного неделимого. Не более трудно определить средний химический состав организма в весовых или атомных процентах. Если до работ русского ученого и появлялось слишком мало данных такого рода, то дело было не в трудности задачи, а в пренебрежении ее значением.
Трудность заключалась в том, как количественно вы­разить геохимическую энергию однородного живого ве­щества.
Жизнедеятельность организмов сводится к дыханию, питанию и размножению, но производит и меняет дви­жение химических элементов биосферы главным образом размножение организмов. Это свойство организмов всегда считалось основным для живого, той непроходимой гранью, которая отделяет его от мертвой, косной мате­рии.
Натуралисты собрали огромный запас фактов, точных наблюдений в этой области, но до появления «Биосферы» Вернадского не существовало ни одной работы, где раз­множение организмов рассматривалось бы с точки зрения его значения в организованности биосферы, в бытии пла­неты.
Конечно, основные законы размножения, самоочевид­ные, как аксиомы, были известны с давних времен. Все крупнейшие натуралисты в той или иной форме прихо­дили к мысли, высказанной Дарвином и Уоллесом: если не будет внешних препятствий, всякий организм в раз­ное, определенное для него время может размножением покрыть весь земной шар, произ­вести потомство, равное по объему массе океана или земной коры.
Было также хорошо известно, что размножение орга­низмов совершается по типу геометрической прогрессии, что при этом мелкие организмы размножаются гораздо быстрее, чем крупные.
Но лишь Вернадский изучил такого рода эмпириче­ские обобщения в их совокупности, нашел для них мате­матическое обоснование и показал огромное их значение для понимания мира.
С докладом «О размножении организмов и его значе­нии в строении биосферы» Вернадский выступил в Ле­нинградском обществе естествоиспытателей немедленно после своего возвращения из Парижа. Внешне спокой­ный, как будто наглухо замкнутый от людей своей по­стоянной задумчивостью, внутренне он горел творческой радостью найденных обобщений и выводов.
Из них два основных положения подчеркнул он.
Первое — это значение числа, которое так ярко про­является в области биогеохимических явлений, взятых в масштабе планеты. Число царит здесь так же, как оно царит в движении небесных светил и в мире сложных си­стем атомов.
Яркая, вечно изменчивая, полная красок, случайно­стей, не поддающаяся нашему чувству разнообразия жи­вая природа, в сущности, построена на мере и числе. Она согласована в своих тончайших проявлениях и, по суще­ству, является частью одного стройного целого, единой структуры, одного механизма. Вес, размеры, количество потомства, быстрота его воспроизведения численно обу­словлены размерами планеты и ее газовым веществом. А в связи с этим отражение живого в химических процес­сах Земли, в составе и характере атмосферы является их результатом, поддающимся исчислению и предвидению. Планеты и организм неразрывно и численно связаны. Число должно охватить область живого на нашей плане­те так же, как оно охватывает область больших явлений космоса.
В этом отношении Вернадский не находил разницы между живым и косным.
Второй важнейший вывод из сделанного им охвата биологических явлений числом и мерой Вернадский ви­дел в неизбежности признания в этой области определен­ного, не случайного порядка природы, в необходимости аналогии с организованностью, а не со слепым стече­нием случайностей.
«Геохимия» Вернадского, а затем и в особенности его «Биосфера» открыли не одним натуралистам тот необык­новенный мир, который все могли видеть и никто до сча­стливого русского гения не видел, кроме разве другого такого же счастливого и такого же русского гения — Федора Ивановича Тютчева.
Владимир Иванович даже в детстве не писал стихов и часто прозу предпочитал поэзии, но с маленьким то­миком Тютчева он постоянно советовался, как с едино­мышленником. Они оба были мыслителями — один в па­уке, другой — в искусстве, и ученый, как это ни странно, искал и находил поддержку своим эмпирическим обобще­ниям у поэта.
Еще прежде чем закончена была «Биосфера», Влади­мир Иванович, работая над книгой, держал в уме тют­чевский эпиграф к ней:
Невозмутимый строй во всем,
Созвучье полное в природе.
В признании неизменного порядка природы Вернад­ский видел тот элемент научного миропонимания, кото­рый резко отделяет научное мировоззрение ближайшего будущего от старого представления о мире слепого слу­чая, царившего в дни его юности.

Глава XXIII
ХИМИЯ ЖИЗНИ
Сходство планетной системы и строения атома не кажется случай­ным совпадением — оно является проявлением единства все­лен­ной.
Если бы мы стали искать теперь поэтическую харак­теристику Вернадского, то обратились бы также к Тют­чеву:
По высям творенья, как бог, он шагал...
Но в те времена, к которым относится наш рассказ, можно было видеть только, как Владимир Иванович ша­гал по набережной, направляясь в минералогическую ла­бораторию или в радиевый институт.
Если он и отличался от множества других прохожих, то тем лишь, что выходил из дому и возвращался об­ратно в одно и то же время, с точностью часового механиз­ма. Доживавшие у больших окон своих дореволюцион­ных квартир старушки нередко сверяли по Вернадскому свои старомодные часы.
Постоянная настроенность Вернадского на высокое мышление казалась среди его ученых друзей естествен­ной и понятной. Если же уровень разговора при нем по­нижался, Владимир Иванович просто замолкал, предо­ставляя говорить Наталье Егоровне, или же вовсе ухо­дил к себе в кабинет.
При всех условиях, даже под Новый год, в десять ча­сов он гасил свет в кабинете и ложился спать.
В остальном в нем решительно не было ничего не­обыкновенного.
А между тем Владимир Иванович в то же самое вре­мя, ставя в радиевом институте работы по изучению ха­рактера химических элементов в живом веществе, дей­ствительно по высям творения шагал, как бог.
Для этих исследований требовалось определение атом­ного веса элементов, выделенных из организмов. Таких определений никто никогда не делал, вероятно, потому, что никто никогда не сомневался в полной тождествен­ности атомов, строящих вещество живых тел природы и косных.
Колоссальное значение новых исследований Вернад­ского связано было с открытием атомов разного строения, обладающих одинаковыми химическими свойствами.
Модель строения атома, предложенная датским уче­ным Нильсом Бором, позволила разобраться в некоторых основных свойствах атома, чрезвычайно важных для по­нимания его природы.
Аналогия строения атома со строением планетной си­стемы заключается в том, что в обеих системах можно различить центральное тело, резко превосходящее по сво­им размерам движущиеся вокруг него меньшие тела, и в том, что в общем объеме системы атома и системы пла­нет материальные тела составляют ничтожную его часть.
Устанавливая периодическую систему элементов, Д. И. Менделеев исходил из атомного веса химического элемента и. располагая элементы по их химическим свой­ствам, считал, что они должны располагаться пропорцио­нально атомным весам. Некоторые элементы не подчини­лись этому правилу, и Менделеев решил, что веса их оп­ределены неправильно, и при проверке это подтверди­лось. Однако для двух групп элементов, не подчинивших­ся правилу, объяснений не находилось до тех пор, пока не было раскрыто строение атома.
В 1916 году молодой англичанин Г. Мозли доказал, что основным в периодической системе Менделеева яв­ляется не атомный вес, а место, занимаемое элементом в периодической системе, порядок их чередования: поря­док же этот определяется количеством электронов, вра­щающихся вокруг ядра в атоме.
С тех пор этот порядок распределения химических элементов стали называть атомными числами элемента или числами Мозли.
Так менделеевская система элементов превратилась в систему атомов.
Несколько раньше другой англичанин, Ф. Содди, по­казал, что атомы разного строения могут обладать одина­ковыми химическими свойствами. Такие атомы получи­ли название изотопов, то есть занимающих одно и то же место в периодической системе элементов и имеющих од­но и то же атомное число, число Мозли.
Изучение изотопов открыло целый ряд интересных, а часто совершенно необъяснимых явлений.
Оказалось, например, что многие элементы состоят из смеси изотопов и смесь изотопов химически неразделима. Возможность изучать изотопы в чистом виде представи­лась лишь в связи с радиоактивным распадом некоторых элементов. Так, например, выяснилось, что уран и радий в результате радиоактивного распада переходят в свинец атомного веса 206,0, а торий — в свинец атомного веса 208,0. Обыкновенный же свинец всегда имеет атомный вес около 207,2. Очевидно, что он состоит из смеси свин­цов того и другого атомного веса всегда в одной и той же пропорции.
Для огромного большинства элементов выяснилось по­стоянство смесей изотопов. Это обстоятельство и позво­лило Д. И. Менделееву строить свою периодическую си­стему, исходя из постоянства атомных весов. Но из того же постоянства смесей следует, что изотопы не разде­ляются во время природных процессов, образующих ми­нералы и горные породы, так как эти процессы представ­ляют собой химические реакции.
Новое изменение во взглядах на атом и химический элемент не могло не отразиться на изучении живого ве­щества. Вернадский обратил внимание на преобладание в живом веществе чистых химических элементов, то есть состоящих из одного изотопа, и выдвинул гипотезу ог­ромного значения. Он предположил, что организм различ­но относится к изотопам, смесями которых являются зем­ные химические элементы, что живое вещество способно разлагать смеси изотопов и избирать из них некоторые.
Гипотеза Вернадского, таким образом, допускает су­ществование коренного материального различия между веществом, строящим организм, и веществом, строящим косную материю, и различие это заключается в характе­ре химических элементов, строящих организм.
Элементы, строящие организм, являются однородны­ми, чистыми; косную же материю строят смеси изотопов.
Последовавшее затем открытие изотопов водорода и кислорода и существование в природе тяжелой воды как будто опровергали гипотезу Вернадского. Однако тут же выяснилось, что организм относится к тяжелой воде ина­че, чем к обыкновенной воде, то есть различает два водо­рода, и, следовательно, Вернадский вправе предполагать, что организм обладает общей способностью различно от­носиться к разным изотопам одного и того же элемента.
Если бы избирательная способность организмов под­твердилась и для других элементов, Вернадский открыл бы огромную область совершенно новых геологических и биологических явлений, нашел бы объяснения целому ряду доселе не объясненных фактов.
Прежде всего стала бы понятной сохранность химиче­ского элемента в явлениях жизни, повсюду наблюдаемая натуралистом. Углекислота, выделенная организмом при дыхании, вновь захватывается другими организмами, то же происходит с кислородом, выделяемым растениями, с водою, постоянно испаряемой и вновь поглощаемой. При этом круговороте подавляющее количество атомов хими­ческих элементов удерживается живым веществом, и та­кой круговорот длится в течение всего геологического вре­мени.
Изучая, например, историю магния, входящего в со­став хлорофилла, нетрудно видеть, что этот магний поч­ти не выходит из жизненного цикла: листья опадают, их поедают другие организмы, после гибели организмов на суше или в воде магний снова входит в жизненный цикл.
Есть такой же жизненный цикл для кальция и для других элементов.
Такое удерживание химических элементов непрерыв­но в жизненном круговороте не может быть объяснено иначе, как только тем, что захваченные жизнью атомы отличны от атомов косной материи.
Но из всего этого следует, что живое вещество может разделять изотопы, в то время как чисто химическим пу­тем разделение изотопов невозможно.
Вернадский считал, что такое разделение изотопов осу­ществляется действием тех совершенно недостижимых для нас по интенсивности и чувствительности физико-хи­мических и физических форм организованности, которые со все большей яркостью вскрывает современная наука в живых организмах *.
* Избирательное отношение организмов к изотопам пред­ставляется в настоящее время вполне установленным. Оно под­тверждается изотопным составом атмосферы, имеющей биогенное происхождение, то есть обусловленное жизнедеятельностью орга­низмов. Изотопный состав кислорода атмосферы и кислорода природной воды неодинаков, что может быть объяснено только избирательной способностью организмов.

Гипотеза Вернадского отвечала и учению его о начале жизни. Ведь если действительно есть материальное раз­личие между веществом, строящим живые организмы, и веществами, из которых состоят тела мертвой природы, то, очевидно, все попытки создать живое из косной мате­рии будут неудачными уже по одной этой причине, не го­воря уже о том, что при этих попытках совершенно не принимается во внимание необходимость разделения и отбора изотопов для создания живого вещества.
Все эти вопросы, которые возникли вокруг гипотезы Вернадского, решить пока не было возможности: удивительнейшим образом оказалось, что среди многих сотен химических определений атомного веса элементов нет ни одного, сделанного над элементами, выделенными из жи­вых организмов.
Владимиру Ивановичу приходилось делать эту работу вновь. Он поставил ее в радиевом институте, а затем впо­следствии перенес в биогеохимическую лабораторию.
В августе 1926 года Вернадский проходил курс лече­ния в Ессентуках.
По просьбе ессентукской клиники Бальнеологического института Кавказских минераль­ных вод он прочел врачам лекцию «О новых задачах в химии жизни». Изложив свою гипотезу и открывающиеся перед наукой, в частно­сти медицинской, перспективы, Владимир Иванович го­ворил:
— При положительном ответе на поставленные нами исследования сразу возникают многочисленные новые вопросы, в том числе и медицинские. Всякий ли кальций действует в его многочисленных сейчас терапевтических применениях, в том числе таких, которые объясняются действием иона кальция, или действует только один изо­топ, тот, который входит в живое вещество, — вероятно, более тяжелый, с атомным весом сорок четыре? Можно ли относить вредное действие свинцового отравления ко всем свинцовым изотопам? Как дейст­вуют изотонически различные свинцовые препараты? На каждом шагу вы­двигаются такие воп­росы, так как все значительнее и значительнее выявляется нам в явлениях жизни значение нич­тожных примесей отдельных атомов!
В разговоре после лекции со своими слушателями Владимир Иванович нашел для себя интересные факты. Врачи обратили его внимание на одну особенность ме­дицинской практики: она неизменно предпочитает выде­ленные из организмов лекарственные вещества синтети­ческим фармацевтическим препаратам.
Директор клиники, слушавший лекцию с чрезвычай­ным вниманием, сказал ему:
— Старый, опытный врач, обнаружив у больного не­достаток кальция, например, не станет прописывать ему углекислый кальций в порошках или в микстуре со взбал­тыванием. Нет, он скажет ему: «Возьмите-ка, голубчик, свежее яйцо, вымойте его хорошенько со щеткой, свари­те вкрутую, очистите, а затем яйцо выбросьте, а скорлу­пу соберите, истолките в порошок, посыпьте им хлеб и съешьте!»

Глава XXIV
ЭНЕРГЕТИКА ПЛАНЕТЫ
Энергетическое рассмотрение существо­ва­ния нашей планеты в дан­ную минуту и в хо­де времени не только должно позволить точ­­нее выяснить механизм ее земной ко­ры и ее геологических процессов, оно неизбежно должно привести к открытию новых явлений.
Отчетное собрание Академии наук за 1926 год проис­ходило в конференц-зале академии 2 февраля 1927 года. Традиционную речь на торжественном собрании читал Вернадский. Он посвятил ее одному из самых сильных своих обобщений — учению о рассеянии химических эле­ментов.
Казалось, жизнь крупного русского ученого складыва­лась как нельзя лучше. «Работу своей жизни» Владимир Иванович закончил: «Биосфера» и «Очерки геохимии» вышли в свет. Переводы их появлялись то в одной, то в другой стране. В адрес автора шли приглашения, дипло­мы на почетные звания и просто сочувственные письма ученых. В своей стране Вернадский руководил крупней­шими научными центрами и мог продолжать научную ра­боту в любой области.
Миллионы людей были бы счастливы такими внешни­ми фактами жизни и деятельности. Владимир Иванович внешней стороне жизни уделял не больше внимания, чем Ростральной колонне на Биржевой площади или египет­ским сфинксам на набережной, мимо которых он каждый день проходил, сосредоточенный в самом себе.
Его мысли неизменно возвращались к загадкам жиз­ни и мироздания, он чувствовал себя способным проник­нуть в устройство космоса и в то же время ясно видел ограниченность человеческих средств для постижения все­ленной.
Неделимый атом прекрасно уживался с механическим воззрением на природу, но атом, строящий наше тело и подобный в то же время планетной системе, уже нельзя было представить как материальную точку, и для пони­мания такого атома человеку уже нельзя обойтись при­вычным механическим пониманием природы.
Много раз в детстве под впечатлением рассказов дяди и чтения книг по астрономии Владимир Иванович пы­тался нарисовать воображаемых живых существ с других планет. И каждый раз с тоской и удивлением он убеж­дался в том, что все это были комбинации земных живот­ных и людей, то многоруких, то двухголовых, то пол­зающих, то летающих. Представить что-нибудь сверх образов земных он, как и дядя, оказывался не в си­лах.
— Напрасно стал бы человек пытаться научно строить мир, отказавшись от себя и стараясь найти какое-нибудь независимое от его природы понимание мира, — гово­рил он себе всю жизнь. — Эта задача ему не по силам. Она является, по существу, иллюзией, как искание пер­петуум-мобиле, философского камня, квадратуры круга. Наука не существует помимо человека, она есть его со­здание, как его созданием является слово, без которого не может быть науки.
Натуралист-эмпирик, Владимир Иванович должен был с этим считаться. Он понимал, что для него, с его мето­дами искания истины, другой мир, не связанный с отра­жением человеческого разума, если он даже существует, оказался бы недоступным.
Эмпирические обобщения Вернадского в этих размыш­лениях сходились с известными положениями марксиз­ма-ленинизма о том, что «человек в своей практической деятельности имеет перед собой объективный мир, зави­сит от него, им определяет свою деятельность».
Доступны для познания и научного исследования в наибольшей степени явления природы, связанные с жизнью человека, служащие вечным и единственным ис­точником его разума.
А между тем Вернадского влекло к себе все недоступ­ное, далекое от жизни человека. И для решения постав­ленных перед собой задач он должен был преодолевать свою человеческую природу в понимании пространства, времени, материи и энергии.
Конечно, Вернадский был одарен необычайно. Но именно в силу необычайной одарен­ности желания и стремления его боролись одно с другим, и замыслы ока­зывались не под силу человеку даже с его способностями, с его познаниями, с его умением работать.
И потому на протяжении всей жизни он по несколь­ку раз возвращался к идеям, высказанным ранее, расши­ряя и углубляя их. Каждое такое возвращение, внешне спокойное, уверенное и ясное, было лишь актом внутрен­ней трагедии гениального человека.
Одною из таких идей Вернадского является и рассея­ние химических элементов.
В декабре 1909 года на съезде русских естествоиспы­тателей и врачей в Москве Владимир Иванович впервые указал на одну из не замеченных никем еще форм суще­ствования, или нахождения, по его терминологии, хи­мических элементов. Он назвал эту форму нахожде­ния элементов рассеянием химических элементов, не находя в существующем научном словаре соответствую­щих терминов.
Понадобилось немало времени, чтобы эти неуклюжие по двойственности смысла слова обратились в термины, обозначающие новые понятия.
Затем в мае 1922 года Вернадский выступил в Акаде­мии наук с докладом «Химические элементы и механизм земной коры», в котором снова говорил об огромном зна­чении рассеяния элементов. Нахождение элементов в со­стоянии рассеяния Вернадский объяснил существо­ванием атомов, не объединенных в молекулы и не связанных с атомами других элементов.
— Элементы, находящиеся в таком состоянии, долж­ны обладать другими свойствами, чем совокупности их атомов, а тем более молекул, — говорил он. — К таким состояниям химических элементов неприменимы наши обычные представления о газообразном, жидком или твер­дом состоянии материи. Нельзя на отдельный атом пере­носить законности, выведенные из изучения их совокуп­ностей. Атомы обладают такой подвижностью, какой не обладают их совокупности: они рассеиваются и могут не удерживаться массами вещества, состоящими из молекул и их совокупностей.
Отмечая тогда вряд ли случайный факт, что вообще свойство рассеяния характерно для элементов с нечетны­ми атомными числами, Вернадский приходит к чрезвы­чайно интересному выводу:
— Проявление такой способности атомов должно быть очень резко выражено во всех тех явлениях космической и, в частности, планетной химии, где в долгие промежут­ки времени накапливаются медленные и ничтожные процессы. Ими, может быть, обусловливается и наблюдаемое в составе земной коры и метеоритов преобладание элемен­тов с четными атомными числами.
Такое преобладание элементов с четными атомными числами в земной коре и в метеоритах Вернадский объ­ясняет тем, что «большая часть атомов с нечетными атомными числами уйдет из них в окружающее простран­ство».
На годовом собрании академии вопросы рассеяния элементов Вернадский поставил с особой значительностью и силой, выясняя источник энергии, поддерживающий и направляющий механизм земной коры и, может быть, да­же механизм планеты, или, по более точному определе­нию ученого, организованность планеты.
В своих прежних геохимических и биогеохимических работах Вернадский останавли­вался главным образом на лучистой энергии Солнца, которую он называл геохими­ческой энергией жизни. Углубляясь в изучение живых ор­ганизмов, он пришел к убеждению, что в них и в кругово­рот элементов входит и другая форма энергии, совершен­но иная, чем лучистая энергия Солнца, именно энергия атомная. Признавая несомненным, что источником атом­ной энергии является распад элементов, Вернадский де­лает предположение, что атомная энергия связана вообще с рассеянием химических элементов в земном веществе.
В основу своей гипотезы Вернадский кладет целый ряд научно установленных и чрезвычайно интересных фактов.
Какой бы объем земного вещества мы ни взяли, мы видим, что земное вещество, помимо всех известных хи­мических соединений, проникнуто всегда огромным коли­чеством атомов, не подчиняющихся молекулярным груп­пировкам. Возможно, что часть этих атомов будет позже сведена к молекулярным группировкам, часть окажется входящей в кристаллы, в изоморфные смеси, но многочис­ленны и случаи, когда эти элементы, несомненно, находят­ся в виде отдельных атомов. Это может считаться доказан­ным для большинства нахождений радиоактивных элемен­тов, для йода, для благородных газов.
Обобщая это явление, Вернадский допускал, что оно будет верным для всех элементов.
— По-видимому, такие рассеяния имеют пределы, раз­личные для каждого элемента. Но едва ли есть объем зем­ной материи, в котором мы не нашли бы нескольких де­сятков химических элементов.
Существование таких элементов проявляется в наших анализах нахождением их следов, обычно близких к гра­ницам точности анализа. Можно говорить, конечно, о таком же состоянии и в больших количествах, например для аргона, для йода.
В изучении этих следов, этих рассеяний Вернадский видел одну из основных задач геохимии.
Рассматривая анализы воздуха, воды, твердого земно­го вещества, геохимия везде находит следы рассеяния.
Для того чтобы показать, что такое рассеяние, Вер­надский берет самый редкий в воздухе газ — ксенон. Ко­личество его в воздухе по весу всего четыре стотысячных процента воздуха. Но это значит, что в одном кубическом сантиметре воздуха находится около миллиарда атомов ксенона.
В морской воде рассеяны 40—50 разных элементов. Они могут быть найдены в каждой ее капле. Так, в мор­ской воде есть марганец в количестве десятимиллионной доли процента. Это число кажется ничтожным. Однако оно производит в биосфере огромный эффект: именно эти «следы» создают с помощью геохимической энергии жиз­ни такие отложения марганцевых руд, какими являются, например, руды Закавказья — в Чиатури. В них содер­жатся миллионы тонн металла. То же рассеяние будет и в твердой земной породе и в каждом твердом минерале. В одном кубическом сантиметре кальцита находятся сот­ни триллионов атомов йода. В каждой извести, выделен­ной из любого минерала, представляющейся нам химиче­ски чистой, содержится в одном кубическом сантиметре кальцита квадрильоны и десятки квадрильонов атомов марганца.
С точки зрения обычного анализа эти тела кажутся нам химически чистыми и однородными. В природе их нет. Самый чистый кальцит, или горный хрусталь, всегда проникнут рассеянными атомами. И атомов этих в нем миллионы миллионов.
Для понимания геохимических процессов это явление имеет большое значение. Есть элементы, для которых по­давляющее количество их атомов находится в таком состо­янии рассеяния. Это прежде всего элементы рассеяния — литий, йод, бром, галлий, индий, скандий, иттрий, цезий и рубидий, а затем, конечно, радиоактивные элементы. Сюда же Вернадский относит циклические элементы и элементы редких земель. Значительная часть их атомов находится также в состоянии рассеяния. Но рассеянное состояние для них не является столь характерным, как для тория, урана или радия. Для радия соединения вооб­ще неизвестны, и все его атомы находятся в состоянии рассеяния. Большая часть атомов тория, урана и рубидия находится в том же состоянии.
Таким образом, в земном веществе, помимо соедине­ний, находится огромное, невооб­разимое количество ато­мов, причем некоторые из них могут находиться в распа­де и выделять при этом тепловую энергию.
Количество таких могущих распадаться атомов, конеч­но, меньше того, которое наблю­дается в форме молекул или дает кристаллы. Оно, по-видимому, близко к десят­кам квинти­ль­онов в кубическом сантиметре.
Кажется невероятным, чтобы такое количество ато­мов могло разместиться в одном кубическом сантиметре, заполненном до конца газом или химическим соединением. Они должны найти место в заполненном до предела атом­ными системами пространстве. Это, вероятно, определяет их количество. Но это же указывает, что они должны на­ходиться в особом состоянии.
Пытаясь представить себе это состояние, понять его, Вернадский напоминает о поразительной и странной, но вполне допустимой для наших современных атомных представлений картине материи некоторых звезд, напри­мер спутника Сириуса. Материя эта чрезвычайно тяже­лая. Один кубический сантиметр воды весит один грамм. Масса, сосредо­точенная в одном кубическом сантиметре самого тяжелого земного вещества — иридия, в 22 раза тяжелее воды. В спутнике же Сириуса масса кубического сантиметра в среднем в 53 тысячи раз тяжелее воды.
Представить себе такую массу можно, допустив изме­нение атомов, ее составляющих. Если атомы потеряют все электроны и будут состоять только из ядер, они могут дать вещества, кубический сантиметр которых будет в де­сятки тысяч раз тяжелее кубического сантиметра воды. Они могут и не потерять электроны, но электроны прибли­зятся к протону.
— Не видим ли мы в атомах рассеяния земной мате­рии состояния, аналогичные открытым новым их прояв­лениям в космосе? — говорил Вернадский, заключая свой доклад.
Так, с каждым разом возвращаясь к ранее высказан­ным и разработанным идеям, Вернадский поднимал их на новую, высшую ступень, углубляя и расширяя идею, уточ­няя формулировки, открывая перспективы дальнейшего их развития.

Глава XXV
ДЕТИ СОЛНЦА
Животное или растение биолога не есть живое, реальное тело, не есть живой при­род­ный организм.
Реальный организм неразрывно связан с ок­ружающей средой, и можно отделить его от нее только мысленно.
Лестничная площадка в академическом доме, на кото­рую выходили двери квартир Вернадского и Павлова, не­сомненно, способствовала частым встречам их то у одно­го, то у другого. Но дружеские отношения великих уче­ных, потребность говорить друг с другом определяло не соседство в доме. Они покоились на необыкновенном со­впадении их научного мировоззрения. Вернадский и Пав­лов в русской науке две стороны одного и того же явле­ния — стихийного материализма.
Один геолог, другой физиолог, один исследователь косной материи, другой — живого организма, они одина­ково исповедовали Единство Природы. Лишь в силу раз­деления труда один изучал среду, а другой — неотдели­мого от нее человека.
Когда-то Маркс пророчески написал:
«Впоследствии естествознание включит в себя науку о человеке в такой же мере, какой наука о человеке вклю­чит в себя естествознание: это будет одна наука *.
* Маркс К., Энгельс Ф. Из ранних произведений. М., Госполитиздат, 1956, с. 596.

Этой единой науке и посвящались встречи двух круп­нейших ее представителей то в столовой Павлова, то в кабинете Вернадского.
Иван Петрович был на четырнадцать лет старше Вер­надского. Владимир Иванович познакомился с ним в то время, когда Павлов от физиологии пищеварения пере­шел к физиологии высшей нервной деятельности, доста­вившей ему честь и славу «старейшины физиологов всего мира». На XII съезде врачей и естествоиспытателей в Мо­скве Павлов читал доклад о новой области научных изы­сканий. В другой секции на этом же съезде Вернадский выступал с докладом, в котором касался впервые вопросов рассеяния элементов. Для Вернадского это выступление знаменовало также начало нового периода творческой деятельности — геохимических представлений на фоне но­вой атомистики.
И Павлов и Вернадский в то время одинаково взвол­нованно переворачивали новые страницы своих жизней в науке и творчестве и были хорошо понятны друг другу.
В просторных коридорах университета между докла­дами в секциях, в частных беседах научные новости об­суждались с горячностью, неприличной на секционных заседаниях.
В такой частной беседе с несколькими лицами расска­зывал Павлов факты, установленные им в учении об условных рефлексах. Он волновался, и живость его манер, жестов, обращений то к одному, то к другому особенно выделялась среди неопределенного отношения окружаю­щих к тому, что он говорил.
Владимир Иванович зашел в круг слушателей. Иван Петрович подал ему руку и, продолжая свой рассказ, го­ворил:
— В сущности, интересует нас в жизни только одно: наше психическое содержание! Однако механизм его был и есть окутан для нас глубоким мраком. Все ресурсы че­ловека — искусство, религия, литература, философия и исторические науки — все это соединяется, чтобы бросить луч света в этот мрак. Но, господа, человек располагает еще одним могущественным ресурсом: естественнонауч­ным изучением с его строго объективными методами!
Владимир Иванович стал вслушиваться в необыкно­венно энергичный подход к делу, а Павлов продолжал:
— Только идя путем объективных исследований, мы постепенно дойдем до полного анализа того беспредельного приспособления во всем его объеме, которое составляет жизнь на Земле. Движение растений к свету и отыскива­ние истин путем математического анализа не есть ли, в сущности, явления одного и того же ряда? Не есть ли это последние звенья почти бесконечной цепи приспособле­ний, осуществляемых во всем живом мире? — спрашивал он. — Мы можем анализировать приспособление в его простейших формах, опираясь на объективные факты. Какое основание менять этот прием при изучении при­способлений высшего порядка?
Никто ему не отвечал, и Павлов заявил с той же энер­гией:
— Объективное исследование живого существа может и должно остаться таковым и тогда, когда оно доходит до высших проявлений животного организма, так называемых психических явлении у высших животных до чело­века включительно!
Владимир Иванович не застал первоначального расска­за об опытах, о которых, очевидно, говорилось до его при­хода, но хорошо понимал, что по этим опытам Павлов ви­дел дальнейшую их судьбу, дальнейшее их развитие, ви­дел перед собой обширное новое поле исследований, ка­сающихся взаимодействия между животными и внешней средой.
Он повторял:
— Ай да зацепили, вот это так зацепили! — И при­бавлял: — Ведь здесь хватит работы на многие десятки лет. Я перестану заниматься пищеварением, я весь уйду в эту новую работу!
Вернадскому казалось, что ученый ждал от собеседни­ков одобрения. Он стоял один среди новых идей и был бы рад поддержке.
Но собеседники были сдержанны. Всего значения, всей глубины того, чем жил и одушевлен был тогда Иван Пет­рович, они не понимали и не могли понимать.
С тех пор прошло много лет. За это время учение И. П. Павлова получило всемирное признание и стало общедоступным, но даже после исторического декрета, подписанного В. И. Лениным и оценившего научные за­слуги Павлова, как «имеющие огромное значение для тру­дящихся всего мира», мало кто применял к себе законы, добытые на собаках, с которыми работал Павлов.
После одной из лекций в Военно-медицинской акаде­мии, в конце которой Иван Петрович коснулся вопроса о высшей нервной деятельности человека, к профессору по­дошел солидный студент и сказал с мучительным сомне­нием:
— Но, профессор, ведь у человека слюна то не течет?!
Иван Петрович отделался шуткой, но вечером говорил Вернадскому, положив сжатые кулаки на стол:
— Я постоянно встречал и встречаю немало образо­ванных и умных людей, которые никак не могут понять, каким образом можно было бы когда-нибудь целиком из­учить поведение, например, собаки вполне объективно, то есть только сопоставляя падающие на животное раздраже­ния с ответами на них, следовательно, не принимая во внимание ее предпо­лагаемого по аналогии с нами самими субъективного мира! Конечно, здесь разумеется не вре­менная, пусть грандиозная, трудность исследования, а принципиальная возможность полного детерминирования.
Само собой разумеется, что то же самое, только с гораздо большей убежденностью, принимается и относительно человека. Не будет большим грехом с моей стороны, ес­ли я скажу, что это убеждение живет у многих ученых, даже психолога, замаскированное утверждением своеоб­разности психических явлений, под которым чувствуется, несмотря на все научно-приличные оговорки, все тот же дуализм с анимизмом, непосредственно разделяемый еще массой думающих людей, не говоря о верующих!
Ясность мысли и страстность ее выражения рядом с глубокой убежденностью делали любой разговор с Павло­вым значительным и интересным. Владимир Иванович слушал с великим вниманием старого знакомого. Несмот­ря на семьдесят шесть лет, седые волосы, бороду, Иван Петрович казался совсем молодым от быстрой речи, живо­сти жестов и манер. Рядом с ним небольшая, полная, при­ветливая Серафима Васильевна — жена Ивана Петро­вича — казалась старушкой, хотя она была моложе. Ска­зывалось что-то старомодное в ее манерах, когда она на­ливала из самовара и подавала чай гостю или, открыв дверь на звонок, здоровалась и приглашала войти.
Иван же Петрович, услышав звонок или голос гостя, появлялся стремительно, не дав ответить на приветствие жене, заговаривая издали, угадывая по времени и звонку, кто пришел.
Рассказав о глупом студенте на ходу и продолжив речь за столом, Иван Петрович хлопнул в заключение по столу книжкой какого-то журнала, случившегося под рукой.
— Где головы у людей, Владимир Иванович, если они не понимают таких простых вещей?
Владимир Иванович знал по себе, как трудно дается усвоение принципов учения Павлова об условных рефлек­сах. Он сам пережил ломку в способе привычного мышле­ния и видел, что без такой ломки обычных представлений трудно освоиться даже с такими нетрудными понятиями, как вечность жизни или рассеяние элементов.
Логикой вещей и собственными доводами вынужден­ный смотреть на жизнь, как на химический процесс, Вла­димир Иванович не мог до конца освоиться с таким взгля­дом на жизнь с ее радостями и страданиями. Субъектив­ный подход к явлениям творческой деятельности и душев­ной жизни оказывался иной раз неодолимым, и как раз в такие минуты более всего Владимира Ивановича влекло в квартиру напротив.
— Надо вам сказать, что я все-таки в голове постоян­но держу курс на детерминизм, — говорил Павлов, — стараясь сколько возможно разобраться и во всех своих по­ступках. Я стремлюсь детерминировать мои желания, мои решения, мои мысли!
Детерминировать свои решения, желания, мысли, то есть сознавать их обязательность, закономерность и неза­висимость от нашей воли, Павлову было в несравнимой степени легче и проще, чем его собеседнику.
Желания, мысли, решения, поступки Павлова опреде­ляли конкретные предметы и явления: поведение собак, количество слюны, каплями падающей в стеклянные про­бирки, удары метронома, отсчитывающего время, и все остальное от начала до конца столь же конкретное, ощу­тимое, остающееся на месте на случай проверки.
Ходом мысли Вернадского управляла не конкретная обстановка: материалом для обобщений ему служили не факты, а их статистическое описание. Он воспринимал мир в грандиозных совокупностях его атомов, организмов, горных пород, в явлениях геологического времени, в мас­штабах космоса.
Владимир Иванович был слишком человечен, для того чтобы мыслить конкретно. Он не примыкал ни к толстов­цам, ни к вегетарианцам, ел мясо, но на столе у Вернад­ских никогда не появлялось ничего, подобного живому. Даже селедку Прасковья Кирилловна подавала без голо­вы. Конкретное живое существо возбуждало чувства, ме­шало отвлеченному мышлению, которое потому то и каза­лось интуитивным, не подлежащим детерминированию.
Но власть павловского учения о высшей нервной дея­тельности Владимир Иванович признавал над собой и спрашивал:
— Если детерминированы, обусловлены средою, обще­природной и социальной средою мои желания, решения, мысли, что такое ваш человек в моей биосфере?
— Человек, есть, конечно, система, грубее говоря — машина, как и всякая другая в природе, подчиняющаяся неизбежным и единым для всей природы законам, — твердо отвечал хозяин. — Но система в горизонте нашего современного научного видения единственная по высо­чайшему саморегулированию. Разнообразные саморегули­рующиеся машины мы уже достаточно знаем между изде­лиями человеческих рук. С этой точки зрения метод из­учения системы-человека тот же, как и всякой другой си­стемы: разложение на части, изучение значения каждой части, изучение связи частей, изучение соотношения с окружающей средой и в конце концов понимание на осно­вании всего этого ее общей работы и управление ею, ес­ли это в средствах человека. Но наша система в высочай­шей степени саморегулирующаяся, сама себя поддержи­вающая, восстанавливающая, направляющая и даже со­вершенствующая...
Иван Петрович говорил с обычной своей энергией и, предугадывая все возможные возражения, стремительно отвечал:
— Система, машина и человек со всеми его идеалами, стремлениями и достижениями, скажете вы, какое на первый взгляд ужасающе дисгармоническое сопоставле­ние! Но так ли это? И с развитой мною точки зрения раз­ве человек не верх природы, не высшее олицетворение ре­сурсов беспредельной природы, не осуществление ее мо­гучих, еще не изведанных законов! Разве это не может поддерживать достоинство человека, наполнять его выс­шим удовлетво­рением? А жизненно остается все то же, что и при идее о свободе воли с ее личной, обществен­ной и государственной ответственностью: во мне остается воз­можность, а отсюда и обязан­ность для меня знать себя и, постоянно пользуясь этим знанием, держать себя на высоте моих средств. Общественные и государственные обязанности и требования есть те условия, которые предъ­являются к моей системе и должны в ней производить со­ответствующие реакции в интересах целостности и усо­вершенствования системы!
Убедительным доказательством своей правоты были сам Павлов и вся его деятельность.
Не выражал ли здесь Павлов своими словами то же самое убеждение, которое В. И. Ленин в работе «Что та­кое «друзья народа» и как они воюют против социал-де­мократов?» высказал таким образом:
«Идея детерминизма, устанавливая необходимость че­ловеческих поступков, отвергая вздорную побасенку о свободе воли, нимало не уничтожает ни разума, ни сове­сти человека, ни оценки его действий» *.
* Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 1, с. 142.

В то же время разве не биосферу Вернадского имеет в виду Энгельс в «Диалектике природы», когда говорит:
«И так на каждом шагу факты напоминают нам о том, что мы отнюдь не властвуем над природой так, как заво­еватель властвует над чужим народом, не властвуем над нею так, как кто-либо находящийся вне природы, — что мы, наоборот, нашей плотью, кровью и мозгом принадле­жим ей и находимся внутри ее, что все наше господство над ней состоит в том, что мы, в отличие от всех других существ, умеем познавать ее законы и правильно их при­менять» *.
* Энгельс Ф. Диалектика природы. М., 1948, с. 143. 188

Глава XXVI
БИОГЕННАЯ МИГРАЦИЯ
Изучение биохимических явле­ний, в своем возможно глубоком подходе, вводит нас в область не­разрывного проявления явлений жизни и явлений физического строе­ния мира, в область новых по­строений научной мысли будущего. В этом глубокий, и науч­ный и фи­лософский, жгучий современный интерес проблем биогеохимических.
Летом 1927 года в Берлине происходила «Неделя рус­ских естествоиспытателей», и все крупные русские уче­ные приняли в ней участие. Началась «Неделя» торже­ственным открытием в актовом зале Берлинского универ­ситета, где собрались представители германской науки, правительства, делегаты советских учреждений. В празд­нестве участвовали виднейшие деятели советской культу­ры: Луначарский, Семашко, академики Абрикосов, Бори­сяк, Вернадский, Ипатьев, Лазарев, Павлов, Палладин и все немецкое естествознание во главе с Эйнштейном.
Доклад Вернадского в Берлине о «Геохимической энергии жизни в биосфере» преследовал две цели: обра­тить внимание слушателей на не замечаемый наукой про­цесс кругообращения элементов в биосфере и привлечь натуралистов к изучению этого процесса.
Сущность своего учения о биосфере и живом веществе Вернадский представил в предельно ясной и краткой форме.
— Можно без преувеличения утверждать, — говорил он, — что химическое состояние наружной коры нашей планеты, биосферы, всецело находится под влиянием жиз­ни, определяется живыми организмами.
Несомненно, что энергия, придающая биосфере ее обычный облик, имеет космическое происхождение. Она исходит из Солнца в форме лучистой энергии.
Но именно живые организмы, совокупность жизни, превращают эту космическую лучистую энергию в зем­ную, химическую и создают бесконечное разнообразие на­шего мира.
Это живые организмы, которые своим дыханием, сво­им питанием, своею смертью и своим разложением, по­стоянным использованием своего вещества, а главное — длящейся сотни миллионов лет непрерывной сменой поко­лений, своим рождением и размножением порож­дают од­но из грандиознейших планетных явлений, не существу­ющих нигде, кроме биосферы. Этот великий планетный процесс есть миграция химических элементов в биосфере, движение земных атомов, непрерывно длящееся больше двух миллиардов лет согласно определенным законам.
В этом берлинском докладе Вернадского для нас инте­ресен один момент: появление нового биогеохимического термина — миграция элементов — взамен употребляв­шихся ранее описательных выражений.
Значит, в это время Вернадский был вполне близок к самому важному и самому сказочному своему обоб­щению.
Выступая перед Ленинградским обществом естество­испытателей в феврале 1928 года с докладом «Эволюция видов и живое вещество», Вернадский миграцией химиче­ских элементов называет всякое перемещение химических элементов, чем бы оно ни было вызвано. Миграцию в био­сфере производят химические процессы, например вулка­нические извержения, движение жидких, твердых, газооб­разных масс при испарении осадков, движение рек, мор­ских течений, ветров и т. п.
Биогенная миграция производится силами жизни и, взятая в целом, является одним из самых грандиозных и самых характерных процессов биосферы, основной чертой ее организованности. Огромные количества атомов, исчис­ляемых не квинтильонами, а еще большими числами, находятся в непрерывной биогенной миграции.
Эффект всей биогенной миграции определяется не одной массой живого вещества. Он зависит не меньше, чем от количества атомов, и от интенсивности их движе­ния, неразрывно связанного с жизнью. Чем больше раз будут оборачиваться атомы в единицу времени, тем био­генная миграция будет значительнее; она может быть резко различна при одном и том же количестве атомов, захваченных живым веществом.
— Это вторая форма биогенной миграции, связанная с интенсивностью биогенного тока атомов, — говорит Вер­надский. — Но есть и третья. Эта третья в нашу геологи­ческую эпоху начинает приобретать небывалое в истории нашей планеты значение. Это миграция атомов, произво­димая организмами, но генетически и непосредственно не связанная с вхождением или прохождением атомов через их тело. Эта биогенная миграция производится техникой их жизни. Ее, например, производит работа роющих жи­вотных, следы которой известны с древ­ней­ших геологиче­ских эпох; таковы же отражения социальной жизни жи­вотных — постройки термитов, муравьев или бобров. Но исключительного развития достигла эта форма биоген­ной миграции химических элементов во время возникно­вения цивилизованного челове­чества за последний десяток тысяч лет. Мы видим, как этим путем создаются новые, небывалые на нашей планете тела, например свободным металл, как меняется лик Земли, исчезает девст­венная природа.
Впоследствии на этой биогенной миграции, производи­мой техникой цивилизованного человечества, Вернадский построил свое учение о геологической деятельности чело­века. Пока же он, в сущности, лишь рассказывает о том, каким путем он сам пришел к своему поразительному за­ключению.
Анализ окружающей нас живой природы позволяет легко убедиться в том, что всюдность и давление жизни ко­ренным образом изменены и усилены в течение геологи­ческого времени. Это совершено эволюционным процес­сом, приспособлением организмов, увеличившим и всюд­ность жизни и ее давление.
Так, из анализа пещерной фауны ясно, что она состав­лена из организмов, раньше живших на свету. Они при­способились эволюционным путем к новым условиям и увеличили область жизни. То же самое верно для глубо­ководных организмов. Они приспособились к условиям большого давления, холода и мрака, развились из орга­низмов живших в иных условиях. Это явление новое, рас­ширяющее область жизни биосферы населением глубин.
На каждом шагу и повсюду наблюдаются такие про­цессы. Флора и фауна горячих ключей, флора и фауна высокогорных областей или пустынь, флора и фауна лед­никовых и снежных полей созданы эволюционным путем.
Жизнь, медленно приспособляясь, завоевывала новые об­ласти для своего бытия, увеличивала эволюционным про­цессом биогенную миграцию атомов биосферы.
Эволюционный процесс не только расширял область жизни, он усиливал и менял темп биогенной миграции: создание скелета позвоночных изменило и усилило мигра­цию атомов фосфора и, вероятно, фтора; создание скелет­ных форм водных беспозвоночных коренным образом из­менило и усилило миграцию атомов кальция.
Еще большее по сравнению с другими позвоночными изменение в биогенной миграции произвело цивилизован­ное человечество. Здесь впервые в истории Земли биоген­ная миграция, вызванная техникой жизни, стала преобла­дать по своему значению над биогенной миграцией, про­изводимой массой живого вещества. При этом изменились биогенные миграции для всех элементов. Этот процесс со­вершился чрезвычайно быстро, в геологически ничтожное время. Лик Земли изменился до неузнаваемости, и совер­шенно ясно, что процесс изменения только что начался.
Два явления здесь особенно отмечены Вернадским: во-первых, то, что человек — едва ли кто сейчас сможет в этом сомневаться — создан эволюционным процессом, и, во-вторых, наблюдая производимое им изменение в био­генной миграции, видно, что это изменение нового типа идет, все увеличиваясь, с чрезвычайной резкостью.
Вполне допустимо поэтому, что и в другие периоды палеонтологической летописи изменения в биогенной ми­грации происходили при создании новых животных и рас­тительных видов не менее резко.
Этот эмпирический анализ Вернадского ясно и непре­клонно устанавливает, что всюдность и давление жизни утверждаются в биосфере эволюционным путем. Другими словами, наблюдаемая на нашей планете эволюция живых форм увеличивает проявление биогенной миграции химических элемен­тов в биосфере.
Очевидно, то механическое условие, которое опреде­ляет неизбежность такого характера биогенной миграции атомов, действовало непрерывно в течение всего геологи­ческого времени, и с ним должна была считаться происхо­дившая в это время эволюция живых форм. Меха­ническое условие вызвано тем, что жизнь является неразрывной частью механизма биосферы, является, в сущности, той силой, которая определяет ее существование.
Очевидно, и наблюдаемая эволюция видов связана со строением биосферы. Ни жизнь, ни эволюция ее форм не могут быть независимы от биосферы, не могут быть ей противопоставляемы как независимо от нее существую­щие природные сущности.
Исходя из этого основного положения и доказанного научным наблюдением участия эволюционного процесса в создании всюдности и давления жизни, проявляющихся в современной биосфере, Вернадский сформулировал новый биохимический принцип, касающийся эволюции живых форм: эволюция видов, приводящая к созда­нию форм жизни, устойчивых в биосфере, должна идти в направлении, увеличиваю­щем проявление биогенной миграции ато­мов в биосфере.
Вернадский принимает эволюционный процесс как эм­пирический факт, или, вернее, как эмпирическое обобще­ние, и связывает его с другим эмпирическим обобщени­ем — со строением биосферы.
Но эти обобщения не безразличны для теорий эволю­ции. Они логически неизбежно указывают на существо­вание определенного направления, в котором должен ид­ти эволюционный процесс. Это направление, вытекающее из данных наблюдения, совпадает в научно точном обо­значении с принципами механики, со всем нашим знани­ем земных физико-химических законов, одним из кото­рых является биогенная миграция атомов. Существование такого определенного направления эволюционного про­цесса, который при дальнейшем развитии науки, несо­мненно, можно будет определить количественно, должна иметь в виду каждая теория эволюции.
Теперь кажется невозможным уже оставлять в сторо­не вопрос о существовании указанного Вернадским опре­деленного направления в эволюционном процессе, неиз­менного на всем его протяжении, в течение всего геологи­ческого времени. Взятая в целом, палеонтологическая ле­топись имеет характер не хаотического изменения, иду­щего то в ту, то в другую сторону, а явления определен­ного, развертывающегося все время в одну и ту же сторо­ну — в направлении усиления сознания, мысли и созда­ния форм, все более усиливающих влияние жизни на окружающую среду.
Никогда еще Вернадский не указывал так резко и ясно на неразрывность явлений жизни и явлений физического строения мира. Но натуралисты тех лет, слушавшие до­клад, не решались даже спорить: так привыкло человечество отделять себя от физического мира, от той самой биосферы, вне которой оно не могло бы просуществовать и одного мгновения. А между тем не находилось и возра­жений, ибо все, что просилось на язык, немедленно обора­чивало спор к средневековью, поповщине и мистике.
Но один вопрос все-таки был задан в безыменной записке: «Как же может сознание действовать на ход про­цессов, целиком сводимых вами к материи и энергии?»
На этот вопрос Владимиру Ивановичу нетрудно было ответить — он так часто и так много об этом думал.
— Научная человеческая мысль могущественным об­разом меняет природу. Нигде, кажется, это не проявляет­ся так резко, как в истории химических элементов и зем­ной коре, как в структуре биосферы. Созданная в течение всего геологического времени, установившаяся в своих равновесиях биосфера начинает все сильнее и глубже ме­няться под влиянием научной мысли человечества. Вновь создавшийся геологический фактор — научная мысль — меняет явления жизни, геологические процессы, энерге­тику планеты. Очевидно, эта сторона хода научной мыс­ли человека является природным явлением! Мы должны выбросить из своего мировоззрения в научной работе представления, вошедшие к нам из чуждых науке обла­стей духовной жизни — религии, идеалистической фило­софии, искусства...
В юности Вернадский не случайно ходил с прозвищем «упрямый хохол». Раз усвоенных взглядов и правил он держался неуклонно и твердо. Изгнав из своего мировоз­зрения все представления и понятия идеалистической фи­лософии и религии, он вообще уже не считался с ними и, будучи по существу диалектиком и материалистом, до конца жизни не подозревал, что философия может быть и наукой, какою является диалектический материализм, марксистско-ленинская теория.
Но благородное и сознательное упрямство в достиже­нии научных целей, в решении научных задач помогало ему с каждым новым решением все глубже и убедитель­нее разбираться в космическом хозяйстве, не сходя с Земли.
И казалось, что живое вещество само идет навстречу учению Вернадского о биогенной миграции атомов.
Сначала собирали на петергофских прудах ряску, ту самую зеленую кашу, которая временами покрывает в не­сколько часов поверхность застойных вод. Руководил сбором Виноградов, помогали сотрудники Петроградского биологического института.
Вернадский поставил общий и интереснейший вопрос: не является ли элементарный химический состав орга­низмов видовым признаком?
Прежде всего на собранных с одного и того же пруда двух различных видах ряски выяснилось, что растения и животные концентрируют в своем организме из окружа­ющей их среды радий. Ясно, что плавающие организмы, как ряска, берут радий только из воды, в которой они живут. Соответственными определениями установили, что содержание радия в живом организме в 56 раз больше ко­личества его в воде.
Если же различные виды ряски берут в одной и той же окружающей их среде разные количества радия, то, оче­видно, тут нет случайности, и содержание, как и нахож­дение, химических элементов в организме должно быть видовым признаком.
После исследования наземных растений можно было заключить, что из водных растворов почвенных вод радий поступает в наземные растения, а через них с пищей и питьевой водой — в наземные животные.
Так как часть исследований производилась в радиевом институте, а все здание радиевого института могло ока­заться зараженным радиевыми излучениями, Вернадский перенес работы по определению радиоактивных элементов в живых организмах в новое помещение, вне института. Подозрение на неточность данных благодаря заражению помещения подтвердилось, но самое явление осталось пра­вильно констатированным. Только концентрация радия по сравнению с водой оказалась больше в 40 раз, а не в 56 раз, как было определено раньше.
В следующем году сбор организмов производился под Киевом, в том же Староселье, где бывал раньше Вернад­ский, и под его непосредственным наблюдением.
Собирали в грабовых лесах по Днепру жуков, хрущей разных видов; в степи сетками, как бреднем, забирали са­ранчу; ночью на огонь ловились мотыльки. Все это потом разбиралось специалистами по видам, в количестве одной-двух тысяч каждого вида для получения среднего вывода.
Владимир Иванович принимал во всем этом самое жи­вое участие, несмотря на свои шестьдесят пять лет. Он был неутомим, весел и разговорчив. По две-три ночи про­водил он, не раздеваясь, в лесу, на реке и днем уже снова был на ветру, на солнце, на воздухе за работой.
Собранная в прудах под Киевом ряска иных видов, чем ранее исследованные, дала еще большие концентра­ции радия.
Особенно интересным оказался случай с одним из ви­дов ряски, в которой радий обнаруживался в то время, как в воде его найти не удалось. Такого рода факты были из­вестны и для других химических элементов, например йода, марганца, фосфора. Объясняются они, очевидно, не­совершенством измерений, далеких все же от абсолютной точности.
Объем и значение работ, производимых отделом живо­го вещества, позволили Вернадскому поднять вопрос о преобразовании отдела в самостоятельную лабораторию Академии наук.
1 октября 1928 года по докладу Вернадского президи­ум академии преобразовал отдел живого вещества в био­геохимическую лабораторию Академии наук.
Директором ее был избран Вернадский, заместителем директора — А. П. Виноградов.
Устроив таким образом земные дела, Вернадский вновь обращается к проблемам космического характера. В течение ближайших лет, оставаясь директором радие­вого института и биогеохимической лаборатории, он ста­новится председателем Комитета по метеоритам и косми­ческой пыли, председателем Комиссии по изотопам, вице-президентом организованной им Международной комис­сии по геологическому времени, провозглашает основы ра­диогеологии и постепенно забирает в свои руки все косми­ческое хозяйство на Земле.

Глава XXVII
ДИССИММЕТРИЯ ЖИЗНИ
В верхней поверхностной пленке нашей пла­неты, в биосфере, мы должны искать от­ражения не толь­ко случайных, единичных гео­хими­ческих явлений, но и проявлений строения космоса, связанных со строением и историей химических атомов.
Сергей Федорович Ольденбург, оставляя должность непременного секретаря, обязан был покинуть и свою должностную квартиру в здании Академии наук.
— У меня восемь комнат, — сказал Вернадский, — пожалуйста, возьми половину.
Когда книги, шкафы, чемоданы были перевезены, ме­бель расставлена, фотографии развешаны по старым гвоз­дикам, друзья пристроились на мешках с книгами от­дохнуть.
— Где-то я читал, — сказал Ольденбург, — кажется, у Гёте: в старости мы в изобилии имеем то, чего так страстно желаем в молодости! Как это верно!
Он невесело усмехнулся. Владимир Иванович не дога­дывался, о чем шла речь. Ольденбург пояснил:
— Вот мы и осуществили сейчас полностью то брат­ство, о котором так страстно мечтали в молодости!
Владимир Иванович ответил не сразу, стремясь, как всегда, прежде чем высказаться, точно уложить свою мысль в слова. Подумав же, он отвечал твердо и строго:
— Наша попытка не отвечала историческому моменту, или, может быть, вернее, она была нам не под силу! Трудно сказать, во что бы она вылилась, если бы нам не пришлось жить в эпоху величайшей мировой революции... Исторически она сложилась в нашей стране, но явно отра­зилась глубочайшим образом на всем человечестве, на всей планете. Она далеко еще не дошла до конца!
— Как? Еще не дошла до конца?! Ты с ума сошел!
Сергей Федорович даже встал со своего мешка.
— Да, далеко еще не дошла, — повторил Владимир Иванович с необыкновенной убеж­ден­ностью. — Я вижу сейчас, что то, что мы переживаем, выходит за пределы нашей страны. Впервые мировой характер социально-по­литических процессов в ходе человеческой истории явно исходит из более глубокого субстрата человеческой исто­рии, из геологического субстрата, исходит из нового со­стояния биосферы, переходящей в ноосферу. В ноосфере человечество становится впервые мощной планетной гео­логической силой, в ноосфере должны геологически про­являться его мысль, его сознание, его разум.
Ольденбург плохо следил за выступлениями своего друга, хотя и подписывал все их к печати, как непремен­ный секретарь. И то, что говорил теперь Вернадский, для него было новым и неожиданным.
— Объясни мне, что такое ноосфера?
— Что, ты забыл греческий язык? Ноос — разум. Ноосфера — это царство человеческого разума. Я давно уже пришел к заключению, что процесс эволюции челове­чества не случайное явление — это явление планетное, которое приводит в новое состояние области жизни, в том числе и человеческой, в ноосферу, которая, мне кажется, создается стихийно. Поэтому я чрезвычайно оптимистично смотрю на жизнь ближайших наших поколений и думаю, что будущее нашей страны огромно и что в грозе и буре революции рождается ноосфера!
— Ты гений, Володя, если все это верно, — решил Ольденбург. — Будешь ты об этом писать?
— Непременно, когда все приведу в порядок!
Благодаря высокой дисциплинированности мышления и бесподобной организованности труда и времени Вернад­ский умел работать и мыслить одновременно в разных на­правлениях.
При беспредельной широте и разносторонности его ума все это сначала казалось одно с другим не связанным, но все пути вели Вернадского к одной цели.
Когда, казалось бы, должно было ему говорить о ноо­сфере, он делает ленинградским натуралистам доклад «Об условиях появления жизни на Земле». Указывая на то, что организмы не могут существовать вне биосферы, Вернадский сводит вопрос о появлении жизни к вопросу о появлении биосферы.
Теперь он допускает и самопроизвольное зарождение в условиях, ныне не сущест­вующих на Земле; допускает, что самопроизвольное зарождение существует и сейчас, но не улавливается нами; допускает, что зарождение жиз­ни произошло где-то в космосе; допускает, что жизнь есть такая же вечная черта строения космоса, какой является атом и его совокупности или формы лучистой энергии.
Тот переворот в научном мировоззрении, которого сви­детелем и участником он сам был, научил его величайшей терпимости к воззрениям других ученых. Все чаще и ча­ще вспоминался ему Бутлеров, повторявший в коридоре университета толпе окружавших его студентов убеждение Араго: «Неблагоразумен тот, кто вне области чистой ма­тематики отрицает возможность чего-либо!»
Проблема появления жизни на Земле была для Вер­надского одною из тех субъективно-трагических проблем, для разрешения которых требовалось новое понимание мира, независимое от человеческой природы, от доступных его разуму ближайших явлений природы. Такое понима­ние мира постепенно открывалось ему в явлениях симмет­рии, закономерностями своими уходящей в строение моле­кул и кристаллов.
В одном из писем А. Е. Ферсману Владимир Иванович первые размышления о симметрии связывает с 1881 го­дом, но прошла большая половина сознательной жизни, прежде чем ему стало ясно значение симметрии в науч­ном и философском мировоззрении. Две лекции о сим­метрии и ее значении Вернадский приготовил в 1924 го­ду, находясь в Париже. Он считал уже тогда, что прин­цип симметрии лежит в основе наших представлений не только о материи, но и об энергии и о всем космосе, что принцип симметрии регулирует и мир атома, и мир элек­тронов, и мир остальных частиц, еще не открытых, но, несомненно, существующих.
С таким пониманием мира Вернадский выступил пе­ред студентами и преподавателями Ленинградского уни­верситета весною 1928 года.
«Лекция Владимира Ивановича для многих из нас явилась полным откровением, — рассказывает Д. П. Ма­люга об этом событии, — так как профессора на своих лекциях старались не вводить нас в дебри «космических явлений». Между тем Владимир Иванович, начав с обыч­ных явлений, наблюдаемых в обыденной жизни, правиз­ны и левизны — левши, правые и левые формы раковин, правые и левые изомеры, — перешел к изложению тео­рий происхождения и существования правых и левых форм, говорил о связи этого явления с геометрическими свойствами пространства, наконец о правом и левом кос­мическом пространстве».
На первостепенное значение правизны и левизны для живого вещества в жизни организма впервые указал Па­стер. В результате своих опытов он обнаружил, что пра­вые и левые формы в живом веществе оказываются тела­ми резко различной устойчивости, телами, химически явно не тождественными, в то время как в косных ес­тественных телах и в природных явлениях нет различия в химических проявлениях правизны и левизны.
Пастер назвал открытое им явление диссимметрией, поскольку законы симметрии, обязательные для косных кристаллических тел, в живом веществе оказываются на­рушенными.
В твердых и жидких продуктах, образуемых биохи­мическими процессами, химическое неравенство правых и левых форм проявляется очень резко. Оно проявляется и в свойствах живого вещества биосферы, вплоть до мо­лекул, строящих его тела.
Выступая в Ленинградском обществе естествоиспыта­телей два года спустя, Вернадский исконно бытовое явление правизны и левизны углубил и расширил до непо­средственной связи с появлением жизни на Земле.
Сведя вопрос о начале жизни к вопросу о начале био­сферы, Вернадский пришел к заключению, что жизнь мог­ла создаться только в среде своеобразной диссимметрии.
Под диссимметрией вообще Вернадский понимал слож­ное явление, которое рисовалось ему иначе, чем Пастеру.
Свое понимание диссимметрии Вернадский полностью подчинял теоретическому положению Пьера Кюри, кото­рый незадолго до своей смерти размышлял над явлениями дис­сим­метрии. Кюри так сформулировал свое положение:
«Диссимметрия может возникнуть только под влияни­ем причины, обладающей такой же диссимметрией».
Диссимметрией, свойственной жизни, Вернадский на­зывал такое свойство пространства или другого связанно­го с жизнью явления, для которого из элементов симмет­рии существуют только оси простой симметрии, но эти оси необычны, ибо отсутствует основное их свойство — ра­венство правых и левых явлений, вокруг них наблюдае­мых. В такой среде устойчиво или преобладает только од­но из антиподных явлений — правое или левое. Кристал­лическая же среда распадается всегда на две одновремен­но существующие среды, количественно равные, — пра­вую и левую. В диссимметрической среде, характерной для жизни, образуется одна из этих сред — правая или левая — или одна из них резко преобладает над другой. В такой диссим­метрической среде нет никогда элементов сложной симметрии — ни центра, ни плоскостей сим­метрии.
Диссимметрия, таким образом, не охватывается учени­ем о симметрии: неравенство правых и левых явлений этому противоречит. С точки зрения учения о симметрии она представляет своеобразное, определенное нарушение симметрии.
Диссимметрия жизни проявляется не только в про­странстве, занятом жизнью, но и во времени, где прояв­ляется она более понятно и убедительно. Процессы хими­ческие, как мы знаем, вполне обратимы: соединение во­дорода и кислорода, образующее воду, и разложение во­ды на кислород и водород — явления, совершенно совпа­дающие с законами симметрии. Процессы жизни необра­тимы, они диссимметричны: живой организм родится, рас­тет, старится и умирает, но ни к одной из стадий своего развития не может возвратиться.
Пастер указывал, что как в строении своего вещества, так и в своих физиологических проявлениях живые орга­низмы обладают такой резко выраженной диссимметрией с преобладанием правых явлений. Правый характер орга­низмов выражается в правом вращении плоскости поля­ризации света их основных чистых кристаллических со­единений, сосредоточенных в яйце или семени, в правых кристаллических их антиподах при кристаллизации, в усваивании организмами правых антиподов (их поеда­нии) и инертном отношении организмов к левым антипо­дам (их избегании и т. п.).
Пастер при этом указывал, что самопроизвольное за­рождение — абиогенез, возникновение из косной мате­рии, — могло иметь место только в такой диссимметриче­ской правой среде. Он думал, что в эту сторону надо на­править опыт создания живого организма, так как такой диссимметрией обладают на Земле только живые орга­низмы.
Из этого обобщения Пастера следует, что вещество биосферы глубоко разнородно. Одно — живые организ­мы — диссимметрично в указанной форме и образуется только размножением из такого же диссимметричного ве­щества. Другое — обычная земная материя.
Вещества, обладающего открытой Пастером диссим­метрией, нет ни в одной из других оболочек Земли.
И естественно, что уже Пастер искал причину дис­симметрических явлений в космосе, в явлениях вне на­шей планеты.
На диссимметрические явления в космосе указывает, например, спиральная форма туманностей и некоторых звездных скоплений.
Возможно, что наша планета, не имея диссимметриче­ских явлений, помимо жизни в биосфере, может, прохо­дя через области космоса, обладающие этими явлениями, войти в область правой диссимметрии этого рода, то есть может стать в условия правого диссимметрического поля, в котором может зародиться жизнь.
Вопрос о том, было ли такое прохождение Земли через диссимметрическое пространство космоса и в какое гео­логическое время оно произошло, чрезвычайно занимал и волновал Вернадского. Однако ответа на него он долго не находил, несмотря на то, что просмотрел горы книг и ру­кописей.
Но вот в том же 1928 году австрийский астроном Р. Швиннер выступил с новой обработкой известной гипо­тезы об образовании Луны из вещества Земли в догеологические времена. Швиннер связал образование основной впадины Земли — Тихого океана — с отделением Луны от Земли и перенес это событие в геологическое время, в так называемую лаврентьевскую эпоху, более миллиарда лет тому назад.
Швиннер считал, что отделение Луны произошло в связи с явлением приливов и отливов благодаря особому распределению масс в нашей планете до этого события и характеру собственных колебаний Земли. Разделение произошло при совпадении явлений резонанса между волнами приливов и отливов и собственными дрожания­ми планеты: получился единичный толчок приливных волн и земных масс колоссальной силы.
Выделение Луны из Земли дает чрезвычайно простое объяснение диссимметрии земной коры, выражающейся в неравномерном распределении на земной поверхности суши и моря, скоплении в одной впадине всей массы во­ды, главным образом сосредоточенной в Тихом океане. Эта впадина — место, откуда ушло вещество Земли, обра­зовавшее Луну.
Владимир Иванович занес библиографические данные о статье Швиннера в свою картотеку и на время забыл о ней. Но однажды вечером, когда он погасил свет в своем кабинете, полная, сверкающая луна ворвалась в окно, точно в его мозг, с такой стремительностью и смелостью, что вдруг все стало ясным.
Показалось только странным и непонятным одно: как можно было не понять до сих пор, что после отрыва Лу­ны быстро установились те же самые, в общем неизмен­ные климатические условия, которые существуют и ныне на земной поверхности и определяют непрерывное суще­ствование на ней жизни! Другими словами, с этого време­ни образовалась биосфера.
Исходя из такого образования биосферы, неизменной в основных чертах после величайшего потрясения, пере­житого нашей планетой, Владимир Иванович предполо­жил, что как раз в это время на нашей планете могли существовать условия диссимметрии, характерной для жизни. Ибо отделение Луны было связано со спираль­ным — вихревым — движением земного вещества, долж­но быть правым, вторично не повторявшимся. Одно из условий — диссимметрическая причина, необходимая со­гласно принципу Кюри, могла в это время существовать на поверхности нашей планеты, а стало быть, существо­вало главное условие для возникновения жизни.
Не раз испытывал Владимир Иванович творческое счастье, заполняющее человека при неожиданном реше­нии трудных задач. Но никогда еще не приходило оно при свидетеле, заглядывающем из космоса в его земное окно.
Диссимметрию живого вещества Вернадский рассмат­ривал как одно из коренных материально-энергетических отличий живых и косных естественных тел биосферы наравне с избирательной способностью организмов в от­ношении к изотопам химических элементов.
Но всюду, куда являлся Вернадский со своими неожи­данными обобщениями, он встречался с отсутствием не­обходимых анализов, вычислений, измерений, и везде ему приходилось проделывать всю предварительную работу, загружая сотрудников и лаборатории. А между тем он был ограничен в средствах, и аппаратуре, и в помещени­ях, к тому же увлечен размахом радиевых работ.
В это время в радиевом институте началась постройка первого в Советском Союзе циклотрона. На этом цикло­троне впоследствии Игорь Васильевич Курчатов нашел и осуществил особый режим разгонной камеры циклотро­на, дающий большой выход нейтронов.

Глава XXVIII
ПРИРОДНОЕ ЯВЛЕНИЕ
Наука есть природное явление, активное выражение геологическо­го проявления человечества, пре­вращающего биосферу в ноосферу. Она в обязательной для всех фор­ме выражает реальное соотношение между человеческим живым веще­ством — совокуп­ностью жизни людей и окружающей природой, в первую очередь ноосферой.
«Биосфера» Вернадского, как и «Геохимия», вышла в 1926 году тиражом в две тысячи экземпляров и при жиз­ни его не переиздавалась. Но такова уж взрывчатая сила заложенных в ней идей, что они, как круги по воде, рас­ходились все дальше и дальше, вовлекая в школу Вер­надского все новых и новых учеников.
Вот история еще одного из них.
Александр Михайлович Симорин, врач по образова­нию, младший научный сотрудник Саратовского микробиологического института, зашел как-то летом 1929 года к своему товарищу, жившему на даче за городом. Того не оказалось дома. Симорин шел из города пешком, устал и решил подождать хозяина. Выйдя в сад, он усел­ся в гамак и, заметив валявшийся в гамаке какой-то ста­рый толстый журнал, взял его в руки. Не глядя на на­звание журнала, он стал листать его с конца и напал на небольшую рецензию о «Биосфере».
Молодой доктор прочел рецензию, трижды с глубоким вниманием перечитал приведенные там цитаты и встал с неясным пониманием действительности. Так обычно приходят в чувство люди, пролежавшие долгое время без сознания. Гость забыл о хозяине и быстро пошел в го­род, испуганно оглядываясь на солнце, клонившее день к вечеру. Через два часа драгоценная книжечка была в его руках.
Зимой в 1930 году Симорин вырвался на съезд микро­биологов в Ленинграде. Предел его желаний сводился к тому, чтобы взять для своей кандидатской диссертации биогеохимическую тему у Вернадского. Но как добраться до мировой знаменитости, он не знал.
Ему посоветовали пойти просто в биогеохимическую лабораторию Академии наук на улицу Рентгена. В пере­рывах между заседаниями микробиологов Симорин по­ехал в радиевый институт, поднялся в лабораторию и спросил: не может ли он переговорить с академиком Вернадским?
Ему ответили:
— Академик Вернадский бывает здесь редко и в раз­ное время. Но вы можете предварительно переговорить с его заместителем. Он здесь.
Симорин направился к заместителю и, приостановив­шись на минуту перед дверью, чтобы отдышаться, во­шел. Его встретил молодой человек невысокого роста, такой же, как он, блондин, но с яркими голубыми гла­зами. Это был Александр Павлович Виноградов. Он вы­слушал посетителя с большим вниманием, коротко спро­сил, где он учился, и, узнав, что Симорин работает, кро­ме микробиологического института, еще и у Владимира Васильевича Челинцева, профессора Саратовского уни­верситета по аналитической химии, сказал, что попробу­ет созвониться с Вернадским.
Соединившись с Вернадским, Виноградов спросил, ко­гда он может прийти с планом работ, а затем сообщил о молодом докторе из Саратова. Судя по той половине разговора, которую Симорин мог слышать, Виноградов просил академика принять приезжего. Переговорив, Александр Павлович с приветливой улыбкой сказал:
— Ну вот, Владимир Иванович примет вас завт­ра... — И затем строго предупредил: — Вы придете ров­но в два часа, не опаздывая ни на минуту. Если опоздае­те, академик может вас не принять, во всяком случае, ре­путация ваша в его глазах будет испорчена... Вы не должны отнимать более десяти минут, постарайтесь уло­житься в эти десять минут. Когда академик встанет, не задерживайтесь и уходите. Итак, главное: не опаздывать ни на минуту! Желаю вам успеха!
На другой день, тщательно выверив свои часы, Си­морин отправился на Васильевский остров. Без четверти два он был на Седьмой линии и, пройдясь несколько раз мимо дома, без трех минут два остановился на площад­ке. На одной из дверей канцелярские кнопочки прочно держали простую визитную карточку с именем хозяина. Без одной минуты два, теряя дыхание, Симорин дал ко­роткий звонок.
Дверь открыла Наталья Егоровна. Никогда еще, ни раньше, ни после Александр Михайлович не видывал таких хороших, простых и приветливых лиц. Она спро­сила:
— Вы договаривались с Владимиром Ивановичем?
И когда он ответил, она провела его в прихожую, ука­зала на дверь кабинета и сказала:
— Раздевайтесь и проходите в кабинет.
Гость начал раздеваться, слыша удалявшийся жен­ский голос:
— Доктор из Саратова, о котором говорил вчера Александр Павлович...
Все это было проще того, как можно было ожидать. Только смутила необходимость, раздевшись, пройти од­ному в кабинет. Не найдя там никого, Александр Ми­хайлович растерянно, не садясь и не двигаясь, стал ждать. Он увидел книжные полки, много столов, обыкно­венные комнатные цветы на окнах и в корзинах.
— Ну, где же, где этот доктор? — послышалось сзади.
Все тот же стройный, совсем не горбящийся Влади­мир Иванович вошел в кабинет легкой и быстрой поход­кой. Гость назвал себя, он ответил, пожимая его руку:
— Вернадский Владимир Иванович. Так меня и на­зывайте!
Он сел в свою венскую плетеную качалку, усадил го­стя возле себя на диван и пригласил к разговору:
— Ну рассказывайте теперь, как вы ко мне попали?
Александр Михайлович рассказал все так, как было, и прибавил виновато:
— Я знаю только биосферу!
— А вот сейчас я вам дам и наши новые работы...
Владимир Иванович встал, подошел к полкам, взял несколько оттисков и снова сел в качалку.
— Что же вы хотите от нас? — спросил он.
— Я бы хотел, Владимир Иванович, получить тему для работы, — ответил Симорин и встал, так как десять минут уже прошли.
Владимир Иванович остановил его:
— Сидите, сидите. Давайте хорошенько познакомим­ся. Расскажите, что вы читали. Не теперь, а вообще, с детства, с гимназии...
— Читал Майн Рида, Жюля Верна, Фенимора Купе­ра... — смущенно перечислял молодой доктор, виновато взглядывая на Вернадского.
— Рассказывайте, рассказывайте, это все очень ин­тересно!
Владимир Иванович говорил это не для того, чтобы ободрить рассказчика. Он глубоко интересовался бессо­знательным стремлением человека к науке, в которой ви­дел природное явление.
Доктор из Саратова был очень искренен, вежлив и скромен. Владимир Иванович неожиданно спросил:
— А вы могли бы поехать куда-нибудь, например, на север, скажем, для того, чтобы собирать там космическую пыль?
Симорин готов был ехать куда угодно, делать все, что предложат: ничто не привязывало его к Саратову. Он сказал это и опять встал.
— Подождите еще, — вновь остановил его хозяин, взглянув на часы, — будем пить кофе.
Почти в тот же момент портьеры на двери распахну­лись, чьи-то руки втолкнули металлический столик на колесиках, который подкатился к ногам Вернадского. На столике были чашки, кофейник, сыр, масло, хлеб. Владимир Иванович разлил кофе по чашкам, продолжая расспрашивать гостя о родителях, о Саратове.
— Я несколько дней прожил в Саратове, — пояснил он свой интерес к городу. — Меня заинтересовал Радищевский музей, прекрасный музей, где я нашел старинные коллекции минералов. Я даже написал тогда об этом в «Саратовском дневнике», была такая газета.
Пока Владимир Иванович вспоминал все это, гость торопливо проглотил свой кофе и снова встал. Владимир Иванович не останавливал его больше.
— Я подумаю, — сказал of, — посоветуюсь с Алек­сандром Павловичем, он сегодня будет у меня, и завтра у него вы узнаете, что мы решим...
На улице Симорин посмотрел на свои часы и пришел в ужас: он пробыл у академика целый час. Отправляясь на другой день к Виноградову, он ждал выговора, но Александр Павлович сказал:
— Поезжайте к Владимиру Ивановичу завтра в то же время.
После третьего визита Симорин получил отзыв в Ака­демию наук с места его службы и вскоре стал научным сотрудником химии моря в полярном филиале океаногра­фического института. Филиал находился у села Поляр­ного. Там же весною 1931 года Виноградов со своим но­вым сотрудником организовал биогеохимическую лабора­торию. Симорин начал работать по содержанию брома в живых организмах Баренцева моря. Необычайно жизне­радостный, неиссякаемо вдохновенный человек пришел­ся ко двору в школе Вернадского и вскоре был зачислен научным сотрудником первого разряда в биогеохимиче­ской лаборатории Академии наук.
До перевода Академии наук в Москву Симорин ра­ботал в Полярном, приезжая в Ленинград отчитываться.
У Вернадского не было установленных часов для приема по делам институтов и разных комиссий, но для того, кто нуждался в беседе с руководителем, Владимир Иванович незамедлительно находил время. Он не счи­тался при этом с часом утра, дня или вечера, неизменно выходил к посетителю спокойный, стройный и легкий, в черном костюме, подчеркивавшем белизну его седой бо­роды, внимательно слушал и ясно отвечал.
Однажды Симорин позвонил ему прямо с вокзала, со­общая о своем приезде.
— Приезжайте сейчас же ко мне! — отвечал Вер­надский.
— Я только заеду переодеться...
— Нет, нет, приезжайте как есть!
Александр Михайлович подчинился приказу. К вели­кому своему смущению, он нашел у Вернадского гостей, собравшихся чуть ли не по случаю его семидесятилетия.
Владимир Иванович представил прибывшего и предло­жил всем послушать его рассказ.
Александр Михайлович начал, путаясь и срываясь, но потом, ободренный общим вниманием, рассказывал ин­тересно, с юмором и одушевленно.
Очень высокий худой человек, выходивший вместе с ним от Вернадского, сказал ему на площадке, меняя одни очки на другие:
— Вы хорошо рассказывали и очень умно!
— Да что вы!.. Меня все время смущало, что я с до­роги, грязный, неодетый.
Спрятав снятые очки и продолжая разговор уже на улице, спутник Александра Михайловича сказал с осо­бенной значительностью:
— Когда мне приходится идти в дом к Вернадскому, я моюсь и надеваю чистое белье. И все-таки, приходя оттуда, становлюсь чище!
На улице им пришлось разойтись в разные стороны. Прощаясь, новый знакомый назвал себя. Это был Леонид Алексеевич Кулик, первый исследователь тунгусского метеорита.
Вернадский встретился с Куликом на Урале. Кулик сопровождал Владимира Ивановича в экскурсиях по Иль­менскому заповеднику. В разговорах с ученым он про­явил необычайный интерес к метеоритике наряду с ми­нералогией.
Владимир Иванович предложил ему работать в метео­ритном отделе Минералогического музея и поручил но­вому сотруднику сбор метеоритов и сведений о падении их. Кулик пополнил коллекции музея, собрал данные о тунгусском метеорите, провел четыре экспедиции в район падения и дал огромный материал для изучения всего явления, получившего мировую известность в результате появления множества статей по данным Кулика.
Организаторский талант, как всякий талант, неуло­вим. В организаторской деятельности Вернадского нель­зя, однако, не видеть умения оценивать творческие воз­можности человека в связи с его прошлым опытом.
Найдется немного комиссий, комитетов и институтов Академии наук СССР, в создании и развитии которых не участвовал бы Вернадский.
Одним из таких комитетов, принявших мировой ха­рактер, стал Международный комитет по геологическому времени.
Еще в 1902 году Пьер Кюри в заседании Французского физического общества указал, что радиоактивный распад дает человеку меру времени, независимую от ок­ружающего, так как нет явлений, в солнечной системе по крайней мере, которые могли бы повлиять на его темп. Процесс идет, как часы, на ход которых ничто окружа­ющее не может влиять. Каждый радио­активный химиче­ский элемент имеет свой, независимый от своего нахож­дения, количественно определенный ход распада.
Кюри напечатал свой доклад в протоколах Француз­ского физического общества для его членов, Э. Резерфорд в Монреале независимо поднял тот же вопрос.
Радиоактивный распад атомов позволяет теперь впер­вые измерять дление природных процессов.
Все процессы на Земле охватываются этим понятием. Геологическое время обнимает историческое время чело­вечества со всеми происходящими в нем событиями, об­нимает биологическое время, то есть длительность общих эволюционных изменений всех организмов и длитель­ность существования индивидуумов.
Точное определение геологического времени имеет огромное значение для геологии и палеонтологии, для быстрого и точного разрешения споров, которые возни­кают постоянно во время текущей геологической работы. Введение такого нового определения времени по тыся­челетиям или миллионам лет дает твердое основание гео­логии и связывает ее с точными науками. Полевая рабо­та геологов будет в корне изменена, так как геологи и петрографы должны будут при описании геологических разрезов точно отмечать новые признаки существования ископаемых.
Однако первыми обратились к геологическому опреде­лению времени не геологи, а физики и химики. В Совет­ском Союзе еще в 1924 году Константин Автономович Ненадкевич определил возраст карельских гранитных по­род, исследуя отношения свинца к урану в куске породы, доставленной в его лабораторию.
Возраст пород Северной Карелии Ненадкевич опреде­лил в два миллиарда лет. Такой цифры при различных вычислениях возраста Земли никто еще не получал, и она вошла во многие иностранные и советские работы, хотя Ферсман и высказал сомнение в правильности опре­деления.
Однако повторные определения, сделанные Хлопиным в радиевом институте по семнадцати различным минералам из тех же пород, практически дали ту же цифру, а затем она была получена и аргоновым методом.
Геолого-географическое отделение Академии наук об­ратилось к Вернадскому с просьбой возглавить Комис­сию по радиоактивному определению времени. Геологи­ческий и радиевый институты в Ленинграде начали об­суждать возможности совместной работы для геологиче­ского определения времени. Предварительные опыты по­казали, что образцы массивных горных пород, могущих служить для таких определений, должны быть собираемы с большой осторожностью; они должны быть очень све­жи, собраны глубоко под земной поверхностью, по край­ней мере в наших условиях выветривания. Надо брать образцы горных пород для определения времени из со­вершенно свежих обнажений, например из больших раз­рабатывающихся каменоломен или из глыб, полученных при специальных взрывах.
Для задач стратиграфии — науки, изучающей после­довательность отложений земной поверхности, — Вернад­ский рекомендовал в горных породах искать новые фор­мы ископаемых, позволяющие определить возраст горной породы изучением ее радиоактивных проявлений.
Такие ископаемые существуют: это образованные ор­ганизмами минералы — остатки организмов, которые со времени образования горных пород не изменялись. Обыч­ные ископаемые здесь непригодны. Но почти всюду есть в осадочных горных породах органические остатки, кото­рые в зольных его составных частях неизменны со време­ни образования осадоч­ной породы — смерти организмов. Благодаря неизменности своих зольных частей они могут служить для точного определения возраста осадочных горных пород. Такие органи­ческие остатки, которые ред­ко изучались геологами и минералогами, встречаются рассеянными в горных породах *.
* Для определения возраста органических остатков приме­няется радиокарбонный метод, основанный на том, что растения и животные усваивают определенное количество изотопа углеро­да С-14 Этот метод дает возможность определения возраста до 20 тысяч лет.
Для возрастов в сотни миллионов и миллиардов лет лучшим считается К-аргоновый метод вследствие широкой распростра­ненности калия, хотя он и менее надежен, чем свинцовый.
Изучение абсолютного возраста Земли подтверждает данное Вернадским эмпирическое обобщение о неизменности геологиче­ских процессов в пределах геологического времени.

Геологическое определение возраста горных пород, систематические поиски древ­ней­ших частей суши в на­шей стране и другие вопросы радиогеологии Вернадский подготовлял для международного обсуждения на XVII Геологическом конгрессе в Москве, намеченном на 1937 год.
К этому времени состоялся переезд Академии наук в Москву.
Перед этим событием в истории академии в том же 1934 году зимним февральским днем умер Ольденбург.
Много лет, едва ли не лучших, Сергей Федорович со­стоял директором Азиатского музея. Директорство Оль­денбурга явилось порою особенного расцвета музея, ко­гда он незаметно стал центром, в сущности, всего на­учного востоковедения в Советском Союзе. Музей заме­нил распылившийся факультет восточных языков и стал своеобразной высшей школой практики. Вдохновителем этой живой деятельности был Сергей Федорович, хотя в связи с его исключительно широкой научно-организатор­ской работой по Академии наук он мог уделять музею не очень много времени.
Оставляя должность непременного секретаря, Ольден­бург рассчитывал возвратиться в музей, обогатившийся новыми находками согдийской культуры, изучению кото­рой он посвятил несколько лет жизни. Обреченный на близкую смерть, он с детской радостью слушал рассказы Игнатия Юлиановича Крачковского о первых успехах расшифровки рукописей и строил планы дальнейшей ра­боты, новых экспедиций, в которых — он хорошо это знал — для него уже не было места.
Инстинкт науки, казалось, здесь был сильнее самого инстинкта жизни, ибо он побеждал и страдания тела и страх смерти.

IV
ЕДИНСТВО ВСЕЛЕННОЙ

Глава XXIX
РАДИОГЕОЛОГИЯ
Наука едина и нераздельна. Нельзя заботи­ться о развитии од­них научных дисциплин и остав­лять другие без внимания. Нельзя обра­щать внимание только на те, приложение к жизни которых сде­лалось ясным, и оставлять без вни­мания те, значение которых не осознанно и не понимается челове­чеством.
На выраженное правительством желание видеть Ака­демию наук в Москве Вернадский отозвался первым.
— Если правительство нуждается в реальном при­ближении академии к нему, я готов переехать в Москву немедленно, — заявил он.
Наталья Егоровна была взволнована нарушением привычек, неясностью положения.
— Но ведь мы, в сущности, возвращаемся в Мо­скву! — напомнил Владимир Иванович, приветливо взглядывая на жену.
Наталья Егоровна ответила ему взглядом. Они дав­но уже не нуждались в словах, чтобы понимать друг друга.
Перевод академических учреждений в Москву осу­ществлялся летом и осенью 1934 года.
Вернадский поручил наблюдать за переброской био­геохимической лаборатории в Москву Александру Ми­хайловичу Симорину.
Радиевый институт, находившийся все еще в веде­нии Народного комиссариата просвещения, оставался в Ленинграде.
Симорину пришлось устраиваться в здании Ломоно­совского института в Старо-Монетном переулке вместе с Ферсманом, Левинсон-Лессингом, Ненадкевичем. По­мещения оказались малоприспособленными для перево­димых институтов, нуждались в ремонте и переделках, Горы ящиков с оборудованием загромождали коридо­ры и вестибюли в ожидании своего места.
Сотрудники, перебравшиеся в Москву, ждали со дня на день получения квартир и пока жили в лаборато­риях вместе с семьями. Все это задерживало начало ла­бораторных занятий.
Переезд Вернадского и его лаборатории состоялся только к концу года.
Владимир Иванович посмотрел предложенную ему в Дурновском переулке квартиру, наверху, с большим ка­бинетом, и она ему понравилась. Наталья Егоровна при­нимала в расчет только то, что было необходимо мужу. Ее собственные желания, и без того скромные, станови­лись с каждым годом скромнее.
В Москве Владимир Иванович изменил многое в сво­ей жизни, считаясь с возрастом. Ему шел семьдесят вто­рой год.
«Надо, очевидно, изменить строй жизни, — писал он Личкову, — раз я, учитывая свой возраст, хочу кон­чить свою книгу «Об основных понятиях биогеохимии». Я хочу отказаться от всякой лишней нагрузки».
Теперь большую часть времени он проводит дома, в большом кабинете, просторном и светлом. Он начинает пользоваться услугами машинистки и привыкает, ди­ктуя, думать. Все чаще и чаще появляются его письма, написанные на машинке. Наконец он уступает советам друзей: Анна Дмитриевна Шаховская, дочь старого дру­га, становится личным секретарем Владимира Иванови­ча и посвящает себя его трудам и занятиям.
Радиевый институт переходит к Хлопину. Биогеохи­мическую лабораторию Владимир Иванович посещает время от времени, но зорко следит за работой сотруд­ников, оставляя за собой общее руководство.
Коллектив сотрудников постоянно пополняется, и трудно уже сказать, какое по счету поколение биогео­химиков выращивает старый ученый.
Как-то, заехав в лабораторию, Владимир Иванович знакомил нового сотрудника Кирилла Павловича Фло­ренского с Ненадкевичем. Флоренский был молод, его в лаборатории называли «мальчишкой». Константин Автономович уже носил широкую, окладистую бороду, со­всем белую от седины, и стоял за своим столом величе­ственно и грозно, как бог Саваоф.
Называя Флоренского Ненадкевичу, Владимир Ива­нович прибавил:
— Это мой ученик!
А затем, обращаясь к Флоренскому, представил Не­надкевича:
— Это тоже мой ученик!
Переезд биогеохимической лаборатории в Москву сов­пал с началом нового, исторически важного периода в развитии биогеохимии. Казавшиеся столь чуждыми жи­тейским потребностям человека биогеохимические идеи Вернадского стали находить практическое приложение.
В сущности, так называемые чистые, то есть не пре­следующие практических целей, науки рано или поздно непременно находят свое приложение к жизни.
История науки и техники свидетельствует, что ни­какое научное знание, никакое научное открытие не мо­жет остаться не приложенным к жизни. Так или иначе оно найдет свое применение и даст практические резуль­таты, хотя и трудно предвидеть, когда и как это про­изойдет.
Старый товарищ Вернадского по Московскому уни­верситету, с которым он теперь вновь встретился, Сер­гей Алексеевич Чаплыгин, не уставал повторять:
— Нет ничего в мире практичнее хорошей теории!
Вернадский исследовал природу и проникал в ее за­коны без мысли о том, когда, где и к каким практиче­ским результатам эти исследования приведут, но с пол­ной уверенностью, что так или иначе они к ним при­ведут.
Летом 1933 года межрайонная конференция при Уровском институте в Восточном Забайкалье слушала доклад доктора Ф. П. Сергиевского о загадочной болез­ни, носившей название «уровской» по местности, где она обнаруживалась. Болезнь называлась также «кашино-бе­ковской» по имени ее первых исследователей. Основные проявления болезни сводились к замедленному росту костей, искривлению их, общей слабости организма. Бо­лезнь носила эндемический характер. В отличие от эпи­демических заболеваний, не знающих географических границ для своего распространения, эндемические болез­ни никогда не выходят за пределы своих постоянных географических границ. Такая особенность эндемий заставляет подозревать, что причина их кроется в физи­ческих особенностях данной местности.
Однако исследования местности Уровского района, где заболевание костяка у жителей носило массовый ха­рактер, не дали удовлетворительных выводов. Одни ис­следователи считали уровскую болезнь соединением ин­фекции и простуды, другие видели в ней сложный ави­таминоз, третьи — свинцовое отравление, повышенное содержание радия в забайкальских водах.
Конференция при Уровском институте, изучавшем болезнь и условия местности, пришла к выводу, что без биогеохимического изучения вопроса проблема вряд ли будет разрешена.
Заключение конференции институт направил в Ака­демию наук. Александр Павлович Виноградов предста­вил письмо Вернадскому, и было решено незамедлитель­но организовать специальную экспедицию в Восточное Забайкалье.
Молодой доктор из Саратова представлялся самым подходящим в данном случае начальником экспедиции. Ближайшим помощником себе Симорин выбрал Флорен­ского. Несмотря на свою крайнюю молодость, Ки­рилл Павлович обладал большим геологоразведческим стажем. Он с четырнадцати лет начал работать в геоло­гических экспедициях. Вместе с известным палеонтоло­гом Д. И. Иловайским Флоренский выполнил свою пер­вую научную работу об аммонитах. Стремясь понять ус­ловия жизни и эволюции древних организмов, начинаю­щий ученый увидел, какое огромное значение имеют для его задачи геохимия и биогеохимия. Не прекращая свое­го участия в экспедициях, Флоренский пополнял свое образование заочным порядком, а когда биогеохимиче­ская лаборатория начала в Москве набор новых сотруд­ников, он поступил туда.
Перед экспедицией Симорина была поставлена зада­ча — выяснить количественное содержание фтора, бро­ма, йода, фосфора в водах, почвах, подпочвах, горных породах, в характерных представителях растительного мира, в отдельных тканях и органах животных, в про­дуктах питания.
Экспедиция возвратилась в Москву с большим коли­чеством всяких проб — воды, почв, растений, животных. Произведенным в лаборатории анализом проб было ус­тановлено, что в основе уровской болезни лежит недо­статок в почве кальция.
Успешные результаты первой экспедиции повлекли за собой новые экспедиции в районы эндемических заболе­ваний. Оказалось, что изменение в почвах содержания железа, кальция, фосфора, йода и других элементов резко сказывается на растениях, а затем через растения и на жи­вотных. Так распространенный в некоторых горных рай­онах зоб у людей является результатом недостатка йода. С введением в пищу йода болезнь излечивается.
Широко известной по всему миру «белой чумой» за­болевают растения при недостатке в почвах меди. Вне­сение в почву меди излечивает растения.
Местности с нарушением в ту или другую сторону среднего содержания в почвах и водах того или другого химического элемента А. П. Виноградов назвал «биогео­химическими провинциями» и посвятил им и связанным с ними эндемиям интересную монографию, опубликован­ную в 1937 году.
Влияние избыточного содержания в почвах и породах химических элементов на растения привело А. П. Ви­ноградова и Д. М. Малюгу к мысли о возможности био­геохимического метода поисков рудных месторождений. Метод этот основывается на концентрации рудных эле­ментов в растениях и почвах, а также на своеобразном подборе и распределении растений в рудных районах.
Биогеохимический метод поисков рудных месторожде­ний был с успехом испытан у нас на Урале, на Кавказе и в Туве. При особенно благоприятных условиях этим ме­тодом удавалось обнаружить руду на глубинах до пяти­десяти метров.
Как многие представители теоретической, отвлечен­ной мысли, Вернадский ценил и любил людей, умеющих приложить к жизни теоретическую науку *. Каждое при­менение его собственных идей к житейским потребно­стям человека делало ученого счастливым на много дней. В таких случаях он жадно интересовался всеми подроб­ностями дела. Возвратившихся из Забайкалья сотрудни­ков он расспрашивал долго и подробно обо всем, что они видели, что нашли.
* Развитое теперь учение о биогеохимических провинциях позволяет бороться с целым рядом эндемических заболеваний у людей, у животных и растений.
Начатое В. И. Вернадским изучение сверхмалых количеств эле­ментов в организмах привело также к созданию специальных удобрений с добавкой некоторых элементов, значительно повы­шающих урожайность полевых и огородных культур.

При этом оказалось, что сам Владимир Иванович, бывавший когда-то в Забайкалье, знаком с местностью не хуже своих собеседников.
— Тамошние жужелицы не имеют под своими над­крыльями настоящих крыльев, это особый подотряд, пе­реходный к приморским, — поправил он рассказчика.
Каждый раз, бывая в Старо-Монетном переулке, Вла­димир Иванович спрашивал сотрудников о данных ана­лиза привезенных из Забайкалья проб. Последний из учеников Вернадского, работавший под непосредствен­ным руководством великого ученого, Кирилл Павлович Флоренский, был поражен вниманием Владимира Ива­новича ко всем мелочам процесса, обеспечивающим на­дежность результатов. Впоследствии, когда Флоренскому пришлось работать под личным наблюдением руководи­теля, он должен был повторять опыт до полной уверен­ности в правильности результатов.
Строгая проверка фактов и была тем необходимым ус­ловием, благодаря которому обобщения ученого живут и развиваются до сих пор.
Возвращение в Москву совпало с необыкновенным подъемом творческой мысли Вернадского.
Среди хозяйственных забот, связанных с переездом в Москву, он не раз пишет Б. Л. Личкову, что ощущает «странное и необычное для своего возраста состояние непрерывного роста».
«Многое сделалось для меня ясным, что я не видел раньше», — признается Владимир Иванович и тут же сообщает о нарождении новой науки — радиогеологии, складывавшейся в основном из проблем, разрабатывав­шихся в течение всей жизни Вернадским.
«В связи с этим для меня выяснилось, что существу­ет по линии выветривания и метаморфического измене­ния пород изменение радиологическое, на которое не об­ращают внимания; сейчас изменяем определение возра­ста пород: надо брать бедные ураном и торием тела; су­ществует гелиевое дыхание планеты... — перечисляет Вернадский одну за другой проблемы новой науки. — В связи с наличием тяжелой воды пришлось поставить вопрос, где ее искать, мы, может быть, нашли путь к метаморфизму; надо думать, что обогащены тяжелым во­дородом именно глубокие воды... Еще два следствия: первое, что я был прав в 1926 году, когда выставил, что организмы разно относятся к протонам, и второе, что атомные веса меняются геохимически с парагенезисом. Опыты поставлены, и я находился и нахожусь в этом периоде творчества, несмотря на вашу беду, смерть Сер­гея Федоровича...»
По заведенному издавна порядку Владимир Иванович переписывается с учениками, запрашивает о ходе их за­нятий, но неизменно сообщает и о своих.
И даже 19 ноября 1937 года он пишет:
«Я рад, что моя творческая мысль не ослабела».
Вернадский в своих сотрудниках видел не служащих, а участников общего творческого процесса. Судьба каж­дого из них волновала его, как собственная. Может быть, больше, чем собственная.
Военно-медицинская академия несколько раз отказы­вала Академии наук в отзыве Виноградова. Вернадский добился вмешательства Народного Комиссара Обороны, и просьба была удовлетворена.
Непременный секретарь Академии наук Н. Г. Бруе­вич дважды отказывал Вернадскому в ходатайстве об отозвании сержанта К. П. Флоренского из армии, ссы­лаясь на невозможность ослаблять ее кадры.
Вернадский, в третий раз обращаясь к Н. Г. Бруе­вичу, указывал на исключительную одаренность молодо­го ученого:
«На протяжении моей более чем шестидесятилетней научной деятельности я встречал только два-три челове­ка такого калибра. Флоренский-сержант теряется в мас­се; Флоренский-ученый — драгоценная единица в нашей стране для ближайшего будущего».
Вызов Флоренскому был послан.
Когда Александр Михайлович Симорин был аресто­ван, Вернадский, как директор геохимической лабора­тории АН СССР, обратился в Президиум Верховного Со­вета, требуя освобождения и возвращения на работу «талантливого ученого, прекрасного научного работни­ка». Охарактеризовав подробно заслуги Симорина, Вер­надский писал в заключение:
«Арест его был для меня совершенно неожидан, и я нисколько не сомневаюсь, зная его очень хорошо, что мы имеем здесь случай, не отвечающий реальным об­стоятельствам дела.
Обращаясь к такому высокому учреждению, как Пре­зидиум Верховного Совета, я считаю себя морально обя­занным говорить с полной откровенностью до конца. В это время много людей очутилось в положении Симо­рина без реальной вины с их стороны. Мы не можем за­крывать на это глаза.
А. М. Симорин мужественно перенес выпавшее на его долю несчастье, и возвращение его в нашу среду к лю­бимой научной работе, где он очень нужен, будет актом справедливости».
Ответа на свое обращение Вернадский не получил. Дружескую переписку с Симориным он не переставал вести, и этой смелости Вернадского Александр Михай­лович был многим обязан.
Обратив внимание на то, что с Симориным переписы­вается академик, администрация исправительно-трудово­го лагеря заинтересовалась им. Выяснилось, что Симо­рин врач, и его перевели в межлагерную больницу «для использования по специальности» *.
* А. М. Симорин, полностью реабилитированный в 1957 году, возвратился в Москву.

Владимир Иванович считал Симорина своим сотруд­ником. До конца жизни он отказывался подписать при­каз об его увольнении и за год до своей смерти писал ему, как другим ученикам:
«Я думаю, что эта книга («Химическая структура биосферы и ее окружения») и отдельные экскурсы, с ней связанные, будут последними моими научными ра­ботами. Если мне суждено будет еще прожить, хотел бы написать еще «Пережитое и передуманное». Я видел столько удивительных людей в разных странах... Я пере­жил сознательно такие мировые события, которые рань­ше никогда не бывали...»
В одно время с письмом к Симорину Владимир Ива­нович писал Личкову:
«Пока я чувствую себя моложе всех молодых».
Молодостью, творческим подъемом дышало выступле­ние Вернадского на XVII Международном геологическом конгрессе.
Торжественное открытие конгресса состоялось в зале Московской консерватории 21 июля 1937 года. Сначала происходила традиционная передача президентских пол­номочий от старого президента новому — академику Ивану Михайловичу Губкину.
На первом пленарном заседании конгресса Вернад­ский сделал свой доклад «О значении радиогеологии для современной геологии».
Доклад был проникнут глубоким философским содер­жанием. В нем были стройно объединены на общем фо­не истории радиогеологии проблемы возраста Земли, источ­ников ее тепловой энергии, проблемы биосферы и радиологического рассеяния элементов, общие вопросы миро­здания и космическая характеристика нашей планеты.
По мнению Вернадского нашу планету нужно рас­сматривать в космосе как тело холодное. Наибольшая температура в ней, реально наблюдаемая в магматиче­ских породах, едва ли превышает 1200 градусов, причем значительная часть этой температуры, наблюдаемой в ла­вах, связана с окислительными процессами.
На глубине температура достигает максимум 1000 гра­дусов. В космическом масштабе Земля — планета холод­ная. Область ее высокой температуры сосредоточена в земной коре, мощность которой не превышает 60 кило­метров, и в ней нет сплошного огненно-жидкого слоя.
Возможно, что температура земного ядра будет очень низкая, равная температуре метеоритов, идущих из кос­мических просторов.
Вернадский считал эмпирическим обобщени­ем, что количества рассеянной радиоактивной энергии земного вещества достаточно в верхних частях планеты для того, чтобы объяснить все движения твердых масс земной коры, все движения жидких и газообразных масс, хотя эта энергия не единственная.
В существовании на нашей планете двух устойчивых изотопов урана Вернадский видел геохимический факт огромного геологического значения.
— Не было ли времени, когда на Земле существова­ли атомы и химические реакции, ныне на ней отсут­ствующие, — элементы № 61, 83, 87, 93, 94, 95, 96? Не исчезли ли они уже в главной своей массе к нашей эпохе? Во что, кроме гелия, они превратились? И не бы­ло ли времени, когда поверхность планеты — в доархей­ское время — была расплавлена благодаря радиогенному теплу? — спрашивал он. — Геолог должен уже теперь научно учитывать это возможное или вероятное явление и искать проявлений его в научных фактах. Здесь вскры­ваются огромные чисто радиогеологические явления, ко­торые определяют фон, на котором строится геологиче­ская история нашей планеты в ее космическом аспекте. Геологически медленно атомный химический состав зем­ного вещества меняется. Исчезают одни химические эле­менты и зарождаются новые.
Останавливая внимание конгресса на рассеянии эле­ментов, Вернадский заявил о необходимости признать, что повсеместное рассеяние радиоактивных элементов — урана, тория, актиноурана — указывает на чрезвычайную длительность существования горных пород земной коры. В том же повсеместном рассеянии радиоактивных элементов Вернадский видел необходимость предполо­жить, что все химические элементы находят­ся в радиоактивном распаде, но только распад их не открывается существующими методами.
Заканчивая свой доклад, Вернадский предложил об­разовать при Международном геологическом конгрессе комиссию, которая занялась бы установлением единой методики геологического определения времени и получе­нием точных численных величин.
Предложение было единогласно принято. Комиссия по геологическому времени учреждена, и Вернадский был избран ее вице-председателем. От председательствования он решительно отказался, памятуя о новом строе своей жизни.
Субъективное ощущение молодости не отражает дей­ствительного состояния организма. Через месяц после выступления на конгрессе Владимира Ивановича постиг легкий удар. Он лишился способности двигать пальцами правой руки, и это напугало его больше всего. Советские специалисты уверяли, что способность владеть пером вполне восстановится, и они не ошиблись.
В ноябре Владимир Иванович уже писал Ферсману:
«Я чувствую себя умственно совершенно свежим и «молодым», стараюсь не думать о моей книге, в частности о ноосфере, хотя ясно вижу, что у меня идет глубокий подсознательный процесс, который неожиданно для ме­ня вдруг вскрывается в отдельных заключениях, тезисах, представлениях».
Надо ли добавлять, что все они неизменно восходили к проблемам космоса?

Глава XXX
КОСМИЧЕСКАЯ ХИМИЯ
Геохимия является неразрывной частью космической химии.
Небольшой стекольный завод, находившийся под Ле­нинградом, обратился в Академию наук с просьбой иссле­довать прилагаемый песок, идущий на производство стек­ла. Администрации завода собственными силами никак не удавалось найти причину, почему стекло, получаемое из этого песка, постоянно и неизменно оказывалось окра­шенным в зеленоватый цвет.
Килограмм песка в холщовом мешочке направили в минералогическую лабораторию академии. Константин Автономович Ненадкевич проделал всю гамму приемов анализа — от плавиковой кислоты до паяльной трубки — и убедился в том, что темно-зеленый осадок на дне про­бирки не что другое, как сернистый хром.
Результат анализа заинтересовал Ненадкевича. Он проверил по справочникам свою огромную память. Справочники на всех языках Европы подтвердили, что никто никогда и нигде сернистого хрома в природных условиях не обнаруживал, а приготовление его в лабора­торном порядке удавалось с трудом. В одном справочни­ке нашлось указание, что сернистый хром встречается в метеоритах.
— Как это понимать, Владимир Иванович? — спро­сил верный ученик у привлеченного на совещание учителя.
Осторожно высыпая на ладонь из холщового мешочка светлый, почти белый песок, Владимир Иванович спросил:
— Это, видимо, дюнный песок?
— Да, песок сестрорецких дюн, — подтвердил Ненад­кевич, не понимая, куда направилась мысль учителя. — Что из этого следует?
Отложив мешок и пересыпая с ладони на ладонь хо­лодный песок, Вернадский задумчиво сказал:
— Из этого следует, что дюнный песок очень чистый песок, атмосфера над ним не загрязнена, ветер переносит дюны с места на место, и таким образом он соби­рается с больших площадей... Я вижу в нем... — вдруг с некоторой долей резкости, свидетельствующей о каком-то решении, проговорил ученый, — я вижу в нем есте­ственный приемник падающей на нашу планету в тече­ние нескольких миллиардов лет космической пыли... Вот откуда взялся сернистый хром и зеленоватое стекло...
В тяжелой горстке песка, лежавшего на его ладони, Владимир Иванович на мгновение ощутил реальную, ма­териальную близость космоса. Он возвратил песок в хол­щовый мешочек почти с тем же самым грустным чув­ством, какое испытывал, бывало, в детстве, расставаясь с дядей после астрономических рассказов Максима Ев­графовича.
На этот раз широкая пологая каменная лестница, по которой медленно спускался из лаборатории Владимир Иванович, сослужила хорошую службу русской науке. Все мысли о том, что геохимия является неразрывной частью космической химии, в разное время, по разным случаям сознательно и бессознательно приходившие Вер­надскому, вдруг предстали ему в необыкновенной ясно­сти и стройности.
Мы непрерывно следим на тысячах станций, создан­ных за последние сто лет, за тепловой и световой энер­гией Солнца, изучаем влияние Солнца на магнитное поле Земли, накапливаем факты, сводим их в теории, двигаем­ся вперед с помощью обобщений.
Изучаются все больше и больше космические лучи, разлагающие и разбивающие атомы. Они идут к нам, ве­роятно, не из нашей даже Галактики, но, по-видимому, оказывают серьезное влияние на жизнь Земли.
Однако Земля связана с космическими телами и кос­мическими пространствами не только обменом разных форм энергии. Она теснейшим образом связана с ними материально. Обмен совершается в разнообразных фор­мах — в виде метеоритов, космической пыли, газообраз­ных тел, отдельных атомов. Но этот материальный обмен в отличие от энергетического взаимодействия остается совершенно вне систематического научного изучения. Между тем в космической химии вскрываются такие свойства химических элементов, которые отсутствуют на Земле и не проявляются в ее геохимии. В то же время геохимические процессы являются частью космических процессов, что и подтверждается происходящим в тече­ние нескольких миллиардов лет материально-энергетиче­ским обменом между космосом и нашей планетою.
Когда Владимир Иванович, спустившись с лестницы, вышел на улицу, статья «Об изучении космической пыли» была вполне готова в его уме. Она и появилась в журна­ле «Мироведение» в 1932 году.
Никогда не снижавшемуся высокому мышлению Вер­надского необыкновенным образом отвечал его широкий организаторский талант. Владимир Иванович в этой статье не только доказывал необходимость изучения кос­мической пыли, но тут же подробно указывал, как, где и кому можно было бы поручить сбор ее и с чего начи­нать дело.
Среди материальных тел, падающих на Землю из кос­мического пространства, непосредственному изучению до­ступны прежде всего метеориты и космическая пыль. Но метеориты падают неожиданно, часто остаются необ­наруженными, учет их возможен лишь при участии всего населения, которое, однако, должно быть подготовлено к таким наблюдениям.
Космическая же пыль падает непрерывно и, вероят­но, равномерно по всей планете. Она получается при па­дении метеоритов, рассыпающихся иногда в биосфере на мельчайшие куски, частью в пыль. Вернадский считал возможным падение целых облаков космической пыли, захваченных из космоса земным притяжением. Такие светящиеся облака наблюдались неоднократно, но так и оставались для науки «загадочными явлениями».
Вернадский предполагал даже, что и знаменитый тун­гусский метеорит, оставшийся ненайденным, является не чем иным, как проникновением в область земного притя­жения огромного облака космической пыли, шедшего с космической скоростью. Это свое предположение он осно­вывал на показаниях наблюдателей в Сибири и записях астрономов, отметивших 30 июня 1908 года присутствие в высокой атмосфере светящейся пыли. Позднее, правда, он допускал, что пыль появилась в результате взрыва ме­теорита при приближении к Земле, и предложил собрать образцы почв на месте падения метеоритной пыли, чтобы подвергнуть их химическому анализу *.
* Анализ почв с места падения метеорита подтвердил пред­положение Вернадского. Из почвенных образцов были извлече­ны микроскопические шарики никеля и железа, метеоритное происхождение которых не подлежит никакому сомнению.

Ближайшей задачей науки Вернадский ставил орга­низацию сбора и учета космической пыли. Он предлагал делать это на полярных станциях. Выработанную им ин­струкцию для сборщиков пыли Владимир Иванович на­правил О. Ю. Шмидту, возглавлявшему тогда научно-исследовательскую работу в Арктике.
Первый опыт оказался неудачным. С одной из поляр­ных станций Вернадскому прислали бутылку с талой во­дою согласно его инструкции. Но взяли бутылку из-под масла, не сообразив вымыть ее как следует, вероятно по­тому, что в инструкции это не было указано. Анализа на космическую пыль даже и не пытались производить при таком положении дела.
Владимиру Ивановичу пришлось слишком много бо­роться за внедрение научных идей, и от анекдотической неудачи на первых порах он не пришел в негодование. Он решил взять дело в свои руки и настоял на преобразовании метеоритного отдела Минералогического музея в метеоритную комиссию Академии наук. Председатель­ствование в комиссии он взял на себя, а работу комиссии начал с подготовки выставки метеоритов в отделении математических и естественных наук академии.
Ближайшим поводом для организации выставки был собранный Л. А. Куликом метеоритный дождь, выпавший 28 декабря 1933 года в Ивановской области. Представля­ли интерес и новые пополнения метеоритных коллекций музея, собранные за последние годы.
Выставка открылась 27 февраля 1938 года докладом Вернадского о проблемах метеоритики.
Современная метеоритика, по убеждению Вернадско­го, должна обратиться к возможно глубокому и точному изучению самого вещества метеоритов, к изучению харак­тера составляющих его атомов. Таким путем для объяс­нения явлений мироздания возможно пойти много глуб­же и дальше, чем исходя из небесной механики.
Вернадский неизменно утверждал, что как вещество космоса, так и идущие в нем химические процессы еди­ны. Более того, он видел единство и в миграции химиче­ских элементов.
Он исходил из твердого представления о том, что строе­ние космоса в целом определяется строением и харак­тером атомов. Поэтому задачу изучения космоса он пере­носил в область изучения строения атомов — распаде­ния форм и создания новых. В коллекции метеоритов, представленной на выставке, научная общественность по­лучала готовый материал для изучения.
В результате метеоритная комиссия была реорганизо­вана в метеоритный комитет Академии наук и начал из­даваться периодический сборник под названием «Метео­ритика». Это было единственное в мире специальное из­дание по проблемам метеоритики.
Через год Владимир Иванович поставил перед метео­ритным комитетом и другую, параллельную задачу — изучение космической пыли. Он был, как всегда, неуто­мим в преодолевании сопротивлений среды: казалось, что всякое сопротивление только возбуждает его энергию и организаторскую мысль.
В противоположность метеоритам не только в коллек­циях Академии наук, но и во всем Союзе не имелось ни одного образчика космической пыли. Между тем значе­ние космической пыли в астрономической картине мира бесконечно превышало значение метеоритов. Астро­номия к этому времени установила широчайшее распростране­ние космической пыли в мировом пространстве, где, по-видимому, пространственное господство и принадле­жит ей.
Перед массой космической пыли в мировом простран­стве отходят на второе место все звезды и туманности, не говоря уже о планетах, астероидах и метеоритах, ге­нетически связанных с космической пылью. Господствую­щее значение космической пыли в строении вселенной представлялось Вернадскому несомненным, и в изучении строения ее атомов он видел также путь к изучению не­доступных недр Земли.
Вернадский всегда подчеркивал, что нам известна в какой-то мере лишь самая верхняя пленка земной коры, на глубину шести-семи километров, хотя земная кора до­стигает толщины от десяти до шестидесяти километров. О ядре же Земли, образованном веществом высокой плотности, и о мантии, окружающей ядро, мы можем де­лать только предположения, быть может, далекие от истины. Космическая пыль могла бы, вероятно, несколь­ко приоткрыть тайны земных недр.
С докладом о необходимости систематического сбора и изучения космической пыли Вернадский выступил в ме­теоритном комитете всего лишь за несколько недель до начала второй мировой войны. И на этот раз доклад свой Владимир Иванович закончил целым рядом практических предложений: начать изучение морских осадков, просить ряд исследовательских институтов и станций организо­вать у себя сбор космической пыли, выработать инструк­цию для сборщиков, организовать сбор снега и в окрест­ностях Москвы для выделения из него пыли.
Но на этот раз принятые накануне войны решения комитета остались неосуществленными.

Глава XXXI
В ОГНЕ ГРОЗЫ И БУРИ
Я смотрю на все с точки зрения ноосферы и думаю, что в буре и грозе, в ужасе и страданиях сти­хийно родится новое, прекрасное будущее человечества.
Социальная отзывчивость повышается с возрастом, именно тогда, когда события менее всего нас лично ка­саются.
21 июня 1941 года Вернадские находились в «Узком».
Последние годы Владимир Иванович и Наталья Его­ровна часто и подолгу живали в этом академическом са­натории, в восемнадцати километрах от Москвы. То было чье-то старинное подмосковное имение с удобным бар­ским домом, с красивым заросшим парком, где можно одиноко бродить по аллеям и тропинкам, отдаваясь мыс­лям или предаваясь безвольной наблюдательности. Воз­вращаясь с прогулки, Владимир Иванович рассказывал жене о том, что он думал, или о том, какие цветы нача­ли распускаться, что за вредители появились на дубах, какие птицы прилетели с юга.
Была ли весна или лето, зима или осень, Владимир Иванович продолжал вести строгий, размеренный образ жизни, который был им заведен давным-давно. Он рано вставал и до завтрака успевал поработать. После завтра­ка он снова садился за работу и незадолго до обеда вы­ходил на прогулку, но нередко садился за свои занятия и после обеда.
Вернадские рано ложились спать. Никто никогда не видел их на сеансах кино или на вечерах самодеятель­ности, когда отдыхающие и больные дурачились, приду­мывая игры и шутки.
Как-то летом за один стол с Вернадским посадили но­вого гостя — Бориса Александровича Петрушевского, молодого геолога.
Администраторы санатория знали, что Владимир Ива­нович охотно говорит о науке, о том, что непосредственно к ней относится, но если разговор заходил о погоде, об опоздавших газетах, о новых фильмах для санаторного кино, Владимир Иванович замолкал, уходил в себя и как бы отсутствовал за столом. Тогда на выручку мужу при­ходила Наталья Егоровна, но и она поддерживала раз­говор недолго. Едва кончался обед или ужин, Вернад­ские поднимались и уходили к себе. Поэтому вопрос о со­седстве Вернадских по столу предварительно обсуждался. Выбор пал на молодого геолога, таким образом, не слу­чайно, но поверг его в смятение, когда ему сказали, с кем он должен будет в течение двух недель по нескольку раз в день встречаться и говорить.
Никто не представлял соседей друг другу, но если бы Петрушевский и не видывал никогда раньше Вернадско­го, он, встретив его впервые, подумал бы, что этот ста­рик не мог быть не кем иным, как Вернадским. Слегка начавший горбиться к восьмидесяти годам, с мягкими длинными седыми волосами, окружавшими лицо, с голу­быми, прозрачными глазами, смотревшими несколько рассеянно сквозь очки в тонкой золотой оправе, — он был весь чистота и благородство.
«К портрету, будь он написан с Владимира Ивано­вича в это время, — подумалось тогда Петрушевскому, — не потребовалось бы никакой подписи, чтобы смотрящий понял, что перед ним ученый, мыслитель и по-настояще­му хороший человек!»
Называя себя, Петрушевский напомнил Владимиру Ивановичу о том, что несколько лет назад он встречался с ним по делу. Владимир Иванович вспомнил и спросил:
— А над чем вы сейчас работаете?
Молодой ученый стал рассказывать об исследованиях степного Казахстана, в которых принимал участие, и увидел, что Владимир Иванович слушает его не из веж­ливости, а из интереса к самим исследованиям, отчасти еще из желания понять, что представляет собой новый знакомый. На мгновение у Бориса Александровича мелькнуло подозрение, что всемирно знаменитый ученый сознательно, по выработанной привычке, своим внимани­ем к молодому геологу стремится затушевать свое пре­восходство, огромное расстояние между ними. В не­сколько дней такое подозрение начисто рассеялось и по­казалось смешным.
Владимир Иванович всегда и всюду оставался самим собой, таким, каким устроила его природа.
«Вернадские были глубокие старики, оба слабые и больные, — вспоминает Петрушевский, — но ни разу я не услышал от них какой-либо жалобы на невниматель­ность со стороны обслуживающего персонала. Разумеет­ся, и обратно никогда не было ни малейшего недоволь­ства Вернадскими. Ни разу за две недели Владимир Ива­нович не закапризничал за столом, сказав, что этого он не любит, а то невкусно приготовлено... Тон его обраще­ния, с кем бы он ни разговаривал, неизменно был ров­ным, спокойным, доброжелательным. Все это бросалось в глаза тем резче, что далеко не все из академиков, жив­ших тогда в «Узком», вели себя, подобно Владимиру Ивановичу».
В «Узком» быть соседом по столу Вернадского мало кто не счел бы для себя наслаж­дением и честью, но да­валось это не каждому. Разговор не лился сам собой, как за другими столами. Темы для беседы с Вернадским приходилось выбирать, чуть ли не готовиться к ним. Разница эрудиции, опыта и возраста делала для собеседника недоступным многое из того, чем свободно владел Влади­мир Иванович.
Петрушевского Владимир Иванович спросил, над чем он работает здесь, в «Узком». Молодой ученый ответил, что он «здесь только отдыхает», и почувствовал себя провинив­шимся, хотя Владимир Иванович только умолк после такого ответа.
В трудное положение ставила собеседника и постоян­ная, необыкновенная сосредото­ченность Вернадского, Он всегда о чем-то думал, мысли поглощали его цели­ком — они всецело захватывали его ум. Он сидел рядом здесь же, немного опустив голову и глядя на стол или в сторону, а каждый понимал, что его нет, что он сам с собой и своей наукой. Прерывать, нарушать эту сосредо­точенность не всякий решался, да и не умел.
Петрушевский однажды был свидетелем, как сосредо­точенность Вернадского поставила его в забавное и вме­сте с тем трогательное положение. Как-то в гостиной, через которую проходили в столовую, устраивали перед ужином репетицию очередной шарады, разыгрываемой в лицах. Собралось много народу, и все шумели, смеялись. Двери в столовую открылись, давая знать время ужина, но в гостиной продолжались репетиция и смех.
Вскоре появились Вернадские. Они шли, как все­гда, — впереди Наталья Егоровна, а на два шага сза­ди — Владимир Иванович, с наклоненной головой, не за­мечающий ничего вокруг. Наталья Егоровна заинтересо­валась происходившим в гостиной и села на ближайший стул у стены. Владимир Иванович молча прошел в сто­ловую, но через минуту вышел оттуда с растерянным и удивленным лицом: он потерял Наталью Егоровну! За­нятый своими мыслями, он не заметил, как Наталья Его­ровна осталась в гостиной, и, лишь увидев себя за столом в одиночестве, понял, что произошло что-то непонятное.
Всем, заметившим это маленькое происшествие, стало смешно и нежно. Они окружили удивительных стариков, ласково и почтительно подшучивая над Владимиром Ива­новичем, а он улыбался рассеянно и говорил:
— Да вот, знаете, не заметил!
И вот этому сосредоточенному, голубоглазому стари­ку, полному мыслей и внутренней духовной красоты, суждено было пережить вскоре простое человеческое го­ре. В начале июля Наталья Егоровна зацепилась в кори­доре за ковер, упала и сломала ногу. Владимира Ивановича мучил страх за невозможность полного излечения, и, пока этот страх не прошел, все мысли его сосредото­чились только на Наталье Егоровне.
То было последнее предвоенное лето. Гитлеровские войска оккупировали Францию. Фашистские самолеты беспрерывно бомбардировали Англию, Польша не суще­ствовала. Все это постоянно обсуждалось за столами и в гостиной. Сосед Вернадского решился, наконец, спросить:
— А как вы думаете, Владимир Иванович? Чем кон­чится война?
Владимир Иванович коротко ответил:
— Немцы ее проиграют. Они не могут не проиграть!
Первые сообщения о нападении Германии на Советский Союз поразили Владимира Ивановича, но не вне­запностью и вероломством: он, как историк, хорошо знал цену договорам и соглашениям. Его потрясла бессмыс­ленность страданий, жестокости и горя, обрушенных фа­шизмом на человечество. Немыслимость победы Герма­нии ему представлялась очевидной.
«Немцы пытаются силой создать насильственный по­ворот хода истории, но я считаю их положение безнадеж­ным», — писал он в одном письме и пояснял в другом! «Это не оптимизм, а эмпирический вывод!»
Человек науки, он сохранял свою прекрасную уверен­ность в победе до конца именно потому, что уверенность его являлась эмпирическим выводом, научным фактом.
Не поколебала эту уверенность и начавшаяся уже в июле подготовка к эвакуации Москвы. Старейших акаде­миков решено было направить в Казахстан, в Боровое, где имелись санатории и лечебные учреждения. Вернад­ские решили ехать. Владимир Иванович собирался спо­койно, назначив себе программу работ в эвакуации.
«Я решил ехать и заниматься, — пишет он в днев­нике, — проблемами биогеохимии, и хроникой своей жиз­ни, и историей своих идей и действий — материал для ав­тобиографии, которую, конечно, написать не смогу...»
Накануне отъезда Владимир Иванович выступил на радиомитинге, организованном Всесоюзным обществом культурной связи с заграницей. На станцию Боровов приехали поздно вечером, ночевали в вагоне, всю ночь разговаривая о бомбардировке Москвы. На другой день в сопровождении директора курорта поехали на автомоби­лях в санаторий мучительной дорогой, размытой дождя­ми. Всю дорогу непрерывно кричали измученные толчка­ми дети, и до места добрались только к вечеру.
В этот вечер Вернадских с Прасковьей Кирилловной разместили в одной комнате. Там было очень тесно и неудобно, но никто не жаловался, и все продолжали го­ворить о налетах на Москву.
Затем Вернадским предложили поместиться не в главном корпусе, а в отдельном небольшом домике, так что жизнь вдруг устроилась.
Владимир Иванович был очарован природой Борового в стал дважды в день выходить на прогулки. Северный берег Борового озера, примыкающий к подошве гор Кок­че-Тау, среди которых находился поселок, представляет разрушенные глыбы гранитов. Разумеется, Владимира Ивановича интересовала не только живописность гранит­ных нагромождений, но и их минералогическое содержа­ние. В щелях между обломками скал гнездились березы, Кусты ивы, малины. Возвращаясь с прогулки, Владимир Иванович приносил цветы, которые рассматривал подол­гу как натуралист. Купленных цветов он не любил, счи­тая напрасной и ненужной такую трату денег.
Работал он главным образом над своими воспомина­ниями, которым предпосылал составление хронологии со­бытий. Эту работу он связывал с приближающимся уходом из жизни, о чем ему напоминало ухудшающееся зрение, Возрастающая слабость сердца и необходимость пользо­ваться услугами близких людей.
В декабре 1942 года он писал в своем дневнике:
«Готовлюсь к уходу из жизни. Никакого страха. Рас­падение на атомы и молекулы».
Ощущение единства всего человечества помогало ему спокойно ждать неизбежного личного конца и очевидной для него вечности жизни. Но ушел из жизни первым не он, а Наталья Егоровна. Она заболела неожиданно и страшно — непроходимость кишечника — и через день, 3 февраля 1943 года, умерла, и пока находилась в созна­нии, беспокоилась только о Владимире Ивановиче. Гово­рила она с трудом, почти шепотом, упрашивая Владими­ра Ивано­вича спать в другой комнате. Он послушался, и тогда она шептала Прасковье Кирилловне:
— Накиньте на него пальто, Прасковья Кирилловна, там холодно!
Наталью Егоровну похоронили в Боровом. Окружаю­щим казалось, что Владимир Иванович не справится с горем. Но на следующее утро, как обычно, только немно­го попозже, он позвал Шаховскую и сказал тихо:
— Милая Аня, давайте продолжать работу.
Анна Дмитриевна молча кивнула головою и уселась за машинку.
Пустоту, образовавшуюся со смертью Натальи Его­ровны, заполняли наука и все возраставшая социальная отзывчивость. Владимир Иванович часто говорил, что он счастлив своим положением потому, что может помогать другим. Каждый месяц он составлял списки близких и чужих, кому послать денег. Теперь эти списки увеличи­вались, а Прасковье Кирил­ловне все чаще и чаще при­ходилось на исходе месяца занимать денег на хозяйство.
События войны, жестокость и жертвы, залитый кровью фронт не выходили у него из головы.
Владимир Иванович следит по карте за ходом воен­ных действий. И среди общих бедствий и в личном горе Владимир Иванович находит поддержку в своем научном откровении.
«Благодаря понятию о ноосфере я смотрю в будущее чрезвычайно оптимистично, — повторяет он Флоренско­му. — Немцы предприняли противоестественный ход в своих идейных построениях, а так как человеческая история не есть что-нибудь случайное и теснейшим обра­зом связана с историей биосферы, их будущее неизбежно приведет их к упадку, из которого им нелегко будет вы­карабкаться!»
Совпадение эмпирических обобщений и научных вы­водов Вернадского с основными положениями историче­ского материализма и марксистско-ленинской теории не случайны.
В. И. Ленин гениально предвидел еще на заре Вели­кой Октябрьской социалистической революции, что «...ин­женер придет к признанию коммунизма не так, как пришел подпольщик-пропагандист, литератор, а через данные своей науки, что по-своему придет к признанию коммунизма агроном, по-своему лесовод и т. д.» *.
* Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 32, с. 120—121.

В письме к Карлу Штейнмецу Владимир Ильич писал:
«Во всех странах мира растет — медленнее, чем того следует желать, но неудержимо и неуклонно растет чис­ло представителей науки, техники, искусства, которые убеждаются в необходимости замены капитализма иным общественно-экономическим строем и которых «страш­ные трудности» («terrible difficulties») борьбы Советской России против всего капита­листического мира не отталкивают, не отпугивают, а, напротив, приводят к сознанию неизбеж­ности борьбы и необходимости принять в ней по­сильное участье, помогая новому — осилить старое».
Неизбежность признания коммунизма и марксизма через данные своей науки, «по-своему» прохо­дит красной нитью через всю жизнь Вернадского, как и многих других выдающихся советских ученых его вре­мени.
Предвидение В. И. Ленина о том, что не как-нибудь, а именно через свою профессию, каждый своим путем придут к коммунизму ученые, инженеры, техники, нача­ло оправдываться уже с первых дней Советской власти. Опубликованные в конце жизни Вернадского «Несколько слов о ноосфере» являются данными его науки, и они приводят ученого к твердому убеждению:
— Можно смотреть на наше будущее уверенно. Оно в наших руках. Мы его не выпустим!
В устах Вернадского такие слова звучат грозно и сильно, как набат.

Глава XXXII
УЧЕНИЕ О НООСФЕРЕ
Неуклонно в течение больше ше­стидесяти лет мое научное иска­ние идет в одном и том же на­правлении — в выяснении... геологи­ческого про­цесса изменения жиз­ни на Земле как на планете.
«Мы приближаемся к решающему моменту во второй мировой войне, — пишет Вернадский. — Она возобнови­лась в Европе после 21-годового перерыва — в 1939 году и длится в Западной Европе пять лет, а у нас, в Восточной Европе, три года. На Дальнем Востоке она возобновилась раньше — в 1931 году — и длится уже 13 лет.
В истории человечества и в биосфере вообще война такой мощности, длительности и силы небывалое яв­ление.
К тому же ей предшествовало тесно с ней связанная причинно, но значительно менее мощная первая миро­вая война с 1914 по 1918 год.
В нашей стране эта первая мировая война привела к новой — исторически небывалой — форме государ­ственности не только в области экономической, но и в области национальных стремлений.
С точки зрения натуралиста (а думаю, и историка), можно и должно рассматривать исторические явления такой мощности как единый большой земной геологи­ческий, а не только исторический процесс.
Первая мировая война 1914—1918 годов лично в моей научной работе отразилась самым решающим образом. Она изменила в корне мое геологическое миро­понимание.
В атмосфере этой войны я подошел в геологии к но­вому для меня и для других и тогда забытому пониманию природы — геохимическому и к биогеохимическому, охватывающему и косную и живую природу с одной и той же точки зрения.
Подходя геохимически и биогеохимически к изучению геологических явлений, мы охватываем всю окружающую нас природу в одном и том же атомном аспекте. Это как раз — бессознательно для меня — совпало с тем, что, как оказалось теперь, характеризует науку XX века, от­личает ее от прошлых веков. XX век есть век на­учного атомизма.
Все эти годы, где бы я ни был, я был охвачен мыслью о геохимических и биогеохи­мических проявлениях в окру­жающей меня природе (в биосфере). Наблюдая ее, я в то же время направил интенсивно и систематически в эту сторону и свое чтение и свое размышление.
Получаемые мною результаты я излагал постепенно, как они складывались, в виде лекций и докладов, в тех городах, где мне пришлось в то время жить: в Ялте, в Полтаве, в Киеве, в Симферополе, в Новороссийске, в Ростове и других.
Кроме того, всюду почти — во всех городах, где мне пришлось жить, — я читал все, что можно было в этом аспекте, в широком его понимании, достать.
Стоя на эмпирической почве, я оставил в стороне, сколько был в состоянии, всякие философские искания и старался опираться только на точно установленные на­учные и эмпирические факты и обобщения, изредка до­пуская рабочие научные гипотезы.
В связи со всем этим в явления жизни я ввел вместо понятия «жизнь» понятие «живого вещества», сейчас, мне кажется, прочно утвердившееся в науке. Живое ве­щество есть совокупность живых организмов. Это не что иное, как научное, эмпирическое обобщение всем известных и легко и точно наблюдаемых бесчислен­ных, эмпирических бесспорных фактов,
Понятие «жизнь» всегда выходит за пределы понятия «живое вещество» в области философии, фольклора, ре­лигии, художественного творчества. Это все отпало в «жи­вом веществе».
В гуще, в интенсивности и в сложности современной жизни человек практически забывает, что он сам и все человечество, от которого он не может быть отделен, не­разрывно связаны с биосферой — с определенной частью планеты, на которой они живут. Они геологи­чески зако­номерно связаны с ее материально-энергетической струк­турой.
В общежитии обычно говорят о человеке как о сво­бодно живущем и передвигающемся на нашей планете индивидууме, который свободно строит свою историю. До сих пор историки, вообще ученые гуманитарных наук, а в известной мере и биологии, сознательно не считают­ся с законами природы биосферы — той земной оболоч­ки, где может только существовать жизнь. Стихийно че­ловек от нее неотделим. И эта неразрывность только те­перь начинает перед нами точно выясняться.
В действительности ни один живой организм в сво­бодном состоянии на Земле не находится. Все эти орга­низмы неразрывно и непрерывно связаны — прежде все­го питанием и дыханием — с окружающей их материально-энергетической средой. Вне ее в природных усло­виях они существовать не могут.
Человечество, как живое вещество, неразрывно связано с материально-энергетическими процессами оп­ределенной геологической оболочки Земли — с ее био­сферой. Оно не может физически быть от нее незави­симым ни на одну минуту.
Понятие «биосферы», то есть «области жизни», вве­дено было в биологию Ламарком в Париже в начале XIX века, а в геологию — Э. Зюссом в Вене в конце того же века.
В нашем столетии биосфера получает совершенно но­вое понимание. Она выявляется как планетное явле­ние космического характера.
В биогеохимии нам приходится считаться с тем, что жизнь (живые организмы) реально существует не толь­ко на одной нашей планете, не только в земной биосфе­ре. Это установлено сейчас, мне кажется, без сомнений пока для всех так называемых «земных планет», то есть для Венеры, Земли и Марса.
В архивах науки, в том числе и нашей, мысль о жизни как о космическом явлении существовала уже давно. Столетия назад, в конце XVII века, голландский ученый Христиан Гюйгенс в своей предсмертной работе, в книге «Космотеорос», вышедшей в свет уже после его смерти, научно выдвинул эту проблему.
Книга эта была дважды, по инициативе Петра I, из­дана на русском языке под заглавием «Книга мирозре­ния», в первой четверти XVIII века.
Гюйгенс в ней установил научное обобщение, что «жизнь есть космическое явление, в чем-то резко отличное от косной материи». Это обобщение я назвал недавно «принципом Гюйгенса».
Живое вещество по весу составляет ничтожную часть планеты. По-видимому, это наблюдается в течение всего геологического времени, то есть геологически вечно.
Оно сосредоточено в тонкой, более или менее сплош­ной, пленке на поверхности суши, в тропосфере — в ле­сах и в полях, и проникает весь океан. Количество его исчисляется долями, не превышающими десятых до­лей процента биосферы по весу, порядка, близкого к 0,25 процента. На суше оно идет не в сплошных скопле­ниях на глубину в среднем, вероятно, меньше 3 кило­метров.
Вне биосферы его нет.
В ходе геологического времени оно закономерно изме­няется морфологически. История живого вещества в ходе времени выражается в медленном изменении форм жиз­ни, форм живых организмов, генетически между собой непрерывно связанных, от одного поколения к другому, без перерыва.
Веками эта мысль поднималась в научных исканиях; в 1859 году она, наконец, получила прочное обоснование в великих достижениях Ч. Дарвина и А. Уоллеса. Она вылилась в учение об эволюции видов — расте­ний и животных, в том числе и человека.
Эволюционный процесс присущ только живому веществу. В косном веществе на­шей планеты нет его проявлений. Те же са­мые минералы и горные породы образовывались в крип­тозойской эре, какие образуются и теперь. Исключением являются биокосные природные тела, всегда связанные так или иначе с живым веществом.
Изменение морфологического строения живого веще­ства, наблюдаемое в процессе эволюции, в ходе геологического времени, неизбежно приводит к изменению его химического состава.
Если количество живого вещества теряется перед кос­ной и биокосной массами биосферы, то биогенные породы (то есть созданные живым веществом) состав­ляют огромную часть ее массы, идут далеко за пределы биосферы.
Учитывая явления метаморфизма, они превращаются, теряя всякие следы жизни, в гранитную оболочку, вы­ходят из биосферы. Гранитная оболочка Земли есть область былых биосфер.
Младшие современники Ч. Дарвина — Д. Д. Дана и Д. Ле Конт, два крупнейших североамериканских геоло­га, вывели еще до 1859 года эмпирическое обобщение, ко­торое показывает, что эволюция живого веще­ства идет в определенном направлении.
Это явление было названо Дана «цефализацией», а Ле Контом «психозойской эрой».
К сожалению, в нашей стране особенно, это крупное эмпирическое обобщение до сих пор остается вне круго­зора биологов.
Правильность принципа Дана (психозойская эра Ле Конта), который оказался вне кругозора наших палеон­тологов, может быть легко проверена теми, кто захочет это сделать, по любому современному курсу палеонтологии. Он охватывает не только все животное царство, но ярко проявляется и в отдельных типах животных.
Дана указал, что в ходе геологического времени, гово­ря современным языком, то есть на протяжении двух миллиардов лет по крайней мере, а наверное, много боль­ше, наблюдается (скачками) усовершенствование — рост — центральной нервной системы (мозга), начиная от ракообразных, на которых эмпирически и установил свой принцип Дана, и от моллюсков (головоногих) и кон­чая человеком. Это явление и названо им цефализацией. Раз достигнутый уровень мозга (центральной нервной системы) в достигнутой эволюции не идет уже вспять, только вперед.
Исходя из геологической роли человека, И. П. Павлов в последние годы своей жизни говорил об антропо­генной эре, нами теперь переживаемой. Он не учиты­вал возможности тех разрушений духовных и материаль­ных ценностей, которые мы сейчас переживаем вслед­ствие варварского нашествия немцев и их союзников, че­рез десять с небольшим лет после его смерти, но он правильно подчеркнул, что человек на наших глазах ста­новится могучей геологической силой, все растущей.
Эта геологическая сила сложилась геологически дли­тельно, для человека совершенно незаметно. С этим сов­пало изменение (материальное прежде всего) положения человека на нашей планете.
В XX веке, впервые в истории Земли, человек узнал и охватил всю биосферу, закончил географическую карту планеты Земли, расселился по всей ее поверхности. Че­ловечество своей жизнью стало единым целым. Нет ни одного клочка Земли, где бы человек не мог прожить, если бы это было ему нужно. Наше пре­бывание в 1937—1938 годах на плавучих льдах Северного полюса это ярко доказало. И одновременно с этим бла­годаря мощной технике и успехам научного мышления, благодаря радио и телевидению человек может мгновен­но говорить в любой точке нашей планеты с кем угодно. Перелеты и перевозки достигли скорости нескольких сот километров в час, и на этом они еще не остановились.
Все это результат цефализации Дана, роста человече­ского мозга и направляемого им его труда.
В ярком образе экономист Л. Брентано иллюстриро­вал планетную значимость этого явления. Он подсчитал, что, если бы каждому человеку дать один квадратный метр и поставить всех людей рядом, они не заняли бы даже всей площади маленького Боденского озера на гра­нице Баварии и Швейцарии. Остальная поверхность Зем­ли осталась бы пустой от человека. Таким образом, все человечество, вместе взятое, представляет ничтожную массу вещества планеты. Мощь его связана не с его ма­терией, но с его мозгом, с его разумом и направленным этим разумом его трудом.
В геологической истории биосферы перед человеком открывается огромное будущее, если он поймет это и не будет употреблять свой разум и свой труд на самоистреб­ление.
Геологический эволюционный процесс отвечает био­логическому единству и равенству всех людей, потомство которых для белых, красных, желтых и черных рас — любым образом среди них всех — раз­вивается безостановочно в бесчисленных поколениях. Это закон природы. Все расы между собой скрещивают­ся и дают плодовитое потомство.
В историческом состязании, например в войне такого масштаба, как нынешняя, в конце концов, побеждает тот, кто этому закону следует. Нельзя безнаказанно идти про­тив принципа единства всех людей как закона природы.
Я употребляю здесь понятие «закон природы», как это теперь все больше входит в жизнь в области физико-химических наук, как точно установленное эмпирическое обобщение.
Исторический процесс на наших глазах коренным об­разом меняется. Впервые в исто­рии человечества интере­сы народных масс — всех и каждого — в свобод­ной мысли личности определяют жизнь человече­ства, являются мерилом его представлений о справедли­вости. Человечество, взятое в целом, становится мощной геологической силой. И перед ним, перед его мыслью и трудом, становится вопрос о перестройке биосфе­ры в интересах свободно мысля­щего че­ловечества как единого целого.
Это новое состояние биосферы, к которому мы, не за­мечая этого, приближаемся, и есть «ноосфера».
В 1922/23 году на лекциях в Сорбонне в Париже я принял как основу биосферы биогеохимические явления. Часть этих лекций была напечатана в моей книге «Очерки геохимии».
Приняв установленную мною биогеохимическую осно­ву биосферы за исходное, французский математик и фи­лософ-бергсонианец Е. Ле Руа в своих лекциях в Коллеж де Франс в Париже ввел в 1927 году понятие «ноосфе­ры» как современной стадии, геологически переживаемой биосферой. Он подчеркивал при этом, что он пришел к такому представлению вместе со своим другом, крупней­шим геологом и палеонтологом Тейяром де Шарденом, ра­ботающим теперь в Китае.
Ноосфера есть новое геологическое явление на нашей планете. В ней впервые человек становится крупней­шей геологической силой. Он может и должен перестраивать своим трудом и мыслью область своей жизни, перестраивать коренным образом по сравнению с тем, что было раньше.
Минералогическая редкость — самородное же­лезо — вырабатывается теперь в миллиардах тонн. Ни­когда не существовавший на нашей планете самородный алюминий производится теперь в любых количествах. То же самое имеет место по отношению к почти бес­численному множеству вновь создаваемых на на­шей планете искусственных химических соединений (биогенных культурных минералов). Масса таких искусственных минералов непрерывно возрастает. Все стра­тегическое сырье относится сюда.
Лик планеты — биосфера — химически резко меняет­ся человеком сознательно и главным образом бессозна­тельно. Меняется человеком физически и химически воз­душная оболочка суши, все ее природные воды.
В результате роста человеческой культуры в XX веке более резко стали меняться (химически и биологически) прибрежные моря и части океана.
Человек должен теперь принимать все большие и большие меры к тому, чтобы сохранить для будущих по­колений никому не принадлежащие морские богатства.
Сверх того человеком создаются новые виды и расы животных и растений.
В будущем нам рисуются как возможные сказочные мечтания: человек стремится выйти за пределы своей планеты в космическое пространство. И, вероятно, выйдет.
В настоящее время мы не можем не считаться с тем, что в переживаемой нами великой исторической трагедии мы пошли по правильному пути, который отвечает ноо­сфере.
Историк и государственный деятель только подходят к охвату явлений природы с этой точки зрения.
Ноосфера — последнее из многих состояний эво­люции биосферы в геологической истории — со­стояние наших дней. Ход этого процесса только начинает нам выясняться из изучения ее геологического прошлого в некоторых своих аспектах.
Приведу несколько примеров. Пятьсот миллионов лет тому назад, в кембрийской геологической эре, впервые в биосфере появились богатые кальцием скелетные обра­зования животных, а растений больше двух миллиардов лет тому назад. Эта кальциевая функция живого вещества, ныне мощно развитая, была одной из важней­ших эволюционных стадий геологического изменения био­сферы.
Не менее важное изменение биосферы произошло 70—110 миллионов лет тому назад, во время меловой си­стемы и, особенно, третичной. В эту эпоху впервые созда­лись в биосфере наши зеленые леса, всем нам родные и близкие. Это другая большая эволюционная стадия, ана­логичная ноосфере. Вероятно, в этих лесах эволюционным путем появился человек около 15—20 миллионов лет то­му назад.
Сейчас мы переживаем новое геологическое эволю­ционное изменение биосферы. Мы входили в ноосферу.
Мы вступаем в нее — в новый стихийный геологи­ческий процесс — в грозное время, в эпоху разрушитель­ной мировой войны.
Но важен для нас факт, что идеалы нашей демокра­тии идут в унисон со стихийным геологическим процес­сом, с законами природы, отвечают ноосфере.
Можно смотреть поэтому на наше будущее уверенно. Оно в наших руках. Мы его не выпустим».

Глава XXXIII
ПОСЛЕДНИЙ ИЗ БРАТСТВА
Нет ничего более ценного в мире и ничего, требующего большего бе­режения и уваже­ния, как свобод­ная человеческая личность.
Вернадский покинул Боровое вместе с другими акаде­миками в конце августа 1943 года. Войдя в вагон, он устроился у окна и только на ночь поневоле отходил от него. Кинемато­графическая смена пейзажей, станций, селений и людей помогла смирить нетерпение, с которым все ждали Москву.
На шестой день Вернадский был дома. Он не нашел перемен в своем кабинете, не увидел следов бомбардиро­вок на улицах, но шофер свозил Владимира Ивановича в район вокзалов и показал четырехэтажную коробку разбитого бомбой жилого дома. Не было ни окон, ни пе­рекрытий, но в одном углу, образуемом двумя целыми стенами, остался кусок пола, на котором удержалась кровать с подушками и кружевными накидками.
В машине Владимир Иванович уже спрашивал у заме­стителя, можно ли вести экспериментальную работу, вы­ходят ли журналы, где можно напечатать «Ноосферу».
— Быть может, и даже наверное, последний мой ме­муар, — прибавил он спокойно.
Свежесть мысли, с которой Владимир Иванович вновь обратился к занятиям, не обманывала его. Она свидетель­ствовала о цефализации, о психозойской эре человече­ства, а вовсе не о здоровье. С каждым днем уменьша­лись силы, слабело зрение. Владимир Иванович еще со­вершал свои утренние прогулки, но уже сопровождаемый кем-нибудь из близких людей.
Летом 1944 года он прожил несколько недель в «Уз­ком», работая над книгой, которую называл «главной своей книгой», «делом всей жизни» *. Но книга, по при­знанию Владимира Ивановича, «мало подвигалась впе­ред». В «Узком» без Натальи Егоровны работа не шла, мысли возвращались к последним дням общей жизни и к собственной судьбе.
* «Химическое строение биосферы и ее окружение». Целиком книгу В. И. Вернадский закончить не успел. Подготовленные к печати части книги издательство «Наука» выпустило в 1965 году.

Перед эвакуацией, в том же «Узком», Владимир Ива­нович получил известие о смерти Гревса, старейшего по братству друга. Он жил в Москве и хотел непременно приехать, чтобы повидаться, но встреча не состоялась.
Владимир Иванович остро перенес тогда эту смерть.
«Мысль об Иване все время, — писал он в дневни­ке, — последний и самый старый по возрасту из нашего братства ушел, полный сил умственных».
Возвратившись из «Узкого», Владимир Иванович все еще соблюдал свой порядок жизни, но в начале декабря случилось воспаление легких. Входивший тогда в упо­требление сульфидин спас ему жизнь, но силы возвра­щались медленно. Ему было запрещено выходить дальше спальной комнаты, служившей теперь и кабинетом. По­сетители к нему почти не допускались.
С первых дней возвращения из Борового установился обычай обязательно встречаться с Александром Павлови­чем Виноградовым по субботам или воскресеньям. В во­скресенье, 24 декабря, Александр Павлович, как обычно, зашел днем. Владимир Иванович в халате сидел за сто­лом и читал газету. На первый вопрос гостя о самочув­ствии он отвечал:
— Чувствую себя хорошо... — Но тут же добавил: — По-стариковски хорошо
В тот день появились сообщения о зверствах фашист­ских войск во Львове. Владимир Иванович, прерывая разговор о своем здоровье, еще не усевшись на место, заговорил взволнованно и гневно:
— Во что обратилась Германия! Какой ужас и по­зор! Вы читали все это?
Александр Павлович кивнул головою, и Владимир Иванович, отталкивая от себя газету, продолжал:
— Я думал, как бы я смог после всего этого с ними встретиться? Ведь я знаю их ученых, с некоторыми у меня велась дружба не менее полувека! Вы помните, я рассказывал вам о некоторых? Вот Браун из Веймара... Что они скажут? Нет, фашисты будут наказаны, просто как преступники будут наказаны!
И, поясняя свою мысль, Владимир Иванович стал вспоминать свое выступление в Государственном совете по вопросу об отмене смертной казни:
— Я доказывал, что нет смысла в казнях, что нельзя же всех повесить, всех расстрелять! А господа члены совета смеялись и кричали: «Не запугаете!» Было и не­приятно и даже страшно... И вот теперь, Александр Пав­лович, подумайте только, на старости лет я должен из­менить свое отношение... не могу не изменить отношение к этому вопросу!
Александр Павлович попытался переменить разговор, волновавший больного, но через несколько минут Влади­мир Иванович опять возвратился к мучительной теме.
— Они должны, должны вернуть нам все, что разру­шено... — говорил он. — И все, что было раньше забрано у нас благодаря нашей мягкости, нашему германофиль­ству... Вы помните, я рассказывал вам о коллекции Грота? У него оказались лучшие образцы русских минера­лов! Царский родственник герцог Лейхтенбергский увез в свой замок в Германию коллекцию минералов из лучших экземпляров, скупленных на Урале, подаренных ему Кокшаровым... Кокшаров выбирал лучшие из лучших, из них отбирал лучшие Лейхтенбергский, а Грот все это купил за гроши у наследников Лейхтенбергского...
И в этом направлении разговор не мог не волновать старого русского ученого. Гость напомнил о приближении наших войск к Будапешту, где Вернадский бывал и так­же имел ученых друзей.
— Да, я хорошо знал там профессора Кардоша, Са­децкого-Кардоша, — светлея лицом, отозвался Владимир Иванович. — Вот кстати, Александр Павлович, прочтите, пожалуйста, из Поггендорфа, что о нем там сказано...
Словарем Поггендорфа Владимир Иванович пользо­вался постоянно для справок и держал его под рукой. Александр Павлович нашел заметку о Кардоше и прочел вслух.
— Да, он был очень светским, но очень любезным человеком, — обращаясь к воспоминаниям, заговорил Владимир Иванович. — Я встретился с ним в Париже. Он работал там, как и я, в лабораториях. Он был инте­ресный собеседник. Наталья Егоровна и я любили с ним беседовать, засиживаясь на парижских бульварах... Вы знаете, он познакомил меня однажды тут же на бульваре с молодой Виардо. Она представилась мне, помню, как дочь Тургенева...
На мгновение Владимир Иванович, задумавшись, умолк, потом со вздохом сказал:
— Бедный Гревс... написал целую книгу, доказывая, что эта Виардо не была и не могла быть дочерью Тургенева!
— А самоё Виардо вы не видели никогда? — спросил Александр Павлович...
— Только раз на сцене... С Тургеневым я встречал­ ся, даже был с ним знаком... Я люблю его и перечитываю, хотя это, конечно, не Толстой, не «Война и мир», да он, впрочем, и сам это понимал!
Будущее народов, будущее России, будущее совет­ской науки постоянно владело мыслями Вернадского. Он часто говорил о том что по окончании войны мораль­ное значение в мировой среде русских ученых должно сильно подняться и надо считаться с огромным ростом русской науки в ближайшем будущем. «Мировое значе­ние русской науки, русского языка в мировой науке бу­дет очень велико, ранее небывалое», — писал он в днев­нике месяц назад. А до того он подал записку в прези­диум Академии наук о работе «Международной книги», в которой писал:
«После заключения мира мы должны знать обо всем, что совершается в научной области, так же быстро, как это делается в других государствах. Нельзя узнавать о ходе мирового научного движения через несколько лет. Мы должны знать его через несколько дней!»
Это было последнее организационное мероприятие старого ученого. Оно привело к учреждению Института информации Академии наук СССР, получившего ныне огромное значение. Разговор перешел на прошлую встре­чу. Неделю назад шла речь о возможном превращении од­ного из изотопов калия в изотоп аргона. Владимир Ивано­вич предполагал, что такой процесс мог происходить в при­родных условиях, и обещал найти номер все того же анг­лийского журнала «Природа» для какой-то ссылки.
— Нужно обязательно спектрографическим путем из­учить изотопный состав аргона из газов калийных месторождений, — наказывал Владимир Иванович. — Вообще, как мы уже с вами намечали, надо изучить глубже газы калийных месторождений...
Началось обсуждение возможности поставить такого рода опыты в ближайшее время. Незаметно разговор стал перебрасываться с одной проблемы на другую из тех, что составляли и смысл и неразрешимую трагедию сознатель­ной жизни ученого, — о геологическом времени, об уст­ройстве космоса, об открывшейся разнице в возрасте Зем­ли и метеоритов, о вечности жизни, о диссимметрии и, наконец, о самом главном.
— Геологическая история Земли не имеет ни начала, ни конца, — дважды процитировал Владимир Иванович положение, названное им принципом Геттона.
Александру Павловичу был не ясен глубокий смысл, который Вернадский вкладывал в этот принцип, и он возразил:
— Сколько я мог убедиться, читая Геттона, он гово­рил, что не видит в истории Земли ни начала, ни конца, а не то что их нет... Я этот принцип могу принять толь­ко на веру: в нем больше какого-то религиозного смысла, чем научных фактов!
— Вот именно, — обрадованно воскликнул Вернад­ский, — вот именно! В религии действительно есть начало и конец. Вот эти-то религиозные представления люди и перенесли в научные понятия! А в пределах геологи­ческого времени конца и начала нет!
Прасковья Кирилловна давно уже зажгла свет. Не­тронутые стаканы чая, остывая, подернулись коричневой пленкой. Александр Павлович стал прощаться, чтобы дать покой больному.
— Вы не беспокойтесь обо мне, вы скажите, как ваше здоровье, дорогой Александр Павлович, — говорил Владимир Иванович и, когда тот ответил, что все хорошо, протянул руку: — Ну, до свиданья!
По долгой привычке хозяин направился было к двери проводить гостя, но тот решительно запротестовал. Вла­димир Иванович покорился, но остался на ногах. В две­рях Александр Павлович еще раз оглянулся на учителя. Провожая взглядом ученика и друга, он стоял в своей маленькой комнате, среди книг и рукописей, освещенный ярким верхним светом, и было ясно, что старый гениаль­ный ученый, всю жизнь окруженный товарищами, друзь­ями и учениками, всегда и везде был наедине с самим собой.
Утром Владимир Иванович позвал Прасковью Кирил­ловну и спросил, готов ли у нее кофе. Когда она верну­лась с салфеткой, чтобы застелить для завтрака край стола, Владимир Иванович быстро встал, давая ей место, и в тот же миг пошатнулся и упал. В открытых глазах его изобразился ужас: он не мог говорить, язык не дей­ствовал.
Всю жизнь Владимир Иванович боялся именно потери речи при кровоизлиянии в мозг, как было у отца. Он бы­стро потерял остатки сознания и умер, не приходя в себя, через тридцать дней, 6 января 1945 года.

Глава XXXIV
РУССКИЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ ГЕНИЙ
Жизненность и важность идей познается только долгим опытом. Значение творчес­кой работы учено­го определяется временем.
Вернадский принадлежит к тем классическим ученым, в руках которых становится наукой все, чего касается их мысль.
Достаточно обладать талантом крупного ученого, что­бы, будучи минералогом, перейти от описания и измере­ния минералов к изучению их генезиса или перейти к истории химических элементов от истории их соединений и положить основы геохимии.
Но надобно обладать гениальным умом для того, что­бы путем каких-то взрывов научного творчества засыпать установленную веками непроходимую пропасть между живой и мертвой природой и создать биогеохимию, най­ти земной путь в космос, увидеть Дыхание Земли, оце­нить геологическую деятельность человека, предвидеть переход биосферы в ноо­сфе­ру, показать планетное значе­ние жизни, проникнуть в химию живого вещества, на­звать науку природным явлением, заговорить об энерге­тике, поддерживающей и направляющей механизм пла­неты.
В лице Вернадского мировая наука не в первый раз встречается с классическим ученым, представляющим русский национальный творческий гений. В его научных произведениях, в его мышлении ясно видны все осо­бенности русской научной мысли.
Национальный характер не представляет чего-то раз навсегда данного. Он изменяется вместе с условиями жизни, но в каждый данный момент накладывает на фи­зиономию нации свою печать.
Еще на заре научной деятельности Вернадского, в январе 1894 года, в речи, посвященной празднику рус­ской науки — открытию IX съезда русских естествоис­пытателей, — один из мировых представителей русской науки, Климент Аркадьевич Тимирязев, так охарактери­зовал особенности русской науки:
«Едва ли можно сомневаться в том, что русская на­учная мысль движется наиболее успешно и естественно не в направлении метафизического умозрения, а в на­правлении, указанном Ньютоном, в направлении точного знания и его приложения к жизни. Лобачевские, Зинины, Ценковские, Бутлеровы, Пироговы, Боткины, Менделее­вы, Сеченовы, Столетовы, Ковалевские, Мечниковы — вот те русские люди, — повторяю, после художников сло­ва, — которые в области мысля стяжали русскому име­ни прочную славу и за пределами отечества...
Не в накоплении бесчисленных цифр метеорологиче­ских дневников, — говорил он далее, — а в раскрытии основных законов математического мышления, не в из­учении местных фаун и флор, а в раскрытии основных законов истории развития организмов, не в описании ископаемых богатств своей страны, а в раскрытии основ­ных законов химических явлений — вот в чем главным образом русская наука заявила свою равноправность, а порою и превосходство!»
Если к именам, перечисленным Тимирязевым, приба­вить имя самого Тимирязева, имена Остроградского, Ля­пунова, Чебышева, Петрова, Лебедева, Жуковского, Чап­лыгина, Циолковского, Попова, Чернова, наконец Павло­ва, Вернадского и многих других последующих деятелей русской науки и техники, если напомнить о Ломоносове, личность которого Тимирязев и сам называет «как бы пророческой», то станет еще очевиднее, насколько точ­ной и правильной является характеристика русской на­уки, данная Тимирязевым.
Подобно Ломоносову, Менделееву, Бутлерову, если го­ворить только о химиках, Вернадский не останавливается на частностях, но ищет широких научных горизонтов. Спокойная, длительная экспериментальная работа не со­ответствовала складу его ума. Но зато он, как мы видели, мастер обобщений и систематизации, умеющий вносить согласованность и закономерность в хаотическое множе­ство отдельных фактов и наблюдений.
Владимир Леонтьевич Комаров, президент Академии наук и большой русский ученый, говорил о Вернад­ском так:
«Каждое крупное открытие В. И. Вернадского было бы достаточно, чтобы сделать имя ученого мировым име­нем, а у него так много подобных открытий. Генезис си­ликатов, роль радия в истории земной коры, возраст Зем­ли, влияние живых организмов на образование геологи­ческих отложений — какие разнообразные, коренные проблемы были поставлены и решены этим универсаль­ным естествоиспытателем... Он пишет о современной тео­рии атомного ядра, о распространении радия, о меловых отложениях, о результатах жизнедеятельности организ­мов и химическом составе живого вещества и везде дает оригинальные решения, и везде его мысли — плодотвор­ный источник новых поступательных шагов науки!»
И тем не менее известность имени основателя круп­нейших научных центров, научных школ и направлений никак не соответствовала и не соответствует его научным заслугам ни в свое время, ни теперь. Но когда однажды сам Вернадский с грустной усмешкой заметил в разгово­ре с академиком Л. С. Бергом, что его «Биосфера» забы­та, Берг коротко и точно ответил:
— Напрасно вы так думаете! Она стала классиче­ской. Ряд ее идей глубоко вошел в жизнь как определен­ное миропредставление — обезличился!
Вернадский сам немало способствовал обезличиванию высказываемых им идей, развиваемых им учений. Пол­ный хозяин в истории науки, он неутомимо повсюду вы­искивал себе предшественников, даже и в тех областях знания, которых сам был единственным зачинателем.
Когда-то без всякой необходимости он зачислил осно­воположником геохимии американского ученого Кларка. Позднее Вернадский заявил, что за 70 лет до Кларка швейцарский химик и мыслитель Шёнбейн определил геохимию как отдельную область науки.
Владимир Иванович так объяснял значение швейцар­ского химика в истории геохимии:
«Геохимическое содержание творческой работы X. Шёнбейна осталось незамеченным его биографами, но оно оказывало влияние в его время и имеет влияние до сих пор, бессознательное для нас».
Таким же образом находил своих предшественников русский ученый и в биогеохимии, в радиогеологии. До конца жизни, например, он приписывал создание сло­ва «биогеохимия» Виноградову, хотя каждый раз сму­щенный ученик указывал учителю, что много раньше Владимир Иванович сам употреблял это слово в одном из своих докладов. Там, где при всем желании и усилиях Владимир Иванович не мог разыскать предшественников, он излагал свои идеи так безлично, что слушатели часто воспринимали его идеи как аксиомы, случайно оставшие­ся им неизвестными.
Такими обезличенными аксиомами стали идеи Вер­надского о биогенном происхождении атмосферы, о рас­сеянии элементов, о диссимметрии жизни, о коренном материально-энергетическом отличии живых и косных естественных тел биосферы, об избирательной способно­сти живых организмов к изотопам, о материальном об­мене Земли с космосом, о длительности геологического времени...
Обезличиванию биогеохимических идей Вернадского способствовала их жизненная и практическая значи­мость. Сейчас весь мир занят вопросами микроэлемен­тов — ничтожнейшими количествами химических эле­ментов, находящихся в живых организмах, в почвах, в природных водах, в воздухе — повсюду. Даже там, где они составляют какую-нибудь десятимиллионную долю процента, микроэлементы оказывают огромное влияние, откуда и идет их практическое значение.
Вернадский не любил слова «микроэлементы» за его неточность и никогда не употреблял его, но именно он положил начало изучению химического состава организ­мов и показал присутствие и значение следов элементов в организмах.
Многие из гениальных идей Вернадского уже вошли в плоть и кровь современной науки. Но целый ряд идей, высказанных им, быть может самых удивительных, са­мых потрясающих, еще ждет своих деятелей.
В те годы, когда впервые были высказаны идеи Вер­надского, много в них было труднопонимаемо из-за новиз­ны самих идей и неподготовленности к их восприятию.
Но с тех пор прошло несколько десятилетий, и каких десятилетий! Марксистский философский материализм стал ведущим мировоззрением, бурное развитие советской науки обеспечило нам власть над атомной энергией и уже вывело человека за пределы нашей планеты. Ска­зочные обобщения и предвидения Вернадского становят­ся повседневной реальностью, а об устройстве атома, о радиоактивности химических элементов знает каждый школьник.
Имени национального русского гения должна быть воздана заслуженная честь и слава.

ОСНОВНЫЕ ДАТЫ ЖИЗНИ И ДЕЯТЕЛЬНОСТИ В. И. ВЕРНАДСКОГО
1863, 12 марта — В Петербурге родился Владимир Иванович Вер­надский.
1881 — Окончание курса гимназии и поступление на физико-ма­тематический факультет Петербургского университета.
1884 — Участие в экспедиции профессора Докучаева по обследо­ванию земель Нижегородской губернии. — Смерть отца.
1885 — Окончание курса университета с оставлением при уни­верситете для подготовки к профессорскому званию.
— Женитьба на Наталье Егоровне Старицкой.
— Родился сын Георгий.
1890 — Назначение профессором минералогии и кристаллографии Московского университета.
— Защита магистерской диссертации при Петербургском университете.
1892 — Назначен заведующим минералогическим кабинетом Мос­ковского университета.
— Рождение дочери Нины.
— Создание «Теории строения силикатов» и публикация «Курса минералогии».
1902 — Вступительная лекция «О научном мировоззрении» к кур­су истории естествознания.
— Избран адъюнктом по минералогии в Академию наук.
— Избрание в Государственный совет от Академии наук.
— Избрание экстраординарным академиком.
1911 — Уход из Московского университета в знак протеста против политики правительства и переезд в Петербург.
1912 — Избрание ординарным академиком. Организация минералогической лаборатории.
1915 — Организация Комиссии по изучению естественных произ­водительных сил России.
1918 — Организация Украинской Академии наук, первым прези­дентом которой избирается В. И. Вернадский. Чтение курса «Геохимии» в Киевском университете и первые экспериментальные работы по исследованию живого ве­щества.
— Избрание ректором Таврического университета.
— Возвращение в Петроград.
— Командировка во Францию по приглашению Сорбонны для чтения курса лекций по геохимии.
1926 — Возвращение в Ленинград, издание «Биосферы», возобно­вление работы в отделе живого вещества.
1935 — Переезд в Москву.
1941 — Эвакуация в Боровое.
1943 — Смерть жены. Возвращение из эвакуации в Москву.
1944 — Публикация последней работы — «Несколько слов о ноо­сфере».
1945 — 6 января в 5 часов дня на 82-м году жизни умер от кро­воизлияния в мозг.

БИБЛИОГРАФИЯ
Вернадский В. И. Избранные сочинения, т. I—VI. Изд-во АН СССР, 1954-1960.
Виноградов А. П. Владимир Иванович Вернадский. Изд-во АН СССР, М., 1947.
Виноградов А. П. Вернадский и геохимия редких эле­ментов. Юбилейный сборник, посвященный 30-летию Октябрь­ской революции. М., Изд-во АН СССР, 1947.
Введение в геогигиену. Посвящается памяти академика В. И. Вернадского. М. — Л., «Наука», 1966.
Воспоминания о В. И. Вернадском. К 100-летию со дня рож­дения. М., Изд-во АН СССР, 1963.
Григорьев Д. П., Шафроновский И. И. Выдающиеся русские минералоги. М., Изд-во АН СССР, 1949.
Зайцева Л. Л. Основные этапы развития учения о радио­активности в дореволюционной России. М., Изд-во АН СССР, Ин­ститут истории естествознания и техники, 1957.
Люди русской науки. М.—Л., Государственное изд-во техни­ко-теоретической литературы, 1948.
Письма В. Г. Хлопина к В. И. Вернадскому (1916—1943). Составили Л. Л. Зайцева и Б. В. Левшин, под редакцией В. И. Ба­ранова и Н. Г. Хлопина. М.—Л., Изд-во АН СССР, 1961.
Поссе В. А. Пережитое и продуманное. Л., 1933, т. 1.
Ученый-мыслитель. 100 лет со дня рождения В. И. Вернадско­го. — «Природа», 1963, № 3.
Ферсман А. Е. Жизненный путь академика В. И. Вернад­ского. Записки Всерос. мин. о-ва, 2-я серия, 1946, № 1.
Холодный Н. Г. Из воспоминаний о В. И. Вернадском. — «Почвоведение», 1945, № 7.
Шафроновский И. И. Работа В. И. Вернадского по кри­сталлографии. — Записки Всерос. мин. о-ва. Ч. LXXV, 1946, № 1.
Шаховская А. Д. Кабинет-музей В. И. Вернадского. М., Изд-во АН СССР, 1959.
Шаховская А. Д. Из переписки В. И. Вернадского. — «Природа», 1948, № 9.
Щербаков Д. И. В. И. Вернадский и радиогеология. — Записки Всерос. мин. о-ва. Ч. LXXV, 1946, № 1.
Щербаков Д. И. Роль В. И. Вернадского в изучении при­родных ресурсов нашей страны. Институт истории естествозна­ния и техники. М., 1957, вып. 5.

От редакции
О КНИГЕ И ЕЕ АВТОРЕ
Вот уже третий раз в лучах факела — эмблемы основанной Максимом Горьким серии книг «Жизнь замечательных людей» — предстает перед читателем имя Владимира Ивановича Вернадско­го, одного из величайших ученых двадцатого века, крупнейшего естествоиспытателя и мыслителя, в творческом наследии которо­го новые поколения открывают все новые и новые грани, которо­го ныне советская, да и вся мировая наука справедливо считает одним из создателей сегодняшней научной картины мира. Острей­шие вопросы, чью значимость человечество по-настоящему глу­боко стало сознавать лишь на исходе нашего столетия: проблемы биосферы и ноосферы, экологии, научной этики, ответственности ученых за возможные последствия своих открытий — все это еще на пороге века нашло отражение в трудах молодого тогда русского профессора. И позже, став одним из признанных светил науки, Вернадский продолжал — буквально до последних дней своей долгой жизни — прокладывать пути, следуя которыми че­ловечество сможет уберечь свою дарованную природой обитель, дивную планету, едва ли не единственную во всем мироздании, где вершина живой жизни — Разум достиг масштабов планетар­ного могущества.
Имя академика Вернадского ныне вышло далеко за пределы научных статей и монографий. Его идеи, его предвидения и пред­остережения звучат в публицистических выступлениях писате­лей и журналистов, общественных и государственных деятелей, озабоченных самым острым из всех насущных вопросов — как уберечь от гибели не только земную цивилизацию, но и самую жизнь на Земле, как миновать ставшую ныне грозной реально­стью опасность ее уничтожения, в пламени ли всеистребляющей ядерной войны или в нерасчетливом разбазаривании огромных, но отнюдь не безграничных ресурсов земного шара, еще недавно казавшегося необозримым, а теперь даже из сравнительно не­дальнего космоса охватываемого единым человеческим взором. И не зря имя Вернадского, его слова об атомной энергии и ее возможной опасности, произнесенные еще в 1922 году, вспомнил, выступая перед участниками международного форума «За безъ­ядерный мир, за выживание человечества», Генеральный секре­тарь ЦК КПСС М. С. Горбачев: один из первых в мире исследо­вателей тогда еще загадочных недр атомного ядра явственно ощущал, в какую бездну бедствий может низринуть мир тая­щаяся в них гигантская сила, став достоянием злой воли или вырвавшись из-под контроля по чьей-то беспечности или не­осторожности. Голос Вернадского — при жизни негромкий, не­много глуховатый и спокойный — сегодня звучит набатной медью в грозный час выбора между разумом и самоубийствен­ным безумием.
К сожалению, живого звучания голоса Вернадского, по всей вероятности, не сохранилось. Да и вряд ли произнес хотя бы единое слово у раструба фонографа или в микрофон какой-либо иной звукозаписывающей аппаратуры ученый, не слишком лю­бивший позировать даже перед фотообъективом.
До удивления мало осталось об академике Вернадском и кинокадров, к тому же лишь случайных. И все же вполне доку­ментальный, движущийся и звучащий портрет Вернадского су­ществует. Он сейчас в руках тех, кто держит эту книгу. Ибо как иначе можно охарактеризовать пока что единственное в на­шей литературе художественное (а документальность, как известно, художественности не помеха) произведение, воссоздаю­щее живой облик человека, который радовался обычным земным радостям и огорчался столь же неотъемлемым бедам повседнев­ного бытия, который имел свои собственные наклонности и при­вычки, свою особенную манеру в общении с людьми, свои при­страстия и вкусы. Причем — следует это подчеркнуть особо — ни одна из живых черточек этого на три сотни с лишним страниц развернутого портрета не выдумана: вымысел органически про­тивопоказан жанру, в котором написана книга (жанру научно-художественной документальной биографии). Его утверждению и становлению в нашей литературе во многом содействовал автор книги, представитель старшего поколения советских писателей Лев Иванович Гумилевский.
В советскую литературу Л. И. Гумилевский пришел уже до­статочно зрелым человеком и вполне сложившимся писателем. Он родился в 1890 году неподалеку от Саратова, изучал фило­логию в Саратовском университете, а печататься начал с 1910 го­да. Сочувственный взгляд на человека труда, осуждение мира наживы и эксплуатации во многом определило успех первых рассказов молодого писателя, изданных еще в предреволюцион­ные годы. Встав после победы Великого Октября безоговорочно на платформу Советской власти, Лев Иванович в дальнейшем многие свои произведения — рассказы, повести я романы — посвятил проблемам становления новой морали. Критика не бы­ла единодушна в их оценке, что, впрочем, представляется вполне понятным, если вспомнить остроту дискуссий того времени. Че­тырехтомное собрание произведений Л. И. Гумилевского, издан­ное в 1925 году, как бы подвело итог этому первому периоду его творчества.
В дальнейшем, чем дальше, тем больше, в поле зрения писа­теля вошли проблемы, связанные с наукой и техникой преиму­щественно в преломлении человеческих судеб их творцов. И ко­гда Максим Горький обратился к советским писателям с призы­вом создать универсальную долговременную библиотеку жизне­описаний выдающихся людей всех времен и народов, существу­ющую и развивающуюся и поныне книжную серию, инициалы ко­торой — ЖЗЛ — стоят на корешке и этой книги, Л. К. Гумилев­ский оказался в числе тех, кто первым откликнулся на горьков­ский призыв. Четвертым по счету выпуском серии оказалась кни­га Л. И. Гумилевского «Рудольф Дизель» — биография немецко­го ученого и инженера, чей вклад в историю техники едва ли нужно объяснять. Два года спустя писатель выпустил жизне­описание Густава де Лаваля — шведского изобретателя, потом­ка эмигрировавших из Франции гугенотов, создавшего первую в мире практически пригодную паровую турбину.
В дальнейшем, оставив на время научно-художественный жанр, Л. И. Гумилевский много времени и сил отдал созданию научно-популярных книг, в основном рассчитанных на более юного, нежели основная аудитория серии ЖЗЛ, читателя. Его книги о паровых турбинах, железных дорогах, путях развития отечественной авиации многократно переиздавались. На них воспитано не одно поколение подростков, иные из которых — теперь уже убеленные сединами почтенные люди — достигли вершин в мире техники. Переступить же ее порог им помогли книги, при­надлежащие перу Льва Ивановича Гумилевского.
В годы Великой Отечественной войны немолодой уже писа­тель многое сделал для утверждения в сердцах советских людей патриотического чувства гордости за свою Родину и ее замеча­тельных сынов. Изданные отдельными книжками очерки об «отце русской авиации» Н. Е. Жуковском и великом русском металлур­ге Д. К. Чернове вошли в серии «Великие русские люди» и «Ве­ликие люди русского народа», временно заменившие в суровую годину войны серию «Жизнь замечательных людей»; небольшие по объему и формату, книжки эти стали своего рода оружием — оружием идейной борьбы двух миров, двух политических си­стем, оружием в бескомпромиссной схватке с врагом, пытавшим­ся не только сокрушить нашу страну сталью, выкованной в крупповских и иных подобных арсеналах, но и отравить созна­ние ее бойцов стародавней сказкой об отсталости и неполноцен­ности русского человека. Благородной задаче раскрытия образов великих ученых России Л. И. Гумилевский остался с тех пор верен до конца своих дней.
В рамках серии ЖЗЛ одна за другой выходили его книги! «Бутлеров» (1951), «Зинин» (1965), «Чаплыгин» (1969). А всего за год до своей кончины, в 1975 году, восьмиде­сятипятилетний писатель вновь обратился к фигуре Д. К. Чернова и написал книгу о выдаю­щемся металлурге, написал живо и как-то по-юношески ярко. И все же, бесспорно, вершиной творчества Л. И. Гумилевского в жанре документальной научно-художествен­ной биографии можно считать книгу «Вернадский», впервые вы­пущенную в 1963 году к столетию со дня рождения ученого, пе­реизданную в 1967-м и ныне третий раз выходящую в свет, как раз в то время, когда не за горами уже столетие со дня рожде­ния ее автора — талантливого перво­проходца многих до него нехоженых в литературе троп, честного художника и кропотли­вого труженика-исследователя, искреннего патриота своего Оте­чества — Льва Ивановича Гумилевского.
Обратившись к произведению, существующему уже четверть века, редакция отнюдь не закрывала глаза на то, что прошедшие годы заставляют воспринимать в несколько ином освещении те или иные страницы в творческом наследии великого ученого, Оставаясь с точки зрения высказанных им идей современником все новых и новых поколений, Вернадский-человек остается, од­нако, в своем времени, со всеми его приметами и реалиями. А это значит, что живой, повседневный облик Вернадского от­нюдь не закрывается гребнем все выше взметающейся волны изумления зоркостью его провидений. Спору нет — будь сейчас жив Лев Иванович Гумилевский, он, по-видимому, внес бы в свою книгу и некоторые новые оценки, собранные всемирной на­укой новые подтверждения правильности концепций Вернадско­го. Причем все это легло бы, без сомнения, в единое художествен­ное полотно его книги, хотя едва ли затронуло бы ее фактиче­скую биографическую основу — разве что во второстепенных деталях, вновь добытых историками.
Однако пытаться сделать все это вместо автора книги — единственного, повторим, художественного произведения о Вер­надском — было бы одинаково бестактно и по отношению к герою, и по отношению к писателю. Поэтому, переиздавая в со­ответствии с пожеланиями многочисленных читателей и ходатай­ством президиума Академии наук СССР книгу Л. И. Гумилевско­го, редакция внесла лишь сравнительно немногочисленные и не затрагивающие ее сути изменения по сравнению с последним ее прижизненным изданием. Они, в частности, коснулись иллю­стративного оформления, дополненного усилиями вдовы писате­ля — В. В. Носовой-Гумилевской и работников редакции. Счи­тая, однако, необходимым представить во всем блеске и величии фигуру Вернадского в ее сегодняшнем значении, редакция се­рии ЖЗЛ намерена ознаменовать юбилейный 1988 год — год 125-летия со дня рождения ученого — выпуском посвященного ему целиком историко-биографического альманаха «Прометей», в состав которого войдут и новые биографические материалы, и некоторые малоизвестные и даже вовсе неизвестные публици­стические выступления Владимира Ивановича, и что, быть мо­жет, важнее всего — статьи, освещающие для широкого читате­ля сегодняшние трактовки многих сторон его научного наследия.

<<

стр. 2
(всего 2)

СОДЕРЖАНИЕ