<<

стр. 2
(всего 2)

СОДЕРЖАНИЕ

***Лященко П. И. История народного хозяйства СССР.— М.: Госполитиздат, 1956.- Т. 1.- С. 581.
****По материалам Ахиезер А С Россия критика исторического опыта — М Изд-во ФО СССР, 1991 - Т 1 — С 208, Рынок и реформы в России истори­ческие и теоретические предпосылки — М Мосгорархив, 1995— С 21, История России XIX — начала XX в Учебник для исторических факультетов университе­тов — М Зерцало, 1998 — С 254—255



Здесь мы наблюдаем двусторонний про­цесс, показывающий, что правитель­ственная линия все-таки победила, хотя и временно.
Александр II

Что касается неудовлетворенности консервативных помещиков, то их на­строения довольно мужественно выра­зил обер-прокурор Синода К. П. Побе­доносцев. Он так характеризовал Алек­сандра II в письме наследнику престо­ла: это "жалкий и несчастный человек, в руках его распалась и рассыпалась власть, и царство его, может быть, не по вине его, было царством лжи и ма­моны, а не правды*.
"Успокоение" не могло быть дли­тельным потому, что основные противо­речия крестьянской страны не были раз­решены:
— сохранилась крупная помещичья соб­ственность на землю;
— земля не стала абсолютно свобод­ным объектом рыночного перераспределе­ния, хотя степень этой свободы выросла неизмеримо;
— сохранилась нерыночная общинная форма крестьянского землевладения, со­здающая препятствия для быстрого развертывания рынка рабочей силы, хотя зачаточные его формы все же появились;
— политическое устройство России — абсолютная монархия — не со­здавала достаточного простора для развития буржуазных производствен­ных отношений.
Крестьянская реформа создавала определенные предпосылки для развития капиталистических отношений, но не обеспечила условий для системного их развития.
Это обстоятельство привело к тому, что все остальные реформы 60—70-х годов, которые мыслились как системные, системы все-таки не создали, хотя усилий было сделано много. Были проведены рефор­мы местного самоуправления, земская (1864) и городская (1870); су­дебная (1864); реформы в области образования (1863—1864) и печати (1865); наконец, военная реформа (1861—1874). Благодаря этим рефор­мам Россия становилась страной гражданских свобод. Становилась, но не стала. Иначе невозможно было бы корректно объяснить ни народных выступлений в годы революции 1905—1907 годов, ни последовавших за ними очередных попыток "революционизировать сверху" систему производственных отношений в годы столыпинских реформ.
Что касается отношения народа и интеллигенции к реформатор­ским усилиям верхов, то особой благодарности к ним они не испыты­вали. Внешним проявлением отношения к царю-освободителю стала трагическая гибель Александра II от бомбы террориста 1 марта 1881 года, после которой ничего не произошло.
Много было препятствий на пути капиталистического хозяйствова­ния. Были затруднения, так сказать, "технического порядка": в сере­дине века в
* Цит. по: Лекции по истории России.— Новосибирск: НГУ, 1996.— Ч.2,—С. 75.


России только 6 % населения были грамотными*, хотя в это и трудно поверить. Капиталистическая экономика, имея дело с рыночными категориями, предполагает более высокую степень грамот­ности населения и уж неизмеримо более высокий уровень развития интеллектуального потенциала общества. К концу века в России было чуть более 20 тысяч человек с высшим образованием, из них 4 тысячи инженеров и около 3 тысяч человек с учеными степенями и званиями.
Дефицит знаний сопровождался вечным дефицитом денег. Крым­ская война поставила страну на грань финансового банкротства: за три года (1853—1856) дефицит государственного бюджета вырос почти в 6 раз (с 52 до 307 миллионов рублей). Как и раньше львиная доля рас­ходов бюджета приходилась на военные цели. Вообще за XIX век бре­мя военных расходов составляло около 35 % всех бюджетных ассигно­ваний, не считая иностранных займов, трудовых повинностей, затрат народа на постой, войск. При всех демагогических намерениях, направ­ленных на просвещение народа, народное просвещение получало из бюд­жета только 1 % всех расходов. Перед самым освобождением 2/3 всех дворянских имений числилось в залоге. А ведь движение к капитализ­му, как и к любому иному цивилизованному обществу, невозможно без затрат**. Частный капитал не мог осуществлять значительных инве­стиций в реальный сектор без развитой кредитной системы. Русские реформаторы это прекрасно поняли, поэтому в ходе реформ одной из самых острых стала задача финансовой реформы.
Еще в 1859 году специальная правительственная комиссия выска­залась за учреждение частных коммерческих банков европейского об­разца. 2 июля 1860 года был создан Государственный банк России с пра­вом выдавать краткосрочные ссуды и совершать иные банковские опе­рации. Ему передавались вклады старых банков Заемного и Коммер­ческого. Нет, это еще не означало создания двухуровневой банков­ской системы: Государственный банк не стал "банком банков", кото­рых еще просто не было. Это был коммерческий и эмиссионный банк, принадлежащий государству.
Другой важной мерой было упорядочение бюджетного дела. По за­кону 1862 года единственным распорядителем бюджетных средств стало Министерство финансов. Бюджет стал гласным и публиковал­ся в газетах. В 1864 году учреждена новая система государственного контроля над прохождением бюджетных средств, в губерниях были созданы контрольные палаты, подчиняющиеся только Государствен­ному контролеру империи. Были упорядочены прямые налоги. В 1870 году введен государственный налог на землю, который платили все соб­ственники земли независимо от сословной принадлежности. Ставка на­лога зависела только от качества угодий и была вообще-то по силам даже мелким собственникам (от 0,25 до 10 копеек с десятины). В 1863 году были, наконец, отменены винные откупа*** — предмет вожделе­ний русских коммерсантов. Зато введена единая система акцизов и патентных сборов: правительство прекрасно знало, что водка в Рос­сии — самый неэластичный по спросу товар.
* Горчаков Р. С. Экономическая история зарубежных стран. Эпоха докапитали­стических формаций и домонополистического капитализма. Краткое учебное по­собие.— Л.: ЛГУ, 1964.— С. 69; Ахиезер А. С. Россия: критика исторического опы­та.— М.: Изд-во ФО СССР, 1991.— Т. 1.— С. 69.
** Вообще, бесплатно в этой жизни нельзя получить ничего. Даже любви.
*** В конце 50-х годов XIX века в стране произошли десятки народных выступ­лений, направленных против винных откупщиков с битьем и разгромом винных лавок и прочими эксцессами.
Все бы было хорошо, но несправедливость налогообложения остава­лась вопиющей, ведь основными статьями доходов казны оставались по­душная подать, введенная еще Петром I, и косвенные налоги. А их пла­тили русские крестьяне, которые и без того были обременены оброч­ными и выкупными платежами. В отличие от, скажем, судебной ре­формы, вводившей суд присяжных*, сделавшей суд несословным и со­стязательным, финансовая реформа оказалась самой скромной и по­ловинчатой.
Тем не менее проблема мобилизации сбережений граждан для ин­вестиционных целей оставалась нерешенной. Мелкие сбережения прак­тически не превращались в инвестиционный ресурс. Только в 1862 году был принят устав городских сберегательных касс, общее управление которыми возлагалось на Государственный банк.
В 1863 году появилась первая банковская организация, основанная на частной инициативе — Санкт-Петербургское общество взаимного краткосрочного кредита.
1 ноября 1864 года произошло событие, которое должно стать про­фессиональным праздником русских банкиров,— был открыт первый в ис­тории России Акционерный Санкт-Петербургский частный коммерчес­кий банк. Банк полноценный, профессиональный, с современным на­бором операций и с соответствующими подразделениями. Правда, я должен огорчить "сверхпатриотов", если таковые есть среди читате­лей: основателями этого банка были группа петербургских биржеви­ков во главе с Розенталем и немецкая банкирская фирма Мендель­сона. Но пусть "радует" то, что основными вкладчиками и дебитора ми банка были русские промышленники и оптовые торговцы. И тут — как прорвало. В 1866 году основан Купеческий банк в Москве, в 1867 — частные коммерческие банки в Киеве и Харькове, в 70-е годы князь А. И. Васильчиков начинает организацию дешевого кре­дита для крестьян — кредитных товариществ по типу народных бан­ков Г. Шульце-Делича в Германии. Банковское дело становилось пре­стижным и доходным бизнесом. В 1873 году в стане функционирова­ло уже 39 акционерных коммерческих банков с суммарным основным капиталом в 1,06 миллиарда рублей. Для сравнения: основной капи­тал Государственного банка составлял 211 миллионов рублей.
Правительство вовремя принялось за создание нормативной базы кредитного дела. В 1872 году были опубликованы временные правила учреждения и деятельности банков. Собственный капитал банка при его учреждении должен был быть не менее 50 тысяч рублей. Разреша­лась эмиссия акций стоимостью не более 250 рублей каждая. Банкам было запрещено покупать недвижимость, кроме необходимого для осуществления уставной деятельности. Было запрещено выдавать пре­мии из прибыли на учредительские паи и акции. Все это должно было гарантировать стабильность нарождавшейся банковской системы и обеспечить интересы вкладчиков. Но не тут-то было. Законы рынка оказались весьма грозным соперником нормативному творчеству пра­вительства.
Хотя правительство, обеспокоенное банковским грюндерством, и решило приостановить в 1872 году учреждение новых коммерческих банков в столицах и в тех городах, где существовал хотя бы один акционерный банк,

* Суд присяжных был воспринят общественностью неоднозначно. А когда в 1878 году суд оправдал В. Засулич после ее покушения на жизнь петербургского градоначальника, многие стали считать суд присяжных богопротивным и неспра­ведливым.


банковские крахи не заставили себя ждать. В 1875 году "лопнул" крупный Московский коммерческий ссудный банк, связанный с многими другими столичными банками. В следующие три года обанкротилось еще 7 банков. К тому же российский кредит­ный рубль инфлировал на глазах, чему способствовали дефицит го­сударственного бюджета, усугубившийся в годы русско-турецкой войны 1877—1878 годов. 1 января 1878 года курс кредитного рубля равнялся 69,1 золотой копейки. Хотя такого рода пониженный курс и был выгоден должникам государства, в основном помещикам и экспортерам хлеба — тем же помещикам, он сдерживал инвестици­онную активность предпринимателей.
Бизнесмены и общественность были полны пессимизма по отно­шению к кредитным институтам. Нужна была новая реформа денежно-кредитной сферы. Начало реформе — весьма длительному процессу — положил указ о погашении долга казны Государственному банку (1 января 1881 года). Основные мероприятия кредитно-денежной ре­формы пришлись на годы царствования Александра III (1881—1894).
Убийство Александра II подвело черту под непродолжительной по­лосой прогрессивных реформ. Именно в день убийства царь подписал документ о созыве Всероссийского земства — прообразе российского парламента. Понятно, что ход этому документу так и не был дан. Многие действия Александра III вполне могут считаться "контрреформами". Возросла роль полиции, в том числе и в судопроизвод­стве, дворяне получили главенство в земствах, практически была ликвидирована университетская автономия, вновь забушевала цензу­ра, началась насильственная русификация национальных окраин. Но в области финансов и кредита царь вынужден был проводить поли­тику, соответствующую интересам российских предпринимателей и перспективам модернизации экономики. Ведь он при всей своей ре­акционности не был врагом себе. К счастью, экономическая полити­ка часто зависит от объективных тенденций, а не от желаний поли­тиков (если, конечно, они нормальные люди). А прогрессивные из­менения происходят не "из-за" правителей, а "вопреки" им.
В 1882 году был создан Крестьянский поземельный банк для кре­дитования крестьян, который позже, при П. А. Столыпине, сыграл свою положительную роль. В 1885 году с теми же целями был основан Дворянский банк. В 1883 году возобновлено учреждение акционерных коммерческих банков. Правда, еще в 1895 году сумма срочных вкладов в Государственном банке превышала сумму вкладов во всех акционер­ных банках России: сказывалось особое доверие населения к государ­ственному учреждению (или недоверие к частному).
Тогда же, в 1883 году, был объявлен обязательным выкуп земли временнообязанными крестьянами (мы уже отмечали, что их остава­лось еще 15 %). Годом раньше выкупные платежи были понижены (пра­вительство исходило из того, что в полной мере их все равно не полу­чить). Наконец, 14 мая 1883 года была отменена подушная подать для основной массы крестьян, просуществовавшая с 1719 года. Облегчение для крестьян было огромное — они освободились от уплаты почти 53 миллионов рублей в год*. Эти средства были вполне компенсированы подоходным земельным налогом (1875), акцизами и введенным в 1898 году государственным промысловым налогом, которым облагались не предприниматели, а предприятия (государство взимало менее 20 % прибыли — вполне приемлемая ставка).
* Все-таки трудно определить, кто из русских правителей был реакционером, а кто не был им, думается, что и "контрреформы" — это не прекращение ре­форм, а продолжение их иными средствами.
Теперь надо было "подлечить" денежное обращение. В 1884 году ми­нистр финансов Н. X. Бунге, убедившись в невозможности стабилиза­ции рубля на прежней серебряной основе, перешел к политике деваль­вации и взял курс на золотую валюту. Началось накопление золота в Государственном банке. Были увеличены таможенные пошлины, кото­рые стали взиматься в золоте. Облигации государственного займа тоже продавались за золото. Преемник Бунге, И, А. Вышнеградский продол­жил политику девальвации. В июне 1887 года один серебряный рубль был приравнен к 1,5 кредитным рублям. При Вышнеградском началась самая настоящая хлебная экспансия на Запад. Нужно было золото, и именно он выдвинул лозунг "недоедим, а вывезем"*. В 1888 году был ликвидирован дефицит государственного бюджета. Успех окрылил. Ми­нистерство финансов взяло курс на мобилизацию даже мельчайших вкладов населения для укрепления финансово-кредитной системы. В 1889 году Государственному банку было разрешено открывать сберкассы при почтовых отделениях, на фабриках и заводах, позже — при любых уч­реждениях и заведениях (1895), при управлениях железных дорог (1900), на судах военного флота и даже в школах (1902).
В 1891 году был введен почти запретительный протекционистский таможенный тариф: обложение достигало 33 %, а по некоторым това­рам — 100 % стоимости ввозимого товара. Выгоднее стало ввозить ка­питалы, а не товары. Активный торговый баланс и устойчивый курс рубля поддерживался экспортом хлеба.
Но вот какая случилась незадача: в те времена никто не слышал слова "монетаризм", однако политика Бунге и Вышнеградского была явно монетаристской. Министры финансов преувеличивали значение финансовой стабилизации, отдавая ей ведущую роль. Реальному сек­тору экономики правительство уделяло куда меньшее внимания. Ре­зультаты сказались очень быстро: голод 1891 года стал настоящим кош­маром, приведшим людей к каннибализму**.
Вышнеградский ушел в отставку по болезни. Министром финансов стал выдающийся государственный деятель России Сергей Юльевич Витте. С. Ю. Витте прекрасно понимал, что значит для рыночной эко­номики, к которой он стремился привести Россию, денежная стаби­лизация, он стал продолжателем начатого предшественниками дела. Но придя к должности министра финансов из производственной сферы (он долго работал на железной дороге, а потом стал министром путей сообщения), Витте всю свою финансовую политику направлял на сти­мулирование производственных инвестиций, прекрасно понимая, что экономический рост есть функция инвестиций***.
Делая порученное ему дело, он был достаточно безжалостен по от­ношению к налогоплательщику. В период его пребывания в должности министра (до 1903 года, после чего он стал главой правительства) на­логи в общей сложности выросли на 12 %. Он был большим любителем вводить новые косвенные налоги и очень жалел впоследствии, что не успел ввести налог на соль и на освобождение от воинской повин­ности.


* Лященко П. И. История народного хозяйства СССР.— М.: Госполитиздат, 1956.-Т. 2.- С. 181.
** Помощь голодающим в России была организована во многих странах мира.
*** С. Ю. Витте был и крупным ученым-экономистом, автором конкретно-эко­номических ("Принципы железнодорожных тарифов по перевозке грузов") и по­литико-экономических ("Национальная экономия и Фридрих Лист") работ.


Проводя протекционистскую политику, он добился от царя права повышать таможенные тарифы для тех стран, которые препятствовали российскому экспорту. В 1894 году Витте вводит казенную винную мо­нополию, значительно укрепившую российский государственный бюджет.
Витте и его сотрудники по министерству финансов работали весь­ма профессионально, хорошо следили за рыночной конъюнктурой, внимательно и тонко регулировали валютный курс интервенциями или рестрикциями. Так, осенью 1894 года, когда появились симптомы по­нижения курса рубля на берлинской бирже, Витте распорядился ску­пить у спекулянтов 300 миллионов кредитных рублей. Операция оказа­лась удачной. При Витте резко вырос оборот Государственного банка (в 7,5 раз в 1896 году по сравнению с 1870 годом). Золотой запас с 1888 года вырос в 3 раза и достиг 814 миллионов рублей. Росла и соб­ственная добыча золота. К 1897 году Россия обеспечивала 17,2 % ми­ровой добычи золота. Среднегодовая добыча в середине 90-х годов со­ставляла более 42 тонн. Кроме того, Россия ежегодно получала при­мерно по 100 миллионов рублей иностранных кредитов, преимуще­ственно в золоте. Все было готово, чтобы перейти к золотому денежно­му обращению, наименее инфляционному и наиболее стабильному*.
3 января 1897 года Государственный совет принял закон "О чеканке и выпуске в обращение золотых монет". Таким образом в России был установлен золотой стандарт. Банкноты были в очередной раз деваль­вированы и стали обмениваться на золото по курсу: 1 кредитный рубль на 66,66 копейки золотом. Рублевая эмиссия до 600 миллионов рублей покрывалась золотом на 50 %, а вся дополнительная эмиссия — на 100%.
Реформа была осуществлена очень аккуратно и безболезненно. Она не носила конфискационного характера и практически не вызвала чьего-либо недовольства. Россия обеспечила себе стабильность денежной сферы по крайней мере до русско-японской войны 1904—1905 годов и пер­вой русской революции. Финансово-кредитный кризис лета 1899 года, носивший объективно-циклический характер, был преодолен доволь­но легко. Витте инициировал создание "биржевого красного креста", который представлял собой синдикат частных банков, созданный для поддержания курсов ценных бумаг российских предприятий и государ­ства.
Реформа образования и школьная политика Витте привели к тому, что возросли грамотность и образованность россиян. В 1897 году была проведена перепись населения, которая показала, что грамотных в де­ревне теперь стало 23,8 %, а в стране — 28,4 %**. За неполных 40 лет число лиц с высшим образованием выросло в 10 раз: с 20 тысяч до 200 тысяч человек.
На первый взгляд все шло как нельзя лучше: свободные крестьяне начали пополнять ряды молодого российского пролетариата, финан­сово-кредитная инфраструктура складывалась, население училось чи­тать и писать, банкиры и чиновники богатели, так что средства для инвестиций уже могли появиться. Стало быть, Россия становилась капиталистической. Не будем торо­питься с ответом. Рассмотрим этот вопрос по пунктам.

* Современная экономическая теория более скептически относится к возмож­ностям золотого обращения, но в конце XIX века "металлистическая" доктрина денег все еще была жива.
** В 1890 году в Японии посещали школу 90 % мальчиков. В Англии и Голлан­дии в том же году 90 % населения были грамотными.


Обложка книги В. И. Ленина "Развитие капитализма в России"






1. В 1897 году деревенское на­селение составляло 87,2 %. Соб­ственно крестьяне составляли 77,1 % населения. Крестьяне уже были довольно дифференцирова­ны в социальном смысле: 16,5 миллиона крестьян имели земель­ный надел в 1 десятину; такой надел не обеспечивал даже про­стого воспроизводства крестьянс­кого хозяйства. Пятая часть крес­тьян оказалась вовсе безземель­ной. Тем не менее, крестьяне дер­жались и за землю, и за общину, надеясь на ее помощь в экстре­мальных ситуациях. Между про­чим, еще в начале 90-х годов пра­вительство и не думало распро­щаться с общиной. Напротив, 14 декабря 1893 года был принят закон, запрещавший выход из


общины тем крестьянам, которые досрочно погасили выкупные пла­тежи.
2. Население за 40 лет увеличилось почти вдвое за счет крестьян (с 74 миллионов до 126 миллионов человек). На первый взгляд — это бла­гоприятный результат реформ. Но, к сожалению, Россия подтвержда­ла некоторые мальтузианские идеи: положение крестьян ухудшилось ввиду крайне низкого темпа роста производительности труда. За счет хлебопашества крестьянин покрывал от четверти до половины своих по­требностей, а часть своей продукции продавал, сокращая потребление, но не ради товарного обмена на другие продукты, а ради уплаты пода­тей и налогов1. Иначе говоря, покупательная способность основной массы населения не только не росла, но и падала.
3. В сельском хозяйстве 30 тысяч помещиков и 10 миллионов крес­тьян имели примерно одинаковое количество земли — по 70 милли­онов десятин2. Помещики оставались главными собственниками зем­ли, и преувеличивать процесс "помещичьего обезземеливания" не сто­ит, хотя нужно знать и то, что "дворянский клин" за 20 последних лет XIX века сократился на четверть.
4. Крестьянский надел в среднем на одну ревизскую душу умень­шался и составлял***:
в 60-е годы 4,8 десятины
в 1880 году 3,5 десятины
в 1900 году 2,6 десятины

* Хорос В. Г. Русская история в сравнительном освещении. Пособие для уча­щихся старших классов.— М.: ЦГО, 1996.— С. 44.
** Чунтулов В. Т. и др. Экономическая история СССР. Учебник для экономи­ческих вузов.— М.: Высшая школа, 1987.— С. 121.
*** Ахиезер А. С. Россия: критика исторического опыта.— М.: Изд-во ФО СССР, 1991.- T.I.- С. 257.


Крестьянское обезземеливание шло быстрее помещичьего. В 80-е годы пятая часть крестьянства прибрала к рукам почти половину крес­тьянской земли. Бедняки (50 % крестьян) владели 30 % земли.*
5. В городах проживало 12,8 % населения. Индустриальные рабочие составляли немногим более 1 % населения. Основная масса рабочих — это сезонники, отходники, сельские батраки. Большинство рабочих со­храняли свой надел в деревне и даже по паспорту числились крестья­нами**.
6. Страна испытывала острый недостаток инженерных кадров (4 ты­сячи человек). Хотя лиц с высшим образованием и стало почти 200 ты­сяч, большинство из них были выпускниками гуманитарных факуль­тетов университетов. Лишь 5 % студентов училось на физико-матема­тических и инженерных факультетах. Да и 200 тысяч образованных рос­сиян — это всего лишь 0,16% стодвадцатипятимиллионного населе­ния страны.
7. Государственная собственность оставалась господствующей в Рос­сии. В крестьянской стране, где земля была основным средством произ­водства, почти 40 % земельной площади, годной для хозяйственного освоения, и 66 % лесных массивов принадлежало государству***. Желез­ные дороги, часть крупных металлургических и машиностроительных предприятий традиционно были государственными. Большинство ка­зенных заводов принадлежало министерству морского флота (Адмирал­тейский, Балтийский, Ижорский заводы) или военному министерству (сталелитейные, оружейные, орудийные заводы)****. Частному капиталу в этих условиях было довольно тесно.
8. Россия оставалась предельно бюрократизированной страной, что объективно было следствием огромной государственной собственнос­ти на средства производства и финансовые ресурсы. Видимая упоря­доченность государственной машины скрывала межведомственную не­разбериху и откровенную коррумпированность чиновников. Еще нака­нуне отмены крепостного права один из сановников — П. А. Валу­ев — признавался: "Каждое министерство действует по возможности особняком и ревностно применяется к правилам древней системы уделов*****. Рост численности чиновников в России беспрецедентен: конец XVIII века 13—15 тысяч человек середина XIX века 61,5 тысяч человек конец XIX века 436 тысяч человек, а власть их — жестока. Только в 1862 году в России были отменены телесные наказания "кошками", шпицрутенами и клеймение преступ­ников.
9. Сколько бы усилий ни прикладывали власти и предпринимате­ли к делу развития производительных сил, страна так и не была обес­печена гарантированным уровнем потребления основных продуктов пи­тания. Экономическая безопасность России оставалась неразрешенной проблемой. Примерно раз в 10 лет страну поражали неурожаи и голод. Особенно социально опасными были неурожаи 1891 и 1901 года.
Я думаю, этих девяти пунктов достаточно, чтобы, сравнивая с предшествующим им текстом, предложить следующую гипотезу:

* Ильин В. В., Панарин А. С., Ахиезер А. С. Реформы и контрреформы в России.— М.: Изд-во МГУ, 1996 - С. 54.
** Наше Отечество. — М.: ТЕРРА, 1991.— Ч. 1.- С. 206.
*** Там же.— С. 210.
**** Очерки экономических реформ / Ю. Ф. Воробьев, Н. Д. Лелюхина, А. А. Скробов и др.- М.: Наука, 1993.— С. 20.
***** Цит по: Ахиезер А. С.Россия: критика исторического опыта — М.: Изд-во ФО СССР, 1991.- Т. 1.- С. 209.


С середины XIX Россия начала длительный путь формирования бур­жуазных производственных отношений. К XX веку она подошла в пере­ходном состоянии, когда ни одна содержательная характеристика ка­питализма не существовала в развитом виде. Капиталистическая эко­номика существовала лишь как тенденция, а не как система.
Чтобы подтвердить эту гипотезу, нам надо ответить на главный воп­рос: какова была степень индустриального развития России?
Была ли Россия индустриальной?
То, что в России в середине XIX века началась индустриализация и формировалась промышленная буржуазия, ни у кого не вызывает со­мнений. Надо только посмотреть на степень этой развитости.
Зачатки индустриализации России нужно отнести к 40-м годам XIX века, когда к машинам стало переходить хлопчатобумажное производ­ство. В 60-е годы полностью были механизированы бумагопрядение и в большей части — ситцепечатание. В металлургии уже было внедрено пудлингование вместо кричного производства*.
Несомненно, что двигателем индустриального развития стало же­лезнодорожное строительство. В 1851 году была открыта первая желез­ная дорога Москва — Петербург.
В середине века к участию в железнодорожном строительстве стал привлекаться, помимо государственного, и частный капитал, в част­ности, крупный иностранный банкирский дом Штиглица. Но главным инвестором ос­тавалось государство. В 1857-1878 годах практически весь де­фицит государствен­ного бюджета был вызван поддержкой частных железнодо­рожных обществ**. Массовое железнодо­рожное строитель­ство приходится на 1865-1875 годы. Оно вызвало настоящий мультипликационный эффект, благодаря государственным заказам локомотивов, вагонов, рельсов, шпал, строительно-монтажных ра­бот, продовольствия для строителей, наконец, проектов. Но тут же проявилась одна из самых распространенных болезней неразвитой ры­ночной системы: неплатежи. В 1868 году частные железнодорожные общества задолжали казне за предоставленные кредиты и за постав­ленное оборудование и материалы 100 миллионов рублей. Тем не ме­нее, в 1870—1871 годах



Паровоз












* Кричное производство осуществлялось в средневековых горнах.
** Караваева И. О роли государства в развитии промышленного предпринима­тельства в России до 1917 г. // Вопросы экономики (ВЭ), 1996.— № 9.— С. 55.


государство передало на льготных условиях казенные железные дороги частному капиталу. Но не надолго! Толь­ко до 1878 года железные дороги были полностью частными. Правда, сеть их расширилась незначительно, а долги казне возросли в 5 раз и составили 515 миллионов рублей. В 1878 году государство вновь заня­лось железнодорожным строительством и выкупило у частных лиц часть дорог, списав долги на сотни миллионов рублей.
В России начинает развиваться и характерная для индустриальной системы корпоративная форма собственности (табл.14)*.
Характерно, что желез­нодорожное строительство сразу вызвало и стремле­ние к объединениям моно­полистического типа: кон­куренция в России была
Таблица 14. Акционерный
капитал в промышленности
России

непривычным, опасным и беспокойным делом. Лучше было догово­риться, тем более, что олигополическое количество предприятий по­зволяло это делать. В 1882 году в России появился "Союз рельсовых фабрикантов", в 1884 году — "Союз фабрикантов рельсовых скреплений". Опыт оказался удачным, и в 1887 году появился мощный синдикат мирового уровня "Союз русских сахаро­заводчиков ". В конце века появились пер­вые признаки сращивания промышлен­ного и банковского капитала. Так, Пе­тербургский международный коммерчес­кий банк купил акции Никополь-Мари­упольского металлургического общества, Российского золотопромышленного об­щества, машиностроительного завода Гартмана и других предприятий. Коло­ритнейшей фигурой русской истории стал А. И. Путилов, который был не только владельцем известных машино­строительных заводов, но и директором и фактическим хозяином крупнейшего Русско-Азиатского банка.
Да и сам банковский капитал концентрировался и монополизи­ровался. В 1904 году был образован настоящий банковский монстр на Юге России — Азово-Донской банк, поглотивший Петербургско-Азовский, Минский и Киевский коммерческие банки.
Концентрация российской промышленности и в самом деле была высока: в конце века на долю пяти доменных заводов приходилось 25 % производства чугуна; пяти нефтяных фирм (в том числе "Товари­щества братьев Нобель") — 44,1 % добычи нефти; семнадцати донец­ких шахт — две трети добычи угля; восьми фирм — более трети всего производства сахара. Но и здесь мы вынуждены указать на "ложку дег­тя": на душу населения в конце XIX века приходилось всего 100 кг каменного угля и 20 кг черного металла в год. А в Западной Европе в это же время — от 2 до 5 тонн угля и 150—200 кг металла!
В начале нового века процесс формирования монополизированных объединений продолжался. Синдикаты "Продамет" (контролировал 60 % всего внутреннего рынка черных металлов), "Гвоздь", "Продуголь", крупные нефтяные корпорации с самого начала' показали же­лание и способность




* Шемякина С. И., Понятовская Н. П. Экономическая история. Теоретический курс авторизованного изложения.— М.: Московский экстерный гуманитарный университет, 1994.— С. 68.
затормозить, исходя из своих корыстных целей, развитие конкуренции в своих отраслях. Так, после образования синди­ката "Продамет" (1904) в России не было построено ни одного крупного металлургического предприятия. Нефтяная фирма "Товарищество бра­тьев Нобель" всеми силами старалась не допустить развития новых ме­сторождений в районе городов Грозный и Ухта.


Нефтепромыслы
Российская промышленность и банковская сфера не прошли периода свободной конкуренции, но с самого начала проявили тенденцию к моно­полизации, что в сочетании с государственным воздействием на эко­номику противоречило развитию рыночной системы.
Тяжелая промышленность России не могла бы развиваться без го­сударственной помощи. Бизнес стремился в отрасли легкой промыш­ленности (текстильную, пищевую), в лучшем случае — горнодобыва­ющую. Здесь дивиденд был гораздо выше, чем в машиностроении или металлургии и доходил в 90-е годы до 25 %. Это явление М. И. Туган-Барановский назвал "русской некультурностью"*.
Бурно стала развиваться нефтяная промышленность, сосредоточен­ная на территории нынешнего Азербайджана в районе Баку. В 1870 году в России было добыто 1,8 млн. пудов нефти, а в 1890 году — 241 млн. пудов. Рост беспрецедентный — в 134 раза. Россия становилась круп­нейшим экспортером нефти в мире, а в 1901 году сосредоточила поло­вину мировой добычи нефти.
И в горнодобывающей, и в нефтяной, и машиностроительной про­мышленности с самого начала ведущую роль играл иностранный капи­тал. Я не вижу в этом ничего плохого, считая, что отечественную про­мышленность скорее могут сгубить иностранные товары, чем иност­ранные капиталы, инвестированные в реальный сектор. Кстати, в на­чале нынешнего века на Россию приходилось всего 3 % мирового им­порта. Мы не очень нуждались в иностранных товарах, мы действитель­но нуждались и сейчас нуждаемся в иностранный инвестициях**. При С. Ю. Витте привлечение иностранного капитала в промышленность России стало частью экономической политики. Вот как писал об этом
* ВЭ, 1996.- № 9.- С. 57.
** О. А. Платонов считает, что эта автаркия России в свое время очень помог­ла большевикам, которые выдержали блокаду первых лет революции без иност­ранных товаров вообще. См.: Экономика русской цивилизации,— М.: Родник, 1995.- С. 23.



сам Витте: "В мое время значительно выросла русская промышленность. Благодаря систематическому проведению протекционистской системы и защите с моей стороны и приливу к нам иностранных капиталов промышленность у нас быстро начала развиваться, и в мое управле­ние министерством, можно сказать, прочно установилась нацио­нальная русская промышленность*. Обратим внимание на нюанс: ино­странные капиталы способствовали развитию национальной русской промышленности.
В 1890 году четверть всего российского акционерного капитала при­надлежала иностранцам. В 1899 году Витте предложил направлять ино­странные капиталы на развитие промышленности и банковской сфе­ры, привлекать инвестиции, а не займы, облегчить импорт технологии, разрешить иностранным инвесторам покупать недвижимость и землю. (Эта политика, дав значительный результат, в конце концов сгубила его государственную карьеру.) В 1900 году доля иностранных инвести­ций составляла: 70 % в горной промышленности; 72 — в машиностро­ении и металлообработке; 31 — в химической промышленности; 14 металлургических заводов Юга из 18 были иностранными. К началу XX века иностранные вложения составляли 45 % всего акционерного ка­питала. Из них более половины (54,7 %) — в горной и металлурги­ческой промышленности**. В 1901 году общая сумма иностранного ка­питала в России составила 788 млн. рублей. С 1893 года ежегодно от­крывалось в среднем 20 иностранных компаний с капиталом 36 млн. рублей***.
В 1873 году молодая русская промышленность испытала на себе первый циклический промышленный кризис. Он коснулся только лег­кой промышленности и был действительно результатом недопотребле­ния: покупательная способность крестьянства была крайне низкой, к тому же оно довольствовалось продуктами натурального домашнего производства. Как это часто случалось в истории других стран, толч­ком для очередного витка развития стала война, на этот раз русско-турецкая (1877—1878). И опять-таки благодаря государственным зака­зам. Но в 1882 году новый кризис охватил уже всю промышленность, а депрессия продолжалась около пяти лет. 1893 год — это начало нового экономического подъема, заслугу в котором приписал себе С. Ю. Витте. Небезосновательно, конечно, но объективно — это был все тот же циклический подъем, стимулированный железнодорожным

* Витте С. Ю. Избранные воспоминания. 1849—1911 гг.— М.: Мысль, 1991.— С.416.
** О том, насколько это "страшно", можно судить по США. К началу XX века в промышленность этой страны было вложено 3,4 млрд. долларов иностранного капитала. В то же время сами США разместили за рубежом всего 685 млн. долларов. См.: Чунтулов В. Т. и др. Экономическая история СССР. Учебник для экономичес­ких вузов.— М.: Высшая школа, 1987.— С. 111; Экономическая история капита­листических стран: Учебное пособие для экон. спец. вузов / Под ред. В. Т. Чунтуло-ва, В. Г. Сарычева.— М.: Высшая школа, 1985.— С. 117.
*** Караваева И. О роли государства в развитии промышленного предпринима­тельства в России до 1917 г. // ВЭ, 1996.— № 9.— С. 58.


строительством. Ведь в этом году во всю ширь развернулось строитель­ство Транссибирской железнодорожной магистрали. В это трудно по­верить, но магистраль протяженностью в 7,5 тысячи километров была построена за 10 лет силами всего 8 тысяч русских артельщиков, кото­рые, используя лишь силу кооперативного труда и свою смекалку, сделали это без современных механизмов и сегодняшних достижений инженерной мысли. Но подчеркну еще и то, что артелям очень хоро­шо платили, и многие из артельщиков после завершения работы смог­ли открыть собственное дело.
Как было бы красиво, если бы я на этом остановился. Но чтобы мы объективно оценили уровень развития железных дорог, посмотрим на важнейший показатель: плотность железнодорожной сети (км пути на 1 тыс. км2 территории*:
Великобритания 100
Германия 80
Россия 1,5


К тому же все это не помешало в 1900 году разразиться очередно­му кризису, продолжавшемуся три года и приведшему к банкротству три тысячи предприятий. Сочувствуя героическим усилиям правительства, предпринимателей и рабочих, мы должны объективно оценивать результаты этих усилий. Росту промышленности способствовала традиционная для России протекционистская политика, усилившаяся в 1877 году. Ввозные по­шлины увеличились на 40— 50 %. В 1877—1880 годах уро­вень пошлин достигал 16,1 %, в 1885-1890 - 28,3 % стоимо­сти товаров.
Как и подобает стране с развивающейся промышлен­ностью, в середине 90-х годов Россия вплотную столкнулась с рабочим движением, забас­товками, наконец, с первыми революционными организаци­ями российского пролетариата. В 1895 году двадцатипятилет­ний В. И. Ульянов создал свою первую марксистскую организа­цию "Союз борьбы за освобож­дение рабочего класса ", того са­мого класса, который еще только выходил на арену экономической

* Чунтулов В. Т. и др. Экономическая история СССР: Учеб. для экон. вузов.— М.: Высшая школа, 1987.— С. 102.


и социальной жизни. С. Ю. Витте среагировал практичес­ки мгновенно. В 1897 году был принят закон "О продолжительности и распределении рабочего времени в заведениях фабрично-заводской промышленности". Впервые в истории России закон ограничил рабочий день... 11,5 часов! Но и это в условиях царской России было огромным достижением социальной политики.
В 1903 году Витте провел еще один закон — об ответственности предпринимателей за производственные увечья рабочих. Вполне циви­лизованный закон. Особенно когда его исполняли.
Но время С. Ю. Витте кончилось вместе с революционным взрывом 1905 года. Он не успел превратить Россию в страну индустриальной цивилизованности. Тенденция к индустриализации страны была намече­на, но не стала фактом*.
Этот загадочный "крестьянский вопрос"
Революция показала, что главный вопрос России — крестьянский — не нашел своего ответа.
8 июля 1906 года председателем Совета министров был назначен П. А. Столыпин, сохранивший за собой пост министра внутренних дел.
Я не разделяю восторгов современных исследователей деятельнос­тью этого человека. Эпитет "Столыпин-вешатель", ходивший не толь­ко в пролетарских, но и в либеральных кругах в годы революции и после нее, вполне соответствует историческим реалиям. Не зря я упо­мянул о том, что он сохранил за собой должность главного полицей­ского России. Понять его страсть к специфическим "столыпинским гал­стукам" можно, простить — трудно. Тем не менее, я не сомневаюсь в том, что это был выдающийся человек, который хотел для России все того же "величия", преимущественно за счет русских крестьян. Но мое уважение к памяти Столыпина не может быть высоким не только из-за репрессий, которые он обрушил на революционное и просто де­мократическое движение России. Свое полицейское дело он делал хо­рошо. Речь о другом: ему ничего не удалось из задуманного. Именно это меня и смущает, когда я читаю восторженные статьи о нем, публику­ющиеся в демократической России**. Мое смущение усиливается от того, что главные идеи, которые он хотел реализовать на практике, были сформулированы не им, а Сергеем Юльевичем Витте. А Витте все-таки многое удавалось.
Важнейшим препятствием на пути индустриально-капиталистичес­кой модернизации России продолжала оставаться крестьянская общи­на. Общинная организация землевладения, труда и быта оказалась на­столько привычной для русских крестьян, что в 70-е годы XIX века началось возрождение общинных земельных переделов уравнительно­го характера. Это была своеобразная реакция крестьян на развитие то­варно-денежных отношений в деревне и на

* Американский исследователь Р. Голдсмит считает, что ежегодный прирост крупной промышленности в России с 1860 по 1900 год составлял 5 %. Этот пока­затель достаточно высокий, но мог быть еще выше, если бы не "азиатская со­ставляющая". См.: Ильин В. В., Панарин А. С., Ахиезер А. С. Реформы и контрре­формы в России.— М.: Изд-во МГУ, 1996.— С. 57.
** Демократическая Россия показывает и другие чудеса: особую заботу о памя­ти монархов, поддержку националистической идеологии, дружбу с не вполне де­мократическими режимами за рубежом, постоянные нарушения прав человека... Неисповедимы пути твои, Господи!


начавшуюся интенсивную социальную дифференциацию внутри мира*. Здесь действовала старая традиционистская идеология, сохранившаяся до сих пор: если я не могу жить лучше соседа, так пусть и он живет хуже. Эту идеологию поддерживала и основная масса крестьянства, и — особенно рьяно — люмпенская и батраческая часть сельского населения. А к 1890 году число батраков достигло 3,5 миллиона человек (около 20 %) взросло­го мужского населения села. Впрочем, это была особая прослойка сельских пролетариев: у них сохранились общинные права, наделы, и они, конечно, жаждали "черного передела".
Правительство уже в 80-х годах пыталось организовать переселение части крестьян в Сибирь**, но этот процесс не был еще столь злобод­невен, как в XX веке. Земледелие и без того развивалось экстенсивно. К 1887 году рост общей пахотной площади в пореформенной России составил почти 26 %.
В 1896 году С. Ю. Витте впервые высказался против общинного зем­лепользования и круговой поруки. Через два года он обратился к царю уже с официальным письмом по этому поводу. В 1903 году он добива­ется отмены круговой поруки: теперь каждая крестьянская семья дол­жна была самостоятельно отвечать за свои повинности. Это тоже не нравилось беднейшей части села. Все это было паллиативами.
Крестьянские выступления 1905 года показали: сохранять такую взрывоопасную ситуацию на селе смерти подобно. Крестьяне жаждали помещичьей земли, беднейшие крестьяне — и помещичьей и "кулац­кой".
Жертвовать помещичьей землей властям было невозможно. Хотя в октябре 1905 года широкий резонанс получил призыв профессора П. П. Мигулина начать немедленное отчуждение половины помещичь­ей земли в пользу крестьян. Осенью 1905 года испуганное правитель­ство готово было отдать крестьянам 25 млн. десятин земли, в том числе помещичьей. Главноуправляющий землеустройством и земледелием Н. Н. Кутлер уже составлял соответствующий проект. Но революция пошла на спад, начались злобные нападки на Кутлера***. Власти не по­смели посягнуть на "священную" помещичью собственность. Един­ственное, что они смогли сделать для крестьян — это отменить 3 но­ября 1905 года выкупные платежи за надельные земли. В мае 1906 года за упразднение общины высказались уполномоченные дворянских об­ществ.
А дальше за дело взялся П. А. Столыпин. Он начал планомерно раз­рушать общину. Не нужно считать, что общинное землевладение было единственной формой, но она была подавляющей (75 % всей ис­пользуемой в хозяйственных целях земель). Столыпин задумал создать новый класс "справных хозяев", фермеров европейского образца не за счет помещиков или государ­ства, а за счет малосильных об­щинников. Идея сама по себе ум­ная, но труднореализуемая: Сто­лыпин не учел сопротивления са­мих крестьян и слишком надеялся на свой полицейский опыт. Вооб­ще-то, программа П. А.
* Ахиезер А. С. Россия: критика исторического опыта.— М.: Изд-во ФО СССР, 1991.- T.I.- С. 261.
** В 1885—1904 годах в Сибири действовала крупная землеустроительная экспе­диция генерала И. И. Жилинского. В 90-е годы она занималась землеустройством вдоль строящейся железной дороги, подготовив 722 переселенческих участка, по­строив сотни мостов, гатей, каналов, водохранилищ, колодцев. Общая стоимость работ оценивалась в 2,5 млрд. рублей. Огромные деньги по тем временам. См.: Максименко В. Земля: иллюзии и реальность//Советская Сибирь, 1998, 17 февраля.
*** Ахиезер А. С. Россия: критика исторического опыта.— М.: Изд-во ФО СССР, 1991.— Т. 1.— С. 272.


Столыпи­на отнюдь не ограничивалась ме­роприятиями по упразднению об­щины. Он хотел ввести систему начального образования для крестьян, наладить единоличное крестьянское землевладение, организовать государственное страхование крестьянских хозяйств, ввести подоходный налог, реформировать местное самоуправление*. (Между прочим, свою экономическую политику сам Столыпин называл "государственным социализмом".) Возможно, что, если бы Столыпин не пал жертвой террориста в 1911 году, он что-нибудь и успел. Но судьба русских реформаторов никогда не бывала простой и безоблачной.
27 августа 1906 года царь подписал подготовленный Столыпиным указ о передаче Крестьянскому банку части государственных земель для продажи крестьянам. 5 октября был подписан указ об отмене ограничений в правах крестьян при поступлении в учебные заведения и на государственную службу. Подтверждалась отмена круговой поруки, подушной подати для всех категорий крестьян, разрешены семейные разделы недвижимого имущества без участия общины и свобода пере­движения. 17 октября был подтвержден указ о веротерпимости по отношению к старообрядцам и сектантам (принятый еще в апреле 1905 года). Как видим главное мероприятие готовилось исподволь, но достаточно энергично.
Наконец, 9 ноября 1906 года в чрезвычайном порядке без обсужде­ния в Думе был принят указ правительства о праве выхода крестьян из общины и закреплении надела в их личной собственности**.
14 июня 1910 года теперь уже Дума принимает закон о выходе крес­тьян из общины. Закон провозглашал главный постулат аграрной ре­формы: отныне для выхода из общины не требовалось ее согласия, а противодействие выходу считалось незаконным.
Основные мероприятия столыпинской аграрной реформы своди­лись к следующему:
1. Община перестает считаться законной формой землевладения и землепользования. Выход отдельных крестьянских семей из общины не требует чьего-либо разрешения, поощряется и стимулируется. Кресть­яне могут выходить из общины на хутора (когда семья вовсе пересе­ляется из деревни на


* Экономическая история: реформы и реформаторы.— М.: Восточная литература, \ РАН, 1995.- С. 19.
** Официальное название указа: "О дополнении некоторых постановлений дей­ствующего закона, касающихся крестьянского землевладения". Действительным ав­тором указа был товарищ (заместитель) министра внутренних дел В. И, Гурко.


отдельный участок вместе с усадьбой) или на отруба (когда семья остается жить в деревне, но получает отдельный участок земли в полную и безусловную собственность). Все землемер­ные и землеустроительные работы, связанные с выходом из общины, государство брало на себя.
2. И крестьянская, и помещичья, и государственная земля отныне могла свободно отчуждаться, покупаться и продаваться, то есть нахо­диться в свободном рыночном обороте со свободными ценами.
3. Для реализации основного намерения реформы был выделен специальный земельный фонд, который передавался Крестьянскому банку. Банк мог продавать эту землю крестьянам на льготных услови­ях, одновременно и кредитуя их. Поощрялась кредитная кооперация крестьян: в 1911 году был создан специальный центр кредитной коо­перации — Московский народный банк.
4. Учитывая сложности внутриобщинных отношений, с целью пре­одоления конфликтов между крестьянами, правительство организова­ло массовое переселение крестьян в Сибирь, на территорию Южного Урала и нынешнего Северного Казахстана. Переселение было обеспе­чено как землеустроительными работами, так и значительной финан­совой помощью крестьянам, выдачей подъемных и дешевых кредитов.
5. Во избежание резкого конфликтного размежевания крестьян, в пределах одного уезда запрещалось сосредоточивать в одних руках бо­лее шести наделов по норме 1861 года, то есть не более 18 десятин.
Это, собственно, все. Результаты огромных усилий правительства были достаточно весомыми. Сельское хозяйство, субсидируемое и кредитуемое правительством, действительно показало значительный рост. Сведем некоторые итоги реформ в табл. 15.



в Предкавказье, Среднем Поволжье). Создано с 1907 по 1917г. 1,2 млн. отрубных и 400 тыс. хуторских хозяйств. Дело здесь в отсутствии официальной статистики. А подсчеты производились в соответствии с идеологическими установками авторов. Сторонники идей и политики Столыпина преувеличивают количество выделен­ных из общин крестьян, а противники (как коммунистического, так и традиционалистского толка) — преуменьшают. Тем не менее, можно считать, что четверть крестьянских хозяйств все-таки выделилась из общины.
По-разному можно оценить итоги столыпинских реформ. Когда исследователи говорят о количестве вышедших из общин крестьян, то, в зависимости от идеологических посылок, мнения расходятся на противоположные. Одни утверждают, что реформа не удалась, ведь всего четверть хозяйств вышло из общин. Другие указывают, что — что реформа принесла значительные результаты, ведь за 10 лет четверть хозяйств вышло из общин. Давайте попробуем разоб­раться объективно.
— Столыпинская реформа не предусматривала ликвидации помещичь­его землевладения. Существовала лишь теоретическая возможность по­степенной мобилизации помещичьей земли в руках сельской буржуа­зии сугубо рыночным путем. С другой стороны, существовала надежда, что сами помещичьи имения будут постепенно эволюционировать в сторону рыночных форм хозяйствования. Русские помещики никак не могли согласиться с идеей, что земля принадлежит крестьянам.
— При всех значительных усилиях со стороны правительства и си­ловых ведомств, община в России сохранила свои позиции. По данным Вольного экономического общества большинство крестьян выходило из общин с целью продать свою землю (52,5 %) и лишь 18,7 % соби­рались вести самостоятельное хозяйство*. Стремление русских крес­тьян к самостоятельному хозяйствованию, таким образом, сильно преувеличено.
— Если бы земельная реформа была более радикальна и если бы она соответствовала хозяйственному духу русского крестьянства, то Россия избежала бы трагедии 1917 года даже в условиях военного ли­холетья.
Крестьянский надел и общинное землевладение тысячу лет были ос­новой устойчивости русского общества. Разрушая общину, Столыпин своими руками толкал Россию к неустойчивому состоянию, что и ска­залось в годы войны и революции**.
Каким же было российское общество накануне войны и револю­ции? Есть очень большой соблазн назвать его смешанным обществом, где в единой неорганической системе сосуществовали капиталистичес­кие и докапиталистические, индустриальные и доиндустриальные формы хозяйствования. В этой неоднородности таился внутренний по­тенциал развития, но этот потенциал не был актуализирован в связи с более грубой, не вполне естественной формой разрешения проти­воречий — революцией.
Если же есть горячее желание назвать российскую экономическую систему капиталистической, то надо учесть, что это был государствен­ный капитализм.

* Экономическая история. Реформы и реформаторы.— М.: Восточная литера­тура, 1995.- С. 22.
** В судьбе Николая II и П. А. Столыпина просматривается что-то общее с судьбой М. С. Горбачева: они сами разрушали строй, приведший их к власти, и сами обрекли себя на политическую или физическую смерть.


Тенденции к огосударствлению национального хозяйства усилились в годы первой мировой войны. Это выразилось в следующем:
— были созданы и функционировали чрезвычайные органы государ­ственного регулирования экономики: "особые совещания " по обороне и по отдельным отраслям народного хозяйства, а также военно-промышлен­ные комитеты с участием крупной буржуазии Коновалов, Нобель, Те­рещенко, Рябушинский, Путилов и другие), главной функцией которых было распределение военных заказов;
— было образовано министерство земледелия (1915), наделенное боль­шими полномочиями в регулировании сельскохозяйственного производства, в том числе и цен;
— практически была приостановлена земельная реформа;
— введены государственная хлебная монополия, принудительная госу­дарственная разверстка поставок зерна, твердые цены на зерновые; осу­ществлены реквизиции продовольствия в прифронтовой полосе;
— усилены репрессии по отношению к демократическим и революци­онным партиям и движениям.
Не спорю, все эти меры были чрезвычайные, вынужденные. Но они не спасли империю. А для экономиста результат — единственный показатель эффективности.
Полукапиталистическая, полуиндустриальная и полунациональная экономика, полугражданское общество, полудемократизированная парламентская система, полуграмотное население не могли существо­вать долго. В стране зрели революционные события, избежать которых уже никто не мог.
Подумаем вместе!
1. Отмена крепостного строя — несомненно прогрессивный шаг цар­ского правительства. Но обязательным ли был дальнейший путь России к капитализму? Очень много образованнейших людей так не считали. На­верняка у них были аргументы. Поставьте себя на место А. И. Герцена, Н. Г. Чернышевского, П. Л. Лаврова и попробуйте придумать аргументы в пользу их точки зрения.
2. А теперь опровергните свои же аргументы.
3. Возможна ли индустриальная цивилизация при сохранении абсо­лютной монархии и отсутствии развитой демократической политической системы? Не торопитесь с ответом, не все так просто.
4. Два великих русских реформатора С. Ю. Витте и П. А. Столыпин стремились к одному и тому же. Но у них были разные методы проведе­ния реформ. Подумайте над этими различиями в методах и попробуйте показать их в форме таблицы. А если вы найдете и общее — будет со­всем хорошо.


Приложение 5
Хронологический обзор
ИНДУСТРИАЛЬНАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ 1861-1917 гг.








































































В октябре 1917 года произошло событие, историческое значение ко­торого исследователи всех поколений будут оценивать по-разному, но которое никто не сможет игнорировать. "Упустить" Октябрьскую ре­волюцию в истории России невозможно, ибо она изменила всю кар­тину человеческого сообщества. Человечество и без того никогда не было гомогенным, но теперь мир раскололся на противоположные си­стемы, одна из которых пыталась отрицать все предшествующее раз­витие мира на том основании, что собиралась построить новое обще­ство без эксплуатации человека человеком. В 1917 году начался неви­данный по своим масштабам эксперимент: попытка реализовать на практике в огромной стране социально-экономическую гипотезу.
Одно время многие исследователи писали о "нематериалистичес­ком" характере Октябрьской революции. Так, русский историк Р. Ю. Виппер отмечал в 1921 году, что до революции многие российские ученые отдавали дань "экономическому материализму". Но после Ок­тября говорить об "экономическом материализме", по его мнению, смешно. Раньше можно было думать, что миром движут экономичес­кие факторы, производительные силы, а не идеи. Но вот совершается революция, и к власти приходит "кучка людей", явившихся из-за гра­ницы. У них не было решительно никакой материальной силы, была только идея в голове и смелость в осуществлении этой идеи. Вот поче­му старая материалистическая наука претерпевает кризис: историк ре­волюционной эпохи не может не быть идеалистом*. В словах Виппера доля правды весома. До русских марксистов ученые исследовали то, что было, и то, что есть, на этой базе они формулировали гипотезы о том, что будет. Но никогда и нигде образованные ученые люди не брались превратить огромную страну в гигантскую лабораторию, чтобы проверить возможность функционирования гипотетической модели. Даже Петр I хотел реализовать в России то, что он воочию видел в Голландии и в других странах Европы. В России XX века эксперименты по реализации несуществующих моделей были проведены дважды**.
Я бы не хотел вину за это возлагать на автора социально-экономи­ческой модели — К. Маркса. Вот уж кто действительно не виноват в том, что в России его учение стало "руководством к действию". К тому же то, что произошло в России и с Россией, очень мало походит на подлинный марксизм.
Мне думается, что в политике большевистской партии и в первые годы Советской власти, и в период "сталинского социализма" марк­систского было гораздо меньше, чем исконно русского, но доведен­ного до крайностей, до абсурда.
* Виппер Р. Ю. Кризис исторической науки.— Казань: Госиздат, 1921.— С. 1— 37. См. также: Гусейнов Р. Первые шаги советской экономической истории//Эко­номические науки, 1990.— № 7.— С. 66—73
** Это тестовая фраза для учащихся. А когда — второй раз?


Ленин contra Маркс
Напомню некоторые положения классического марксизма.
— Социализм возможен лишь в том случае, если капиталистический способ производства исчерпает возможности самовоспроизводства, если произойдет действительная закупорка путей развития производитель­ных сил, сопровождающаяся резким ухудшением социально-экономи­ческого положения трудящихся масс. В. И. Ленин фактически игнори­ровал этот марксовский тезис. Капиталистические отношения в Рос­сии имели еще большие перспективы, производительные силы едва начали превращаться в комплекс, соответствующий индустриальной цивилизации, а Ленин уже готов был повести страну к "сияющим вер­шинам" будущего строя, при котором, по Марксу, производительные силы должны были продемонстрировать более высокий уровень раз­вития, нежели при капитализме. Увы, в течение всего периода "соци­алистического строительства" Россия так и не преодолела технико-тех­нологического отставания от западного мира.
— Социализм возможен как всемирная система, то есть он может осуществиться только в том случае, если мир капитализма в целом "со­зрел" для социалистических преобразований. Не зря же сам Маркс со­здавал Первый Интернационал. Ленин, человек фанатично преданный идее мировой революции, все же решился начать революционные пре­образования в одной стране в странной уверенности, что "мировой пролетариат" тут же поддержит революционную Россию. Надежды эти оказались тщетными, а трудностей — больше, чем ожидалось.
— Социальная революция пролетариата возможна в достаточно раз­витых социально-экономических организмах, основанных на относитель­но высоком уровне производительных сил. Взгляд В. И. Ленина имеет существенные отличия. Он считал относительно независимой политичес­кую революцию пролетариата, которая, в случае победы, может обес­печить надстроечные условия для социально-экономических преобра­зований Для Маркса важной была мощь рабочего класса, его количе­ственное преобладание в обществе. Для Ленина большее значение име­ла организованность рабочего класса и его способность вести за собой непролетарские слои трудящихся. Отсюда и феномен "пролетарской революции в крестьянской стране".
— Маркс предполагал национализацию крупной капиталистичес­кой собственности, ее огосударствление только как первоначальный акт превращения государственной собственности в общественную. Иначе го­воря, Маркс не отождествлял процесс огосударствления с процессом обобществления, государственную собственность с собственностью общественной. Ленин более грубо подошел к вопросу. Для него госу­дарственная собственность и есть собственность общественная.
— По Марксу, социализм тождественен демократии. Только в по­лемических статьях он пару раз обмолвился по поводу того, что в пе­реходный период от капитализма к социализму государство должно представлять собой диктатуру пролетариата. Ленин ухватился за этот полемический тезис и действительно установил в стране после рево­люции диктаторский режим, отголоски которого мы все чувствуем до сих пор. А что было делать, если власть была у подавляющего меньшин­ства народа? Как иначе удержаться у власти в крестьянской стране?
— По Марксу, во всех экономических мероприятиях всегда надо иметь в виду главнейшие социальные цели: реализацию интересов трудя­щихся, постоянный рост их благосостояния, социальную справедливость в производстве, распределении и потреблении продуктов и достижение на этой основе подлинной экономической свободы личности. Для Ленина, как истинного российского правителя, интересы трудящихся по "ран­жиру" стояли ниже интересов государства — того государства, кото­рым он сам же и руководил.
— Классическому теоретическому марксизму чужд социальный луддизм. В самом деле, если все общественное богатство при капитализме создано руками трудящихся, то, придя к власти, они не могут или не должны разрушать то, что ими же создано. По Марксу, сохранение всего богатства предшествующего развития — одна из позитивных за­дач пролетарской революции*. Но подобно тому, как отдельно взятый наследник не всегда может разумно распорядиться наследуемым иму­ществом, и "новое" общество тоже может растранжирить полученное или отнятое у предшественников богатство.
Разберемся в структуре присвоенного русскими пролетариями (а точнее, большевиками) наследства.
Во-первых, присваиваются все производительные силы старого обще­ства как в материально-веществен­ном, так и в общественном смыслах. В новом обществе функционируют старая рабочая сила, старые средства производства и старые организаци­онно-экономические общественные формы, определяющие степень обобществления, то есть степень разделения труда, его концентрации и централизации**. Присваиваются и такие важнейшие структурные части производительных сил как научно-технические достижения, производ­ственный и организационно-управ­ленческий опыт. К сожалению, на этот счет было много псевдореволю­ционных заблуждений:


* Одно из оснований для неприятия капиталистического строя, по Марксу, есть то, что часть производительных сил периодически гибнет в период цикли­ческих кризисов. ** Если среди моих читателей есть преподаватели среднего и старшего поколе­ния, то у них сейчас возникнет ностальгия по старой марксистской лексике.


большевики пытались унаследовать производ­ственно-технический и организаци­онно-управленческий опыт без его субъектных носителей. Но революционеры не смогли обойтись без при­влечения на свою сторону ученых, инженерно-технических кадров, "буржуазных спецов"* производственного управления, банковско-финансовой сферы, торговли (не говоря уже об армии, дипломатии, высшей школе, искусстве). Новый мир оказывается не таким уж и но­вым, если внимательно рассмотреть тот "человеческий материал", из которого он сделан.
Особо бережным должно было быть отношение к унаследованному богатству в связи с тем, что уровень российских производительных сил был невысок, к тому же эти силы были затронуты военными разру­шениями. Революция осуществилась в условиях общенационального кризиса, то есть в такой момент, когда производительные силы или стагнируют или разрушаются. К тому же и старые собственники средств производства по определению не могли быть столь благора­зумны для того, чтобы лишиться своих богатств и власти без сопро­тивления. Издержки революционного насилия оказались значительны­ми.
Исходя из собственных классовых позиций, В. И. Ленин считал, что только одна структурная часть производительных сил достойна вни­мания Советской власти — рабочая сила наемных работников. В марксистской концепции рабочие — главная производительная сила, и ради их сохранения большевистская власть позволяла себе экстраор­динарные меры типа "военного коммунизма". Когда в 1919 году К. Ка­утский и русские социал-демократы (меньшевики) развили всеевропейскую кампанию против политики продразверстки, В. И. Ленин применил такой аргумент в ее защиту: "Экономист Каутский забыл, что когда страна разорена войной и доведена до края гибели, то глав­ным, основным, коренным "экономическим условием" является "спа­сение рабочего"**. Только если рабочий класс будет спасен от голод­ной смерти, можно будет восстановить разрушенное хозяйство. Ленин считал "бессовестной политической демагогией" разговоры о равен­стве трудящихся вообще, если 60 крестьян имеют излишки продоволь­ствия, а 10 рабочих голодают. Тут надо говорить о "безусловной обя­занности 60-ти крестьян подчиниться решению рабочих и дать им, хотя бы даже в ссуду дать, излишки хлеба"***. Легко увидеть, что в дан­ном случае, выступая против "демагогии", Ленин сам демагогично го­ворил о "ссуде". Впрочем, невозвраты долгов — норма для России еще с давних дореволюционных времен****.
Во-вторых, новая власть наследует определенные производственные отношения, возникшие совсем недавно в старой социально-экономи­ческой системе. Сам К. Маркс под материальными предпосылками соци­ализма понимал не только производительные силы, но и весь способ производства, то есть производительные силы в определенной обще­ственной форме. К. Маркс писал, что "если бы в этом обществе, как оно есть, не имелись налицо в скрытом виде материальные условия производства и соответствующие им отношения общения, необходи­мые для бесклассового общества, то все попытки взрыва были бы дон­кихотством"*****. Обратим внимание на то, что здесь речь идет не только о материальных условиях, но и об отношениях общения.

* Сейчас трудно даже и догадаться, что такое "буржуазный спец". Специаль­ность, в принципе, социально и классово нейтральна.
** Ленин В. И. Полн. собр. соч.— Т. 38.— С. 395.
*** Там же.— С. 362.
**** Помните великий рыночный принцип — выполняй свои обязательства!
***** Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд.— Т. 46.— Ч. 1.— С. .103.


Строго говоря, в момент совершения политической революции пролетариат наследует всю систему производственных отношений пре­дыдущего общества (назовем его капиталистическим, хотя для России, как мы выяснили, это неточно). Но с первого дня своего существова­ния как господствующего класса пролетариат начинает сознательную инвентаризацию этого наследства. Прежде всего уничтожается соци­альная основа отношений эксплуатации, которой (в концепции соци­алистов) является частная собственность крупного капитала на важ­нейшие средства производства. Но сокрушая крупную частную соб­ственность, пролетариат не должен уничтожать всю систему производ­ственных отношений. Посмотрим, что по этому поводу говорил сам В. И. Ленин: "Отличие социалистической революции от буржуазной состоит именно в том, что во втором случае есть готовые формы капиталистических отношений, а Советская власть — пролетарская — этих готовых отношений не получает, если не брать самых развитых форм капитализма, которые, в сущности, охватили небольшие вер­хушки промышленности и совсем мало еще затронули земледелие"*. Вчитаемся внимательно и увидим, что когда Ленин выступает с тео­ретических позиций, он признает, что в "небольших верхушках про­мышленности" и даже кое-где в земледелии все-таки появляются "го­товые формы" каких-то отношений, которые уже во всяком случае не капиталистические. По Марксу, сама задача социалистического пере­устройства общества возникает потому, что уже в условиях капитализ­ма можно наблюдать прообразы будущих отношений. Ведь "человече­ство ставит себе всегда только такие задачи, которые оно может раз­решить, так как при ближайшем рассмотрении всегда оказывается, что сама задача возникает лишь тогда, когда материальные условия ее ре­шения уже имеются налицо, или, по крайней мере, находятся в про­цессе становления"**.
И марксистам, и критикам Маркса (разумеется, тем, кто его чи­тал) хорошо известно, что он, исследуя капитализм совершенной кон­куренции в период, когда буржуазному сознанию ничто не предвеща­ло грядущих неприятностей для системы, увидел в многообразных от­ношениях капиталистического базиса такие "мины", которые показа­ли изначально конфликтное состояние способа производства. Что это за "мины", что это за переходные отношения и соответствующие им институты, которые несут в себе семена будущего строя и которые пролетарская власть не только не должна разрушать, а, напротив,— пестовать, растить и преобразовывать в нужном для себя направлении?
— Прежде всего, Маркс обращает внимание на ссудный капитал и кредитные институты, банки. Он прямо называет кредитную систему "переходной формой к новому способу производства"***, поскольку ссудный капиталист распоряжается общественным, а не собственным капиталом. Тем более не является собственником ссудного капитала лицо, использующее его. Частный характер капитала, таким образом, "снимается" уже при капитализме, что может стать причиной прогно­за его, капитала, уничтожения. Маркс весьма оптимистичен по пово­ду поведения будущих пролетарских вождей и считает, что "кредитная система послужит мощным рычагом во время перехода от капиталис­тического способа производства к способу производства ассоцииро­ванного труда", ведь в банковской системе дана "форма обществен­ного счетоводства и распределения средств производства в обществен­ном масштабе, но только форма"****. Маркс предполагал возможность и
* Ленин В. И. Поли. собр. соч.— Т. 36.— С. 6—7.
** Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд.— Т. 13.— С. 7. Сравните: "Вещи еще нет, когда она начинается, но в начале содержится не только ее ничто, но уже также и ее бытие".— Гегель Г. Ф. Энциклопедия философских наук.— М.: Мысль, 1974. -Т. 1.- С. 224.
*** Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд.- Т. 25.— ч.1.— С. 485.
**** Там же.- Т. 25.- ч.2.- С. 156, 157.


необходимость национализации банков, но он нигде не писал о возможно­сти национализации вкладов. Констатируем в этом месте, оставив пока в стороне выяснение причин, что люди, называвшие себя марксиста­ми, придя к власти, не стали прислушиваться к мнению учителя. В со­ветские времена кредитная система выродилась в конечном счете в го­сударственный орган по эмиссии и распределению денежных знаков, зачастую не подкрепленных товарными потоками. В других "коммунис­тических" странах дело доходило до физического уничтожения денег и банков. Ни в одном тексте Маркса нельзя найти рекомендаций по­добного рода действий.
— Далее Маркс обращает внимание на акционерный капитал и ак­ционерные общества. Он считает, что "акционерные общества — пере­ходный пункт к превращению всех функций в процессе воспроизвод­ства, до сих пор еще связанных с собственностью на капитал, просто в функции ассоциированных производителей, в общественные функции"*. В акционерной форме капитала Маркс чувствовал направление, образ нового общественного устройства, способного существовать и воспроизводиться без частной капиталистической собственности. Как в нашей стране коммунисты обошлись с акционерной формой соб­ственности — общеизвестно. Формально и в советское время у нас су­ществовали некие подобия акционерных обществ (например, "Инту­рист"), но никто с конца 20-х годов не видел, не покупал, не прода­вал акции и не рисковал, вкладывая свои деньги в ценные бумаги. (Впрочем, риск был даже при приобретении облигаций государствен­ных займов. Советскому государству ничего не стоило подорвать к себе доверие, заморозив возвращение долга собственному населению. К со­жалению, необязательность остается в крови русских правителей и в период демократического строя.) Если большая часть трудового насе­ления так или иначе, персонально или коллективно, начинает реаль­но участвовать в формировании акционерной собственности, то в об­ществе происходят модификации качественного, содержательного по­рядка: трудящиеся перестают быть людьми, свободными от средств производства**.
— В марксистской теории пролетариат, придя к власти, сознатель­но отбрасывает капиталистическое содержание банков и других кре­дитных институтов, акционерного капитала и даже монополий, но удерживает их переходную социальную форму и постепенно наполняет ее социалистическим содержанием. Процесс этот очень сложный и дли­тельный. Российские революционеры поторопились отбросить полез­ную для социализма форму вместе с капиталистическим содержанием. Хотя сам же Ленин (опять-таки в теории) писал, что большевики должны взять этот формальный "аппарат" готовым у капитализма, от­сечь только то, что изуродовано капиталом, демократизировать эти формы*. Ничего подобного на практике не было сделано.
— К. Маркс внимательно рассматривает распространенное в запад­ном мире явление кооперативной собственности. Особенно интересуют Маркса кооперативные фабрики. В них рабочие уже не относятся к средствам производства как к чуждой им силе. Собственность перестает быть чуждой рабочему собственностью. Кооперативная фабрика дает доказательства тому,
* Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд.— Т. 25. Ч. 1 .— С. 480.
** Кстати, в Японии лишь 10 % акций принадлежат индивидуальным держате­лям. Большая часть ценных бумаг является собственностью инвестиционных бан­ков, страховых и доверительных компаний, разного рода фондов.— См.: МЭиМО, 1990.— № 3.— С. 113.
*** Ленин В. И. Полн. собр. соч.— Т. 34.— С. 307.


что общество может обойтись без личности ка­питалиста как функционера производства. В кооперативной фабрике труд по надзору утрачивает свой антагонистический характер, так как управляющий оплачивается рабочими, а не является по отношению к ним представителем "чужого" капитала*. Кооперативная собственность, кажущаяся в условиях капитализма инородным телом, представляет со­бой объект конкурентного давления и современных корпораций. Но живучесть и разумность (в гегелевском смысле) кооперативных пред­приятий оказалась весьма высокой. В наше время в кооперативах за­падных стран состоят миллионы трудящихся**. Кооперативная собствен­ность как нельзя более соответствовала и артельному духу русских тру­дящихся. О. А. Платонов обнаружил, что "в России впервые в мире за­фиксированы факты рабочего самоуправления на предприятиях. Одно из известных, но не самых древних, свидетельств относится к 1803 году, когда на Красносельской бумажной фабрике близ Петербурга ра­бочие заключили с владельцем договор, по которому фабрика в тече­ние долгого срока находилась в управлении самих рабочих"***. Артель­ный подряд цехов или участков — достаточно распространенное явле­ние в России конца XIX века. И вновь мы вынуждены констатировать, что русский пролетариат, получив такое прекрасное наследство, не смог распорядиться им разумно, в соответствии с учением Маркса. Сказывался своеобразный классовый снобизм, требующий отказа от всего "капиталистического". В первые же месяцы существования Со­ветской власти отношения государства и кооперативов резко обостри­лись. Отдельные кооперативы закрывались и национализировались, а между тем местные Советы без старого кооперативного аппарата не могли справиться с распределением даже скудного запаса продуктов. Лишь весной 1918 года отношение к кооперативам было пересмотре но: 10 апреля 1918 года был принят декрет, который означал по су­ществу компромисс с "буржуазными" кооператорами. Осенью 1918 года кооперативы денационализировались и им возвращалось все ра­нее изъятое имущество. Но едва кооперативы стали оправляться, как в марте 1919 года начался процесс жесткой централизации всех коо­перативных организаций и их подчинения государству. Лишь Х съезд партии большевиков в 1921 году восстановил самостоятельность коо­перативов но кооперативный ренессанс в годы нэпа был тоже недо­лог. Коллективизация конца 20-х — начала 30-х годов свела на нет ко­оперативную собственность. Такого рода зигзаги политики в короткий исторический период показывают, что у большевиков долго не было четкой программной направленности по этому вопросу, а политичес­кие решения принимались исключительно из прагматических сиюми­нутных целей.
Мы увидели, таким образом, что марксисты-практики весьма воль­но обходились с учением основателя. Но есть еще один сюжет, кото­рый должен быть освещен для того, чтобы понять: Маркса тоже есть в чем упрекнуть. Есть у Маркса одна идея, применив которую на прак­тике, его российские последователи превратили страну из потенциально богатой в перманентно бедную: это идея о необходимости ликвидации товарно-

* Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд.- Т. 25. Ч. 1.- С. 97, 425, 426.
** В Канаде в различных кооперативах, в том числе производственных, состоят 12 млн. человек при населении в 26 млн. человек. Если учесть только взрослое на­селение, то кооперативными отношениями охвачено более двух третей граждан Канады. В Швеции более половины всех семей являются членами системы потре­бительской кооперации, которая разворачивает и кооперативную промышленную деятельность. Даже в США, "цитадели капитализма", 11 тысяч промышленных фирм принадлежат кооперативам рабочих.
*** Экономика русской цивилизации.— М.: Родник, 1995.— С. 19.


денежных отношений. Сделаем оговорку: развитие товарно-де­нежных отношений при сохранении нетоварных форм хозяйствования в предшествующие исторические периоды не сделало Россию ни процвета­ющей, ни европейской. Возможно, что именно это обстоятельство при­вело большевиков к мысли, что стоимостные связи и отношения могут быть ликвидированы безболезненно для российской экономики.
Итак, обратимся еще к одному "наследству", которое досталось российскому пролетариату от предыдущего строя, к товарному типу организации общественного производства и соответствующей ему сис­теме товарно-денежных отношений. Отношение большевиков к рыноч­ным категориям — пример метафизических подходов к действительно­сти, несмотря на то, что марксисты всегда кичились своей диалектичностью. Любой марксист знал, что капитализм развился как строй все­обще-товарный, что товар является "экономической клеточкой" бур­жуазного общества. Но, понимая это, марксисты очень часто делали вывод, ложный даже с точки зрения формальной (не говоря уже о диа­лектической) логики: если мы уничтожаем капитализм, значит мы унич­тожаем товар. В результате, вместо того, чтобы взять на вооружение товарно-денежные отношения как форму экономической связи, ты­сячелетиями формировавшуюся в человеческих обществах на разных ступенях развития цивилизации, в России попытались уничтожить эту форму связи до того, как развились другие формы, гипотетически мыслимые в марксистской теории — непосредственно общественные и планомерные. Товарно-денежные отношения отвергались скорее на не­которых этических основаниях как "нечистое" наследие капитализма. В этой точке зрения — очень много непосредственно от К. Маркса, не­истового врага рынка, стоимости и денег. Диалектик Маркс видел, что рынок не только разобщает людей, но и объединяет их*. Но там, где Маркс наблюдал единство и борьбу противоположностей, он всегда боль­ше интересовался борьбой, а не единством. Такого рода "специализация" и породила отрицание стоимостных связей в социалистическом обще­стве. А русские марксисты с удовольствием ухватились за эту мысль. В стране, где рыночные связи никогда не были всеобщими, где и капита­листические отношения были неразвитыми, отрицание товарно-денеж­ных отношений становится понятным и естественным.
Мы не будем сейчас дискутировать по поводу того, возможны ли вообще так называемые "непосредственно общественные" отношения. Нам в данном случае достаточна констатация того, что большевики раз­рушали старые формы до того, как создавали новые. Отсюда — перма­нентная неэффективность советской экономики.
Вехи
Политическая революция большевиков победила быстро и относи­тельно легко, но ее гарантом, по мысли В. И. Ленина и его последо­вателей, могла стать лишь революция социально-экономическая. Но как конкретно проводить
* "Чем больше мы углубляемся в историю, тем в большей степени индивиду­ум, а следовательно, и производящий индивидуум, выступает несамостоятельным, принадлежащим к более обширному целому. Лишь... в "гражданском обществе" раз­личные формы общественной связи выступают по отношению к отдельной лич­ности просто как средство для ее частных целей, как внешняя необходимость. Од­нако эпоха, которая порождает эту точку зрения — точку зрения обособленного одиночки,— есть как раз эпоха наиболее развитых общественных... связей".— Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд.— Т. 12.— С. 710.

ее — не знал никто. В арсенале большевиков не было практического опыта такого рода преобразований, поэтому опереться можно было только:
— на теоретический багаж марксизма;
— на сугубо прагматические решения с целью сохранения власти;
— на усиленную социальную пропаганду и демагогию. Отдадим должное большевикам: с задачей они справились блестя­ще, делая с Россией, в зависимости от ситуации, что хотели. И — ска­жем откровенно — делали таким образом, что большинство граждан советской России верило, что так и нужно делать.
Впрочем свой прагматизм Ленин не очень-то и скрывал: "Нам наши противники не раз говорили, что мы предпринимаем безрассудное дело насаждения социализма в недостаточно культурной стране. Но они ошиблись в том, что мы начали не с того конца, как полагалось по теории (всяких педантов*), и что у нас политический и социальный переворот оказался предшественником тому культурному перевороту, той культурной революции, перед лицом которой мы все-таки теперь стоим"*. Не скрывал Ленин и того, что именно конкретная социаль­но-политическая ситуация в данном месте в данное время толкнула его и его партию к взятию власти, к изгнанию классовых противников, к организации Советского государства с тем, чтобы потом на этой базе начать догонять другие народы.
Но эта гонка была крайне тяжелым делом. Во-первых, наличные производительные силы были "не на ходу", не функционировали мно­гие промышленные предприятия, железные дороги. К лету 1918 года было закрыто 37 % промышленных предприятий в 33 губерниях, в стране оставалось всего 15 млн. пудов хлеба, надвигался голод. Во-вто­рых,— и это особенно важно для всей нашей истории — пролетарская революция произошла в крестьянской стране, как ни парадоксально зву­чит само сочетание этих слов. В 1913 году рабочие в России составляли 14,6 % самодеятельного населения, а крестьяне (без сельской буржуа­зии) — 66,7 %**. Само крестьянство было неоднородным. Летом 1918 года сам В.И. Ленин считал из 15 млн. крестьянских хозяйств — 10 млн. бедняцкими, около трех миллионов середняцкими. "Кулацкие" хозяй­ства составляли 13,5 % или около 2 млн. хозяйств***. Подчеркнем важ­ный момент: в первые годы Советской власти процесс "окрестьянивания" населения продолжался. В 1924 году в стране оставалось 10,4 % рабочих, доля крестьян поднялась (без "кулаков") до 76,7 %****. В том же году в деревне среди самодеятельного населения к пролетариату отно­силось 9,7 %, бедноте — 25,9, середнякам — 61,1 и "кулакам" - 3,3%*****.
Вот в такой стране и в неспокойной политической обстановке предстояло сохранить точки индустриальной модернизации, развить производительные силы настолько, чтобы суметь обороняться от вне­шних опасностей и даже попытаться догнать далеко ушедший по пути индустриальной цивилизации Запад. В многоукладной и полуразрушен­ной России это можно было сделать, как всегда, только за счет ее граждан, за счет неисчислимых социальных жертв.

* Ленин В. И. Полн. собр. соч.— Т. 45.— С. 376—377.
** Народное хозяйство СССР за 70 лет.— М.: Финансы и статистика, 1987.— С. 11.
*** Ленин В. И. Полн. собр. соч.— Т. 37.— С. 40.
****Народное хозяйство СССР за 70 лет.— М.: Финансы и статистика, 1987.— С. 11.
***** История социалистической экономики СССР..— М.: Наука, 1976.— Т.2.— С.360.


История экономики России прошла несколько этапов, различных по протяженности во времени и существенно различающихся по со­циально-экономическому содержанию и направлениям экономической политики.
ПЕРВЫЙ ПЕРИОД (ноябрь 1917 — март 1918 года) по степени на­сыщенности социально-экономическими преобразованиями не имеет аналогов. Советская власть относительно легко и быстро победила по всей стране. Главный исторический вопрос экономики России — аг­рарный — решался в буржуазно-демократическом духе. Был принят
эсеровский вариант Декрета о земле (25 октября 1917 года) с урав­нительным землепользованием социализированной земли. К сожале­нию, долго продержаться на буржуазно-демократическом этапе в де­ревне не удалось. Обострившийся продовольственный вопрос, отре­занные контрреволюцией от Советской республики самые хлебные районы страны, волна крестьянских мятежей, с одной стороны, эк­сцессы пролетарского давления на среднее крестьянство, на коопе­рацию, пренебрежение местных советов нуждами повседневной хо­зяйственной жизни крестьянства - с другой, привели к тому, что летом 1918 года и в деревне началась, так сказать, "Октябрьская революция", внешним проявлением которой стали подмена социали­зации земли ее национализацией и создание в июне 1918 года комите­тов бедноты. Компромисс с деревней был разрушен.
Одновременно создавались новые органы управления экономикой. Новые организационные формы создавались с неимоверной быстро­той, но при этом забывалась необходимость использовать уже суще­ствующие переходные формы отношений и соответствующие им ин­ституты. Так, первоначально советская власть не предполагала массо­вой национализации частной собственности. Именно поэтому 14 (27) ноября 1917 года был введен рабочий контроль. Но эта компромисс­ная мера оказалась неэффективной в обстановке полнейшей хозяй­ственной анархии. Тогда новая власть организовала центральный орган государственного управления народным хозяйством: 5 (18) де­кабря 1917 года был образован ВСНХ. Образование ВСНХ Ленин свя­зывал с "действительным созданием единого хозяйственного плана"*, что было в то время абстрактной, сугубо рассудочной установкой.
Экономико-организационное творчество первых руководителей хо­зяйственного "фронта" было обильным, декреты издавались без осо­бого плана, "классовая интуиция" во многом заменяла теоретические разработки, которых просто не было. Ю. Ларин, один из руководящих работников ВСНХ, например, не без тщеславия признавался в ста­тье, посвященной годовщине этого органа, что иной раз издавал на­роднохозяйственные декреты сам, без согласования с Президиумом ВСНХ и Совнаркомом**.
Правительство очень часто переходило зыбкую границу между объективной необходимостью и "революционной" вседозволенностью в экономике. Но в мужестве, организационной цепкости, определен­ной гибкости и в экономическом воображении деятелям той эпохи нельзя отказать.
Очень скоро стало ясно: экономическое строительство не может долго опираться на "классовую интуицию" и на простые марксист­ские схемы. Необходимо было хоть какое-то теоретическое обоснование экономической политики. В. И. Ленин пишет свою программную работу "Очередные задачи Советской власти"***.
* Ленин В. И. Полн. собр. соч.— Т. 42.— С. 156.
** Ларин Ю. У колыбели//Народное хозяйство.— М., 1918.—№ 11—12.— С. 16-23.
*** Объективно — очень интересная работа, советую почитать.


Начался ВТОРОЙ ПЕРИОД (весна и лето 1918 года) — самый ко­роткий, но очень емкий этап экономической истории советской Рос­сии.
"Обобществление производства на деле" — вот центральный пункт ленинской программы этого периода. Национализация промышленно­сти, стихийно начатая по инициативе местных советов с середины но­ября (по старому стилю) 1917 года, принципиально соответствовала ленинскому пониманию социализма. Но в марте 1918 года большевис­тская партия смещает центр тяжести экономической работы и проти­вопоставляет старым приемам национализации "методы постепенного перехода"*. Национализация продолжалась, но принимала более орга­низованный характер. Декрет от 29 июня 1918 года вносил в процесс национализации определенный порядок и систему. Дело в том, что на­ционализация до этого момента слабо сочеталась с организацией уче­та и контроля над всем тем общественным богатством, которое оказа­лось в руках советов.
Программа весны 1918 года была довольно сдержанной. Организа­ция "всенародного учета и контроля"**, борьба с "мелкобуржуазной стихией" (эвфемизм Ленина, означавший в переводе "крестьянство") в блоке с "государственным капитализмом", использование "буржуаз­ных специалистов" в народном хозяйстве, борьба за дисциплину труда и новые формы соревнования в труде, установление новых организа­ционно-управленческих отношений — вот основные хозяйственные проблемы, разрешение которых привело бы к повышению производи­тельности труда в стране. Выдвинутые в "Очередных задачах Совет­ской власти", они нашли законодательное отражение в декрете ВЦИК от 29 апреля 1918 года, принятого, кстати, в упорной борьбе с "ле­выми коммунистами".
Таким образом, весной 1918 года государство сделало попытку осу­ществить переход к новым общественным отношениям "с наибольшим ...приспособлением к существовавшим тогда отношениям, по возмож­ности постепенно и без особой ломки"***. Но эта программа экономи­ческой целесообразности не была реализована.
Начались гражданская война и иностранная интервенция и вместе с ними ТРЕТИЙ ПЕРИОД (середина 1918 года — 1920 год) — жут­кий этап "военного коммунизма". "Военный коммунизм"— политика эк­страординарная, результат того порочного круга, о котором писал В. И. Ленин в "Великом почине": для устранения голода необходимо было повышение производительности труда, но, чтобы поднять произ­водительность труда, нужно было спастись от голода. Выйти из этого кру­га советское правительство смогло только методами чрезвычайными.
Неверно думать, что большевистское правительство без раздумий решилось на крайние меры. Первые заметки Ленина о необходимости введения продовольственной разверстки относятся к маю — июню 1918 года, когда резко обострилось продовольственное положение****. Но законодательно продразверстка, как одна из экономических мер в си­стеме "военного

* Ленин В. И. Полн. собр. соч.— Т. 44.— С. 198.
** Я до сих пор не представляю, как народ может что-то учитывать и контро­лировать. Это — дело профессионалов, а профессионалы должны дистанцировать-ся, от народа, иначе ничего не смогут проконтролировать. Утопизм ленинских ус­тановок первых лет революции бьет в глаза. А может это был не утопизм, а попу-лизм?
*** Ленин В. И. Полн. собр. соч.— Т. 44.— С. 202.
**** Ленин В. И. Полн. собр. соч.— Т. 36.— С. 391.


Отъезд продотряда
коммунизма", была оформлена лишь 11 января 1919 года. Правда, еще в марте 1919 года Ленин надеялся, что все образу­ется, что можно будет вернуться к компромиссной политике и по от­ношению к крестьянству, и даже по отношению к бывшим помещи­кам, которых можно будет привлечь в качестве специалистов и даже допустить в коммуны* (наивность или демагогичность этого предполо­жения бесподобны!).
Система мер "военного коммунизма" делала невозможными нор­мальные рыночные отношения. Безусловная национализация всей част­ной собственности в городах, чрезвычайные меры борьбы со спекуляцией и саботажем, жесткая централизация всего хозяйственного управления посредством главков, натурализация экономических связей и уравнитель­ность натуральных выплат за обязательный труд — вот обстановка той поры. Увы, задачи укрепления собственной власти в тот момент стави­лись выше задач экономического возрождения. Но попробуйте поста­вить себя на место большевиков той поры. Разве вы поступили бы не так же? Раз уж власть оказалась в ваших руках...
На два важнейших негативных последствия "военного коммунизма" обратим особое внимание.
— В сфере экономики эта политика лишала крестьян хозяйственной заинтересованности, крестьянское хозяйство мертвело, а это делало проблематичным и дальнейшее развитие промышленности.
— В сфере идеологии практика "военного коммунизма" породила левокоммунистическую иллюзию (и соответствующую большевистскую литературу**), что возможен непосредственный переход к коммунисти­ческому производству и распределению. Характерно, что в годы граж­данской войны понимание "военного коммунизма" как временной и экстраординарной меры не находило отражения ни в большевистской, ни в оппозиционной литературе. О чрезвычайности подобной политики сам В. И. Ленин стал говорить лишь в самом конце 1920 года в период перехода к нэпу. А тогда, в разгар войны,

* Ленин В. И. Полн. собр. соч.— Т. 38.— С. 19. ** Гусейнов Р. Первые опыты научного освещения советской экономической ис­тории // Известия Сиб. отделения АН СССР. Серия общественных наук.— 1977.— № 1.— Вып. 1.- С. 142-151.


программа, выработанная весной 1918 года, даже не вспоминалась.
Я хотел бы восстановить справедливость в одном тонком вопросе. Был ли нэп неким "озарением вождя", толчком для которого послу­жил кронштадский мятеж (февраль — март 1921 года)? Или Ленин и раньше думал о необходимости сменить экономическую политику? Второе предположение более точно отражает ситуацию.
Уже в октябре 1920 года, хотя война еще не кончилась, Ленин выдвигает задачу организации правильных экономических взаимоотно­шений города и деревни*. В ноябре он вновь подчеркивает необходи­мость дать крестьянам взамен хлеба соль, керосин и хотя бы в неболь­ших размерах мануфактуру, без чего "о социалистическом строитель­стве не может быть и речи"**. С декабря В. И. Ленин стал проводить аналогии между хозяйственным положением страны весной 1918 года и периодом завершения гражданской войны, напоминая, что резолю­ция ВЦИК от 29 апреля 1918 года, которая переносила все внимание на хозяйственное строительство, не была отменена и остается зако­ном***. Еще в ноябре 1920 года Ленин задумывается о переходе к про­дналогу, а 4 февраля 1921 года объявляет о приостановке разверстки в 13 губерниях России****. Через 4 дня он пишет черновой набросок тезисов о переходе к продовольственному налогу и разрешении продажи излишков в местном хозяйственном обороте*****. Идея нэпа действительно "витала в воздухе". Кронштадский мятеж лишь ускорил дело******.
Этот нюанс был замечен некоторыми вдумчивыми исследователя­ми и в 20-х годах. Так, крупный экономист той поры В. П. Сарабьянов в работе 1923 года сделал весьма тонкое наблюдение, выделив неболь­шой, но очень характерный "переходный период" между "военным коммунизмом" и нэпом. Это период примерно с середины 1920 года до Х съезда партии большевиков (март 1921 года), когда местные орга­ны власти "нелегально", скрытно начинают оказывать сопротивление излишней опеке центра, сознательно срывают централизм заготовок и распределения, потихоньку начинают торговать, нарушать жесткую тарифную политику, выдавая премии рабочим. С точки зрения систе­мы "военного коммунизма" это были нарушения установленного по­рядка, но с точки зрения ближайших перспектив — знамения време­ни, показывающие, что закономерные процессы все равно так или иначе пробивают себе дорогу*******.
Х съезд РКП(б) ознаменовал начало ЧЕТВЕРТОГО ПЕРИОДА со­ветской социально-экономической истории (с марта 1921 по, пример­но, 1928 год) — этапа новой экономической политики.





* Ленин В. И. Полн. собр. соч.- Т. 41.- С. 359-360.
** Ленин В. И. Полн. собр. соч.— Т. 42.— С. 27.
*** Там же.- С. 138.
**** Там же.- С. 51, 308. ***** Ленин В. И. Полн. собр. соч.— Т. 42.- С. 333.
****** Это наблюдение подтверждается серьезными западными исследователями. См., например: Карр Э. История Советской России. — М.: Прогресс, 1990.— Кн. 1.- С. 747.
******* Сарабьянов В. Промышленность. — М.: ВСНХ, 1923.— С. 8—9.


Вводя нэп "всерьез и надолго"*, Ленин вовсе не отказывался от строительства социализма, но он очень быстро преодолел левокомму-нистические иллюзии. "Нужна гораздо более длительная подготовка, более длительный темп"**,— вот главный урок из истории предшеству­ющего развития. Вопросом вопросов оставались взаимоотношения про­летарской власти с крестьянством. Теперь Ленин ставит проблему без обиняков: "интересы этих двух классов различны, мелкий земледелец не хочет того, чего хочет рабочий", следовательно, необходима комп­ромиссная система*** "сожительства" с мелкими земледельцами, без участия которых невозможно восстановление народного хозяйства и дальнейшее развитие страны.
Проследим за логикой развития новой экономической политики.
— Политический расчет большевиков в тот период требовал удов­летворения чаяний крестьян — основной массы населения. А главным требованием крестьян было восстановление свободного товарного оборо­та продуктов. Поэтому нэп — это политика восстановления товарно-денежных отношений в "коммунистической" стране.
— Но поскольку промышленность государственного сектора в то время мало что могла предложить крестьянам в обмен на их продук­цию, в городе пришлось дать значительную свободу частному капита­лу. Частный капитал действительно восстанавливался, но восстанов­ление его было вынужденным следствием компромисса с крестьян­ством, а не с самим капиталом. До самой своей кончины Ленин счи­тал русскую буржуазию злейшим врагом большевистской власти. Не без оснований считал.
— Новая экономическая политика — это политика реформистско­го типа. Это период государственного капитализма при Советской вла­сти, когда ни в коем случае не снижался уровень государственного контроля над рыночными силами, но рыночные силы зачастую оказы­вались сильнее государства. Поэтому рано или поздно обязательно встал бы вопрос — "кто — кого".
— Чтобы быть готовым снова вернуть себе "утраченные" позиции*, Советская власть одновременно с нэпом начала формировать плановые органы. В феврале 1921 года была учреждена Государственная плано­вая комиссия (Госплан). В первое время в Госплане были сосредоточе­ны лучшие

* Слова Н. Осинского, с одобрением встреченные Лениным.
** Ленин В. И. Полн. собр. соч.— Т. 43.— С. 13.
*** Вообще вся обстановка нэпа обостряла и актуализировала проблему комп­ромиссного развития. Конфронтационное неприятие немарксистской идеологии и небольшевистской политики становилось анахронизмом. "Без союза с некоммунистами в самых различных областях деятельности ни о каком коммунистическом строительстве не может быть и речи",— говорил В.И.Ленин (Полн. собр. соч.— Т. 45.— С. 23). Даже в идеологической сфере, то есть там, где декларировалась не­возможность мирного сосуществования, появились компромиссные моменты. Так, В. И.Ленин в мае 1921 года предложил "не выпячивать вопроса о борьбе с рели­гией... и допустить, с рядом особо ограничительных условий, оставление в партии верующих, но заведомо честных и преданных коммунистов" (Полн. собр. соч.— Т. 54.— С. 440). В сложнейшем национальном вопросе Ленин неоднократно призы вал к политике уступок по отношению к "малым" нациям бывшей империи. И во внешнеполитической сфере стала побеждать идея компромисса и "мирного сожи­тельства". Поскольку ожидавшейся мировой пролетарской революции так и не произошло, то, считал Ленин, нам придется "капиталистам дать такие выгоды, которые заставят любое государство, как бы оно враждебно ни было по отноше­нию к нам, пойти на сделки и сношения с нами" (Полн. собр. соч.— Т. 45.— С. 307). Давайте посочувствуем этому человеку, ведь он был фанатом мировой ре­волюции. Каково ему было об этом говорить!
*** К сожалению, свою действительную экономическую победу большевики считали поражением или, в лучшем случае, отступлением.



силы экономистов-ученых. В. А. Базаров, Н. Д. Кондрать­ев, В. Г. Громан не противопоставляли план рынку. Напротив, они считали, что рынок и рыночная информация могут служить индика­торами верности или неверности принятых плановых решений. Резуль­таты сочетания макроэкономического планирования и развертывания рыночных сил были замечательными: в отличие от нынешней рефор­мы, в то время, при всех срывах и кризисах, экономика демонстриро­вала высокий темп роста. Только за один 1926/27 финансовый год при­рост промышленной продукции составил 18 %. В том же году были пре­одолены довоенные рубежи потребления пищевых продуктов, эконо­мика была практически восстановлена.
— Поскольку рынок немыслим без стабильной денежной системы, в 1922—1924 годах была проведена эффективная денежная реформа, позволившая эмитировать новую советскую валюту — червонец, пол­ностью обеспеченный золотом, драгоценными металлами, иностран­ной валютой (на 25 %) и высоколиквидными товарами (на 75 %). Гос­банк свободно обменивал новые банкноты на иностранную валюту по твердому курсу. Одновременно воссоздавалась нормальная кредитная система, появилась сеть акционерных банков, страховых компаний, других финансовых институтов.
— В 1925 году нэп утвердился и в деревне: была разрешена аренда земли и найм рабочей силы. Характерно, что и того и другого требова­ла беднейшая часть деревни. Ведь именно бедняки отдавали свою зем­лю в тайную аренду и тайком же подрабатывали в хозяйствах своих бо­гатых соседей.
Казалось бы,— все идет хорошо, экономическая целесообразность восторжествовала, безработица сократилась. Живите и радуйтесь! Но не тут-то было.
В 1928 году начался ПЯТЫЙ ПЕРИОД (1928—1985 годы) — са­мый длительный этап государственного социализма. Но это — осо­бый разговор.
Возникновение экономики государственного социализма
В нашей литературе встречались попытки объяснить прекращение новой экономической политики и переход к модели "сталинского со­циализма " исключительно субъективными причинами: намерениями руководителей большевистской партии и Советского государства, их амбициями, личностными качествами и даже болезнями. Обычный мо­тив такого рода публикаций сводился к тому, что "сталинский социа­лизм" был построен исключительно с помощью насилия, зиждился на насилии и практически не имел социальной базы. Мне кажется, что такого рода объяснения — сильное упрощение. Не меньшим упро­щением является попытка объяснить переход к политике государствен­ного социализма исключительно идеологическими мотивами, привер­женностью догмам марксизма. Мы уже видели, что большевики легко меняли и тактику, и стратегию в экономической политике, если это­го требовали интересы сохранения собственной власти.
Добросовестный взгляд в историю требует более корректных объяс­нений российского феномена. Читатель уже понял, что для меня "го­сударственный социализм" и "сталинский социализм" — это синони­мы. Личностными качествами "вождя" очень трудно объяснить, каким образом эта модель сохранялась почти нетронутой еще 40 лет после смерти И. В. Сталина. Тут нужен иной — политико-экономический взгляд в историю. И прежде всего стоит еще раз взглянуть на социаль­но-классовую структуру советского общества середины 20-х годов XX века.


Я не без опасений предлагаю свою версию: главной причиной воз­никновения и длительного существования сталинской модели государ­ственного социализма является крестьянский характер населения рес­публики, в которой осуществлялась пролетарская власть. С самого на­чала надо верно расставить акценты. Я ни в коем случае не пытаюсь обвинить крестьянство в сталинских деформациях российской эконо­мики. Мне не хотелось бы и морализировать по поводу крестьянского или пролетарского сознания. Речь может идти лишь об объективных различиях в социально-экономическом положении крестьян и рабочих,
тех 10 % рабочих, которые стояли у власти в стране, где 80 % населе­ния были крестьянами.
Крестьянство никогда в истории, даже ранней, не было однород­ной массой. Мы уже имели случай приводить статистику социального расслоения русской деревни накануне периода индустриализации. Бо­лее трети деревенского населения — это бедняки, ведущие хозяйство по преимуществу с отрицательным воспроизводством, и сельские про­летарии-батраки, вовсе безземельные. Эти люди весьма восприимчивы к идее благосостояния за чужой счет и готовы достичь его ценой не­долгой, но решительной борьбы, ценой мгновенного напряжения сил, политической атаки на богачей, к которым они приписывают и про­сто "справных" середняков. Взять у богатых, экспроприировать соб­ственников крупных капиталов и установить царство уравнительного счастья, в котором никому не дозволено выделяться из общей хотя и серой, но сытой массы. Такой бедняк, разоряющийся или уже разо­рившийся под ударами враждебного ему рынка, пойдет за Л. Троцким или за "ранним" Н. Бухариным периода его увлечения "левым комму­низмом" (1918—1920). Ему понятны леворадикальные идеи красногвар­дейской атаки на капитал, захвата, экспроприации. Он склонен к ле­вому экстремизму, он есть социальная база троцкизма, а троцкизм есть его идеология и практика.
На другом полюсе социального спектра деревни мы видим действи­тельного богача, капиталиста, "кулака". "Кулака" новой, нэповской генерации (старых-то уже расстреляли в 1919 году), возникшего в ре­зультате дифференциации мелкотоварного хозяйства под воздействием стихийных рыночных сил. Если считать в "штуках", то их в деревне немного, всего около 4 % хозяйств. Но экономическая сила их, рас­смотренная "по капиталу", несравненно большая: именно они явля­лись главными нанимателями бедняцкой рабочей силы и арендатора­ми земли с того времени, как это было разрешено (и даже до этого разрешения). Они ведут расширенное воспроизводство. Эти люди удач­ливы в хозяйствовании и рыночной борьбе, им нежелательно вмеша­тельство властей в рыночную игру. Для них бедняк — неудачник и лен­тяй, который сам виноват в собственных несчастьях. К тому же бедняк не прочь прибрать к рукам нажитое им, "кулаком", богатство. Такой крепкий хозяин чутко прислушивается к идеологам "правого рефор­мизма" среди большевиков, ему нравятся статьи и речи "позднего" Н. Бухарина (1925—1928 годов), который ратует за нормальный воспроизводственный процесс, свободный рынок, создающий "равные условия" для всех.*
И, наконец, основная масса российских крестьян — середняки, со­ставлявшие в 1924 году более 61 % хозяйств. Середняки — самая мас­совая, но
* Здесь нет ошибки: И. И. Бухарин и в самом деле прошел странный зигзаго­образный путь от крайне левых позиций к крайне правым (в рамках русского боль­шевизма), а потом снова к крайне левым (с 1928 года). Он колебался, так сказать, вместе с партией, но всегда занимал в ней крайние позиции. Увы, участь его была столь же трагична, что и у настоящих оппозиционеров.
и самая нестабильная часть крестьянства. Осуществляя про­стое воспроизводство, середняк хочет и не может разбогатеть и страш­но боится пролетаризации. Он мечется между ультра революционнос­тью бедняка и основательностью хозяйственного богатея. Середняк мо­жет блокироваться с бедняком в борьбе с кулаком, монополизировав­шим местный рынок. Но он может блокироваться и с кулаком против притязаний бедняков, сельских пролетариев и деревенских люмпенов*. Его перспективы туманны и неопределенны. Страх перед будущим, не­устойчивость социально-экономических и классовых позиций толкают его к поиску "сильной руки", "крепкой власти", "вождя", особенно такого, который обещает, что не позволит ему разориться, поможет в случае крайней опасности, защитит от несправедливых притязаний и кулака и бедняка. Этот крестьянин пойдет за тем олицетворением "вож­дизма", который, похоже, уверен в своей правоте, не робеет, "успеш­но" побеждает, а потом и уничтожает одного за другим своих против­ников слева и справа. Отсюда недалеко до вывода, что "вождь" и есть самый "правильный" и самый крепкий правитель. Он не угрожает эк­спроприацией земли как троцкистские сторонники "первоначального социалистического накопления". Нет, говорит он, Троцкий не прав, мы не будем отнимать землю у крестьян, мы будем крестьян коопери­ровать. Он не поддерживает кулаков, как бухаринцы. Нет, говорит он, Бухарин не прав, мы не будем работать на кулаков, мы, напротив, уничтожим кулаков как класс. И вообще, если вы пойдете за мной, жить станет лучше и веселей.
Если сегодня ученым не всегда удается разобраться во всех перипе­тиях идейно-политической борьбы конца 20-х — начала 30-х годов, то крестьянину тех лет это было трудно сделать вдвойне. Ведь все круп­ные деятели большевистской партии выступали "за народ" и "за со­циализм", но один из них всегда как-то оказывался правильным бор­цом за справедливость, а другие — сходили со сцены с клеймом врагов. Этот-то внешний политический результат и сбивал с толку основную часть населения страны — среднее крестьянство. И хотя неизвестно, куда он приведет, но ему, "вождю", хотелось вверить свою судьбу, а вместе с ней и заботу о стабильности государства и народного хозяй­ства.
* Вспомним замечательный образ Григория Мелехова из шолоховского "Тихо­го Дона" (хотя я не уверен, что современные студенты читают толстые романы), который в метаниях между различными социально-политическими силами рево­люционной поры так и не обрел самого себя, оставшись на распутье ни с чем.
Шестидесятилетнее господство сталинизма без социальной базы — это теоретический абсурд. Сталинизм опирался на двоякого рода социальные силы.
— Левая антибуржуазная и антикулацкая демагогия привлекала бедняцкую часть деревни и люмпенпролетарские слои. Не следует за­бывать, что в силу неразвитости промышленности, разоряющиеся крестьяне отнюдь не всегда становились пролетариями, они пополня­ли ряды деклассированных элементов города и деревни. Эти "генера­лы песчаных карьеров" имели не производительную, а потребитель­ную идеологию, а сталинская пропаганда давала им надежду на луч­шее будущее по крайней мере за счет нэпманов и "кулаков".
— Среднее крестьянство в своей основной массе надеялось на "вождя", как раньше надеялось на царя, надеялось, что он поможет им отбиться от крайностей внутридеревенской борьбы. К тому же Ста­лин обещает вроде бы неплохие перспективы: жить артелью, чуть ли не общиной, хозяйствовать самостоятельно, выполняя лишь опреде­ленные налоговые обязательства перед государством. Государство обе­щает помощь в виде машино-тракторных станций, семян, агротехни­ческого и зооветеринарного обслуживания, кредитов. Бедняки войдут в колхоз и не будут больше враждовать, кулаков экспроприируют и вышлют — чем не жизнь! Перспективы были радужными: всем хотелось жить без борьбы, под заботливым крылышком государства, в стороне от крайностей конку­ренции и классовых схваток.
Кто же знал, что все эти программные установки периода колхозизации обернутся такими бедствиями, которые не могли иметь место даже во время войн. Вряд ли кто из крестьянской массы обратил вни­мание на тот угрожающий факт, что в 1925 году, когда в деревне, ка­залось бы, раскрепостились нэпманские силы, руководство в полный голос заговорило о необходимости ускоренной индустриализации стра­ны. И тут же на практике встал вопрос о накоплениях. Пока троцкис­ты спорили с бухаринцами о том, где взять средства для инвестиций, Сталин прислушивался и ждал. Когда же он понял, что авторитет его укрепился, а в народе появилась вера в его непогрешимость, он при­нял решение: единственным поставщиком накоплений и рабочей силы для промышленности может быть только крестьянство. Стране нужна крупная индустрия и оборона, а раз так, то абстрактные гуманисти­ческие цели социализма могут подождать. Впрочем, даже в теорети­ческих работах о гуманизме социалистического строя Сталин писал с явной неохотой. Не в этом он видел основную цель своей деятельно­сти.
Сталинизм победил. Оппозиционные силы, стравленные Сталиным друг с другом, не смогли оказать сопротивления. Власть безропотно была отдана Сталину, а он ее, не сомневаясь, взял.
Политика ускоренного продвижения по пути строительства "ново­го общества" стала преобладать. Проблема темпа индустриального раз­вития приняла фетишистские формы. Благодаря невероятным усилиям народа были достигнуты действительно уникальные результаты. Темп был взвинчен такой, о котором в свое время не мечтал даже ярый сто­ронник "ускорения" Л. Д. Троцкий. Сравним темпы роста промышлен­ности по предложению троцкистов и реальные темпы "по Сталину*.
Таблица 16. Капитальные вложения и среднегодовые темпы роста промышленности по прогнозам Троцкого и фактические ("по Сталину")
Только за годы первой пятилетки (1928/29—1932/33) было введено 1500
* По материалам: Ильин В. В., Панарин А. С., Ахиезер А. С. Реформы и контрре­формы в России.— М.: Изд-во МГУ, 1996.— С. 119—120.


новых промышленных предприятий. Объем продукции вырос в 3 раза, удельный вес промышленности в ВВП достиг 71 %. Была дос­тигнута технико-экономическая независимость страны, создано соб­ственное машиностроение. Доля производства средств производства в промышленности достигла 51 %. В колхозах было сосредоточено 61 % крестьянских хозяйств, 76 % всех посевов. Было создано почти 2,5 ты­сячи МТС с 150 тысячами тракторов. За пять лет учебными заведения­ми страны были подготовлены 170 тысяч специалистов с высшим об­разованием и 300 тысяч — со средним.
Не менее впечатляющими были итоги второй пятилетки. Построе­но 4500 новых предприятий промышленности. Рост промышленной продукции — в 2 раза. Удельный вес промышленности в ВНП — 77 %. Доля тяжелой промышленности увеличилась до 58 %. В колхозах — 93 % крестьян и 99 % посевных площадей.
За две пятилетки созданы новые для России отрасли, оснащенные довольно современной для того времени техникой,— автомобилестро­ительная, тракторная, нефтехимическая, авиационная.
Вот бы остановиться на этом месте, показав замечательные преиму­щества государственного социализма, да еще напомнив, что западный мир в этот период был поражен "великой депрессией" 1929—1933 го­дов. Но мы уже говорили, что экономист не может рассматривать аб­солютные результаты без соотнесения их с затратами. За счет чего
Первый советский автомобиль

были достигнуты такие уникальные темпы? Как они отразились на жизни рядовых граждан и общества?
Отвечая на эти воп­росы, невольно вспо­минаешь итоги великих преобразований Петра I и не менее великих его предшественников. Приведу лишь несколь­ко фактов в хронологической последователь­ности.
— В 1927 году рабочих крупной промышленности во всем СССР было 2,3 млн. человек, а административный аппарат насчитывал 2 млн. чело­век, на содержание которого затрачивалось 2 млрд. рублей.
— В первом же году первой пятилетки введена карточная система распределения хлеба, просуществовавшая до января 1935 года.
— В июне 1929 года узаконена обязательность продажи государству "хлебных излишков " зажиточными крестьянами. У "кулаков " экспропри­ировано 3,5 млн. тонн зерна вопреки ранее данным гарантиям свободы продажи хлеба.
— В 1930—1931 годах выдворено на поселение в неосвоенные районы 381 тысяча крестьянских семей (около 1,8 млн. человек), еще больше кре­стьян подверглись переселению в границах административных районов без высылки (в свое время Иван Грозный так искоренял новгородские вольно­сти, теперь "искоренялась " вольность крестьянская и производился зе­мельный передел в масштабах всей страны!).
— К концу 1930 года 40 % капитальных вложений заморожено в не­завершенном строительстве.
— Детская смертность в 1935—1939 годах превысила 20 %.
— В 1931—1933 годах в стране разразился очередной голод. В тот же период экспортировано 70 млн. пудов зерна.
— В 1931 году учреждается ГУЛАГ — главное управление лагерей.
— В 1932 году принят закон, наказывающий длительными сроками лагерей или расстрелом за хищение колхозной собственности (закон о "пяти колосках").
— В 1932 году введена единая паспортная система с обязательной пропиской граждан.
— В январе 1933 года принята директива, запрещающая выезд крес­тьян из голодающих районов*.
— В декабре 1939 года принято по­становление "О мероприятиях по улуч­шению трудовой дисциплины ", предпола­гающее увольнение с передачей дела в суд за 20 минут опоздания на работу. Запрещены увольнения и переходы с од­ного места работы на другое по иници­ативе самих работников. Чем не при­писные XVIII века!
— В июне 1940 года принят указ о 8-часовом рабочем дне при семидневной рабочей неделе. Уход с работы и несоб­людение стандартов качества стали приравниваться к вредительству.
Такого рода примеров можно най­ти множество. Страна приобретала мощь — люди превращались в "винти­ки" огромной бюрократической ма­шины. Промышленность бурно рос­ла — люди испытывали постоянный дефицит товаров первой необхо­димости. Страна оснащалась новейшим вооружением — люди дрожали от возможного увольнения из-за пустяка с последующими репрессия­ми.
Люди, как всегда, жили и трудились ради государства. Государство многое давало людям: образование, здравоохранение, пенсии**. Но и держало их в постоянном подчинении и страхе. Древняя система госу­дарственного патернализма восторжествовала. Но сказать, что граж­дане сильно сопротивлялись, тоже нельзя. Государственный патерна­лизм комфортен.
В результате интенсивных преобразований экономики в 1928—1940 го­дах в стране был создан мощный промышленный потенциал, сделаны зна­чительные шаги в сторону индустриальной цивилизации***. Но социально-экономическая форма не соответствовала содержанию. Капитализм был разрушен, но социализм в его классической модели не был создан. Ведь классическая модель предполагает три важнейших компонента социализма:
— высокий уровень благосостояния населения;
— высокую степень демократизма в гражданском обществе;

* На отчетном собрании в Яблоненском сельсовете Гремяченского района Во­ронежской области в октябре 1936 г. выступила колхозница с требованием заме­нить записанное в Конституции "Кто не работает, тот не ест" словами "Кто ра­ботает, тот должен есть".- Попов В. Хлеб под большевиками//Новый мир, 1997.— №8-С.181
** Но далеко не всем! Пенсионная система не охватывала крестьян, "гвардия Октября", заслужившая повышенную пенсию, оказалась в лагерях или была рас­стреляна. Крестьяне формально были колхозными, а не государственными. Пас­порта крестьянам тоже практически не выдавались. Так что принадлежность к го­сударству сама была привилегией. Чем не опричнина и земщина, только XX века!
*** И в 1940 году население нашей страны оставалось преимущественно сель­ским, 67,5 % населения жило в деревне. Лишь в 1961 году население городов и деревень примерно сравнялось.— Народное хозяйство СССР. 1922—1972 гг.— М.:
Статистика, 1972.— С. 9; Народное хозяйство СССР за 70 лет.— М.: Финансы и статистика, 1987.— С. 373.


высокий гуманизм отношении между людьми.
В развитой форме ничего этого в России не было.
Усеченная "модель социализма" во второй половине 30-х годов была объявлена подлинным социа­лизмом, что нашло свое отражение в Конституции СССР 1936 года. И вообще, раз "вождь" сказал, что это социализм, значит так тому и быть.

На двадцатом году Советской власти трудящиеся, особенно рабо­чие, все еще жили надеждами на будущее. Когда же грянула Великая Отечественная война, все другие интересы, кроме единственного интереса — спасения Родины, ото-


двинулись на второй план. Опыт первых пятилеток — мгновенной мо­билизации ресурсов в нужное время и в нужном месте — помог во вре­мя войны. Страна и народ выдер­жали трагический экзамен. И вмес­те со страной этот экзамен выдер­жал строй, который был в ней со­здан.
Демагогия по поводу того, что наши воины защищали Родину, а не строй ничего не объясняет. В та­ком случае "чувство родины" ума­ляется до уровня инстинктов. Пусть этот строй не был подлинным со­циализмом (назовем его мягче — советским вариантом социализма, государственным социализмом), но он устраивал граждан нашей стра­ны, и именно его народ защитил в схватке с фашизмом.
Пирамиды хозяйствования
Сложившуюся в СССР (следовательно, и в России) систему цент­рализованного государственно-административного хозяйствования очень соблазнительно нарисовать в виде пирамиды "феодалоподобного" типа. В ее вершине находится "верховный правитель", воля кото­рого административно передается чиновничье-служилой бюрократии, к "условным держателям" хозяйственной власти, которые, независи­мо от трудящихся и вопреки их воле и интересам, принимают выгод­ные только для себя административные решения, принудительно на­вязываемые обществу.
Но такое пирамидальное построение системы неверно отражает ре­алии российской экономики в 30—80-х годах*. Рассмотрим две модели субординированного хозяйствования (табл.17). Модель 1 отражает ту картину, которую хотели создать руководители советского государства. Модель 2, судя по всему, более реалистично отражает то, что действи­тельно получилось в практике макроэкономического хозяйствования.
Предположим, что вся система хозяйствования имеет трехслойную структуру (в реальной жизни слоев было гораздо больше). Верхний слой — это сфера стратегического хозяйствования. В модели 1 она за­нимает небольшую по объему верхушку пирамиды. Здесь решаются немногие, но стратегической значимости макроэкономические дол­говременные задачи. Соответственно, хозяйствующих и управляющих лиц здесь немного. Но эти люди — суперпрофессионалы, хозяйствен­ная элита, облеченная огромной властью, но и огромной ответствен­ностью. Это люди, понимающие, что каждое правильное хозяйствен-
Таблица 17. Модели субординированного хозяйствования
Модель 1 Модель 2
* Добавлю только, что в самой пирамидальности нет ничего плохого, если существует необходимость различать страты хозяйствования на макроуровне.


ное решение сразу же отразится благими последствиями на всем об­ществе, а каждая ошибка чревата общественными несчастьями. В ус­ловиях демократического правового государства за ошибки отвечает тот, кто их совершает, поэтому в сферу стратегического хозяйство­вания попадают не просто квалифицированные, но и очень муже­ственные люди (Напомню, что речь идет о желательной, а не реаль­но существовавшей модели.)
Средний слой — это сфера тактического хозяйствования. Здесь больше управленческих и хозяйственных функций, соответственно и больше хозяйствующих субъектов. Здесь принимаются среднесрочные решения отраслевого или локально-территориального уровня. Сфера воздействия субъектов достаточно широка, но уже, чем на верхнем уровне. Их решения отражаются на всем народном хозяйстве, но не не­посредственно, а опосредовано, через отрасль или территорию.
Наконец, третий слой, занимающий нижний этаж у основания пи­рамиды,— это сфера оперативного хозяйствования* на уровне первич­ных ячеек. Здесь огромная армия хозяйствующих субъектов, но с огра­ниченными функциями. Здесь больше свободы для альтернативных ре­шений. Ошибки отражаются непосредственно лишь на судьбе отдель­ного предприятия, затрагивая макроэкономику зачастую в виде сла­бых возмущений, если, конечно, отдельное предприятие не является монополистом в производстве того или иного продукта. В этой сфере гораздо больше возможностей самоуправления, хозяйственного расче­та, самостоятельности горизонтальных связей, инициативного реше­ния многообразных технико-технологических, ассортиментных, но­менклатурных вопросов, коллективно-групповых социальных проблем.
В желательном варианте каждый субъект хозяйствования делает свое дело, сознательно манипулируя своим объектом присущими этой сфере инструментами и методами. Каждое нижестоящее хозяйствую­щее звено, с одной стороны, приобретает большую свободу действий, ибо чем ниже оно расположено в многослойной пирамиде, тем мень­ше степень риска от неверных решений его субъекта, а с другой сто­роны — эта свобода ограничена необходимостью реализовать страте­гические и тактические цели, поставленные "сверху". Чем выше хо­зяйственное звено, тем рискованнее для всего общества его решения, тем осмотрительнее должен быть субъект, тем меньше свободы альтер­нативных решений, с одной стороны, ибо решения не могут не учи­тывать все многообразие общественных интересов, и в то же время тем независимее, а следовательно, ответственнее, должны быть эти реше­ния, с другой стороны.
Таковой рисовалась противоречивая, но оптимальная пирамида хо­зяйствования в ее желательном варианте.
Теперь взглянем на реально существовавшую пирамиду, изображен­ную в модели 2. Она оказывается перевернутой вниз головой и стоящей на весьма шатком острие. Исторически сложилось так, что верхние эшелоны хозяйственной власти все более и более сосредоточивали в своих руках не только стратегические, но и тактические и даже опера­тивные решения. Известны примеры совсем недавнего прошлого, когда на высших ступенях политического и экономического руководства нашей страны принимались
* Если у вас возникла ассоциация с военной терминологией, то она не мо­жет быть аналогичной. Для военных субординация понятий стратегия, тактика и оперативное искусство несколько иная.


решения даже по ассортиментным вопросам*.
Разберемся в причинах, приведших к формированию жестко цент­рализованной и бюрократизированной системы хозяйствования в на­шей стране.
1. Это все тот же крестьянский фон, на котором формировались органы пролетарской хозяйственной власти. Крестьяне с их микроэко­номическим мышлением всегда были достаточно индифферентны к проблемам макроэкономического свойства, если они не касались их непосредственно. Здесь опять-таки не нужно морализировать, а следу­ет просто констатировать факт, подчеркнуть лишь объективную сто­рону положения мелких хозяев.
2. В нашей стране исторически складывалось слишком много экст­ремальных ситуаций, требовавших мгновенной мобилизации ограни­ченных ресурсов для решения чрезвычайных задач. Это и порождало сверхцентрализацию решений.
3. Свою роль сыграло то обстоятельство, что в нашей стране слиш­ком узок был слой инженерно-технической и управленческой интел­лигенции. В это трудно поверить, но еще к началу третьей пятилетки в промышленности работало всего 24,2 тысячи инженеров и техников со специальным образованием, что составляло 0,9 % к общему числу работающих**. Понятно, что лучшие инженерные и управленческие кадры в условиях развернувшейся индустриализации вынужденно со­средоточивались в центральных наркоматах и ведомствах. На местах действовал институт выдвиженцев из рабочих и партийных функцио­неров. Это были мужественные люди, преданные делу социальные но­ваторы, но для управления крупным индустриальным производством этого было мало. Естественно, что руководители предприятий и стро­ек и работники центральных аппаратов управления поддерживали друг с другом постоянную оперативную связь. Центр контролировал каж дый шаг новоявленных управленцев, которые, в свою очередь, не рис­ковали принимать самостоятельных технико-технологических и эконо­мических решений. В результате централизация еще более усугублялась, приобретала непробиваемую инерционность. К тому же физическое уничтожение части лучших научно-технических сил в годы репрессий сделало невозможной какую-либо иную ситуацию.
4. Жесткая централизация была освящена идеологически: среди ру­ководителей большевистской партии и государства долгое время оста­валось господствующим представление о социалистической экономике как о единой фабрике, управляемой из единого центра. Идеи хозрас­чета и коммерческой самостоятельности, намерения развивать коопе­ративную собственность в Советской России, к которым пришел В. И. Ленин в последние годы жизни, так и не были реализованы.

* В 80-е годы в бытность Н. И. Рыжкова премьер-министром СССР, по теле­видению раз в неделю показывали заседания Совета Министров. Интереснейшее было зрелище, особенно когда, например, высший стратегический орган управ­ления страной вполне серьезно, с дебатами, решал вопрос о вывозе помидоров из Узбекистана в связи с нехваткой тарной дощечки (это не шутка!).
** История социалистической экономики СССР. — М.: Наука, 1977.— Т.З.— С. 132. Для сравнения: в 1989 году в промышленности было занято 36414 тыс. че­ловек. Из них специалистов с высшим и средним специальным образованием — 9571,4 тыс. (26,3%). Персонал управления в промышленности (1988) составлял 11,7 % занятых. - Народное хозяйство СССР в 1989г.- С. 48, 51, 61.


Раз сформировавшись, сверхцентрализация оказалась весьма инер­ционной и каменеющей системой. В результате появилось несколько крайне нежелательных следствий, с наибольшей полнотой выявивших­ся еще в середине 70-х годов:
— сосредоточив в своих руках массу неадекватных хозяйственных функций, верхние эшелоны власти количественно разбухли, а качествен­но оказались малоэффективны, неповоротливы и бюрократизированы;
— решая текущие тактические и оперативные задачи, верхние субъекты и органы хозяйствования не успевали заниматься делами стра­тегическими и деквалифицировались;
— на тактическом и оперативном уровнях появились значительные "управленческие пустоты ", когда хозяйствующие субъекты формально су­ществовали, а реальных хозяйственных функций у них не оказывалось;
— теряя сначала функции, потом квалификацию, а следом и желание самостоятельно и рискованно хозяйствовать, субъекты нижних этажей хозяйствования стали небескорыстно делегировать ответственность все выше по пирамидальным слоям, сохраняя за собой лишь внешнюю атрибутику власти с соответствующими доходами и привилегиями;
— пирамида хозяйствования оказалась весьма неэффективной, ибо зыбкость точки опоры требовала не столько действий, сколько баланси­рования и беспрестанных поисков подпорок.
Взглянем еще раз на модель 2. Чтобы она стояла более 60 лет, ее должны были поддерживать мощные политические, идеологические и репрессивные подпорки (которые при этом назывались правоохрани­тельными органами). Когда в середине 80-х годов, не справившись с махиной надвигающихся проблем, сами центральные власти страны стали демонтировать одно за другим сначала идеологические, потом политические, и, наконец, репрессивные подпорки, "пирамидальная экономика" не легла спокойно на бок, чтобы в будущем встать на "за­конное" основание, не стала перестраиваться, не показала своей спо­собности к действительному реформированию. Она просто рухнула.
Подумаем вместе!
1. Эволюцию большевистских взглядов на социалистическую эконо­мику интересно проследить на примере творчества Н. И. Бухарина. По­пробуйте написать реферат на эту тему, обязательно используя его про­изведения "Экономика переходного периода" (1920), "О новой экономи­ческой политике и наших задачах" и "Текущий момент и основы нашей политики" (1925), "Записки экономиста" (1928), "К вопросу о закономерно­стях переходного периода" (1928), "Этюды" (1932).
2. Мы выяснили, что социалистическая экономика в Советской Рос­сии не соответствовала модели К. Маркса. А можно ли было завершить социалистическое строительство в России, если бы большевистские ли­деры взяли за основу дух и букву Марксова учения?
3. История знает попытку построить социализм на основе груп­повой собственности трудящихся и рыночной экономики. Такого рода попытка была осуществлена в послевоенной Югославии. Но и этот "рыночный социализм" тоже распался. Как вы думаете, почему?
4. Если бы социалистический эксперимент сегодня был повторен, нашлись бы в России такие силы, которые рискнули на новую деструк­цию по отношению к рыночной экономике?


Приложение 6
Хронологический обзор
ИНДУСТРИАЛЬНАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ 1917-1998 гг.




















































































Резкое падение эффективности советской экономики*, а потом и ее безропотный развал в очередной раз объективно выдвинули вопрос о реформах. Реформы для России — дело привычное. Можно сказать, что Россия избалована реформами. Пожалуй, россияне всех поколений во все времена так или иначе испытывали на себе тяготы реформ или их последствий. В то же время реформы никогда не приносили соци­ального облегчения гражданам. Особенно не везло рыночным реформам. Исследователям хорошо известен особый российский феномен: ни одна рыночная реформа не была завершена, ни одна не привела к со­зданию развитой органической рыночной системы в национальной экономике. Каждый раз очередной реформатор надеется, что именно он, именно сейчас сумеет сделать то, что до него не смог сделать ник­то. И каждый раз рыночные реформы или прекращаются, или медленно замирают, или заменяются попятным, а то и реакционным движением.
Реформаторы 90-х годов знали предшествующий опыт. И сделали еще одну попытку.
Реформы "сверху": перманентная незавершен­ность процесса
Нет сегодня особого смысла в том, чтобы обсуждать верность или неверность стратегии перехода к рыночной экономике. Независимо от того, что существуют разные точки зрения на будущее России, при­мем за аксиому, что наша великая, а потому инерционная страна идет именно к рыночной экономике.
Это не первая попытка рыночного реформирования страны в пос­левоенный период. Ведь даже в советские времена в поисках выхода из частых кризисных ситуаций коммунистические лидеры, вопреки неры­ночной марксистской доктрине, обращались именно к рыночным пре­образованиям.
Как и подобает в стране с не вполне сложившейся индустриаль­ной экономикой, эти попытки начались с сельского хозяйства. Сделать это было крайне необходимо, ведь с 1951 года государственные заго­товки хлеба стали отставать от расхода: стратегические запасы стали сокращаться. В сентябре 1953 года Коммунистическая партия решила несколько ослабить пресс, давящий на сельских тружеников. Был зна­чительно снижен сельскохозяйственный налог (в 2,5 раза по сравне­нию с действовавшими ставками), списаны налоговые долги колхозам и совхозам, увеличены размеры приусадебных участков и личных под­собных хозяйств (ЛПХ),
* С 1981 года в СССР началось абсолютное сокращение капиталовложений В 1981—1985 годах среднегодовой темп роста национального дохода составил всего 0,6 % Для сравнения в 1951—1985 годах — 7,2 % С 1987 года началось и аб­солютное падение ВНП. В 1991 году инвестиции в реальный сектор практически прекратились, если не считать вложений, направленных на сохранение действую­щих мощностей.


снижены нормы обязательных поставок про­дукции животноводства, увеличены закупочные цены (на мясо в 5,5 раза, молоко и масло в 2 раза, зерно на 50 %), некоторое развитие получили так называемые колхозные рынки, где крестьяне могли продавать продукцию со своих ЛПХ. Продуктивность ЛПХ оказалась очень высокой, но несмотря на это все льготы были очень скоро аннулиро­ваны "из принципиальных соображений" и вместо дальнейшего раз­вития рыночных основ крестьянского хозяйства государство пошло на привычную, веками отработанную экстенсивную форму прироста сельскохозяйственной продукции: началась целинная эпопея. Освоение целинных и залежных земель (1953—1956) — типичный пример "мо­билизационной экономики", когда государство бросает в нужное вре­мя в нужное место ресурсы, не заботясь о том, что другие отрасли или регионы "оголяются" в инвестиционном смысле.
Характерно, что и научно-технический прогресс, и освоение кос­мического пространства, приведшее в 1961 году к полету Ю. А. Гага­рина, и развитие энергетики и тяжелой промышленности осуществ­лялись тем же способом. Результаты, если рассматривать их с "визан­тийской" точки зрения, были замечательными: СССР стал второй ве­ликой промышленной державой мира после США, обладающей мощ­ным производственным и научно-техническим потенциалом, ядерным оружием и, казалось бы, безбрежными природными и человеческими ресурсами. Но беспокойство по поводу ограниченности ресурсов все же нет-нет, да и проявлялось в политических и научных кругах. Партийное и государственное руководство пыталось найти способы, возбуждающие производственную интенсификацию.
Сначала все надежды были связаны с управленческой реформой. Она началась в 1957 году и была проведена с большевистской решитель­ностью. Государство перешло от отраслевого — к территориальному принципу управления и макроэкономического планирования. Были ликвидированы основные отраслевые министерства, вместо них образованы территориальные Советы народного хо­зяйства (совнархозы) Совнархозы сыгра­ли определенную положительную роль в процессе комплексного использования местного сырья, строительных материа­лов, трудовых ресурсов Важным момен­том этой реформы является намерение децентрализовать управление народным хозяйством, что, в принципе, соответ­ствует рыночной тенденции Кстати, сов­нархозы сыграли свою ведущую роль в жилищном строительстве Принятое в 1955 году знаменитое постановление "Об устранении излишеств в проектировании и строительстве", положив­шее начало крупному индустриальному домостроению, реализовыва­лось именно в годы совнархозов*
Положительный эффект этой реформы был скоро исчерпан, а ког­да ее инициатор Н С Хрущев сошел с политической арены, то новое руководство страны быстро восстановило отраслевой принцип и по­пыталось реформировать экономику теперь уже в явно рыночном на­правлении Ныне здравствующее "сред­нее" поколение российских граждан еще
* Человек быстро забывает блага, полученные от государства Ведь в государственно-патерналистской системе это считается само собой разумеющимся А сколько было счастья, когда люди переселялись из подвалов, чердаков, бараков, казарм, общежитии пусть и в малокомфортное, но свое жилье Между прочим, за 10 лет, с 1950 по 1960 годы, строительство жилья увеличилось в городе в 17 раз, а на селе — в 14 раз Теперь мы пренебрежительно называем квартиры, пост­роенные и полученные в то время, "хрущобами". Они этого заслуживают, конеч­но, но все же, все же

помнит "косыгинские"* реформы сере­дины 60-х годов, давшие вспышкообразный результат и заглохшие уже к на­чалу 70-х. Суть этих реформ сводилась к развитию хозяйственного расчета на го­сударственных предприятиях Число пла­новых показателей, спускаемых пред­приятию, было резко сокращено, а главным показателем становился объем реализованной продукции, что было явно рыночным моментом в проекте ре­форм (до 1965 года главным показателем государственного плана для предприятия был объем произведенной валовой продукции).
Несколько расширялись экономические права предприятий, они получали определенную самостоятель­ность в развитии горизонтальных связей со смежниками и потребителями Осо­бые надежды возлагались на то, что за счет прибыли на предприятиях создава­лись так называемые фонды экономи­ческого стимулирования фонд матери­ального поощрения, фонд социально-культурных мероприятий и жилищного строительства и фонд развития произ­водства Понятия окупаемости, рента­бельности, материальной заинтересо­ванности, материальной ответственнос­ти входили в обиход и лексику российских хозяйственников и поли­тиков Естественно, что цены на продукцию всех предприятий пере­сматривались таким образом, чтобы предприятию была обеспечена прибыль** "Косыгинские" реформы дали кратковременный положительный результат. Во всяком случае, восьмая пятилетка (1966—1970) была по результатам лучшей за всю послевоенную историю советской эконо­мики Но уже в следующем пятилетии весь рыночный пыл унялся тем­пы роста



* А Н Косыгин — председатель Совета Министров СССР в 1964—1980 годах.
** Нынешним студентам это трудно себе представить, но все цены на продук­цию предприятий (за исключением цен колхозного рынка) были государственны­ми и утверждались специальным органом — Государственным комитетом по ценам (Госкомцен) Человеку, привыкшему уже к рыночному поведению, невозможно понять, что предприятие не имело права начать выпуск продукции до того, пока не будет утверждена ее цена Стоимость и цена товара были известны до того, как товар попадал на рынок. То, что для рыночной системы является абсурдом, для плановой системы было обыденностью. Отсюда вполне правомерным будет пред­положение, что то, что в нашей стране тогда называлось товаром, было вовсе и не товаром, а то, что называлось ценой, было только подобием цены Если хоро­шо подумать, то можно прийти к выводу, что и деньги были не вполне деньгами. Во всяком случае, они не имели свойства всеобщего эквивалента: на них нельзя было купить средства производства. А если кто-то из граждан ухитрялся это де­лать, его сажали в тюрьму как уголовного преступника. Предпринимательская де­ятельность в СССР была запрещена законом. Звучит зловеще, но с 1961 года за некоторые экономические преступления в нашей стране людей расстреливали


стали резко падать* (табл. 18)
Реформы не раз пытались реанимировать (вспомним хотя бы "круп­номасштабный экономический эксперимент" 1979 года**), но все эти попытки завершались ничем Причины ясны Подобно тому, как цар­ское правительство пыталось осуществить рыночные реформы и мо-

дернизировать экономику, не меняя содержания традиционной обще­ственной системы, советское государство пыталось идти к рынку, со­храняя свои традиции:
— государственную собственность на средства производства и фи­нансово-кредитные ресурсы, превращающую нашу экономику в моносубъектную***;
— государственную распределительную систему практически всех факторов производства;
— жесткое директивное планирование;
—государственное ценообразование;
— недемократическое государственное устройство.
Таблица 18. Среднегодовые темпы прироста макроэкономических показателей (в %)
В результате, с начала 80-х годов граждане нашей страны стали ис­пытывать на себе серьезные социальные трудности: талонное распре­деление продуктов, изматывающие очереди за товарами повседневно­го спроса, полнейшее расстройство государственных финансов. С мо­мента прихода к власти в 1985 году М. С. Горбачева о рынке заговори­ли вновь. Силы российского предпринимательства прорывались нару­жу через разрешенные арендные отношения, кооперативы, индиви­дуально-семейную трудовую деятельность.

* История социалистической экономики СССР В 7-ми т — М Наука, 1980 — Т 7- С 155
** Панацеей стали считать показатель нормативно-чистой продукции, учитываю­щий только вновь созданную стоимость ("добавленную стоимость" в нынешней лексике) без затрат на сырье, материалы и амортизацию.
* Нельзя же, в самом деле, производить товары и продавать их самому себе.


Но поскольку дальше раз­говоров о рыночной экономике дело не продвигалось, в стране начал­ся системный кризис. Положение усугубилось трагикомичной антиал­когольной компанией 1985—1986 годов, приведшей к потере 10% го­сударственного бюджета. Кризису способствовал целый ряд природных катаклизмов и антропогенных катастроф. В 1986 году произошла чер­нобыльская катастрофа. В 1988 году землетрясение в Армении отняло жизнь у 50 тысяч человек; 200 тысяч человек остались без крова. Одно за другим происходили аварии на транспорте. Колоссальные средства затрачивались на импорт продовольствия. В 1988 году СССР импорти­ровал 40 млн. тонн зерна, в 1989 году — 60 млн. тонн. Кровавые меж­национальные конфликты потрясли страну. Летом 1989 года в России обнаружился "рабочий вопрос": забастовки охватили многие промыш­ленные центры, наиболее активно они проходили в России. Такой на­грузки страна не выдержала. Начался распад СССР.
Первыми начали процесс "размежевания" с Союзом республики Прибалтики. Но, как ни странно, 12 июня 1990 года именно в России



М. С. Горбачев и Е. К. Лигачев
была принята Декларация о государственном суверенитете, а в ноябре 1990 года юридический акт об экономических основах суверенитета рес­публики, утвержденный Верховным Советом РСФСР. Россия объявила своей собственностью все находящиеся на ее территории производи­тельные силы и природные богатства. Чего только не увидишь в на­шей удивительной стране: Россия отделялась от самой себя!
В августе 1991 года некоторыми лидерами компартии и правитель­ства СССР была совершена попытка государственного переворота (на­правленная скорее против Горбачева, нежели против государства) Путч не удался, но стал "последней каплей": сначала Б. Н. Ельцин - дав­нишний недруг Горбачева, демонстративно и не без артистизма при­остановил деятельность Коммунистической партии, а 8 декабря 1991 года президенты России, Белоруссии и Украины неожиданно для всех денонсировали договор об образовании СССР. Через четыре дня Вер­ховный Совет РСФСР ратифицировал "договор трех". Это был конец. И это было начало.
России больше ниче­го не мешало перейти к решительному рыночно­му реформированию страны.
В 1992 году так или иначе (скорее неудачно, чем удачно) в нашей эко­номике действительно на­чались рыночные подвижки. Всю теоретическую и практическую работу по реализации рыночной реформы взяла на себя группа
Б.Н. Ельцин среди шахтеров





Е.Т. Гайдар А.Б.Чубайс


специалистов во главе с Е. Т. Гайдаром. Среди помощников Гайдара были и иностранные эксперты, в частности, американский экономист Дж. Сакс.
Надо быть объективным: некоторые положительные результаты ры­ночного реформирования граждане России уже ощутили.
— Преодолен изматывающий рыночный дефицит. В наше время нельзя быть в чем-либо уверенным*, но хочется верить в то, что назад, к ос­корбляющим человеческое достоинство очередям и талонам, возврата не будет**. Парадокс насыщенности потребительского рынка заключа­ется в том, что при наличии экономического роста (на новом эконо­мическом жаргоне этот период называется "застоем") граждане Рос­сии перманентно ощущали дефицит каких-либо благ. Теперь же, при длительной депрессии (которая называется "перестройкой"***),— рынок полон. Не надо быть специалистом, чтобы понять: в нашей стране рез­ко упал платежеспособный спрос. И все равно — приятно видеть со­временные магазины, в которых иногда даже хорошо обслуживают.
Б. Н. Ельцин и Б. Клинтон
На Кавказе говорят: "Лишь бы глаза наелись!". Кажется, с этим у нас теперь все в порядке.
— Преодолено несправедливое выравнивание доходов предприятий и работников в условиях всеобщей бедности, при которой труд и способ­ности дестимулировались. В самом деле, если предприятие работало хо­рошо, прибыль у него все равно забирало государство. Ведь и теорети­чески, и практически, поскольку государство было собственником всех факторов производства и субъектом, устанавливающим цены, постоль­ку, по определению, вся прибыль принадлежала собственнику. А уж го­сударство само
* Бывший глава правительства России В. С. Черномырдин любил произносить заклинание бюрократов: "Я глубоко убежден..,". Его замечательный оптимизм за­вершился тем, что весной 1998 года он был отправлен в отставку, не завершив ни одного из заявленных дел по "спасению" экономики России.
** Сейчас мы об этом уже начинаем забывать, но ведь совсем недавно для при­обретения, скажем, стиральной машины надо было обращаться не в магазин, а ... в профком родного предприятия или учреждения. Прекрасно помню, как на кафедру, где я работал, периодически присылалась бумажка о том, что для наше­го подразделения выделяются, например, сапоги женские, коричневые, немец­кие, 39 размера. И мы, взрослые серьезные люди, доценты и профессора, броса­ли в шапку фантики и вытягивали свой счастливый билет на дефицит.
*** Все-таки велик и могуч русский язык!


решало оставлять или не оставлять прибыль предприя­тию, а если оставлять, то какую долю. Если же предприятие работало плохо, или же оно было "планово убыточным" (был и такой термин в советские времена), то средства для воспроизводственного процесса ему опять-таки выделяло государство: нельзя же было закрывать пред­приятие, если его продукция выпускается по плановым заданиям, а значит "необходима обществу". А потом, при социализме нет и не мо­жет быть безработицы. Таким образом, если ты работаешь хорошо,— у тебя отбирают, если же ты работаешь плохо, убыточно,— тебе дают. В результате никому не хочется работать. Что касается заработков от­дельных работников, то и здесь государство с помощью тарифов и нормативов тщательно следило за тем, чтобы различия были не очень велики, ибо "социализм есть равенство". (А полное равенство, доба­вил бы я,— это конец развитию, "тепловая смерть", как говорят в термодинамике.)
— Появилась относительная свобода передвижения граждан между различными социальными стратами. Теперь нет привязанности к свое­му социальному слою или классу. Тысячи рабочих и лиц интеллекту­ального труда стали мелкими, средними и даже крупными предпри­нимателями*, крестьяне становятся фермерами, а предприниматели и фермеры — разорившимися люмпенами. И это хорошо, это ведет к ди­намичности социальной жизни, выдувает запах затхлости из нашего всеобщего дома. Правда, эта свобода передвижения имеет и сегодня сильные ограничения, но они в меньшей степени носят теперь соци­ально-политический, профессиональный, классовый или нацио­нальный характер, а имеют все больше денежно-финансовое содер­жание.
— В немногих отраслях и сферах экономики появляется пока еще не­явно выраженная конкурентная среда. Это особенно важно для рынка, так как только в конкурентной среде цены приобретают эластичность, не только растут, но и падают. Это замечательное свойство конкурен­ции можно наблюдать на рынке продовольственных товаров, на жи­лищном рынке и даже на рынке труда.
Однако граждане России вдоволь ощутили и иные, негативные, сто­роны рыночной экономики.
— Если на локальных рынках и возникает некоторое равновесие, то это всегда равновесие кризисной экономики, так сказать "кейнсианское" равновесие.
— Беспрецедентный в мирное время спад производства так и не преодолен**:
Валовый внутренний продукт
(в % к предыдущему году)
1992 1993 1994 1995 1996 1997
85,5 91,3 87,3 95,8 95,0 100***


* Яркий пример — Борис Березовский, который до прихода в большой бизнес уже был довольно известным ученым, доктором наук и членом-корреспондентом РАН.
** Российский статистический ежегодник. Стат. сб. / Госкомстат России.— М.: Логос, 1996.- С. 285; ЭКО, 1998,- № 3.- С. 15.
*** Пусть число 100 не обманывает читателя. Будьте внимательны: здесь показан ВВП по отношению к предыдущему году, а непрерывный спад мы наблюдаем с 1987 года, так что достичь докризисного уровня нам не удастся еще долго.
— Непривычная для ныне живущих россиян социальная дифферен­циация граждан становится питательной средой, с одной стороны, для возникновения экстремистских движений правого и левого толка, с другой — для возрождения социалистической идеи, которая, впрочем, никогда и не умирала в нашей стране. Официальная статистика дает следующие соотношения денежных доходов между двадцатипроцент­ными группами самых богатых и самых бедных граждан России*:
1970 1980 1990 1991 1992 1993 1994 1995
4,7 : 1 3,3 : 1 3,3 : 1 2,5 : 1 6,4 : 1 7,2 : 1 8,7 : 1 8,5 : 1
Смысл этих соотношений понятен: если до 1991 года разрыв меж­ду "богатыми" и "бедными" неуклонно сокращался, и политика до­ходов действительно имела в виду стремление к социальному равен­ству, то с 1992 года этот разрыв нарастает и принимает социально опасные формы. Тут нужно понять, что речь идет не об абсолютных размерах денежных доходов, а об их соотношениях. И богатые и бед­ные в 1995 году были совсем иными, нежели в 1970 году. Тенденция к равенству граждан в 1991 году означала равенство в бедности, а не в богатстве. Так что ничего хорошего и тогда в этом не было. Но сей­час — иная крайность. Удивителен не сам факт разительной социаль­ной дифференциации граждан, а темп, с которым она происходила. Уму не постижимо, как все это можно выдержать! Ведь ко всему про­чему, у нас в России богатых не любят на психологическом уровне, а богатые пока не столкнулись с действительной классовой борьбой и демонстрируют свое богатство, еще более раздражая бедных граждан**.
Ярче высветится социальная дифференциация, если мы рассмот­рим более "узкие" слои населения, например, пятипроцентные. По данным американских экономистов Л. Дойяла и Я. Гауга, еще в сере­дине 80-х годов средний доход верхних 5 % населения относился к среднему доходу низших 5 %:
в США - как 13 : 1;
в Великобритании — как 6:1;
в Швеции — как 3:1.
Не зря один из теоретиков Социнтерна, И. Штрассер, называл США "слаборазвитым государством благосостояния"***. На фоне Швеции они так и выглядят. А как обстоят дела у нас? По моим расчетам, пяти­процентные группы в 1996 году соотносились в России как 26 : 1. Вот уж по какому параметру мы достигли европейского уровня... XVIII века!
— Практически полная социальная незащищенность граждан — еще одно следствие реформ. Из многовековой патерналистской системы российские граждане были брошены в непривычную среду индивиду­ализма и эгоизма, в систему, при которой лозунг "Человек, спасай себя сам" приобретает неожиданно зловещий смысл. Лишь некоторые смогли "найти себя" в новых условиях: кто-то в бизнесе, а кто-то — в криминальных структурах. Большинство же граждан России почувство­вали себя брошенными, осиротевшими и растерялись, оставшись один на один с многообразными социальными проблемами. Более всего

* По материалам: Российский статистический ежегодник. Стат. сб. / Госкомстат России,— М.: Логос, 1996.— С. 118.
** В современных условиях в развитых странах бедными считаются те граждане, которые 50 и более процентов своих денежных доходов тратят на продукты пита­ния. Попробуйте посчитать свой семейный бюджет и посмотреть, насколько вы приблизились к бедности.
*** Концепция "государства благосостояния" / Дискуссии в западной литерату­ре 80-х годов.— Реферативный сборник.— М.: ИНИОН, 1988.— Ч. 2.— С. 48, 54—55.


россиян смущает платность социально важных услуг. Дело в том, что "реформа" в этой сфере уже произошла, а реформа в сфере оплаты труда — еще нет. Вот и исчез дефицит услуг. Но купить их могут не­многие. То, что Дж. М. Кейнс называл "эффективным спросом", судя по всему, появится в России не скоро.
Эти и многие другие отрицательные результаты реформ могут при­вести к тому, что слабые ростки рыночных отношений сгниют не раз­вившись и в очередной раз приведут к контрреформам.
Характерно, что подобные результаты рыночного реформирования тоже не новы в нашей истории. Если рассмотреть ретроспективно ре­формы более ранних исторических периодов, то легко заметить, что ни одна из них не дала стабильных социальных результатов. Будь это новая экономическая политика двадцатых годов нашего века, реформы, свя­занные с именами П. Столыпина и С. Витте и даже наиболее ради­кальные реформы Александра II.
В этом-то пункте и возникает весьма актуальная исследовательская задача: разобраться с вопросом о том, почему ни одна рыночная рефор­ма в истории России не была доведена до своего логического конца, по­чему Россия так и не смогла войти полноправным членом в семью ев­ропейских народов, живущих в развитых рыночных системах.
Позволю себе версию, объясняющую на гипотетическом уровне этот российский феномен. Если в результате рассмотрения этой вер­сии хотя бы часть гипотез будет признана соответствующей истори­ческим реалиям, то на этой базе вполне логично сделать определен­ные прогнозы по поводу судьбы нынешних рыночных реформ.
1. Все известные из истории рыночные реформы инициировались сверху, правителями нашей страны, будь то царь, генеральный секре­тарь или президент. Собственно, реформы и должны инициироваться сверху. На то они реформы, а не революции. Не в этом главное. Глав­ным является то, что российские реформаторы начинали свои действия, не сообразуясь с намерениями и желаниями граждан. Возникал некий "провал" между реформаторской властью и народом, который зачас­тую абсолютно индифферентно относился к реформам и не испыты­вал никакой благодарности по отношению к их инициаторам. Фор­мальное "всеобщее одобрение" на поверку оказывалось безразличием или даже саботажем. Особенно остро обнаруживалась эта невосприим­чивость к реформам в тех случаях, когда реформаторы пытались вне­дрить в России готовые модели, импортированные из-за границы, пы­тались следовать рецептам других обществ, даже если где-то они и да­вали значительный эффект.
Вспомним 1985 год. К власти приходит М. Горбачев и объявляет сво­ей (и народной!) целью ускорение социально-экономического разви­тия. В очередной раз мы стали догонять своих американских и европей­ских партнеров*, недавно еще называвшихся "стратегическими противниками". Народ вроде бы согласился и начал ускоряться. На следу­ющий год была заявлена более сложная задача: перестройка. Мы все стали дружно перестраиваться. Проблема ускорения (вместе с некото­рыми ее теоретиками) ушла на второй план. В 1987 году страна гото­вилась отметить 70-летие Октябрьской революции. В ходе подготовки к празднествам М. Горбачевым было заявлено о необходимости строи­тельства такого общества, в котором
* Предыдущий случай этой безнадежной и ненужной гонки приходится на время правления Н. Хрущева.


было бы "больше социализма". Мы дружно кивнули и стали идти к "большему социализму". Но тут на­ступил Август 1991 года, а вместе с ним к реальной власти в России пришел Б. Н. Ельцин. Перестройка была отложена и было объявлено о необходимости интенсивного движения к рынку. Наконец, решитель­ный и не отягощенный ответственностью Е. Гайдар* откровенно ска­зал в 1992 году, что Россия идет к капитализму. Мы и с этим согласи­лись. Оказалось, что нам вообще-то все равно: больше социализма или капитализма. Российские граждане так привыкли к постоянно возоб­новляющимся и столь же быстро отмирающим реформам, что отно­сятся к ним как к прогнозу погоды на завтра: без особых пережива­ний, но и без восторгов.
Но давайте серьезно подойдем к проблеме. Ведь в этих быстрых пе­ременах курса речь шла об изменениях глобального уровня, с которы­ми можно сравнить только геологические процессы. Речь шла об из­менениях способа производства, о формационных и даже цивилизационных сдвигах. Неужели можно всерьез думать о том, что изменения такого уровня могут произойти за пять лет или даже, как любил гово­рить президент Б. Ельцин, "к осени будущего года"?
2. Думать об этом можно, сделать нельзя. Российские лидеры-рефор­маторы всегда очень серьезно относились к собственным способнос­тям. В большинстве случаев они обладали поистине харизматическим мышлением. Люди, как правило, сильной воли, они были уверены в том, что именно на их долю пришлась "судьбоносная" задача пере­делки России. В принципе, реформаторы ставили перед собой благие цели: догнать Европу, достичь общецивилизационных параметров эко­номической и социальной эффективности, создать устойчивое обще­ство с высоким уровнем благосостояния, сделать Россию мощной ми­ровой державой. Но ради достижения этих целей они готовы были при­нести в жертву повседневные нужды граждан. Уверенные в своей бо­жественной миссии, они лучше знали, "что нужно народу", во вся­ком случае,— лучше самого народа.
Но мессианский настрой, вызывающий в общем-то уважение, го­ворит и о другом. Российские реформаторы не верили в творческие спо­собности народа, были уверены, что наш народ нужно куда-то вести, ибо сам он к этому чему-то не придет. Народолюбивая демагогия очень часто скрывает или презрительное отношение к народу или сугубо монархо-патерналистское отношение к гражданам как к неразумным де­тям, которые не обойдутся без наставника и учителя.
И уж конечно харизматический лидер не верит в объективные зако­ны общественно-экономического развития. Даже если, как это было в случае с В. И. Лениным, много пишет о них. Идеализм наших рефор­маторов бьет в глаза. По их представлениям, Россия пойдет туда, куда укажет лидер, а не туда, куда должна идти в силу объективности са­мого этого движения. Если даже лидер искренне верит в Бога, то в жизни он делает богопротивные вещи, ставя себя на уровень с Созда­телем, ведь только Ему ведом истинный путь.
Характерно, что столь "божественный" подход, даже если он и ис­кренен, приводит к весьма наивному отношению к действительности. Самые решительные лидеры были и самыми наивными, часто прини­мавшие форму за содержание. Петр I всерьез считал, что безбородые россияне немедленно преобразуются в европейцев. А разве И. Сталин не верил в то, что он
* Хотя Гайдар в публичных выступлениях и любит говорить "мое правитель­ство", он ни одного дня не был премьер-министром, занимая должности вице-премьера или исполняющего обязанности премьера.


действительно построил социализм? Лексика и нынешних лидеров столь же
высокопарна и не менее наивна* .
3. Рассмотрим еще одну объективную социально-экономическую причину. Россия — особая страна, скорее восточная, чем западная, скорее азиатская, чем европейская. И экономика ее традиционно ос­нована на некоторых элементах, позволяющих условно отнести соци­ально-экономическую систему к "азиатскому способу производства". В России, как в целом на азиатском Востоке, гипертрофирована роль государства в экономике. А эта гипертрофия делает систему весьма инерционной и плохо приспособленной к рыночным преобразовани­ям. Значительное присутствие государства в экономике означает су­женое поле для развертывания конкурентных рыночных сил. Больше государства — меньше рынка. Этот теоретический постулат никем не оспаривается.
Государство в России всегда (в течение всей ее писаной истории) было крупнейшим собственником средств производства и непроизвод­ственных фондов. В начале XX столетия, накануне первой русской ре­волюции, 38 % всей земельной площади принадлежали государству (мы уже имели случай говорить об этом). А ведь земля в сель­скохозяйственной стране — главное средство производства. Государ­ство было собственником и более чем половины лесных массивов. Все магистральные железные дороги (как им и подобает) были государ­ственными. Большинство сталелитейных предприятий принадлежало государству и находилось в ведении военного министерства или министерства ВМФ. Университеты, гимназии и реальные училища, даже Академия Наук и "богоугодные заведения" - все находилось в соб­ственности государства.
Государственная собственность, таким образом,— это не выдумка российских большевиков. Большевики лишь довели до абсурда, до крайностей тотального огосударствления те тенденции, которые были присущи России искони. (Мы уже пытались разобраться в том, что в большевизме было специфически русского, а что импортированного марксистского.) Рыночная же экономика не терпит столь мощного го­сударственного присутствия.
Естественно, что в России государство было крупнейшим инвесто­ром капитала в производственную сферу. Инвестиции в социально-культурные институты и учреждения были обычным явлением еще со времен Киевской Руси. Понятно, что государство становилось и ак­тивным субъектом, перераспределяющим национальный доход, регу­лирующим финансово-кредитную сферу. Все это и делало российскую экономику нерыночной.
Но в этом пункте возникала любопытная коллизия, характерная и для наших дней. Многим российским правителям было присуще обо­стренное чувство национальной гордости. Традиционная социально-экономическая "отсталость", чаще кажущаяся, чем действительная**, от великих европейских держав периодически возбуждала их реформа­торскую активность. Лидеры прекрасно понимали, что с экономичес­кой точки зрения попытки догнать Европу
* Приведем, например, слова Б. Н. Ельцина: "Мне выпала на долю ответ­ственная миссия вывести Россию из тоталитарного прошлого и привести ее в се­мью народов свободного мира, где каждый человек — творец своего счастья... Не скрою, мне бы хотелось, чтобы россияне запомнили меня как человека, кото­рый сделал все, что мог, чтобы навсегда освободить свой народ от наследия гражданской войны. Отныне пусть наша Россия будет родиной для всех своих сы­нов и дочерей, к какому бы лагерю они ни принадлежали, и да поможет нам Бог".— Независимая газета, 1994, 21 января.
* Вспомним, что человек часто другую культуру воспринимает как низшую.


увенчаются успехом только с помощью рыночных преобразований. Некоторые из них такие пре­образования решительно начинали. Но по мере того, как рыночные от­ношения действительно развертывались, появлялась относительно неза­висимая от государства автоматическая саморегулирующаяся система, правитель и его окружение начинали осознавать роковые для них послед­ствия: экономической власти у правителей становилось все меньше. Они буквально кожей, на подкорковом уровне, чувствовали опасность рын­ка для себя. Потерявшим экономическую власть легко потерять и власть политическую. Их ненужность становилась опасно очевидной. И как только такая реальная коллизия обнаруживалась, правители давали "задний ход", ограничивали степень радикальности рыночных реформ или даже свертывали их. А в некоторых случаях допускали реакционные по­пятные движения.
Маятникообразная форма реформаторства в России кажется неми­нуемой и закономерной. Попытки реформ Екатерины II сменились ее же, Екатерины, "откатом" и реакционной политикой Павла I, кото­рый довел самодержавную власть до абсурда; либерализм Александра I, соответственно,— его же реформаторской сдержанностью и "тота­литаризмом" Николая I, реформы Александра II — контрреформами Александра III. Но самый яркий хрестоматийный пример — это, ко­нечно, нэп.
Вспомним! После всех перипетий военно-коммунистического экс­перимента В. И. Ленин переходит к политике контролируемого восста­новления рыночных и даже капиталистических отношений. Система за­работала довольно быстро и успешно. Уходя в мир иной, Ленин оста­вил страну если не в цветущем, то в бурно развивающемся состоянии. Постепенно разрешались и острые социальные противоречия. Появи­лись инвестиции, а вместе с ними — занятость, доходы, определен­ный уровень социально приемлемого благосостояния в городе и де­ревне. На первый взгляд, восторжествовала экономическая целесооб­разность, перспективы были вполне оптимистическими.
Но все кончилось довольно быстро. Рынок оказался очень опасной системой для политической элиты и многочисленной советской бю­рократии. Появилась угроза остаться не у дел. Эту опасность ощутили не только высшие руководители большевистской партии, но и руко­водители среднего звена, партийные функционеры. Когда же ощуще­ния переросли в осознание, судьба нэпа была предрешена. И. Сталин сыграл в этом роковую роль. К 1928 году все было кончено. Россий­ские ученые-рыночники оказались в тюрьме, в Госплане главным иде­ологом стал С. Струмилин, ортодоксальный сторонник директивного планирования и ярый противник рыночных отношений. Всеобщая колхозизация завершила драматический процесс. Страна оказалась в ло­вушке социального эксперимента, мало связанного с действительным марксизмом.
Некоторые симптомы, подтверждающие нашу гипотезу, проявля­ются и в наши дни. У меня нет оснований для безусловно положи­тельной оценки позиции, на которой стояли в недавнем прошлом Е. Гайдар или министр финансов Б. Федоров*. Их тактика оказалась безрезультатной, если под результатом понимать социально-экономи­ческое положение граждан и мировую значимость страны. Но эти люди, свободно экспериментировавшие над многомиллионным насе­лением, были ортодоксальными рыночниками.
* Б. Федоров работал в правительстве В. Черномырдина, то есть несколько позже Гайдара, но проводил вполне прогайдаровскую политику.
Благодаря их усилиям рынок все-таки появился. Однако едва заработали элементы рыночных отношений, как под давлением сил, которые и оппозиционными-то назвать нельзя, оба молодых реформатора были лишены реальной вла­сти. Их заменили люди с умеренными взглядами, сторонники актив­ной роли государства в экономике или представляющие интересы ес­тественных монополий*. Потом их вновь сменили на "рыночников" —
маятник продолжает качаться**.
4. Наконец еще одна причина перманентной незавершенности рыноч­ных реформ в России лежит в зыбкой для экономистов сфере социаль­ной психологии и нравственности. Складывающийся веками нерыночный экономический дух народа тоже вносит свою лепту в процессы, затруд­няющие реформирование России.
Российскому народу с глубокой древности присущи такие неры­ночные черты, как общинность, соборность, взаимопомощь, коллек­тивизм и — оборотная сторона этих позитивных характеристик — кру­говая порука. Рынок — система, основанная на индивидуализме, пред­приимчивости и риске. Истинный рыночный субъект не ждет помощи ни от государства, ни от общины, ни от родственников. В некотором смысле это героическая личность, особенно когда дело касается соб­ственного благополучия и бизнеса.
В России же за много веков так никто и не смог разрушить общин­ный дух, как, собственно, и коллективные формы быта. Мы до сих пор живем большими семьями. Помощь престарелых родителей взрос­лым детям и внукам — обычное у нас явление. Это — не американский образ жизни. Но в этом пункте не следует применять этические терми­ны, говорить о "лучшем" или "худшем" образе жизни. Просто мы жи­вем по-другому, не так, как американцы. Этой констатации в данном случае вполне достаточно.
Некоторые российские реформаторы пытались силой разрушить об­щину вплоть до применения отрядов полиции. Но община сохранилась. Она закреплена в душах людей генетически. А изменения на генетичес­ком уровне происходят или очень медленно, веками, или катастрофичес­ки. Российские реформаторы чаще предпочитали второе.
Вспомним, что, приступая к коллективизации, И. Сталин тоже применял общинную демагогию: жить и трудиться вместе при госу­дарственной помощи,— чем не "азиатский способ производства", чем не система огосударствленных общин? А ведь люди верили в жизне­способность такой системы, ибо она существовала в России тысячу лет.
Консервация общинности происходит оттого, что община всегда обладала некой автономией, внутри которой все отношения строились на довольно демократической основе. Напомню, что даже в условиях самого оголтелого крепостничества русские землевладельцы, как пра­вило, не входили в поземельные отношения с отдельной крестьян­ской семьей. Землей наделялась не семья, а община. Раздел и передел земли осуществлялись внутри общины на демократической основе. Об­щина и при существовании подушной подати была единицей налого­обложения, связанной круговой порукой. Даже разнарядка на рекру­тов приходила на общину. Это было довольно удобно с точки зрения фиска, армии и землевладельца, который перекладывал часть своих управленческих функций на общину.


* В. Черномырдин, Г. Хижа, О. Сосковец, А. Заверюха.
** Очень трудно писать о "свежей" истории, но приходится, ибо, как говорил А. И. Герцен, "последняя страница истории — это современность".


Отдельная крестьянская семья в экстремальных условиях могла пре­тендовать на помощь со стороны общины, но и сама всегда, была го­това и обязана оказать такую помощь, В самых же отчаянных ситуациях на помощь приходило государство, великий князь или царь, у кото­рых для крайних случаев всегда находился государственный резерв про­довольствия и денег.
Общинность, коллективизм и соборность создают основы нерыночно­го духа русских трудящихся.
Воспитанию нерыночного духа способствовало и тысячелетнее гос­подство в России православия с его нерыночной идеологией*.
Характерно, что новейшие социологические обследования показы­вают, что дух коллективизма, товарищества, взаимопомощи даже в ус­ловиях уже продвинутой рыночной реформы остаются главными эти­ческими ценностями российских трудящихся. В одном из таких обсле­дований, проведенном в городе Новосибирске в 1997 году, были по­лучены любопытнейшие результаты. Оказалось, что трудовые ценнос­ти, характерные для рыночной экономики, не столь важны для лю­дей, живущих в условиях переходной неопределенности. Такие харак­теристики труда как хороший заработок и возможность роста квали­фикации, занимают у рабочих последние четвертое и пятое места в шкале трудовых ценностей. На третьем — возможность иметь надежное место работы. Отражением то ли нашего менталитета, то ли самолю­бования респондентов является тот факт, что второе место большин­ство работников отдают полезности своего труда для общества. Безус­ловным же лидером в трудовых приоритетах является возможность иметь хороших товарищей по работе**. Это ли не общинный дух рус­ского труженика?
Между прочим, опыт Японии показывает, что национальный об­щинный дух может быть успешно использован в современной индуст­риальной и даже постиндустриальной экономике. Японские профес­сиональные менеджеры еще с прошлого века культивируют нацио­нальные (и даже националистические) ценности патернализма, "се­мейственности", общинности на современных предприятиях. Внешним проявлением этого явления стала система "пожизненного найма" на предприятиях. Подобно тому, как неспособного сына не выгоняют из семьи, неспособного работника в Японии не увольняют из фирмы, а находят для него пусть малооплачиваемую, но посильную работу. Меж­ду прочим, видя высокую эффективность такого менеджмента, неко­торые руководители американских корпораций пытались ввести у себя подобную систему. Но положительных результатов это не дало. Для аме­риканского рабочего предприниматель не является "отцом", он для него — работодатель и ничего более. Не тот экономический дух! В Рос­сии же такого рода патернализм вполне приемлем, и разрушать его не следовало бы.
Кстати, этим духом нередко пользуются предприниматели в свое­корыстных целях. В частности, когда слишком активизируется рабочее движение, когда недовольство существующим положением выливается в забастовки и другие формы конфронтации, предприниматели умело направляют недовольство трудящихся в сторону властных органов, от­водя от себя энергию протеста.
Ограничимся этими четырьмя гипотезами. Если они имеют основа­ния в реальной жизни, то легко прийти к довольно скептическим вы­водам относительно возможности скорого построения рыночной капи­талистической экономики в России.
* Ничего, кроме иронии, не вызывают бывшие члены ЦК КПСС, строящие капитализм и стоящие при этом с толстой свечой в православном храме. Слишком всё запутано и комично, чтобы этому верить.
** Гусейнов Р. М., Репина Е. В. Социальное партнерство или социальная конф­ронтация?//ЭКО, 1997.— №8.— С. 152—153.


Другой вопрос, надо ли вообще ее строить в то время, когда "ци­тадели капитализма" встали на путь посткапиталистического, а точ­нее — постиндустриального развития. Но это уже другая тема.
Что уже сделано?
Как бы мы скептически не относились к перспективам рыночного реформирования, продвижение к рыночной системе уже началось. Проследим основные способы этого продвижения и обозначим неко­торые результаты.
— Еще при М. Горбачеве, в декабре 1990 года, в России был при­нят Закон о предприятиях и предпринимательской деятельности, кото­рый разрешал учреждать различные формы частных, корпоративных и паевых предприятий. Закон создавал достаточные юридические осно­вания для развертывания частнопредпринимательской деятельности, но экономических основ пока создано не было.
— В январе 1992 года были либерализированы цены. Цены на боль­шинство товаров и услуг были "отпущены на рыночную волю". С од­ной стороны — это была смелая мера, способствовавшая быстрой "рыночной выучке" участников производственного процесса. Но с другой стороны — эта была очень неосторожная мера. Ведь советская экономика была жестко монополизированной. В результате рыночную ценовую свободу получили монополии, которые по определению мо­гут назначать цены, в отличие от фирм, функционирующих в конку­рентной среде, и способных лишь приспосабливаться к уже имеющим­ся ценам. Результат не замедлил сказаться. Цены подскочили в 2000 раз в течение года. Зарплата в то же время выросла не более, чем в 20 раз. В России появился новый враг № 1 — инфляция.
— Рост цен происходил на фоне жестких ограничений (рестрик­ций) денежной массы. Государству, предприятиям и населению в бук­вальном смысле слова нечем было платить за потребляемые товары и услуги. Начался длительный и непреодоленный до 1998 года процесс неплатежей. Внук большевика, сын коммуниста, Егор Гайдар по боль­шевистски решил проблему "лишних денег" у населения: он их про­сто конфисковал с помощью инфляции. Вклады граждан в Сберега­тельном банке не были индексированы и пропали, деньги, находящи­еся "на руках" мгновенно обесценились. Народ, ради которого, как говорили, осуществлялась реформа, был просто ограблен. Правда, правительству и Центральному Банку России приходилось принимать компромиссные меры, чтобы как-то снизить степень финансового ужесточения. Так, в июле 1992 года ЦБ РФ распорядился предоста­вить госпредприятиям льготные кредиты на погашение задолженности. Иначе говоря, государство санкционировало все возросшие издержки предприятий и поставки мало кому нужной продукции. Но через не­сколько месяцев неплатежи возникли вновь.
— Борьба с инфляцией велась и ведется сейчас самым простым спо­собом — ограничением денежной массы в обращении. С одной стороны — это действительно привело к падению темпов инфляции, но с другой — к резкому сокращению инвестиций в реальный сектор. Нельзя же, в самом деле, вкладывать в производство то, чего нет. Хотя теорети­чески считалось, что победа над инфляцией автоматически приведет к росту инвестиционной активности. Возможно, что когда-нибудь это и произойдет, но в 1998 году инвестиции продолжали находиться в состоянии "глубокой заморозки".
— В 1992 году был сделан еще один решительный шаг на пути ры­ночных реформ: проведена массовая приватизация государственной соб­ственности. То, что без приватизации невозможно создать полисубъек­тную экономику, не вызывает сомнений, поскольку речь идет о ры­ночной реформе. Но формы осуществления приватизации могут быть различными. В России был выбран способ бесплатной ваучерной прива­тизации. Рыночная экономика создавалась нерыночными методами. Вау­черная приватизация была названа ее идеологом и реализатором А. Б. Чубайсом "народной приватизацией". Однако народ с самого на­чала довольно скептически отнесся к идее приватизации. Уже при про­ведении самой операции приватизации в прессе публиковались статьи о том, что народ правильно воспринял идею и практику приватиза­ции, и потому она проходит без социальных эксцессов. Но думается, что большинство граждан отнеслись к операции просто равнодушно, заведомо зная, что в рыночной экономике собственником не может быть народ. В самом деле, слишком странной выглядела бы "народная частная собственность ", на основе которой страна двинулась к рынку. В результате произошло то, что и должно было произойти: государ­ственная собственность оказалась в руках тех, кто имел деньги либо сумел "конвертировать" управленческую власть в собственность. В со­ветские времена деньги были или у крупных менеджеров, директоров предприятий, или у государственных чиновников, распоряжавшихся государственными финансовыми ресурсами, или, наконец, у крими­нальных структур, часто блокировавшихся с теми и другими. Собствен­но, так оно и было задумано.
— Приватизацию проводили люди очень образованные, прекрасно представлявшие ее последствия и откровенно признававшиеся в необ­ходимости найти в России "эффективного собственника". Правда, они не учли особый менталитет новых русских собственников средств про­изводства. Мало кто из них захотел или смог проявить себя в качестве предпринимателей индустриальной цивилизации. Даже если у них и были деньги, практически никто, за исключением единиц, не начал осуществлять производственные инвестиции. Им надо было сначала насла­диться своим богатством. Видимо, вложения в реальный сектор — удел будущих поколений российских предпринимателей. В результате про­изошел обвал инвестиционной деятельности. Государство уже не могло ничего вкладывать, а частный собственник не хотел этого делать. Многие сочли более на­дежным и эффективным для себя вывоз капитала. Экономика стала двигаться­­





по замкнутому кругу: нет инвестиций — нет прибыли — нет на­коплений — нет инвес­тиций.
— Несомненным ус­пехом реформаторов было создание рынка жилья благодаря прива­тизации (фактически бесплатной) государ­ственного жилищного фонда. Правда и здесь не


обошлось без социаль­ной несправедливости. Владельцы комфорта­бельного современного жилья стали собственниками хороших квартир, а у кого были старые "развалюхи", те их и присвоили. У кого же ни­чего не было, тот ни с чем и остался. Теперь в России жилье не дают, теперь жилье покупают. Те у кого есть деньги. У кого же денег нет — не покупают. Рынок прост, но жесток.
— Осталась нерешенной самая загадочная проблема российской эко­номики — земельная. Земля, в принципе, должна стать товаром, раз уж мы идем к рынку. Но что-то сдерживает законодателя. Видимо, ис­торическая генетика. Государственная Дума, несмотря на неоднократ­ные протесты президента страны, весной 1998 года приняла закон, ко­торый фактически запрещает свободную продажу и куплю сельскохо­зяйственных угодий. Не думаю, что Думу следует укорять за это. Ведь это — российская Дума, а в России земля никогда не была объектом свободных рыночных отношений. Что касается надежд на фермерское хозяйство, то они во второй раз в XX веке не оправдались: сельское хозяйство продолжает оставаться в глубоком кризисе.
— Спад производства, естественно, привел к явной и скрытой без­работице, к падению жизненного уровня народа и к обострению борь­бы трудящихся за свои права. Правительству никак не удается успокоить народ. В 1998 году протесты трудящихся приняли крайние фор­мы: голодовки, блокирование железных и шоссейных дорог, марши и демонстрации буквально потрясли страну. Вспомнили о своей фун­кции зашиты прав трудящихся профсоюзу. Правда, как уже было сказано, пока борьба трудящихся не стала классовой, она направле­на преимущественно против государства, но ждать осталось недолго. Хотя свою роль может сыграть инстинкт самосохранения истеблиш­мента, и он вовремя примет меры по своему спасению.
Есть люди, которые знают что делать
Ни Россию, ни ее экономику уничтожить невозможно. Нынешнее смутное время — не первое в истории нашей страны. И всегда трудно­сти преодолевались, народ оживал, и все шло своим чередом. Правда, в истории России никогда не было проблем, подобных сегодняшним. Дело в том, что нынешняя российская экономика существует за счет неких особых экономических наркотиков. Мы — страна социальных нар­команов. А у наркоманов есть одна трудноразрешимая проблема: им всегда приходится увеличивать дозы принимаемых наркотических ве­ществ. Наркотики никогда не лечат болезни, они создают иллюзию об­легчения и подспудно разрушают организм. Сегодня мы принимаем два сильнодействующих "наркотических средства": иностранные кредиты и доходы от экспорта сырья и энергоносителей. И то, и другое разруши­тельно действует на нашу экономику.
Во-первых, получая кредиты от международных кредитных инсти­тутов, наше правительство использует их куда угодно, кроме как на инвестиции ь реальный сектор. Понятно, что рост задолженности при­водит к росту стоимости обслуживания долга. В результате, мы посто­янно берем новые кредиты, чтобы расплачиваться по старым. Эта бес­печная политика тяжким бременем ляжет на плечи россиян следующе­го поколения.
Во-вторых, массированно (иной раз по демпинговым ценам) вы­возя сырье за рубеж, мы своими руками снижаем мировые цены на эти товары. И тут тоже возникает порочный круг: чтобы получить ис­комые доходы, мы вынуждены постоянно увеличивать вывоз, что сно­ва приводит к падению цен и сопротивлению наших иностранных партнеров-конкурентов.
Есть ли выход из создавшейся ситуации? Естественно, есть. Как это ни странно звучит, но все экономические задачи — типовые. Как пра­вило, они уже где-то когда-то решались. Наша национальная "особость" не распространяется столь далеко, чтобы и кризисные явления у нас были о собыми русскими.
Большинство экономистов высокого класса склоняются к тому, что единственным выходом из сложившейся ситуации является возврат го­сударства в экономику в качестве активной экономической силы. Когда об этом говорят какие-то "провинциальные" российские экономисты, к их голосу можно не прислушиваться. Но давайте посмотрим, что по этому поводу пишут признанные авторитеты. 1 июля 1996 года "Неза­висимая газета" опубликовала обращение одиннадцати выдающихся экономистов, российских и американских, трое из которых — лауреа­ты Нобелевских премий*. Позволю себе несколько обширных выписок:
"Российское правительство должно играть значительно более важную роль при переходе к рыночной экономике. Политика невмешательства государства, являющаяся частью "шоковой терапии", не оправдала себя. Основной упор "шоковой терапии" был сделан на частный сек­тор, но сегодня внимание должно сместиться на государственный сек­тор, активную деятельность правительства по перестройке промыш­ленности, учреждению рыночных институтов и созданию условий для конкуренции. Многие из текущих проблем российской экономики воз­никли прямо или косвенно из-за того, что государство не сыграло надлежащей роли в организации рыночных отношений. Серьезные пра­вительственные меры должны быть приняты для предотвращения про­цесса криминализации экономики. Пользуясь невмешательством пра­вительства, уголовные элементы заполняют вакуум. Таким образом произошел переход не к рыночной, а к криминализированной эконо­мике. Государственные меры необходимы для преодоления депрессии. Стабилизация российской экономики, восполнение ее серьезных по­терь не могут произойти сами по себе, для этого государство должно возродить потребительский спрос, увеличив пенсии и зарплаты, а так­же возвратив по крайней мере часть сбережений, потерянных в резуль­тате инфляции, которая снизила покупательную способность рубля. Государству предстоит также обеспечить создание производственного капитала, изъяв для этого инвестиции из непродуктивной сферы. Го­сударство должно признать, что если и существует "секрет" рыноч­ной экономики, то он состоит не в частной собственности, а в кон­куренции. И, следовательно, на федеральном и местном уровнях оно должно способствовать созданию новых конкурирующих предприятий"
К сожалению, призыв ученых с мировыми именами не был услы­шан**. Наука сегодня вообще не востребована. Кризисная экономика продолжает деградировать.
Как было бы хорошо, если бы все экономические проблемы мож­но было решать просто и быстро. В свое время К. Маркс предполагал, что противоречия капиталистической экономики будут разрешены, если уничтожить частную собственность. Нынешние реформаторы —
* Российские экономисты: академики РАН Леонид Абалкин, Олег Богомо­лов, Валерий Макаров, Станислав Шаталин, Юрий Яременко, Дмитрий Львов. Американские экономисты: лауреаты Нобелевской премии Лоренс Клей, Васи­лий Леонтьев, Джеймс Тобин, профессоры Майкл Интрилигейтор, Маршалл Поумер.
** Маяковский писал, что "у советских — собственная гордость, на буржуев смотрим свысока".


большевики со знаком минус — думали, что все сегодняшние зада­чи решатся с помощью введения частной собственности. Когда-то И. Сталин считал, что дело строительства социализма обеспечивается ко­личеством огосударствленных средств производства. Нынешние ста­линисты со знаком минус считают, что "строительство капитализ­ма" обеспечивается количеством разгосударствленных средств произ­водства. Россия остается страной традиций.
В результате так называемых рыночных реформ:
— сузилась сфера товарно-денежных отношений;
— получили развитие бартерные сделки, прямой продуктообмен;
— все большее распространение получают денежные суррогаты;
— государство теряет контроль над движением денежных средств, что приводит к массовому оттоку финансовых ресурсов из реального сек­тора экономики, во-первых, и из страны,— во-вторых.
Таким образом, результаты рыночных реформ входят в вопию­щие противоречия с их целями.
Когда-то выдающийся немецкий экономист Людвиг Эрхард, став министром экономики Западной Германии, задался целью обеспечить благосостояние граждан этой страны*. При этом он имел в виду нем­цев не будущих поколений, а тех немцев, которые именно тогда, в конце 40-х годов, жили в разбомбленной стране, проигравшей войну с Советским Союзом. Способом достижения этой цели он избрал фор­мирование либерализированного рынка. Целью было благосостояние граждан, способом достижения цели — рынок. В России происходит все наоборот: у нас целью является рынок, а способом достижения этой це­ли — социальные жертвы. Пока это положение сохранится, трудно ожидать формирования развитой рыночной системы.
Подумаем вместе!
1. Рыночные реформы происходят не только в России. Но только в России продолжается спад в экономике. Сравните процесс реформиро­вания экономики России с аналогичными процессами в странах Балтии, в Польше, Чехии, Китае, Вьетнаме. Почему им удается то, чего не удает­ся нам?
2. Исследователям известны по крайней мере семь моделей рыноч­ной экономики: американская, японская, немецкая, шведская, француз­ская, южнокорейская, китайская. Очень интересная задача: обнаружить различия в этих моделях, а потом решить, какая из них наиболее приемлема для России. Возможно, что вы придете к выводу, что никакая. Тогда попробуйте самостоятельно сформулировать свое понимание рыночной экономики в России.
3. Еще до начала рыночных реформ в России разгорелись дискуссии о путях рыночного развития страны. Продолжаются они и сейчас. Проана­лизируйте выступления "отцов-основателей" реформы, например Е. Гай­дара, и сравните их с выступлениями оппонентов, например, С. Глазьева и Г. Явлинского. Изложите результаты в табличной форме. Получите на­глядное пособие для практиков большой политики. Для разнообразия мо­жете сделать такое же сравнение со взглядами принципиальных против­ников рыночной экономики.
4. Сделайте анализ своей покупательной способности до 1992 года и сегодня. Когда вам лучше и интересней жилось? Помните заповедь эко­номиста: нельзя анализировать абсолютные размеры доходов трудящих­ся без учета затрат труда.

* Главная книга Людвига Эрхарда называется "Благосостояние для всех".


ЗАКЛЮЧЕНИЕ
КОРОТКО О БУДУЩЕМ
Историку не пристало писать о будущем. И я не буду делать этого. Я хочу в современной экономике обнаружить некоторые черты, на­меки символы будущего, чтобы на их основе сделать предположе­ния о том что ждет следующее поколение российских граждан. И следующее поколение экономистов. Будут ли они заниматься рыноч­ной экономикой или им предстоит осваивать иные экономические ценности?
Однажды выдающийся экономист И. Шумпетер высказал прогноз: "Капитализм заключает в себе истоки собственной гибели, но в ином смысле, чем это имел в виду Маркс. Общество обязательно перерас­тет капитализм, но это произойдет потому, что достижения капита­лизма сделают его излишним, а не потому, что его внутренние про­тиворечия сделают его дальнейшее существование невозможным*". Прогноз Шумпетера сбывается на наших глазах. Да, социалистичес­кие эксперименты XX века оказались неудачными. Но это вовсе не означает, что капитализм вечен. Он действительно перерождается в некую новую постиндустриальную систему.
Во-первых, меняется сущность современного государства. Если даже и правы были марксисты, когда определяли государство как строго классовую политическую надстройку, то теперь так подхо­дить к государству невозможно. Оно все более берет на себя функ­цию буфера в межклассовых и межстратовых трениях, обуздывая, порой решительно, классовые амбиции. Государство берет на себя функции третейского судьи в конфликтах. Сами профсоюзы при воз­никновении трудовых споров прибегают к содействию государствен­ных учреждений пo надзору за трудовыми отношениями либо обра­щаются в суды. 0чень важной сферой деятельности государственных органов является работа национальных служб трудоустройства, бан­ки данных которых способствуют безболезненности смены работы трудящимися. Продолжает оставаться высокой роль государства и в формировании индивидуальных доходов трудящихся. В 80-х и 90-х го­дах доля государства в доходах трудящихся колебалась от 24 % во Франции до 12 % в США. Несмотря на волну приватизации и дере­гулирования экономики, почти половина ВНП производится на За­паде при государственном влиянии на цены. В государственном секто­ре до сих пор сосредоточены некоммерческие предприятия инфра­структурной направленности, учитывающие общественные потребно­сти и рассчитанное на общественное присвоение результатов труда.
Наконец, по-прежнему активно используется антитрестовское зако­нодательство, лимитирующее монополистические тенденции совре­менных промышленных и банковских корпораций. Таким образом, не­смотря на консервативные тенденции, обозначившиеся в 80-х — пер­вой половине 90-х годов, государство остается важнейшим органом, призванным охранять социальный покой в обществе.
Во-вторых, глубокие изменения происходят в формах собственнос­ти. Постоянно генерируется групповая и индивидуальная собствен­ность, разукрупняются гигантские корпорации. Это — вполне созна­тельный процесс, связанный с особенностями современной техноло­гической революции,
' Шумпетер Й. Теория экономического развития.— М.: Прогресс, 1987 — С. 16.


ведущей к индивидуализации творческого тру­да. Мелкие и мельчайшие фирмы, состоящие из одного человека или семьи — характерная особенность современной западной экономики. Нетрудно догадаться, что это — некапиталистическая форма соб­ственности. Но и не социалистическая, естественно.
В-третьих, национальный доход все активнее перераспределяется в пользу простых граждан. В 1986 году, в разгар "рейганомики", ко­торая не без оснований считалась самой консервативной экономи­ческой политикой в послевоенных США, только на социальное обес­печение, здравоохранение и образование было затрачено 49 % средств расходной части федерального бюджета. На военные нужды трати­лось 27,6 % бюджета*. В США социальные расходы на душу населе­ния поднялись с 1 тысячи долларов в 1960 году до 3,4 тысячи в 1987 году**. Я намеренно привожу данные периода рейганомики, что­бы читатель увидел давность тенденции.
В-четвертых, объективно изменяется отношение собственников к рабочей силе. Возрастающая фондовооруженность труда создает объек­тивные границы для некомпетентности непосредственного произво­дителя, ведь слишком могучие производительные силы сосредоточи­ваются в руках одного рабочего. В начале 90-х годов на одного рабо­чего в обрабатывающей промышленности США приходилось около 70 тысяч долларов производственных фондов. В таких условиях его об­разование, квалификация, ответственность, здоровье, становятся предметом забот предпринимателя. Хорошо работающий рабочий — это уже самодовлеющая ценность, и вокруг него развертывается це­лая система социальных услуг.
Уже сегодня в развитых странах на одного занятого в сфере ма­териального производства приходится два человека, занятых в сфере нематериального производства. Возможно, что численность промыш­ленных рабочих к 2000 году снизится до 10 % занятых.
В-пятых, в ряде стран успешно функционирует социал-демокра­тическая модель экономической системы, предполагающая главной своей целью социальную защиту граждан, некий "функциональный социализм", относительно независимый от частной собственности.
Во всех этих явлениях наблюдаются важные "шумпетеровские" тенденции. Социальная сфера выходит из системы рыночных отно­шений, становится самостоятельной и самоценной зоной нерыноч­ных распределительных отношений. С другой стороны — рабочие все больше вовлекаются в процесс принятия решений на производстве, приобщаются к участию в прибылях, к собственности.
Даже российские марксисты начинают признавать, что "история человечества свидетельствует о взаимодействии тенденций либерали­зации и социализации человеческого общества, постепенном размыва­нии грани "свои — чужие", классовых, этнических, конфессиональ­ных, государственных

* Экономическое положение капиталистических и развивающихся стран за 1986г. и начало 1987 г.— М.:• Правда, 1987.— С 114
** Statistical Abstract.— 1990.- P. 350


барьеров*.
Трудно даже предположить, что такого рода тенденции не были известны современным российским реформаторам. И тем не менее, на глобальном фоне посткапиталистического развития они решились строить капиталистическое общество, сознательно обрекая Россию на столетнее отставание от Запада.
Капитализм в России цветет пышным цветом. Но цветы какие-то уж больно свои, геранистые. В прессе жалуются, что мы слишком много перенимаем у Запада. Здесь столько преувеличений! Такого ра­зудалого капитализма на Западе уже, слава Богу, нет. Выдающиеся западные мыслители (А. Тофлер, Д. Белл, Дж. Гэлбрейт) давно уже пишут о новом информационном или технотронном обществе, в ко­тором основной формой богатства становятся знания, в котором ос­новная масса занятых перерабатывает не материальную субстанцию, а информацию, в котором самыми богатыми и уважаемыми людьми становятся не промышленники и финансовые воротилы, а создатели компьютерных программ, ученые, интеллектуальная элита.
Наша же интеллектуальная элита больше размышляет о нашей вы­сочайшей духовности, о новой "национальной идее", о благотвор­ной роли ортодоксального православия, а также о монархическом духе народа, страшно озабоченного проблемой захоронения останков царской семьи.
Пока мы с вами, читатель, будем обо всем этом думать, "дикий" и "бездуховный" Запад еще дальше продвинется к компьютерному технологическому способу производства, поощряя нас в наших по­тугах строить капитализм. Потому что иметь рядом с собой мощного конкурента Западу не хочется.
Вся экономическая история России доказывает, что нашему на­роду не присущи и даже претят капиталистические формы произ­водственных отношений. Искусственно насаждать их сегодня — зна­чит идти не только против мировой тенденции, но и против соб­ственного естества.











* Петров Ю. Альтернативы: модели развития для России // Свободная мысль, 1997.- Ns 6.- С. 7.
ОГлавление
ВВЕДЕНИЕ...................................................................................... 2
Что имеем?................................................................................................................. 2
Теоретическое обоснование концепции учебного пособия... 4
Постановка проблемы...................................................................................... 5
Подходы к решению............................................................................................. 6
Драма переходной экономики................................................................... 7
С оптимизмом - в будущее!............................................................................ 8
Что и для чего изучает история экономики 8
Что мы изучаем?.................................................................................................. 10
Для чего мы изучаем историю экономики?................................... 16
Трудноразрешимые проблемы истории экономики.................. 20
Подумаем вместе!.............................................................................................. 22
формационный и цивилизационный подходы к экономике 23
О важности периодизации истории экономики.......................... 23
Поговорим о К. Марксе..................................................................................... 26
Переходные процессы в формационной концепции.................. 28
Подведем итоги.................................................................................................... 32
Цивилизационный подход.......................................................................... 32
Подумаем вместе!.............................................................................................. 39
Экономика россии в доиндустриальные эпохи 50
Начало........................................................................................................................ 51
Русь земледельческая...................................................................................... 54
Россия землевладельческая...................................................................... 64
Подумаем вместе!.............................................................................................. 73
экономика россии в доиндустриальные эпохи (продолжение) 111
Россия торговая и промышленная..................................................... 112
Россия финансовая........................................................................................ 129
Подумаем вместе!............................................................................................ 137
Россия индустриальная: начало 177
Предварительные замечания................................................................... 177
Была ли Россия капиталистической?................................................ 181
Была ли Россия индустриальной?........................................................ 193
Этот загадочный "крестьянский вопрос"....................................... 198
Подумаем вместе!............................................................................................ 203
россия индустриальная: опыт нерыночного развития 228
Ленин contra Маркс........................................................................................ 229
Вехи............................................................................................................................. 235
Возникновение экономики государственного социализма 242
Пирамиды хозяйствования...................................................................... 249
Подумаем вместе!............................................................................................ 252
россия реформируемая 281
Реформы "сверху": перманентная незавершенность процесса 281
Что уже сделано?.............................................................................................. 296
Есть люди, которые знают что делать............................................... 299
Подумаем вместе!............................................................................................ 301
ЗАКЛЮЧЕНИЕ........................................................................... 302
КОРОТКО О БУДУЩЕМ.......................................................................................... 302


<<

стр. 2
(всего 2)

СОДЕРЖАНИЕ