стр. 1
(всего 3)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

Книга получена по E-MAIL. — Ю. Ш.
Дмитрий Иванович
ИЛОВАЙСКИЙ
Начало
Руси

Фундаментальный труд по древней истории славян выдающегося русского историка Дмитрия Ивановича Иловайского (1832-1920). Ничего сопоставимого по охвату материала первоисточников и доказательности за прошедшие более чем 100 лет не создано ни советскими и российскими, ни зарубежными историками.


Иловайский Д. И.
Начало Руси («Разыскания о начале Руси. Вместо введения в русскую историю») / Д. И. Иловайс­кий. М. ООО «Издательство «Олимп»: ООО «Из­дательство ACT», 2002.
629 с.(Историческая библиотека).
Том воспроизводится по изданию: Москва, 1890 г. Частично сохранены орфография и пунктуация автора.

Сканировал и проверил Н.И.С.

Предисловие к первому изданию

Происхождение настоящего труда следующее. Когда я задумал приступить к изложению Русской истории в довольно значительных размерах и в обработке, по возможности соот­ветствующей научным требованиям настоящего времени, я при­нужден был остановиться над самым ее началом. От писателя, предпринимающего обозрение целой истории какого-либо на­рода, несправедливо было бы требовать точных самостоятель­ных исследований по всем вопросам второстепенной или тре­тьестепенной важности, которые он встречает при последова­тельном движении своего труда. Но он не вправе уклониться от посильного решения вопросов первостепенной важности, а тем более обойти такой существенный предмет, как происхожде­ние государственного быта, и ограничиться изложением какой-либо теории, хотя бы доселе и господствовавшей, не подверг­нув ее тщательному пересмотру и не попытавшись прийти к какому-либо положительному убеждению. Сообразно с тем я и поступил в своих приготовительных работах. Пересмотр вопро­са о происхождении русской национальности и русской госу­дарственности повел меня далеко в глубь прошедших веков; привел в скифские и сарматские дебри; заставил пересмотреть и теории о других народностях, имевших когда-то близкие отношения к Руси, в особенности о болгарах. Результаты своих розысков, постепенно обнародованные в разных изданиях и во многом не согласные с существовавшими доселе теориями, я предлагаю в настоящей книге собранными вместе, несколько дополненными и приведенными во взаимное соответствие. Эти работы отчасти облечены были в полемическую форму, кото­рая в данном случае оказалась наиболее удобною для выясне­ния исторической истины. Они отвлекли меня на значительное количество времени от задуманного труда, т. е. обозрения Рус­ской истории с самого ее начала до нашего времени. В настоящую минуту, благодарение Богу, я могу представить вниманию просвещенного русского общества вместе с результатами сво­их разысканий о начале Руси и первую часть самого обозрения. В этой первой части я открываю изложение Русской истории действительным историческим событием, т. е. осадою Царьграда; а летописные басни о варягах переношу на их настоящее место, т. е. в замечания о нашей книжной словесности1.
Ко второму изданию
Главная перемена, произведенная при втором издании, зак­лючается в изменении порядка статей. Теперь принят порядок хронологический. Таким образом читатель может проследить, как при помощи новых исследований и полемических рассуж­дений, постепенно развивались вновь поднятые мною вопросы и как они более и более разъяснялись для меня самого. С этою целью я ограничился только необходимыми исправлениями в первых своих статьях, большею частью оставляя их в первона­чальном виде. Неотразимая историческая логика от вопроса о Варягах-Руси привела меня, между прочим, к пересмотру туранской теории происхождении болгар, а сия последняя к Гун­нскому вопросу. В первых своих статьях я только предполагал какое-то позднейшее искажение начального текста легенды о призвании варяжских князей, искажение и путаницу, повлек­шие за собою смешение Варягов с Русью; а в последних статьях по этому предмету я предлагаю уже объяснение самого проис­хождения и распространения этой путаницы. Находившийся в первом издании очерк Скифов я исключил на сей раз, как не имеющий тесного, непосредственного отношения к настоящей книге, предполагая включить его в другое мое издание, более для него подходящее. Но зато я дополнил настоящую книгу всем тем, что было напечатано мною по вопросам о народности Руси, Болгар и Гуннов после 1876 года, т. е. после первого её издания. Я должен признаться, что к постепенному развитию и разъяснению поднятых вопросов в значительной степени по­буждала меня та научная полемика, которую я вел в течение целых десяти лет и которая почти вполне вошла в настоящее издание2.

1После того в 1880 году вышла вторая часть Истории России, или Владимирский период.
2 Чтобы читатель мог наглядно судить о количестве и качестве ученых и писателей, с которыми специально или отчасти мне привелось полемизировать, до двадцати имен укаэано в самом оглавлении книги. Некоторым из них приходилось отвечать по нескольку раз.


О МНИМОМ ПРИЗВАНИИ ВАРЯГОВ
«Русский Вестник». 1871 г. Ноябрь и декабрь

Вот вопрос, о котором так много было писано и гово­рено, что, казалось, он вполне исчерпан и трудно ска­зать еще что-нибудь, чего не было сказано. И тем не менее этот старый вопрос все-таки остается новым. На­прасно Скандинавская школа считает его вполне решен­ным. Чтобы помириться с ее решением, надобно посто­янно заглушать в себе сомнения и противоречия, возни­кающие при всяком сколько-нибудь внимательном отно­шении к делу. Не вдруг, не под влиянием какого-либо увлечения мы пришли к отрицанию ее системы. Только убедившись в ее полной несостоятельности, решаемся предложить некоторые результаты из своего знакомства с литературой этого вопроса, а также из собственных наблюдений и размышлений. Выступая против Сканди­навской школы, как господствующей до сих пор в на­шей историографии, мы принуждены иногда прибегать к приемам полемическим. Но в настоящем отрывке ограничиваемся собственно борьбой с тем или другим мнением, а не с лицами, то есть не с тою или другою книгой. Представители норманнской школы оказали столько заслуг науке Русской истории, что, и помимо вопроса о призвании варягов, они сохранят свои права на глубокое уважение. Точно так же отрицать некото­рые сказания из начальных страниц русских летописей еще не значит отрицать значение самих летописей: без них, что было бы с нашей историей? В самом данном вопросе норманнская школа чрезвычайно много способ­ствовала его разъяснению, хотя бы и в отрицательном смысле. Не она придумала сказание о призвании варя­гов; она взяла его уже готовым и употребила все науч­ные средства для того, чтобы возвести это сказание в исторический факт. Если и после того остаются непри­миримые противоречия, исходящие от фактов несомнен­ных, стало быть, призвание варягов никоим образом не может получить догматического характера и надобно об­ратиться в другую сторону, чтобы выяснить начало Рус­ского государства и русской национальности.

Норманисты и их противники. — Невероятность призвания

Приведем столь известные слова русской начальной летописи под 862 годом:
«Реша сами к себе: поищем собе князя иже бы володел «нами и судил по праву». Идоша за море к Варягам к Руси; сице бо ся зваху тьи Варязи Русь, яко се друзии зовутся Свое, друзие же Урмане, Англяне, друзие Гъте, тако и си. Реша Руси Чюдь, Словени и Кривичи: «вся земля наша велика и обильна, «а наряда в ней нет: да пойдете княжить и володети нами». И избрашася три братья с роды своими, пояша по себе всю Русь, и придоша; старейший Рюрик седе в Новеграде; а другой Синеус на Белеозере, а третий Изборьсте Трувор. От тех прозвася Русская земля Новугородци: тьи суть людье Ноугородцы от рода Варяжска, прежде бо беша Словени».
В целой исторической литературе, наверно, ни одной легенде не посчастливилось, как той, которую мы сейчас выписали. В течение нескольких столетий ей верили и повторяли ее на тысячу ладов. Целый ряд почтенных тружеников науки потратил много учености и таланту на то, чтоб объяснить, обставить эту легенду и утвердить ее на исторических основаниях; напомним уважаемые име­на Байера, Струбе, Миллера, Тунмана, Стриттера, Шлецера, Лерберга, Круга, Френа, Буткова, Погодина и Куника. Тщетно являлись им некоторые противники и с боль­шим или меньшим остроумием возражали на их положе-
8
ния; каковы: Ломоносов, Татищев, Эверс, Нейман, Венелин, Каченовский, Морошкин, Савельев, Надеждин, Мак­симович и др. В области русской историографии поле оставалось доселе за системой скандинавоманов; назовем труды Карамзина, Полевого, Устрялова, Германа, Соловь­ева. Не говорим о трудах более дробных, трактующих о норманнском периоде и о скандинавском влиянии на русскую жизнь. Что касается до западной литературы, там скандинавская система царит без всякой оппозиции; так что, если речь заходит о Русском государстве, о начале русской национальности, то они неизбежно свя­зываются с призванием Варягов.
Уже одно то обстоятельство, что в нашей среде никог­да не прекращались сомнения в истине скандинавской теории и возражения против нее, указывает на ее недо­статочную убедительность, на присутствие в ней натяжек и противоречий, на ее искусственное построение. И дей­ствительно, чем глубже вникаешь в этот вопрос, тем более и более выступают наружу, натяжки и противоре­чия норманнской системы. Если она удерживала до сих пор господствующее положение, то главным образом бла­годаря своей наружной стройности, своему положитель­ному тону и относительному единству своих защитников; между тем как противники наносили ей удары в рассып­ную, поражали некоторые отдельные доказательства; но мало трогали самую существенную ее основу. Этою ос­новой я называю вышеприведенную легенду о призвании князей. Противники норманистов по большей части ве­рили в призвание или вообще в пришествие князей, сводили вопрос к тому, откуда пришли эти князья, и по этому поводу строили системы еще менее вероятные, чем скандинавская.
В последние годы варяжский вопрос снова оживился в нашей литературе, то есть снова поднялись голоса про­тив норманистов. Наиболее значительный труд в этом отношении принадлежит Гедеонову: Отрывки из иссле­дований о Варяжском вопросе. Эти отрывки представля­ют прекрасный свод возражений на доказательства нор­манистов, возражений отчасти уже высказанных преж­де, отчасти добытых собственными изысканиями г. Ге-
деонова. Из этих «отрывков» мы пока не можем вполне судить о его конечных выводах. Мы видим, что он счи­тает Русь славянским племенем и пытается, подобно Эверсу, дать видное место в нашей истории угро-хазарс­кому влиянию. В то же время г. Гедеонов примыкает к тем ученым, которые указывали на Славяно-Балтийское поморье; следовательно, он не отрицает так называемого призвания или пришествия варяжских князей1. Еще не­сколько прежде Гедеонова выступил г. Костомаров с те­орией о литовском происхождении Руси; но его сообра­жения, исполненные, впрочем, большого остроумия, не нашли последователей. Далее, многие дельные возраже­ния против норманистов находим в трудах, которые ка­саются этого вопроса только отчасти, а именно: у Ламанского (О Славянах в Испании, Азии и Африке), архи­мандрита Порфирия Успенского (Четыре беседы Фотия), Котляревского (О погребальных обычаях у Славян) и Хвольсона (Известия о Хазарах, Буртасах и пр. Ибн-Даста).
Обратимся теперь к самому вопросу о Варягах и Руси. Повторим вкратце главные основания, на которых дер­жалась Скандинавская система.
1. Известие русской летописи (то есть вышеприведен­ное место).
2. Путь из Варяг в Греки, описанный в той же летопи­си, и связанные с ним имена Днепровских порогов, при­веденные Константином Багрянородным.
3. Имена князей и дружины, в особенности по догово­рам Олега и Игоря.
4. Известия византийских писателей о Варягах и Руси.
5. Финское название Шведов Руотсы и название швед­ской Упландии Рослагеном.
6. Известие Бертинских летописей о трех русских послах и известие Лиутпранда о Руссах-Норманнах.

1 Насколько сильна отрицательная (то есть антискандинавская) сторона исследований г. Гедеонова, можно заключить из того, что главные представители скандинавской школы (гг. Погодин и Куник) отдали ему полную справедливость и отступились от некото­рых своих доказательств. Но положительная сторона (именно Ха­зарский хаганат в Киеве и пришествие князей с Балтийского поморья), конечно, не найдет себе подтверждения.

10

7. Известия арабских писателей.
8. Скандинавские саги.
9. Позднейшие связи русских князей с Скандина­вами.
Первым и самым главным основанием теории норма­нистов служит известие русской летописи о призвании князей из-за моря. Мы сказали выше, что противники их почти не трогали этого основания. Большею частью они, точно так же, как и скандинавоманы, принимали призвание или вообще пришествие князей за исходный пункт Русской истории и расходились только в решении вопроса: откуда они пришли и к какому народу принад­лежали? Так, Татищев и Болтин выводили их из Фин­ляндии, Ломоносов — из славянской Пруссии, Эверс — из Хазарии, Гольман — из Фрисландии, Фатер — из Черноморских Готов, Венелин, Морошкин, Савельев, Максимович (и в последнее время Гедеонов) - от бал­тийских полабских Славян, Костомаров - из Литвы. (Есть еще мнение, примыкающее к Эверсу, о происхож­дении русских князей от угро-хазар; см. Юргевича «О мнимых норманских именах в русской истории». Зап. Ogee. Об. т. VI.) Мы не видим, чтобы кто-либо между исследователями, занимавшимися варяжским вопросом, обратил исключительное внимание на фактическую дос­товерность самого известия о призвании Варягов и во­обще об иноземном происхождении княжеских динас­тий. Напротив, почти все исследователи идут от упомя­нутой летописной легенды и только различным образом толкуют ее текст; например: что она разумеет под Варя­гами Русью? На какое море она указывает? В каком смысле понимать слова: «Пояша по себе всю Русь» и т.п.? Спорили иногда о правописании, о расстановке знаков в летописном тексте, чтобы заставить его гово­рить в пользу своего мнения. А между тем весь этот текст, по нашему крайнему разумению, нисколько не в состоянии выдержать исторической критики, незатем­ненной предвзятыми идеями и толкованиями. Чем бли­же мы держимся его буквального смысла, тем более и более путаемся в нескончаемых противоречиях, когда начинаем сопоставлять его с другими несомненно исто-
11
рическими фактами. И наоборот: только убедившись, что мы имеем дело с легендой, а не с историческим фактом, получаем возможность стать на более прочную основу1.
Начнем с того: есть ли малейшая вероятность, чтобы народ, да и не один народ, а несколько, и даже не одного племени, сговорились разом, и призвали для гос­подства над собою целый другой народ, то есть добро­вольно наложили бы на себя чуждое иго? Таких приме­ров нет в истории, да они и немыслимы. А что в данном случае идет речь не о князьях только и их дружине, но о целом народе, в этом едва ли может быть какое сомне­ние. Сама русская летопись представляет тому убеди­тельные доказательства. По ее словам, в 862 году Рюрик с братьями призван в Новогородскую землю. В том же году Оскольд и Дир уходят от него на юг и захватывают Киев, а через год или через два они уже нападают на Константинополь в количестве 200 лодок, на которых помещались приблизительно до 10000 войска, состояще­го из Руси. (Да и это количество еще слишком незначи­тельно в сравнении с таким предприятием, как нападе­ние на Константинополь.) А между тем Оскольд и Дир могли отвлечь только часть Руси от Рюрика, у которого оставалась главная ее масса. Напомним, что, судя по летописи, он господствует от Чудского озера и Западной Двины до низовьев Оки и занимает своими дружинами главные пункты в этих землях (Новгород, Белоозеро, Из-борск, Ростов, Полоцк, Муром и, конечно, некоторые другие). Далее, что сказать о непосредственно следую­щих затем обширных завоеваниях и походах Олега, предпринятых со многими десятками тысяч? Судя по летописи, он совокупил войска из всех подвластных ему народов. Но ведь это были народы большею частью

1Только скептическая школа Каченовского заподозрила несос­тоятельность всего этого сказания, но говорила о том мимоходом, без связи с другими данными, не развивая ничего до конечных выводов и подчас просто увлекаясь своими отрицаниями. Тем не менее школа эта далеко не заслуживает того сурового приговора, который над ней произносили. Некоторые мысли, высказанные ею о русской летописи, нашли себе оправдание в позднейших иссле­дованиях.

12
только что покоренные; следовательно, чтобы держать их в покорности и двигать с собою их вспомогательные войска, нужна была значительная и однородная масса завоевателей; притом, такое движение возможно только на суше, а не на море. Поход Олега на Царьград, пред­принятый в столь широких размерах и исполненный с такою удачей, если бы был достоверен, указывал бы на опытных и бесстрашных моряков, следовательно опять на массу более или менее однородную. Едва ли в этом морском ополчении можно допустить присутствие при­веденных в летописи элементов, вроде Мери, Радимичей и т. п. народов, живших внутри России и совсем не зна­комых с морем. Если даже оставить в стороне поход Олега, о котором Византийцы не упоминают, то остается еще поход Игоря; о нем византийские историки говорят так же положительно, как и о нападении Оскольда (не называя впрочем последнего по имени). Несмотря на всю краткость и отрывочность византийских известий о походе Игоря, мы можем, однако, догадываться, что это не был простой набег только из-за добычи, как обыкно­венно у нас его изображают; нет, это была целая и довольно продолжительная война. Руссы высадились в Малой Азии и воевали там несколько месяцев (а в Ма­лой Азии были тогда многочисленные славянские насе­ления, не всегда покорные Византии); между тем флот их опустошал берега Боспора. Византийская империя только с большим напряжением своих сил заставила на­конец Руссов удалиться. (Нельзя не отдать некоторой справедливости мнению Венелина, который связывает эти предприятия с событиями в Болгарии и с отношени­ями Болгарии к Византии. Походы Святослава вполне подтверждают это мнение.)
А походы Руссов на Каспийское море в 913 и 944 го­дах, упоминаемые Арабами и предпринятые также десят­ками тысяч Воинов? Обратите внимание на те места договоров Олега и Игоря, где говорится о светлых рус­ских князьях, состоявших под рукою Киевского князя; в договоре Игоря приводятся и многие имена этих (удель­ных) князей; каждый из них имел, конечно, свою дружи­ну. Обратите внимание также на главные статьи этих
13
договоров. Разве они не указывают на существование уже значительных и деятельных торговых сношений, и не одних торговых, но и посольских? Договоры ведутся исключительно от имени Руси, как народа сильного, дав­но оседлого на своих местах и довольно ясно определяв­шего свои отношения к соседям. Эта Русь выделяет из себя значительное количество торговых людей, которые предпринимают далекие плавания и подолгу проживают в чужих странах. (О больших русских караванах, ходив­ших ежегодно в Черное Море, говорит и Константин Багрянородный.) Эти русские купцы-воины, торговавшие в Константинополе, были настолько многочисленны, что, в видах безопасности, ставится условием, чтобы они не входили в город за раз более 50 человек, и притом без оружия. В тех же договорах говорится не об одних тор­говцах и послах, но упоминаются и Руссы, состоявшие наемниками в войсках византийских императоров (о рус­ских наемных отрядах говорят и византийские истори­ки). Параллельно с этими договорами мы можем поста­вить относящиеся к той же эпохе арабские известия о русских торговых караванах на Волге, то есть в Хазарии; в городе Итиле, столице Хазарской, встречаем целую колонию русских купцов; у Хазарского царя также есть наемное войско из Руссов.
Все доказывает, что Русь, основавшая наше государ­ство, не была какою-нибудь отдельною дружиной или каким-то родом, который пришел с своими князьями, призванными в Новгородскую землю для водворения по­рядка. Нет, это был целый сильный народ, отличавшийся предприимчивым, суровым и властолюбивым характером. На его свирепость сильно жалуются византийские извес­тия. Не одним соседям доставалось от этого народа; гос­подство его не было легким и для подчиненных племен; из их среды он конечно брал то огромное количество рабов, которых отсылал на продажу в соседние страны. Припомним слова, вложенные в уста Святослава, о том, что из Руси идут в Грецию шкуры, воск, мед и челядь. По известиям Константина Багрянородного и Ибн Фадлана, у русских купцов главным товаром являются невольники и невольницы. Звериными шкурами и медом платили
14
дань Руси подчиненные ей племена. Что эти племена чувствовали тяжелую руку господствующего народа и не были равнодушны к своему положению, показывает смерть Игоря и последующая затем истребительная вой­на с Древлянами. Человеческие жертвы, приносимые ки­евскому Перуну, также не свидетельствуют в пользу ти­хих, кротких нравов, которыми наш летописец наделяет племя Полян (иначе называвшееся Русью). По летописи выходит, что, как северные Славяне добровольно призва­ли к себе господ, так и южные племена большею частию покорились им легко. «Кому дань даете?» спрашивает русский князь. «Хазарам!» отвечают Северяне или Ради­мичи. «Не давайте Хазарам, а мне давайте». И племена будто бы покорно повиновались.
Некоторые писатели, поддерживающие скандинавс­кое происхождение Руси, не настаивают собственно на добровольном призвании, а склоняются к тому, чтобы предположить завоевание или какую другую комбина­цию. Но вопрос все-таки сводится к тому же выводу. Так как из самой же летописи вытекает, что это был сильный народ, в короткое время покоривший столько племен и основавший огромное государство; следова­тельно он должен был совершить свое движение из Скандинавии в значительных массах и произвести наше­ствие вроде, например, Остготов или Лангобардов, поко­ривших Италию. Но могло ли подобное движение ос­таться незамеченным современниками и не найти ника­кого отголоска ни в скандинавских, ни в немецких, ни в византийских источниках? Следовательно, такого дви­жения не было. Да оно и не могло быть в подобных размерах. Ближайшая к России скандинавская страна, Швеция, была в те времена сама еще очень бедно насе­лена; германский элемент ее был еще очень малолюден. Наиболее сильный норманнский народ, Датчане, около того времени только что заявили себя морскими набега­ми; но их стремление было обращено на берега Запад­ной Европы; главные усилия их, как известно, обрати­лись на Англию. О Норвежцах можно сказать то же, что о Шведах и Датчанах вместе, то есть они были так же малочисленны, как Шведы, и так же стремились на за-
15
пад, как Датчане. Мы видим, как создалось Нормандское герцогство, подготовленное предыдущими нападениями Норманнов, как постепенно подготовилось окончатель­ное завоевание Англии, и при каких обстоятельствах положено начало Неаполитанскому королевству. Можно ли отсюда заключить о том, что всем трем упомянутым событиям уже предшествовало быстрое завоевание теми же народами всего пространства от Финского залива до Черного моря, пространства, населенного отнюдь не робкими, бессильными или малочисленными племенами. Надо оставить мнение, пущенное в ход хотя и знамени­тым писателем (Шафариком), но тем не менее ошибоч­ное, мнение о какой-то миролюбивой, пассивной натуре Славян, одаренной разными благими качествами, за ис­ключением главных, каковы любовь к независимости и способность организации.
Скандинавским народам было не под силу в IX веке основание такого огромного государства, каково Русское. На востоке им было достаточно дела и с Балтийскими Славянами.
II

Договоры с греками. — Известия Византийцев

Норманисты много опирались на договоры Олега и Игоря для подтверждения своей системы, и некоторые из них горячо отстаивали подлинность договоров. Дей­ствительно, нет никаких серьезных поводов сомневаться в их подлинности; это почти единственные документаль­ные источники, занесенные на первые страницы нашей летописи. Потому-то их содержание во многом и проти­воречит тем легендарным рассказам, которыми они об­ставлены. При внимательном рассмотрении, они могут служить одним из важнейших доказательств не истинно­сти, а, напротив, ложности скандинавизма. Если Олег был Норманн, пришедший в Россию с Рюриком, и дружина его состояла из Норманнов, то как же, по свидетельству договора, они клянутся славянскими божествами Перу-
16
ном и Волосом, а не скандинавским Одином и Тором? Та же клятва повторяется в договорах Игоря и Святосла­ва. Мы видели, что Русь по всем несомненным призна­кам была сильный многочисленный народ и народ гос­подствующий. Если бы это был народ, пришедший из Скандинавии, то как мог он так быстро изменить своей религии и кто его мог к тому принудить? Даже если принять положение, что это был не народ (что совер­шенно невероятно), а скандинавская династия с своею дружиной, которая составила только высшее сословие, так называемую аристократию в стране Славян, и тогда нет никакой вероятности, чтобы господствующий класс так скоро отказался от своей религии в пользу религии подчиненных. Удивительно, как эта несообразность не бросилась в глаза норманистам. Впрочем, и их против­ники слишком мало обратили внимания на это обстоя­тельство.
Договоры Олега и Игоря убеждают нас в том, что Русь существовала на Днепре и на Черном море задолго до второй половины IX века, то есть до эпохи так называ­емого призвания князей. Мы уже говорили, что эти дого­воры указывают на довольно развитые и, следовательно, давние торговые сношения. Подобные сношения, и при­том сопровождаемые формальными договорами, не мог­ли завязаться вдруг, без целого ряда соответствующих обстоятельств. И действительно, те же договоры заклю­чают в себе прямые намеки на то, что они были повторе­нием прежних, таких же мирных трактатов. Например, выражения: «на удержание и на извещение от многих лет межю Християны и Русью бывшюю любовь»; или: «любовь бывшюю межю Християны и Русью», и т. п. (см. договор Олегов). В этом отношении они имеют непосред­ственную внутреннюю связь с известными двумя речами византийского митрополита Фотия, произнесенными по поводу нападения Руси на Константинополь, в 865 г. Вот что говорится во второй беседе: «Эти варвары справедли­во разсвирепели за умерщвление их соплеменников и благословно требовали и ожидали кары, равной злодея­нию». И ниже: «Их привел к нам гнев их; но, как мы видели, Божия милость отвратила их набег». (См. Четыре
17
беседы Фотия — архим. Порфир. Успенского.) Отсюда ясно, что первое нашествие Руссов на Константинополь также не было простым разбойничьим набегом: по всей вероятности, ему предшествовало убиение русских тор­говцев в Греции и отказ Греков в удовлетворении. Про­изошло событие, подобное тому, которое мы встречаем гораздо позднее, при Ярославе I, когда за убийство рус­ских купцов в Византии он посылал флот с сыном своим Владимиром. Арабский писатель Хордадбег говорит, что Византийский император и царь Хазарии взимали деся­тину с русских купцов. Это свидетельство подтверждает существование давних торговых сношений Руси с при-Понтийскими и при-Каспийскими странами; так как Хор­дадбег писал в эпоху Рюрика и Оскольда. А по сканди­навской системе Русь в это время только появляется в России; когда же она успела организовать свои торговые сношения с Греками и Хазарами, неужели еще в то время, когда жила в Скандинавии?
Упомянутые две беседы Фотия, современные так на­зываемому призванию к нам Варягов, представляют и еще кое-какие черты для уяснения вопроса о Руссах. Хотя он тут иногда впадает в некоторые противоречия с самим собою, но эти противоречия легко объясняются риторическими оборотами и не мешают понимать их настоящий смысл. То он выражается о Руссах высоко­парно, иногда словами Библии. Например: «Народ сей двинулся с севера с тем, чтобы дойти до втораго Иеруса­лима, и люд сей устремился с конца земли, неся с собой стрелы и копья. Он грозен и не милует. Голос его как шум моря», и т. д. или: «Я вижу народ жестокий и бор­зый, смело окружающий наш город и расхищающий предместья его». То он отзывается о них с презрением и старается умалить их значение: «О град, царь едва не всей вселенной! Какое воинство ругается над тобою, как над рабою! — необученное и набранное из рабов! Что за народ вздумал взять тебя в добычу? ... Слабый и ничтож­ный неприятель смотрит на тебя сурово, пытает на тебе крепость руки своей и хочет нажить себе славное имя». И в другом месте: «Те, которых усмиряла самая молва о Ромеях, те подняли оружие против державы их». И далее:
18
«Народ, ничем не заявивший себя, народ непочетный, считаемый наравне с рабами, неименитый, но приобрет­ший славу со времени похода к нам, незначительный, но получивший значение, смиренный и бедный, но достиг­ший высоты блистательной и наживший богатство не­сметное, народ где-то далеко от нас живущий, варварс­кий, кочевой, гордый оружием, не имеющий стражи, без военного искусства, так грозно, так мгновенно, как морс­кая волна, нахлынул на пределы наши» и пр. Подобные риторические черты находились в связи с различными оборотами речи. Когда оратор рисует вообще яркую кар­тину нашествия «тучи варваров», то изображает их гроз­ными и неодолимыми; когда же он мечет громы против грехов, в которых погрязло столичное население, то для большего оттенка изображает ничтожество неприятелей, которые посланы как кара небесная на изнеженных и праздных жителей. «Чем неименитее и незначительнее народ, который до нападения на нас ничем не дал себя знать, тем больший стыд нам приписывается», поясняет сам Фотий.
Истина конечно заключается в середине. Нахлынув­шие варвары не были врагами неодолимыми; но в то же время они были настолько сильны, что отважились на­пасть на такой огромный и хорошо защищенный город, каким был Константинополь. «Поход этих варваров схитрен был так, что и молва не успела оповестить нас, и мы услышали о них уже тогда, когда увидели их, хотя и разделяли нас столькия страны и народоначальства, судоходныя реки и пристанищныя моря». Замечательно при этом то обстоятельство, что нападение столь быстро и ловко сделанное произошло в то время, когда император Михаил Ш находился с главными силами в походе против Сарацин — обстоятельство, вероятно, не безызвестное Руссам. Быстрота похода доказывает только, что Черное море и его берега были им хорошо знакомы. Следова­тельно, выражения: «народ кочевой», «без военного ис­кусства», «войско набранное из рабов» и т. д., это отчас­ти риторика, а отчасти и греческая точка зрения на подвижных, предприимчивых Руссов, на их изобилие ра­бами (челядью) и их ополчение, не похожее на стройные
19
(сравнительно) греческие легионы. Эти беседы Фотия ровно ничего не дают в пользу норманнской теории, и, однако, норманисты находят возможным на них ссылать­ся. Например, будто вышеприведенные фразы об отда­ленности Руси, о странах и морях, отделяющих ее от Византии и т. п. — будто это намекает на Скандинавию. Но, во-первых, не забудем риторический характер бесед; а, во-вторых, для обитателя Константинополя в те време­на не только Киев (не говорю о Новгороде), но и север­ные побережья Черного моря должны были представ­ляться местами, лежащими где-то далеко на севере, чуть не на краю света. Вспомним, какое продолжительное и трудное плавание совершали русские суда, направлявши­еся в Константинополь; они огибали вдоль берегов с их заливами, устьями рек, мысами и т. д.; следовательно, они действительно должны были касаться различных стран и разных народов, находившихся между Днепром и Кон­стантинополем. Что Византийцы называли иногда гипер­борейскими, то есть северными, народы обитавшие в Южной России, тому можно найти и другие примеры. (Так названы у Льва Диакона Хазары).
Беседы Фотия дают понять, что Русь не была для Греков каким-то неизвестным дотоле народом, что стол­кновения с нею были и прежде. В то же время из них ясно вытекает, что это было первое грозное нашествие Руси, нападение на самый Константинополь — нападе­ние, заставившее Греков обратить на Русь более внима­ния, чем прежде. Фотий уясняет нам, почему с этого события начинаются более прямые известия у византий­ских историков о Руси под ее собственным именем, а не под именем Скифов, Сарматов и т. п. Отсюда мы выво­дим непосредственное отношение к нашей летописи. Ру­ководствуясь своими образцами, то есть византийскими хронографами, она начинает историю Руси тем же са­мым событием, то есть первым нашествием их на Кон­стантинополь. Но так как это событие нисколько не объясняет начала Русского государства, то ему и предпо­сылается легенда о призвании князей. Фотий, современ­ник этого мнимого призвания, не делает о нем ни малей­шего намека, а между тем, характеризуя неприятельский
20
народ, по всей вероятности он упомянул бы и о его предводителях. Но известие о призвании является в рус­ской летописи такою же легендою, как и рассказ о по­гружении ризы от иконы Влахернской Богородицы и восставшей после того бури, которая разметала суда Руссов. Этот рассказ является у некоторых позднейших Византийцев и от них буквально перешел в нашу лето­пись. Беседы Фотия восстанавливают для нас событие в настоящем виде; причем буря действительно играет роль, но только наоборот, в начале события, а не в конце. Он говорит, что варвары приблизились в бурную, мрачную ночь, но что море потом утихло, и они спокой­но обступили город; а удалились они в то время, когда риза Богородицы торжественно носилась вокруг стен (вероятно заслышав о приближении императорского флота и войска).
Патриарх Фотий кроме своих бесед оставил нам и еще свидетельство о Руссах, именно в своем окружном послании 866 года, где он говорит об обращении в хрис­тианство Болгар и Руссов. Здесь несколько менее рито­рики, чем в беседах, и более прямых, ясных указаний. Приведем его слова: «Не только оный народ (Болгаре) переменил древнее нечестие на веру во Христа, но и народ часто многими упоминаемый и прославляемый, превосходящий все другие народы своею жестокостью и кровожадностию, — я говорю о Руссах, — которые, по­корив окрестные народы, возгордились и, возымев о себе высокое мнение, подняли оружие на Римскую дер­жаву. Теперь они сами переменили нечестивое язычес­кое суеверие на чистую и непорочную христианскую веру, и ведут себя (в отношении нас) почтительно и дружески, так как незадолго перед тем беспокоили нас своими разбоями и учинили великое злодеяние». Из приведенных слов вытекает, что Фотий достаточно знал Руссов, что в то время они уже господствовали над со­седними народами и сочли себя настолько сильными, чтобы напасть на самый Константинополь, чем застави­ли много говорить о себе. И ни слова об их князьях, пришедших из Скандинавии! Все это, разумеется, нис­колько не согласуется с нашими летописными Осколь-
21
дом и Диром; там это странствующие рыцари, которые только что завладели Киевом и немедленно бросились на Константинополь. Когда же Оскольдова Русь (то есть пришлая дружина в несколько сот человек) успела поко­рить соседние народы между прибытием в Киев и похо­дом на Византию? (Приняв хронологию норманистов, это выходит приблизительно в год.) И если они уже покорили соседние народы, то что же осталось бы на долю Олега? Все эти несообразности заметил Шлецер и выпутался из них очень просто: Руссы, нападавшие на Константинополь, по его мнению, не настоящие Руссы, а какой-то неизвестный варварский народ, и Византий­цы тут явно напутали. Но другие норманисты не реши­лись отвергать современное свидетельство Фотия. Мало того, слова Фотия являются у них подкреплением их же системы. В беседах он выражается, что варвары пришли с далекого севера: ясно что это Скандинавия, что же может быть севернее Скандинавии? В послании он гово­рит, что Руссы поработили окрестные народы, опять ясно, что тут дело идет о Норманнах; известно, что они в те времена если еще не покоряли, то уже нападали на Германию, Англию, Францию, Испанию и т. д. (это все окрестные народы!).
От патриарха Фотия, современника мнимому при­бытию Руси из Скандинавии, перейдем к Константину Багрянородному, современнику Игоря1. Он был свиде­телем Игорева нападения на Византию, заключал с ним договор, принимал у себя его супругу Ольгу, довольно подробно описывает этот прием (в сочинении О обря­дах Византийского двора) и не пользуется случаем ска­зать что-нибудь о варяжских князьях, основателях Рус­ского государства. Рюрик, по нашей летописи, прихо­дился свекор Ольге, и если не она, то кто-либо из ее свиты мог сообщить любознательному императору под­робности о Рюрике и Олеге. Да и без них Константин
'Кроме Фотия, имеем и другое современное свидетельство о первом появлении Руси под Царьградом. Никита Пафлагонянин в своем жизнеописании патриарха Игнатия упоминает о свирепствах скифского народа Рось в окрестностях Царьграда, также без всякого намека на скандинавское происхождение.
22
всегда имел возможность получить подобные сведения от русских послов и купцов в Константинополе. Если принять за истину то, что летопись рассказывает (а норманисты подтверждают) о походах Олега, тогдаш­ний мир должен был наполниться его славой, и тем не менее Константин сохраняет о нем упорное молчание. В другом своем сочинении (Об управлении империей) он сообщает многие сведения о соседних и даже отда­ленных народах (Ломбардах, Арабах, Печенегах, Сер­бах, Хазарах, Уграх и пр.). Тут между прочим он гово­рит о Руссах; уже одно столь известное описание их плавания по Днепровским порогам показывает, что он интересовался ими и знал их довольно хорошо, и опять никакого намека на переселение Руссов в Россию или на завоевание ее какими-либо иноземными князьями. Константин, например, рассказывает о начале династии Арпада у Венгров и об их отношении к Хазарам; а между тем Арпад приходится, по-видимому, современ­ником Рюрика. В третьем своем сочинении, «Жизне­описании» своего деда Василия Македонянина, Кон­стантин говорит о первом крещении Руси и опять не делает ни малейшего намека на ее норманнство. Из всех известий Константина ясно вытекает, что он счи­тает Русь народом туземным, а не пришлым; притом он весьма просто и естественно передает нам даннические отношения разных славянских племен к господствую­щему народу Русь. Следовательно, если бы на Руси око­ло той эпохи случились такие перевороты, о которых рассказывают легенды, занесенные в нашу начальную летопись, то есть ли какая вероятность, чтобы любозна­тельный и словоохотливый Константин Багрянородный ничего о них не знал, а зная — умолчал?
Известия о Руссах у Фотия, Никиты и Константина Багрянородного находятся в полном согласии между со­бою и ни в чем друг другу не противоречат. То же самое можно сказать об одном из ближайших после Константи­на историков, о Льве Диаконе: описывая войну Святосла­ва с Греками и сообщая многие подробности о Россах, он не делает никакого намека на то, что считает Русь при­шлым народом в России, Святослав был внуком Рюрика,
23
и память о пришествии Руссов из Скандинавии или из другой какой страны могла еще живо сохраняться; сам Святослав, по мнению норманистов, был тип Норманна, а дружина его состояла преимущественно из Норманнов. Между тем Лев Диакон приурочивает Тавроскифов (Рус­сов) преимущественно к берегам Черного и Азовского морей.
Если мы обратимся вообще к византийским извести­ям о Варягах и Руссах, то рассмотрение их и сличение между собою приводит нас к следующим положениям. Во-первых, византийские источники не смешивают Русь с Варягами, а говорят о них отдельно. Во-вторых, о Руси они упоминают гораздо прежде, нежели о Варягах. В-тре­тьих, что касается до наемных иноземцев на византийс­кой службе, то Варяги составляли отряды сухопутные, а Руссы преимущественно служили во флоте. Норманисты нашли, что название Варягов (Варанги) слишком запаз­дывает в византийских источниках: так как прямо и по­ложительно под этим именем последние выступают толь­ко в XI веке. А так как в X веке (у Константина Багряно­родного) встречаются Фарганы, то Норманисты отожде­ствили их с Варягами; но после доказательств г. Гедеоно­ва отступились от Фарганов. С другой стороны у одного византийского писателя (Феофана) под 774 годом гово­рится, что император Константин Копроним «отправля­ясь против русых судов, двинулся в реку Дуна». Норманисты в этом случае пере­водят: «вступив в красные хеландии». Антинорманисты (между прочим Эверс) настаивали на русских хеландиях. (Но после убедительных доказательств г. Куника мы ос­тавляем в стороне эти спорные хеландии).
Норманисты много и убедительно доказывали, что Варанги византийские были Норманны и означали то же, что у нас Варяги. С чем мы совершенно согласны; только и в этом случае скандинавоманы слишком упира­ют на Скандинавию. Относительно отечества Варангов, византийские известия указывают иногда на Германию, иногда на дальний остров, находящийся на океане, кото­рый они называют Туле, или причисляют их к Англича-
24
нам. Под островом Туле у Византийцев разумеется вооб­ще крайний северный остров, так что смотря по обстоя­тельствам, под ним можно разуметь острова Британские, Исландию, острова и полуострова Скандинавские. Но что же из этого? Мы все-таки не видим главного: тожде­ства Варангов с Русью, и не только нет никакого тожде­ства, напротив, Византийцы ясно различают Русь и Ва­рягов. Русь для них народ северный или даже надсеверный (гиперборейский); но нигде они не выводят его с крайнего острова, лежащего на Океане, как выражаются иногда о Варангах. Правда, Византийцы не смешивают Русь с Варангами, но как-то у них мимоходом замечено, что «Русь, так-назяваемые Дромиты (обитатели Дромоса), от рода Франков». (Продолжатели Феофана и Амартола.) Этого весьма неопределенного выражения доста­точно было норманистам, чтобы подкрепить свое мнение о родстве Руси и Варангов, или собственно об их общем германском происхождении. Но здесь слово Франки должно быть понимаемо в весьма обширном смысле, в смысле народов северно- и западно-европейских: приме­ры тому нередки у византийских писателей (как спра­ведливо показал еще Эверс), от которых странно было бы требовать точных этнографических терминов. При­том самих Варягов они нигде не называют Франками. Обыкновенно Византийцы причисляют Русь к «скифс­ким» народам; но и этим названием не выражается ка­кой-либо определенный этнографический тип. Для нас, повторяю, важно то обстоятельство, что Византийцы, близко, воочию видевшие пред собою в одно и то же время и Варангов, и Русь, нигде их не смешивают и нигде не говорят о их племенном родстве. Норманнскую школу не смущает подобное обстоятельство. Для нее довольно и того, что их смешивает наша басня о призва­нии Варягов-Руси. А между тем в этом-то весь корень вопроса. Мало ли что может смешиваться в темном на­родном предании, в сказке, в песне, в собственном до­мысле книгописца и т. п.? Но может ли наука опираться на подобные основания? Варяги-норманны несомненно были в России; но они были здесь почти тем же, чем и в Византии, то есть наемною дружиной. Я говорю почти,
25
потому что у нас размеры несколько другие: у нас они были в начале и многочисленнее, чем там, и принимали большее участие в наших событиях.
Известно, как сильно норманисты упирают на Днеп­ровские пороги у Константина Багрянородного, который приводит их названия в двух видах: в русском и славянс­ком. Вот они. Русские: Ульворси, Геландри, Айфар, Варуфорос, Леанти и Струвун; славянские: Островунипраг, Неясыть, Вулнипраг, Веруци, Напрези. Кроме того, один порог имел общее название, по-русски и по-славянски Есупи. Немало эрудиции было потрачено скандинавскою школой, чтобы русские (то есть предполагаемые сканди­навские) названия объяснить при помощи почти всех северо-германских наречий. Досталось впрочем и не од­ним германским наречиям; тут пошли в дело кельтские, и финские (Струбе, Тунман, Лерберг); не обращались раз­ве только к наречиям славянским. Для образца этих объяснений, приведем толкования первого русского на­звания, то есть Ульворси или Ульборси (Oullborsi). Во-первых, говорят норманисты, его надобно читать не Уль­ворси, а Ульмворси, и даже не Ульмворси, а Хольмворси; так как в греческой передаче m перед (b) могло быть выброшено, а хо обратилось в у. Затем это слово уже не представляет затруднений. Хольм (Holm) в языках анг­лийском, шведском, нижнесаксонском и датском означа­ет или остров или островок. А вторая половина названия ворси напоминает нижненемецкие Worth, Wurth, Worde, Wuhrde и англо-саксонские Worth, Warth, и Warothe, означающие или возвышение или берег; можно также производить ее от fors порог. Прекрасно; но если толко­вать Ульворси как перевод соответствующего ему у Кон­стантина славянского Островунипраг, то мы не думаем, что надобно исключительно обращаться к германским наречиям, когда имеем в славянских то же слово холм с различными его вариантами: хельм, хлум, шелом и т. д., а для борcи или ворси и для форос (в слове Варуфорос, которое тоже объясняется норманистами при помощи fors) бор и вор, встречающихся в сложных именах
26
(например, Бранибор, Раковор, и пр.), имеем тот же праг или порог. (Имеем еще слово забора, которое и до нашего времени употребляется там же, на Днепре, для обозначе­ния малых порогов.) Таким образом с неменьшею вероятностию можно предложить для Ульборси, вместо Holmfors или Holmvorth, держась ближе к тексту, Вулборы, то есть Вулнборы, где первая половина слова будет та же, что в названии Вулнипраг (или в позднейшем Вулнег). Может быть, Ульборси совсем и не означает то же самое, что Островунипраг; а вернее соответствует именно славянс­кому Вулнипраг?
Не беру на себя задачи немедленно объяснить так называемые русские имена порогов у Константина; предполагают и значительную порчу этих имен в его передаче, и вообще его недоразумение при их параллели с именами славянскими. Может быть, со временем, ког­да на объяснение их при помощи славянских наречий употреблено будет хотя вполовину столько же труда и усилий, сколько было потрачено на объяснение из гер­манских, вопрос этот ближе подвинется к своему реше­нию. Ограничусь несколькими замечаниями. Что Кон­стантин по большей части передал имена в искаженном виде, для этого достаточно бросить взгляд на так назы­ваемые славянские названия. Что такое, например, Веру­ци (Beroutzh)? He поясни он, что это славянское слово и что оно означает варение и кипение воды (Brasma nerou), мы, пожалуй, не вдруг догадались бы о том, и норманисты по всей вероятности обратились бы к гер­манским наречиям для отыскания корня. Или возьмем общее русско-славянское название одного порога Есупи (Essouph). He прибавь Константин, что это значит не спи или не спать (mh comiasJai), много пришлось бы ломать голову, чтобы дойти до такого смысла. Замечательно, что норманисты и это название не уступают исключительно славянскому языку; они доискались, что на германских наречиях «ne suefe» будет значить тоже «не спи» (и даже сильнее, так как тут приходится два отрицания, одно в начале, другое в конце, то есть: нет! не спи!). Далее, что такое славянское название Напрези! Опять не скажи Константин, что это значит малый порог, то
27
есть порожек, никак бы не догадаться. Да и после его объяснения слово остается сомнительным. Его пытались видоизменить в Набрезе и Напрежье; но все это очень натянуто. А между тем обратим внимание на соответ­ствующее ему русское название Струвун, Для разъясне­ния его будто бы необходимо также обратиться к скан­динавским: strid, strond, strom и buna, bune и т. п. Но это якобы не славянское слово разве не тот же Островун-порог, приводимый Константином между славянскими названиями? Струвун и Островун представляют такое же отношение, как названия нашего древнего города Вручий и Овруч1.

1 Варуфорос не означает ли Вар-порог? В таком случае против славянского Веруци, следовало бы поставить русское Варуфорос (а не Леанти), как происходящий от того же корна врети, варити. Геландри, по объяснению Константина, значит «шум порога»; отсюда мы делаем предположение: не скрывается ли тут слово гуль? Форма Гуландарь или Гуландра весьма возможна в русском языке. Нисколько не настаиваем на своих словопроизводствах в этом случае, и делаем их только для того, чтобы показать возмож­ность объяснить некоторые непонятные имена из славянских корней. Может быть, кто-нибудь со временем доберется до их смысла. А возможно и то, что их смысл для нас навсегда потерян вследствие большого искажения. Например, если бы не другие соображения, то филологически невозможно в Телюца узнать Любеч. Точно так же филологически нельзя доказать, что Напрези означает малый порог. Напомним еще ряд собственных имен доселе неразъясненных: Могуты, Татраны, Шельбиры, Топчакы, Ревугы и Ольберы (Слово о Пол. Иг.). Чтоб отделаться от них, их объявили не русскими; но вполне ли это верно? Наше предполо­жение о возможности видоизменения тех же слов или о замене их другими (не выходя из пределов того же языка) подтверждает­ся позднейшими названиями Днепровских порогов. Многие ли из них сохранились от времен Константина хоть до XVI века, то есть до Книги Большого Чертежа? Мы находим в ней собственно одно тождественное с прежним название: Ненасытец (Неясыть IX века). Потом следует Звонец, соответствующий Константинову переводу против слова Геландри: «шум порога». Далее Вулнег, который может напоминать Вулнипраг. Вот и все. Остальные (Кодак, Сурской, Лоханной, Стрельчей, Княгинин, Воронова, Буди­ло, Вольный, Лычна, Таволжаной) не похожи на имена, приведен­ные Константином. Только Будило напоминает «Не спи», но на­поминает своим смыслом, а не буквой. Он же наводит на мысль о том, как иногда своеобразно могут видоизменяться названия. (Так вместо Гуландри мог явиться Звонец.) Конечно, крупные географические имена сохраняются гораздо тверже, но такие

28
Итак, не может быть сомнения в искажении самых названий у Константина Багрянородного. Можно ука­зать тому и другие примеры. Напомним некоторые его названия славянских городов: Немогарда, Милиниска, Телюца и пр., в которых мы узнаем Новгород, Смоленск, Любеч. Подобные искажения, конечно, неизбежны в ус­тах иноземцев, но при этом возьмем еще в расчет, как далеко удалились мы в настоящее время от южнорус­ского произношения X века! Многие слова, даже и вер­но записанные в то время Греками, могут в настоящее время нам показаться чуждыми или непонятными. Да­лее, представляется вопрос: верно ли понял Константин то, что ему толковали о Днепровских порогах? Что это за двойной ряд названий: русские и славянские, вариан­ты или переводы? Норманисты усиливаются доказать, что русские названия имеют тот же смысл, как и соот­ветствующие им славянские. Но в таком случае опять вопрос: какие названия оригинальные и какие перевод­ные; кто первый их придумал, Славяне или Русь? Так как по теории норманистов Русь племя пришлое и не славянское, то оно, нашедши имена Днепровских поро­гов уже готовыми у Славян, не согласилось однако упот­ребить их, а перевело их на свой язык. Где же и когда географические имена переводились таким образом? Если и можно найти тому примеры, то немногие, и от­нюдь не в таком количестве зараз и не в таком система­тическом порядке; вновь поселяющийся народ обыкно­венно или принимает уже существующие названия, ви-
------------------
мелкие, как имена длинного ряда порогов, неизбежно должны были варьироваться. Сравним названия порогов XVI века с их настоящими названиями. Большею частию они сохранились, но с другими окончаниями, и притом иногда совсем не на тех местах; есть и названия совсем новые.
Упомянем мимоходом о попытке объяснить все русские на­звания порогов у Константина Багрянородного и почти все лич­ные имена той эпохи из языка венгерского (Зап. Одес. Общ. И. и Д., т. VI). Это показывает, какое обширное поле для догадок представляют означенные названия. Действительно, имена поро­гов — самое темное место в целом варяжском вопросе. Можно предложить еще следующую догадку: несколько непонятных имен не есть ли это остаток названий из более древней эпохи, т. е. из эпохи Скифской?

29
доизменяя их по своему выговору, или дает свои соб­ственные.
Но что такое самое выражение Константина Багря­нородного: по-русски и по-славянски? Не вправе ли мы заключить отсюда, что он считал русский язык особым, не славянским языком? И не только в этом случае, но и в некоторых других у него Русь и Славяне как будто два различные народа. И именно он как бы противопостав­ляет Русь тем племенам, которые платили ей дань, и которых он называет славянскими. Но в этом-то сопос­тавлении и заключается разгадка. Дело в том, что сама Русь, без сомнения, отличала себя от покоренных пле­мен; как господствующий народ, она, вероятно, свысока смотрела на своих славянских данников, что, конечно, не мешало ей самой быть славянским племенем. Необхо­димо взять при этом в расчет то обстоятельство, что понятие о родстве всех Славян между собою и о при­надлежности их к одному великому племени есть досто­яние собственно позднейшего времени, и притом только образованного или книжного класса. Не только тогда, но и теперь миллионы людей живут на свете, не подозревая того, что они Славяне. Константин Багрянородный мог лучше знать собственно южных Славян; а о северных и восточных он писал более по слуху, и потому легко впал в заблуждение, отделяя Русь от других русских Славян. Если мы не примем всего этого в соображение, то впа­дем в безвыходные противоречия. Возьмем опять того же Константина. Описывая обычный зимний объезд ки­евскими князьями покоренных племен (полюдье), он го­ворит, что князья до этого отправляются из Киева «со всею Русью». Можно ли понять эти слова буквально, то есть что киевские князья делают объезд в сопровожде­нии всего Русского народа? Куда же в таком случае девались те многие светлые русские князья, сидевшие с их дружинами по другим главным городам, князья, о которых говорят нам договоры Олега и Игоря? Не ясно ли, что тут надобно разуметь собственно княжескую дружину, да и не одних киевских князей, а вообще рус­ских князей; каждый из них объезжал с дружиной свой
30
удел, чтобы собирать дань и творить суд. Понятно, что дружина-то и называла себя Русью по преимуществу. Понятны отсюда неточности и в известиях Константина Багрянородного. При всей своей добросовестности он не мог, конечно, избежать их, когда говорил о других наро­дах. Если посмотрим все его известия, то найдем у него многие недоразумения по отношению к тем народам, которых он описывал по слуху, — недоразумения весьма естественные: и в наше время, при настоящих научных средствах, как иногда бывает трудно собрать точные эт­нографические данные! Не отвлекаясь примерами со­мнительных известий о других народах (Хазарах, Пече­негах, Уграх и пр.), приведу еще одно место из Констан­тина о Руссах. Он говорит, что Русские выменивают у Печенегов рогатый скот, коней и овец: «поелику ника­кое из этих животных не водится в России». Статочное ли дело, чтобы в Киевской Руси не водились свои лошади, быки и овцы! Вероятно, из того большого количества скота, которое Русские получали от степных народов, Константин заключил о неимении его в России; могло быть также, что ему случайно сообщил кто-нибудь не­точное известие (например, после сильных падежей ско­та, столь обычных в России).
Сличая все известия о России того времени, мы выво­дим заключение, что название Русь, как термин этногра­фический, имело весьма растяжимый характер. В обшир­ном смысле оно обнимает всех восточных Славян, под­властных русским князьям, не менее обширном — Сла­вян южнорусских, в тесном смысле — это племя Полян или собственно Киевская Русь; наконец, иногда значение этого имени, как мы видим, суживалось до понятия со­словного, а не народного — это княжеская дружина, то есть военный класс по преимуществу. Что Русь была тождественна с славянским племенем Полян, это по-на­шему крайнему разумению несомненно. Константин Баг­рянородный, несколько раз упоминая о славянских дан­никах Руси, приводит имена: Древлян, Угличей, Драговитов, Кривичей и Сербов (Северян). Где же Поляне, судя по нашей летописи, главнейшее славянское племя? Кон-
31
стантин их не знает, потому что Русские в сношениях с иноземцами любили называть себя исключительно Ру­сью. А между тем дома, в отечестве, имя Полян долго еще не забывалось и после того. Замечательны в этом отно­шении известные слова нашей летописи: «Все это был один славянский язык: Славяне no-Дунайские, покорен­ные Уграми, и Морава, и Чехи, и Ляхи, и Поляне, яже ныне зовомая Русь». Эти драгоценные слова никоим об­разом не согласуются с басней о призвании Варягов, и без сомнения принадлежат не тому лицу, которое смеша­ло Русь с Варягами. Кстати приведем еще место из лето­писи, относящееся к XII веку: «И стояша на месте нарицаемом Ерел, его же Русь зовет Угол». (Ипат. 128, а в Лаврент. 67: «перешедше Угол реку»). Мы видим тут рядом два названия: Ерел (Орел) и Угол; оба они славян­ские. Попадись эта фраза под руку Константина Багряно­родного, по всей вероятности он написал бы: по-славянс­ки Ерел, а по-русски Угол; причем не обошлось бы без некоторого искажения в передаче, и (судя по аналогии) нам пришлось бы разыскивать значение Угла (Унгол или Ингул) в северно-германских наречиях; там мы тотчас бы напали на тот же корень в Англах или Инглах британских или в Инглинах скандинавских, и вот новое подтвержде­ние скандинавской теории. (Впрочем некоторые норманисты все-таки нашли возможным отвести этот Угол к скандинаво-русским названиям!)
Русь в X веке, конечно, не могла не сознавать своего племенного родства с другими примыкавшими к ней Сла­вянами; сношения с иноплеменными народами необходи­мо приводили ее к этому сознанию. Но у нас вопрос идет о названии, которым себя отличал тот или другой народ. Сознанию общего родства всех славянских племен и обобщению слова славянский язык более всего помогла славянская письменность, распространившаяся вместе с христианством.
Название Славяне, кроме обширного смысла, имело, так же как Русь, и более тесный смысл: оно означало у нас по преимуществу Новогородцев. Об этом не один раз свидетельствует наша летопись. Например: «поя же мно-
32
жество Варяг и Словен, и Чюди и Кривичи». Если бы понять здесь слово Славяне в смысле Славян вообще, то Кривичи оказались бы не Славяне. Неопределенность и изменчивость этнографических терминов составляет об­щую черту исторических источников древних и средне­вековых, начиная с Геродота и Тацита. Одно и то же имя не только в разные эпохи, но и в одну и ту же эпоху употреблялось часто то в обширном (родовом), то в тес­ном (видовом) значении. Эта черта произвела, как извес­тно, большую запутанность и породила множество недо­разумений, которыми историческая наука страдает до сих пор и от которых она освобождается весьма посте­пенно.
Итак, Константин Багрянородный различает Русь от Славян потому, что она сама отличала себя от подчинен­ных племен, и особенно этим названием разнилась от славян северных или Новогородских. А последние в свою очередь отличали себя от своих южных соплеменников. В этом смысле только и можно понять выражение Русской Правды, где стоят рядом Русин и Словенин, то есть: Южа­нин и Северянин или Киевлянин и Новгородец. Возьмем Вопросы Кирика епископу Нифонту — новгородский па­мятник XII века. Там говорится, что Болгарину, Половчину и Чудину перед крещением полагается 40 дней поста, а Словенину 8 дней. Тут Новогородец сам называет себя (Словенином, а не Русином. Это различие, повторяем, отразилось и в иноземных известиях. Константин Багря­нородный именует Новгород внешнею Русью. Арабские известия иногда называют его Славия. Южане разнились от Северян не одним названием; они по всей вероятности отличались и наречием, и особенно произ­ношением. Впрочем, какому именно племени принадле­жали так называемые славянские имена порогов, Славянам северным или еще более южным, чем Киевская Русь, решить пока не беремся1.
1Вероятное решение этого частного вопроса предложено много ниже; после исследования о народности Болгар я пришел к заключению, что славянские названия порогов принадлежат наречию Славяно-болгарскому.

III

Личные имена. — Известия арабов

Перед нами довольно длинный ряд русских личных имен, сохраненных договорами Олега и Игоря1. На эти имена в соединении с так называемыми русскими назва­ниями порогов и вообще с первыми именами нашей истории норманнская система опирается, как на камен­ные столбы. Но они совсем не так прочны, как кажутся. Мы не будем разбирать каждое имя (норманисты только часть этих имен приводят в параллель со скандинавски­ми). Достаточно будет нескольких примеров, чтобы ука­зать натяжки норманистов и их явное пристрастие в пользу Скандинавов.
Возьмем имя Карлы. С первого взгляда оно может показаться немецким. Но напрасно вы думаете, что это имя исключительно принадлежало Немцам; оно, без со­мнения, употреблялось и у Славян. Иначе откуда же наше карло с его уменьшительным карлик? Притом оно тут же встречается в другой форме Кары; следователь­но л есть не коренной звук, а вставной (известно, что это у нас одна из обычных вставочных букв: Скура­тов — Скурлатов). Следовательно, корень здесь кар, a остальное вариировалось, как это случается и с други­ми именами: Карлы, Каран или Кари (который кстати тут есть), Карачун, Оттокар, и т. п. Далее, Инегельд,

1Выписываем эти имена буквально, то есть не изменяя и тех, которые стоят в родительном падеже мужского или женского рода. В договоре Олега: Карлы, Инегельд, Фарлоф, Веремуд, Рулав, Гуды, Руалд, Карн, Фрелав, Рюар, Актеву, Труан, Лидульфост, Стемид. В договоре Игоря: Ивор, Вуефаст, Святославль, Искусеви Ольги, Слуды, Улеб Володиславль, Каницар Передславин, Шихберн, Сфандр жены Улебле, Прастен, Турдуви, Либнар, Фастов, Грим, Сфирьков, Прастен, Акун, Кары Тудков, Каршев, Турдов, Егриевлисков, Войков Истр, Аминодов, Бернов, Явтяг Гунарев, Шибрид Алдан, Кол-Клеков, Стеггиетонов, Сфирка, Алвад Гудов, Фудри Туадов, Мутур Оутин, купец Адун, Адулб, Иггивад, Олеб Фрутан, Гомол, Куци, Емиг, Турбид, Фурстен, Бруны, Роалд, Гу-настр, Фрастен, Игельд, Турберн, Моны, Свен, Стир, Алдан, Тилена, Пубьинксарь, Вузлев, Синко Борич.

34
другая его форма тут же присутствующая Иггивлад, Влад, это было одною из любимых составных частей в славянских именах. Веремуд или Велемуд звучит по-славянски, точно так же: Стемид, Улеб или Олеб, Прас­тен (с его вариантами Фрастен и Фурстен), Войко, Синко (конечно, уменьшительные от Вой, Воин и Син, Синеус или Синав), Сфирка (тоже уменьшит. Напом­ним реку Свирь. Другая его форма не была ли Сирко или Серко? напомним имя Горясер). Борич, конечно, уменьшит. от Борко. (Боричев взвоз в Киеве). Гуды, Слуды и Моны, подобно Карлы, своим окончанием на ы без сомнения соответствуют духу древне-русского или вообще славянского языка гораздо более, чем сканди­навского (любы, церкы, свекры и пр.); с тем же оконча­нием потом в летописи встречается имя Тукы. (От Гуды должна быть другая форма Гудин или Годин; напомним Ивана Годиновича русск. песен). Турбид по всей веро­ятности собственно Турвид или Туровит; окончание вид или вит самое славянское из славянских (это наше вич). Но если мы и оставим бид, окончание это также не теряет своего славянского характера (беда или бида; кроме того, у нас есть фамилия Турбиных). А первая половина имени Тур получила в славянском языке весь­ма разнообразное приложение. Напомним только Буй-тура Всеволода из Слова о Полку Игореве. Древнейшая его форма была Тыр или Тырь. Тур встречается здесь еще в другом имени, Турберк. Берн как имя присутству­ет тут же и в простом виде, без соединения с другим словом, и опять в соединении (Шихберн). Это имя тоже славянское; напомним русского боярина Берна, упомя­нутого под 1072 г., также город Берно, в онемеченной форме Брюн. Но форма Брюн или Брун вероятно также употреблялась и у Славян; чему свидетель стоящее тут же имя Бруны, с окончанием на ы.
Упомянутая форма Тыр также есть здесь в имени Стыр или Стир. Припомним точно такие же имена сла­вянских героев: Тыр у Козьмы Пражского, Стир у Далимила и Ставра наших былин. Тут же в договоре Игоря есть и дальнейший вариант этого имени: Истыр или
35
Истр1. Присутствие того же слова мы узнаем и в имени Гунастр; а Гун находим еще в имени Гунарев, конечно родительный падеж от Гунарь. Гуня это имя встречаем на Украине еще в XVII веке. Грим и доселе в малорус. языке значит гром. (В Сл. О П. Игор. гримлют сабли; у Чехов и Лужичан гримати вм. греметь). А Гомол, конечно, живет в малороссийской фамилии Гомолеев. В имени Вуефаст мы видим славянское Буй или Бой, изменявшееся в Вуй или Вей (Бури-вой и т. п.); а форма фаст нисколько нам не чуждая; с придыханием это хваст, откуда наше хвас­тун, откуда город Фастов или Хвастов. Кроме Святосла­ва встречаем в договоре Игоря еще Владислава и Предиславу.
Мы указали более 20. имен из договоров Олега и Игоря. Надеемся, этих примеров весьма достаточно, что­бы убедиться в несостоятельности норманистов, которые хотели непременно сделать из Ингивлад скандинавское Ингидльд, из Улеб Ульф или Олаф и т. п. Мы не говорим о неизбежных искажениях, в которых дошли до нас эти отголоски нашей далекой старины; многие имена неточ­но переписывались, так что при чтении их может быть разногласие, — чем конечно пользовались отрицатели их славянства, — а некоторых совсем нельзя понять. Можем ли при этом забывать родство языков славяно-литовских с германскими? В начале X века это родство было гораз­до ближе, чем в наше время. Особенно долго оно сохра­няется в личных именах. Чтобы наглядно убедиться в том, стоит только заглянуть в параллели личных имен у Шафарика. Даже кельтские имена еще очень близки. Но сам Шафарик не узнал Славян в нашей Руси, к сожале­нию, он был увлечен кажущейся стройностью скандинав­ской системы.

1 Прошу покорнейше обратить внимание на эти последние сло­ва, особенно на форму Тыр. Она дает нам ключ к уразумению названий рек Истра и Тыра или Тора. Корень у обоих тот же, и это еще очевиднее, если обратить внимание на то, что греческое слово Tyras в латинской передаче является Dana-ister или Dana-ster наш Днестр. Напомним также наши реки Стырь на Волыни и Истру Московской губернии и древнеславянского бога — Стыря или Стрибога. Как Истр был имя и реки и лица, так точно и Дунай. Боярин Дунай встречается на Волыни в XIII веке.

36
Если от договоров Олега и Игоря обратимся к лето­писным именам наших первых князей и их дружинников, то придется повторять то же самое. Почему, например, Рюрик есть исключительно скандинавское имя? Оно могло быть уменьшительным от Рюар, которое встречается в Игоревом договоре. Вообще имена на рик или рих почему-то считаются немецкими; действительно они в большем количестве встречаются у Немцев, но были и у Славян (напр. Ольдрих). Оскольд, почему опять это скандинавский Аскель? У нас есть река Оскол; неужели она названа так Скандинавами1? Форма ольд нис­колько не чужда славянскому языку, мы только что на­звали Ольд-риха. Это ольд могло быть сокращение из влад, волод; полная форма Ольдриха могла быть Волода-рик, то есть уменьшительное от Володарь. Возьмем так­же нашего Рогвольда: будто он должен быть скандинавс­ким Рангвальдом. Но в летописях встречается его полная форма, то есть Рогволод. Рог было также славянским именем; напомним из летописи Новогородца Гюряту Роговича (также Рогдая богатыря). Дир, это, говорят нам, скандинавское Тир, женское Дирва. К чему скандинавс­кое Тир, когда у нас есть свой Тыр или Тырь, о котором мы уже говорили? Замечательно, что это имя, так же, как имя Оскольда, связано с названиями южно-русских рек: Тыр (то есть Днестр), Стыр, Тор, Терек (уменьшит. от Тыр) и т. д. Вообще в мире языческом удивительным образом переплетаются между собою имена мифологические, географические, народные и личные. Так имя Тыр со своими видоизменениями (Тур, Туре, Тор, Тавр и пр.) получило весьма обширное приложение в целом ин­доевропейском мире. Между тем как слово Карл у Сла­вян сохранилось в значении карлика и короля, Тыр удержало значение исполина; оно сохраняется в нашем слове богатырь (которое есть чисто славянское и нис­колько не татарское).

1 Оскол мог иметь ту же полную форму на ольд, то есть Осколод или Оскольд, подобно тому, как теперь река Яцольда. Да и самая Яцольда или Ясельда, если взять в расчет белорусское про­изношение, может оказаться видоизменением Окольды или Оскольды.

37
Далее: Лют, столь славянское имя (Людек Люторов, Лютогаст, Лютомир и пр.), норманисты переделали в Liotr, Блуд в Blotr и т. п.1. Олег и Игорь гораздо более присущи русской истории, чем скандинавской. Они принадлежали к наиболее любимым русским именам. Если они не сла­вянские, то как же, вместе с разными славами, они удер­живались между князьями в XII и ХШ веках (Олега находим даже в XIV) ? Между тем как Руссы, по словам самих же норманистов, ославянились еще к началу XI века. Не спорим, что между именами русских дружинни­ков могут встретиться и чисто норманнские имена, при­надлежавшие Варягам-иноземцам, и не одни норманнс­кие, а также угорские, литовские и других соседних на­родов. Мы знаем, что наши князья охотно принимали в свою службу иноземных витязей. Но от того дружина все-таки не теряла своего русского характера. В дружине Игоря, например, встречается Явтяг, т. е. Ятвяг, который своим именем указывает и на свое происхождение. А к какому народу вы отнесете такие имена договора, как Каршев, Куци (купцы?), Емиг, Тилена, Вузлев, Пубинксарь и т. п.? Разве они похожи сколько-нибудь на сканди­навские?
Норманисты отнимают у Славян не одни личные име­на. Они усиливались доказывать, будто скандинавское влияние отразилось и вообще в нашем языке, по крайней мере в словах из государственного быта. Таким образом: боярин, гридин, метельник, паломник, вира, вервь и мн. др. оказались не славянскими, а германскими. В прошлом столетии, когда построено здание скандинавской теории,

1 Миклошич в своем сочинении: Die Bildung der Orstnamen aus Personennamen im Slavischen (Wien. 1864), по примеру Куника отрицает существование имени Блуд у Славян, хотя кроме Руси оно было и у Чехов. (См. о том Микуцкого «Замеч. о Лето-Славянском языке», в Записк. Георг. Общ. по отд. Этнографии I. 607.) Имя посла Лидульфост м. б. есть испорченное Людогост. На существование последнего имени указывает новогородская улица Людгоща. Позднейшее примечание.
О том, что Грим действительно было славянское имя, ниже доказывается именами: княжны Гримиславы, Гримка и фамилией Гримайло. Относительно Борич ниже я указываю, что надобно читать бирич, т. е. название должности.

38
понятны ошибочные филологические приемы ее основа­телей; наука сравнительной филологии и археологии по­чти не существовала, и потому при всей своей эрудиции и добросовестности, научные деятели, о которых идет речь, могли сделать несколько ошибочных выводов. В наше время странно было бы настаивать на этих выво­дах, хотя бы и в уважение к заслугам таких деятелей, как Байер, Стриттер, Шлецер и Карамзин.
Вернемся еще раз к договорам Олега и Игоря. По расчетам норманистов, Русь, пришедшая во второй по­ловине IX века, ославянилась приблизительно к началу XI века, да ранее невозможно было бы и требовать. Мы уже заметили, что Русь по договору Олега, то есть в начале X века, исповедует, однако, ту же религию, ка­кую исповедовали восточные Славяне, то есть поклоня­лась Перуну и Волосу. Тот же вывод можно сделать и о языке. Если славянский текст договоров принадлежит ко времени самих договоров (а норманисты этого не отвергают), то ясно, что Русь уже в начале X века употребляла славяно-русский язык и славянскую пись­менность. А если язык и религия у нее были славянс­кие, то вопрос: что же оставалось у нее скандинавского и как успела она ославяниться в несколько лет? Вооб­ще норманнская школа относит введение славянской письменности ко времени Владимира Святого; что опять-таки противоречит существованию письменных договоров при Олеге и Игоре. Точно так же норманис­ты и начало христианства в России приписывают при­шлым скандинавским князьям; тогда как по всем при­знакам христианство существовало у нас еще прежде этого мнимого пришествия. На Руси оно утвердилось ранее, чем в Скандинавии; что совершенно естественно при исконном соседстве южнорусских Славян с визан­тийскими областями на северных берегах Черного моря. Нет сомнения, что крещение Владимира Святого есть только последний акт продолжительной борьбы с русским язычеством, окончательная над ним победа. Вместе с тем, это была решительная победа византизма над латинством, которое также по всем признакам уже работало не в одной Польше, но и в России. Если бы
39
Русь была не туземным, славянским народом, а пришла из Скандинавии, то сомнительно, чтоб она выразила к восточному обряду более симпатии, чем к западному. Но вопрос о начале нашего христианства сам по себе весьма сложный и также затемненный легендами. Нор­маннская школа почти ничего не сделала для его разъяснения; она обошла относящиеся сюда противоре­чивые свидетельства и предпочла держаться летопис­ной легенды, так как эта легенда более согласуется с мнимым призванием Варягов, чем свидетельства визан­тийские и западные.
Обратимся теперь к восточным или арабским извес­тиям IX и X века. Они еще менее, чем византийские, представляют данных в пользу скандинавской системы; однако норманисты сумели и их повернуть в свою пользу. Приемы, употребленные для этой цели, весьма просты. Норманисты преспокойно относят к Скандина­вам все то, что Арабы рассказывают о Руссах. Арабы (Ибн Фадлан) говорят, что Руссы были высокого роста, стройны, светлорусы, носили короткую одежду, секиры, широкие обоюдоострые мечи с волнообразным лезвием и любили выпить. Но так как Скандинавы тоже были высокий, стройный и белокурый народ, носивший ко­роткую одежду, мечи, секиры и употреблявший горячие напитки, то ясно, что Руссы пришли из Скандинавии, заключают норманисты. В наше время уже достаточно убедились, как шатки этнографические выводы, осно­ванные на общих фразах о наружности и обычаях, и как часто сходные наружные признаки и обычаи можно встретить у разных народов. Но и тут, если внимательно разобрать описание Руссов у Ибн Фадлана, некоторые важные черты нравов указывают именно на Славян, а не на Скандинавов. Таковы религиозные обряды при погребении и особенно сожжение одной из жен вместе с покойником. На последний обычай западные источни­ки указывают как на характеристическую черту Славян; русский, летописец прибавляет, что то же самое делалось еще и в его время у Вятичей. Ибн Фадлан говорит о
40
разделении имущества покойного на три части, из кото­рых одна идет на погребальное пиршество, и это извес­тие совершенно удовлетворительно объясняет проис­хождение славянского слова тризна, которым обознача­лось погребальное пиршество или поминки. Далее, высо­кий рост и русые волосы нисколько не составляли отли­чительные признаки Норманнов; они в той же мере при­надлежали и Славянам. Поиски в северных могилах по­казывают, что волнообразные обоюдоострые мечи были весьма мало распространены между Скандинавами. Итак, перебирая все известия Арабов, окажется, что в них нет ни одной черты, которую можно бы отнести по преимуществу к Скандинавам. Но вот что можно вывес­ти из них как положительный факт: уже во второй поло­вине IX и в первой X века Арабы знали Русь как много­численный, сильный народ, имевший соседями Булгар, Хазар и Печенегов, торговавший на Волге и в Византии. Нигде нет и малейшего намека на то, чтобы Русь они считали не туземным, а пришлым народом. Эти известия совершенно согласуются с походами Руссов на Каспийс­кое море в первой половине X века, с походами, кото­рые были предприняты в числе нескольких десятков ты­сяч воинов.
Арабские писатели, говоря о восточной Европе, ста­вят рядом имена Славяне (Саклаб) и Русь, и следователь­но, как будто подтверждают мнение о том, что Русь народ, отличный от Славян. Но тут мы должны повто­рить то же, что говорили о Константине Багрянородном. От Арабов еще менее можно требовать, чем от Визан­тийцев, чтобы они верно различали видовые названия от родовых и всегда употребляли точные этнографические термины. Например, Турки в арабских известиях явля­ются иногда славянским племенем. Вообще Арабы под­тверждают то положение, что большая часть восточных Славян отличала себя пред иноземцами именем Руси, а имя Славян по преимуществу оставалось за Славянами Дунайскими (и Новгородскими). Но встречаются некото­рые места, из которых видно, что Арабы знали о пле­менном родстве Руси и Славян. Так Ибн Хордадбег (в IX в.), говоря о русских купцах, прибавляет: «они же суть
41
племя из Славян». Эти купцы у него ходят в хазарскую столицу по реке Славян, то есть по Волге. Вообще в известиях Арабов Славяне и Русь являются неразлучны­ми. В Итиле они занимают одну и ту же часть города, те и другие сжигают своих покойников вместе с одною из жен (Масуди). Норманисты вместе с летописною басней верят в пришествие из Скандинавии Оскольда и Дира, как неких искателей приключений; но Масуди (в первой половине X века) знает одного из славянских царей, Дира, который владеет многими странами и обширными городами.
Масуди, так же как и прочие арабские писатели, приурочивает Русь преимущественно к берегам Черного и Азовского морей; он говорит, что море Нейтас есть русское море, и что никто, кроме Руссов, по нему не плавает (мы думаем, что тут разумеется по преимуществу море Азовское), что они образуют великий народ, не подчиняющийся ни царю, ни закону; что они разделяют­ся на многие народы и пр. Нельзя, конечно, везде прини­мать эти слова в буквальном смысле, но в общих чертах эти известия справедливы. Например, что Руссы не под­чиняются ни царю, ни закону, с арабской точки зрения значит то, что Руссы тогда не имели политического един­ства, то есть были раздроблены на многие независимые племена; что довольно верно относительно восточных Славян в первой половине X века. Их объединение при­надлежит позднейшему времени и совершилось совсем не так быстро, как об этом рассказывает наша летопись. Арабские известия о Руссах на берегах Черного и Азовс­кого морей и на Волге вполне подтверждают мнение некоторых ученых о существовании кроме Днепровской Руси еще Руси Черноморской. Существование Азовско-Черноморской Руси действительно объясняет нам многое доселе непонятное, как то: византийских Тавроскифов (по нашему крайнему разумению это собственно Тырос-кифы, то есть то же самое, что славянские Тиревцы или Тиверцы), происхождение русского Тмутраканского кня­жества, ту роль, которую играл Корсун в начальной рус­ской истории и особенно в истории нашего христианства.
42
и т. д. Но как ко всему этому отнеслись норманисты? Все,
(что прямо противоречит их теории в арабских известиях, то неверно и ошибочно. Что сообщается темно и запу­танно, истолковывается в пользу возлюбленных Сканди­навов. Наконец, явные ошибки и недоразумения явля­лись у них положительными фактами. В последнем слу­чае я разумею пресловутое известие арабского географа Ахмеда-аль-Катиба, жившего в Египте во второй полови­не IX века.
Аль-Катиб между прочим говорит, что в 844 году язычники, именуемые Русью ворвались в Севилью, раз­грабили ее и опустошили. При первом знакомстве с его рукописью известный ориенталист Френ, один из стол­бов норманнской теории, указал на приведенные слова, как на сильное подкрепление для этой теории, и они действительно были приняты за таковое остальными норманистами. А между тем при самом поверхностном взгляде на подобное известие можно было усомниться в его достоверности. Каким образом Руссы попали в Севи­лью? Французский ориенталист Рено весьма правдопо­добно объясняет странное известие аль-Катиба преврат­ными географическими представлениями Арабов о Балтийском море. А именно: Масуди полагал, что это море есть рукав, соединяющий Черное и Азовское моря с Западным океаном, и что язычники, нападавшие на Ис­панию, вероятно были Руссы, то есть Руссы припонтийские, а не скандинавские, которых он совсем не знает. Аль-Катиб жил ранее Масуди и неизвестно, точно ли упомянутые слова, найденные в его сочинении, принад­лежат ему самому. Очень может быть, что они вставле­ны позднейшим переписчиком, который был знаком с сочинением Масуди и его предположение передал как положительный факт. Какое бы ни было происхождение этого странного известия, во всяком случае оно не зас­луживает никакой веры. Латинские летописцы, перечис­лявшие нападения Скандинавов на западную Европу, го­ворят обыкновенно о Норманнах и совсем не знают Скандинавской Руси. И конечно, если б она существова­ла, то была бы им известна.
43
IV

Известия западные. — Угорская Русь. — Греческий путь

Перейдем теперь к двум западным источникам, ко­торые находились в числе главных опор скандинавской теории. Мы говорим о Бертинских летописях и еписко­пе Лиутпранде. Напомним сущность известий о Руси Бертинских летописей. «В 839 году Византийский импе­ратор Феофил отправил посольство к императору Лю­довику Благочестивому. При этом посольстве находи­лось несколько человек, которые называли себя Росса­ми: они были посланы в Константинополь для изъявле­ния дружбы от своего князя, который именовался Хаканом. Феофил в письме к Людовику просит дать сред­ство этим людям отправиться домой, так как возвра­щаться тем же путем, каким они пришли в Константи­нополь, было опасно по причине жестоких и варварс­ких народов. Император Людовик расспросил о причи­нах пришествия этих людей; нашел, что они из племени Свеонов и, заподозрив в них шпионство, велел задер­жать их до тех пор, пока в точности не объяснится, с какими намерениями они пришли». Норманисты, как и следовало ожидать, мнение Людовика о том, что при­шедшие люди были из племени Шведов, приняли за положительный факт, а слово Хакан обратили в Гакон. Противники норманистов совершенно справедливо ука­зали на существование древнерусского титула хакана или кагана. Так, митрополит Иларион в своем похваль­ном слове Владимиру Святому называет его коганом. Этот титул встречается и в Слове о Полку Игореве. Ясно, что в Бертинских летописях идет речь о нарица­тельном хакане, а не о собственном имени Гакон. От­носительно слов «из племени Свеонов» некоторые антинорманисты пришли к такому толкованию. Они до­пускают, что пришельцы были действительно родом Шведы, но находившиеся на службе у киевского князя. Мы думаем, что это натяжка. Во-первых, если б они
44
были Шведы, то почему стали бы называть себя Русса­ми, а не Шведами. Во-вторых, самый текст летописей не говорит ясно и положительно о шведском происхож­дении. Так как в то время уже начались нападения Норманнов на берега Франции, то, естественно, Франк­ский двор, мало знакомый с севером и востоком Евро­пы, отнесся подозрительно к этим пришельцам. При­том, как основательно заметил один из антинорманистов (Нейман), не видим главного в отрывочном извес­тии Бертинских летописей: чем кончилось дело, то есть подтвердилось ли, что это были Шведы? Мы с своей стороны предложим еще вопрос: если тут нет ошибки, то в каком смысле принимать здесь название Свеонов? В первой половине IX века это название исключитель­но принадлежало обитателям настоящей Швеции или употреблялось еще и для обитателей южного Балтийс­кого поморья (откуда вышли и сами Шведы)? Разве оно не могло обнимать не одни только германские племена, но и некоторые славянские? Мы знаем, что славянские и германские народы нередко являются под одним и тем же именем или под именами, происшедшими от того же корня. Например: имя Англы есть то же, что наше Онглы или Угличи, а немецкие Туринги то же, что славянские Туричи (переделанное в Тиверци). Впос­ледствии у одного народа подобное название утрачива­ется, у другого сохраняется. Если не взять в расчет это обстоятельство, то на основании сходных имен, пожа­луй, можно доказывать, что Англичане славянского происхождения. Могла быть также просто ошибка или у автора в рукописи, то есть вместо Slavorum или Sclavoruml И не такие ошибки можно встречать в ис­точниках. Напомним Льва Диакона, который наших Древлян называет Германцами.
Таким образом известие Бертинских летописей, слу­жившее сильною опорой норманистам, по нашему мне­нию, обращается в одно из многих доказательств против их теории. Что можно извлечь из них положительного, так это существование русского княжества в России в первой половине IX века, то есть до так называемого
45
призвания Варягов. А русское посольство к императору Феофилу указывает на ранние сношения Руси с Визан­тией и, следовательно, подтверждает упомянутые нами намеки на эти сношения в беседах Фотия. А если по­сольство не решалось возвращаться прежнею дорогой, то мало ли какие причины оно могло для того иметь. Наконец, почему не допустить буквального смысла лето­писей, то есть опасности от варварских народов (Угры, Хазары и т. п.), с которыми Русь в то время могла нахо­диться во враждебных отношениях?
Мы уже заметили выше, какую шаткую основу для точных этнографических выводов представляют иногда народные имена, если судить о них по первому взгляду, не принимая в расчет много различных видоизменений, которым они подвергались. Весьма часто народное имя или прозвание имеет за собой длинную и запутанную историю, так что очень трудно добраться до его проис­хождения и первоначального смысла. К такого рода случаям я отношу название Руоци, или Руотсы (Ruotsi), под которым Шведы известны у Финнов. Норманисты из этого названия сделали свое обычное заключение: Финны называют Шведов Руссами; следовательно, наша Русь пришла из Швеции. Но, во-первых, не доказано, чтобы Руотсы означали то же, что Руссы; а во-вторых, название Руссов встречается и помимо нашей соб­ственной Руси. На южном берегу Балтийского моря мы также находим в средние века Русь (Неман), Пруссов, Рузию или Русцию, Рутенов, Руян или Ругиан, и т. п. Все эти названия имеют между собою тесную филоло­гическую связь, но нисколько не означают колонистов из Южной Руси на берега Балтийского моря или наобо­рот. Если же объяснять колонистами (что и делает сла­вянская школа, выводящая Варягов — Русь с Балтийс­кого поморья), то полабские Древане окажутся колони­стами из Волыни или наоборот, фракийские Друговиты колонистами полоцких Дреговичей; Поляки пойдут от киевских Полян, или Киев (Куяба у Арабов) от польских Куявов, и т. п.; об Англах и Турингах мы уже говорили. А главное, надобно прежде объяснить самое слово Руотси. Это слово нисколько не указывает на
46
тождество Шведов с нашею Русью. Филологически ни­кем не доказано, чтобы слова Руотси и Рось были тож­дество, а не созвучие1.
Что касается до предполагаемой связи шведской про­винции Рослагена или Родслагена и общества Rodhsin (гребцов) с нашею Русью, от нее добросовестно отказа.лись уже сами представители норманистов (после моно­графии г. Гедеонова).
Епископ кремонский Лиутпранд был два раза по­слом в Константинополе, во второй половине X века и упоминает о Руссах два раза. В одном случае он гово­рит: «На севере от Константинополя живут Угры, Пече­неги, Хазары, Руссы, которых мы иначе называем Нордманами, и Булгары, ближайшие соседи». В другом мес­те он вспоминает рассказ своего отчима о нападении Игоревой Руси на Константинополь и прибавляет: «Это есть северный народ, который Греки по наружному ка­честву называют Руссами, а мы по положению их страны Нордманами». Тут весь вопрос заключается в том: разумел ли Лиутпранд под именем Норманнов только скандинавские народы, или он дает этому имени более обширный смысл, то есть относит сюда вообще народы северные? Примеры последнего встречаются и у дру­гих средневековых летописцев, и мы нисколько не ко­леблемся истолковать именно в этом смысле слова Лиутпранда. Если же принять слово Норманны в смысле Скандинавов, то что же выходит? Оказывается, что Руссы, поселившиеся на Днепре, все еще продолжают называться Норманнами или Скандинавами, хотя уже прошло сто лет со времени их предполагаемого выхода из Скандинавии (Лиутпранд выражается тут прямо о своем времени: nos vero vocamus). Если же Лиутпранд

1 Названия отдельных предметов могут иногда вводить в такое же заблуждение, как и названия народов. Например: чего проще, как Корсунские врата Новгородской Софии производить из горо­да Корсуна? К названию присоединялись и другие обстоятельства: завоевание Корсуна Владимиром Святым и вывоз оттуда Русскими некоторых художественных произведений. Действительно, и в древней, и в новой России эти врата производили из Корсуна, пока точные исследования Аделунга не убедили в том, что они не греческой, а западной или латинской работы.

47
подразумевал собственно скандинавское происхожде­ние Руси, то кто ему мешал прямо указать на него, а не выражаться неопределенными терминами? Но дело в том, что он говорит только о положении страны. Он прямо помещает Руссов в соседство Угров, Печенегов, Хазар и Булгар, что совершенно соответствует положе­нию приднепровской Руси и было бы весьма несоглас­но с понятием о Скандинавии1.
Мы видели, что арабские известия второй половины IX века говорят о Руссах как о сильном, многочисленном народе, пределы которого на юго-востоке теряются где-то в странах приволжских и прикаспийских. Если обра­тимся на юго-запад, и здесь его пределы не только про­стираются до Карпат, но и переходят за них. Галицкая или Червонная Русь, по летописи, только при Владимире Святом примкнула к общему составу Руси. Вскоре она переходит в руки Поляков. Впоследствии опять возвра­щается к русским князьям; а в XIV веке снова и надолго отходит к Польше, и от нее уже не возвращается к России, а поступает во владение Габсбургов. Невольно представляется вопрос: когда же название Русь, Русин успело так глубоко вкорениться в Галиции, если бы было принесено горстью выходцев из Скандинавии? Галицкий народ постоянно и до сих пор отличает себя названием Русского от других Славян. При польском владычестве из всех русских областей, соединенных с Литвой и Польшей, Галицкое воеводство носит название Русского по преимуществу. Галиция все-таки хоть срав­нительно недолго принадлежала дому Игоревичей. Но что такое Русь Закарпатская или Угорская? Когда она поселилась там, положительных сведений о том нет. Венгерские летописцы говорят, что она пришла в Панно-

1 Сведения свои о Руссах Лиутпранд почерпнул у Византийцев, и его название их Нордманами есть просто перевод византийского понятия о Руси как о народе северном и даже надсеверном или «гиперборейском». Напр., Никита Хониат выражается о Руси так: «которых называют и Скифами гиперборейскими» (168. Бон. изд.). Позд. прим.

48
нию еще вместе с Венграми. А норманисты утверждают, что летописцы лгут и что это должно быть русские бег­лецы времен татарского нашествия, то есть относят на­чало Угорской Руси к XIII веку. Действительно, венгерс­кие летописцы не отличаются правдивостью; однако они нередко говорят и правду. Возможно, что Русское племя обитало в Карпатах и под Карпатами еще прежде Угров, то есть оно было там старожилами. Вся Карпатская Русь есть живой протест против норманистов, и потому они вооружаются на нее всеми силами. Так, они возражают, что по нашей летописи Карпатская область была населе­на племенем Хорватов, и, следовательно, летописцы наши отличали ее от Руси; что Хорваты по большей части выселились в Иллирию, и остатки их потом подчи­нены Русскими при князьях Рюрикова дома. Против это­го мы напомним то, что говорили о разных объемах, которые принимало название Русь. И Кривичей, и Волы­нян летописцы отличают от Руси-Полян, однако это не мешало им сознавать себя русским народом. Название Рось или Русь было одним из любимых и наиболее рас­пространенных славянских названий, и потому нет ни­чего удивительного, что оно в Северной Венгрии древ­нее пришествия Угров. То же название, только в другой форме, распространялось и на значительную часть Паннонии; мы говорим о Ругни, у Немцев Rugiland. Ругая — это, по всей вероятности, одно из многих видоизмене­ний слова Русь или Русия. Так, в латинских летописях мы находим название нашей Ольги regina Rugorum (что не мешало.носить имя Ругов и некоторой части Немцев; опять напомним Англов и Угличей, а также славянских Руян или Ругиан на Балтийском море). Итак, Угорскую и Карпатскую Русь весьма трудно связать со скандинавс­кими выходцами. Она могла когда-то называться и Хор­ватами, что не мешало ей быть в то же время Русью в обширном смысле, подобно нашим Кривичам. И имя это едва ли означает горцев, то есть не происходит от слова грб — горб или хрб — хребет. Подобные объяснения суть только попытки осмыслить названия, смысл которых давно затерялся. Примеров неудачного осмысливания очень много. Так, название Немцы до сих пор производят от
49
немой. Но возможное ли дело, чтобы Славяне назвали своих исконных соседей и когда-то соплеменников для себя непонятными, то есть немыми? Название Немцы очень древнее и напоминает германских Неметов у Та­цита (на что уже указывали некоторые ученые и преж­де, но тщетно). Славянское «Немцы» представляет ана­логию с французским «allemands»: имя одного народа перенесено на целое племя. (Название реки Немана м. б. того же корня).
Норманисты изощрялись доказать, что и название Русин в Угрии означает собственно не человека русско­го племени, а человека русской веры. В подтверждение этого мнения приводился разговор вроде следующего: «Кто ты такой?»— «Русин (или Руснак)».— «Какой ты веры?»— «Русской».— «А в какой земле ты жи­вешь?»— «В Угорщине». Отсюда делался прямой вывод: сам народ считает свою землю Угорскою, а не Русскою, следовательно, он пришел сюда после Угров, а Русином называет себя в смысле унита или православного. Но в таком случае, например, прусские Поляки, отвечающие, что они живут в Пруссии или в Немечине, или некото­рые Западно-руссы, говорившие, что они живут в Польше и т. п., все это будут не исконные обитатели края, а колонисты?
Норманнская школа обыкновенно представляла Ва­рягов, приходивших из Скандинавии, свободно разгули­вающими на своих лодках по главным речным путям России вдоль и поперек ее то в качестве торговцев, то в качестве пиратов. До сих пор почти никто не обращал серьезного внимания на это представление. Разве Рос­сия была необитаемая пустыня или обитаема только сла­быми племенами дикарей? На западе мы видим, что Норманны иногда устьями рек врывались внутрь страны. Но эти походы нельзя и сравнивать с таким продолжи­тельным и многотрудным путем, каков был так называе­мый греческий путь из Балтийского моря по Волхову, Ловати и Днепру в Черное. На этом пути мы видим по тому времени довольно густое население и укрепленные
50
города. Если Варяги и плавали по нем, то не иначе как при мирных, дружественных отношениях с туземными державцами и общинами. На походы Скандинавов в Константинополь большими массами нет решительно никаких указаний. Да подобные походы едва ли были возможны даже помимо помехи со стороны населения: кроме громадного протяжения пути они должны были встречать препятствия естественные. Между Днепром и Ловатью лежит поперечный бассейн Западной Двины; следовательно, надобно было перейти два волока. При­том гораздо короче был другой путь из Варяг в Греки, по Западной Двине; а Волхов и Нева представляли длин­ный крюк. Мы сомневаемся, чтобы лодки, поднимавшие­ся из Балтийского моря по Двине или Волхову, действи­тельно перетаскивались потом волоком до Днепра. Го­раздо естественнее предположить, что торговцы должны были везти свои товары по этим волокам на телегах или, что вероятнее, зимой на санях, и достигши Днепра, пе­ресаживались в лодки, которые они нанимали или поку­пали у туземцев. С нашим предположением вполне со­гласуется известие Константина Багрянородного о пла­вании русских караванов в Черное море: обитатели при­днепровских областей в течение зимы рубили лодки-однодеревки; весной, во время разлития вод, сплавляли их в Днепр к Киеву; здесь торговцы покупали эти лодки, оснащивали их и снаряжали караваны. Из Константина Багрянородного мы знаем, с какими усилиями эти кара­ваны проходили сквозь Днепровские пороги; но замеча­тельно, что об их обратном плавании мы ничего не зна­ем. Рождается вопрос: каким образом они проходили против течения? Замечательно, что скандинавские саги, столь много рассказывающие о народах Норманнов, со­вершенно молчат об их плавании по Днепру и его поро­гам. Точно так же молчат о том и западные летописцы. Адам Бременский замечает, что путь из Швеции в Ви­зантию по Русской земле был мало посещаем, по причи­не варварских народов, и что ему предпочитали плава­ние по Средиземному морю. Мы знаем, что Варяги или Норманны приходили в Киев, но приходили в качестве гостей или наемных дружинников. Есть примеры их пу-
51
тешествия из Киева в Константинополь, но только с позволения киевского князя. Известно, что Владимир Святой, утвердясь в Киеве, сам отправил часть излиш­ней варяжской дружины в Византию, и конечно, на рус­ских же лодках. Замечательно, что это был первый слу­чай отправления Варягов в Грецию из Руси; о более раннем не говорят никакие источники. О том, чтобы Варяги могли пробиваться силой сквозь всю Русскую землю, не может быть и речи. Сами Руссы, по замеча­нию Константина Багрянородного, могли предпринимать плавание в Черное море только в то время, когда были в мире с Печенегами1.
Оба известия о великом водном пути, Константина Багрянородного и нашей летописи, относятся к той эпо­хе, когда Северная и Южная Русь объединились под владычеством одного княжеского рода, и следовательно, плавание судов под покровительством князей могло до­вольно свободно совершаться от Ладожского озера до нижнего течения Днепра. Кратчайший путь из Балтийс­кого моря в Черное по Западной Двине стоял на втором плане вследствие того значения, которое приобрел Нов­город как торговый и отчасти политический центр.
Итак, повторяем, великий водный или Греческий путь сделался довольно торною дорогой собственно со времени русских князей и в связи с их господством, а не прежде их водворения вдоль всей этой полосы. По­чти то же мы должны сказать о связях между Русью и Варягами-Норманнами. (Под этим именем разумеем обитателей Скандинавии, Датских островов и южного Балтийского поморья.) Многие факты из X и XI веков убеждают нас, что связи эти действительно существо­вали. Мы видим наемные варяжские дружины в войс­ках русских князей и даже варяжский гарнизон в Нов­городе. Видим иногда, брачные и вообще родственные

1 Варяги на собственных кораблях ходили не далее Ладоги, т. е. нижнего Волхова. На это указывает целый ряд фактов. Кроме торговых договоров Новгорода с Готландом о том свидетельствуют нападения Шведов в 1164 и в 1317 годах. (См. Новгород, летописи.) Поздн. прим.

52
отношения Игоревцев с норманнскими конунгами. При дворе русских князей встречаются норманнские прин­цы и знатные люди; варяжские купцы или гости были нередки, особенно в Новгороде; в случаях нужды рус­ские князья посылают нанимать Варягов, а иногда сами ищут убежища у их конунгов. Одним словом, мы видим иногда довольно деятельные сношения. Но что же из этого? Следует ли отсюда, будто Руссы пришли из Скандинавии? Нисколько. Подобные связи и сношения мы находим и с другими народами, как то: с Греками, Поляками, Немцами, Половцами и т. д. Замечательно, что скандинавские саги в общих чертах по поводу от­ношения Норманнов и Руси сходятся с нашими летопи­сями, за исключением басни о призвании Варягов, ко­торая самим Скандинавам была неизвестна, так же как и другим средневековым источникам. Новые сканди­навские историки тем не менее повторяют эту басню, но повторяют ее с нашего же голоса. Скандинавские саги не только не подтверждают басни о призвании или о завоевании Руси Норманнами; напротив, они еще яснее, чем наши летописи, характеризуют ту роль, ко­торую играли на Руси Норманны в качестве наемных дружин: хорошее вознаграждение, вот что более всего тянуло к нам этих северных кондотьеров, и они торгу­ются с нашими князьями не хуже всяких других наем­ников. По всему видно, что великокняжеский Киевский двор привлекал их своим богатством и блеском, каких им не приходилось видеть у себя на родине. Не из бедной, полудикой Скандинавии проникали тогда в Россию семена цивилизации, а разве наоборот, из Руси в Скандинавию. Южнорусские славяне со времен глу­бокой древности находились в сношениях с греческими припонтийскими колониями, и от них, конечно, получи­ли начатки своей гражданственности. В этом отноше­нии они не были менее счастливы, чем Германцы, жив­шие на границах Римского мира. Цветущее состояние русской гражданственности, открывающееся перед нами в XI и XII веках, не могло получить начало только со второй половины IX века, то есть со времени мнимо-
53
го призвания Варягов. Нет, такому цветущему состоя­нию предшествовал бесспорно долгий период постепен­ного развития1. Только убедившись в этой истине, мы оценим все значение варварского татарского ига в Рос­сии: прошло четыре века со времени нашего освобож­дения, а наша гражданственность все еще значительно позади, тогда как в XII веке она немногим чем уступала немецкой и была едва ли не выше польской.
В русских летописях и в скандинавских сагах на­шлось несколько сходных преданий. Например, о смерти Олега от своего коня, о взятии Коростена Ольгой при помощи воробьев и голубей, и пр. И вот еще доказатель­ство скандинавского происхождения! Интересно при этом незамеченное норманистами обстоятельство, что русские саги по-видимому древнее исландских! Исландский рас­сказ о том, как Гаральд Смелый взял в Сицилии один город с помощью птиц, относит событие к половине XI века, а русская сага об Ольге и Коростене говорит о половине X века. Кто же у кого заимствовал предание? Вопрос еще более усложняется, если обратить внимание на восточные сказания, по которым войско Чингисхана таким же способом взяло один неприятельский город. Сходные мифические мотивы можно встречать и посто­янно встречаются не только у родственных народов, но также у народов весьма отдаленных друг от друга. Меж­ду тем у нас есть целые ученые трактаты, толкующие о заимствовании русскими песен, сказок и пр. то с востока, то с запада. Остается только предположить, что и весь Русский народ откуда-нибудь заимствован! Народ, кото­рый своею многочисленностью и своеобразным характе­ром издавна поражал иноземцев. В половине XII века Матвей, епископ Краковский, выражается таким обра­зом: «Русь это как бы особый мир; этот Русский народ своим бесчисленным множеством подобен звездам не­бесным». (См. Белевского— Monumenta. II. 115 и 16 стр.)

1Уже покойный Артемьев в своей диссертации: «Имели ли влияние Варяги на Славян?» (Казань. 1845} основательно доказал несправедливость Байеро-Шлецеровской школы, полагавшей, что Варяги принесли цивилизацию в Россию; тогда как они сами были менее образованны, чем Киевская Русь. Позд. прим.

54
V

Новгородский оттенок легенды о призвании князей

Откуда взялась легенда о призвании князей и о при­звании именно из Скандинавии?
Известно, что средневековые летописи любили при­писывать своим народам какое-нибудь отдаленное про­исхождение и притом льстящее народному самолюбию. Например, Франки выводили себя от Энеевых Троян, Бургунды от Римлян и т. п. Но самым обычным приемом было выводить народы из Скандинавии. Так Иорнанд производил Готов из Скандинавии и назвал эту страну vagina gentium. Павел Диакон производит оттуда же Лангобардов. Видукинд сообщает мнение, которое оттуда же выводит и Саксов. К Готским народам неко­торые летописцы причисляют Вандалов, Герулов, Скиров, Ругиев, Бургундов и Алан (см. Mem. Pop. Стриттера. Т. I). Если принять Скандинавское происхождение Готов, то выходит, что и эти все народы ведут свое начало из Скандинавии. Очевидно, происхождение из далекого полумифического острова Скандии приобрело особый почет, сделалось признаком какого-то благород­ства. Если принять в соображение, что сами Скандина­вы выводили своих предков с берегов Танаиса, то полу­чим следующую несообразность. Готский народ успел из Южной России переселиться в Скандинавию, там размножиться, оттуда вернуться в Южную Россию и здесь уже с III века явиться господствующим народом. А между тем сама Скандинавия, эта воображаемая vagina gentium, извергавшая из своих пределов целые народные потоки, без сомнения, в первые века нашей эры была пустынною страною, изредка обитаемою Финнами и Лопарями, по берегам которой еще только зарождались германские колонии, приходившие с юж­ного Балтийского поморья.
Этот столь распространенный обычай выводить своих предков из Скандинавии, по всей вероятности, отразился и в нашем летописном предании о выходе оттуда Варяжс-
55
кой Руси. Но, как мы видели, все убеждает нас в том, что отечество Руси было не на севере, а на юге; что владыче­ство свое она распространяла не с севера на юг, а наобо­рот, с юга на север, и что Русь и Варяги два различные народа: первые жили на юге, вторые на севере. Сама летопись наша Черное море называет Русским, а Балтий­ское Варяжским; эти названия весьма наглядно указыва­ют на географическое положение Варягов и Руси, и нет никакого моря, которое бы называлось Варяго-Русским. Арабы тоже Черное море называют Русским; о Балтийс­ком море они хотя имели темное представление, но все- таки связывали с ним название Варанк. Далее, русская летопись смешивает Русь с Варягами собственно в леген­де о призвании князей; но почти во всех других случаях она различает Русь от Варягов и говорит о них как о разных народах. Русскою землею в летописи называется по преимуществу юг, а не север России; в XII веке князья под именем Руси разумеют обыкновенно Киевскую землю. Из всех славянских племен Русь приводится в наибо­лее тесные отношения с Полянами. Напомним опять вы­ражение летописи: «Поляне яже ныне зовомая Русь». Замечательно, что матерью русских городов назван Киев, а не Новгород1.
Начало Русской истории приурочивает к Новгороду одна только легенда о призвании князей. «Се повести времянных лет, откуда есть пошла Русская земля, кто в Киеве нача первее княжити» — вот какими словами на-

1 Обращаем внимание читателя на эту грамматическую невер­ность: Киев — мать, а не отец-город (на что указал и г. Бессонов в примечаниях к его изданию Белорусских песен). Народ не мог выразиться таким образом: он говорит «матушка Москва», «ба­тюшка Питер», а не наоборот. Очевидно, это название не народное, а книжное, заимствованное от Греков: то есть буквальный перевод слова. Византийские писатели прямо называют этим именем Киев. Напр., у Киннама (236 стр. Боннского издания).
Что под именем Руси разумелась в древний период преимуще­ственно Киевская земля даже и у других южнорусских Славян, весьма наглядный пример представляют известные слова Владими­ра Галицкого о киевском боярине Петре: «Поеха муж Русский объимав вся волости».

56
чинается наша летопись. Тут говорится о Киеве, а не о Новгороде. Положительные хронологические данные так­же относят начало нашей истории к Киеву. Первый дос­товерный факт, внесенный в нашу летопись со слов ви­зантийцев, это нападение Руси на Константинополь в 864 — 5 гг., в царствование императора Михаила. Вот слова нашей летописи: «Наченшю Михаилу царствовати, начася прозываться Руска земля». Норманнская теория придала им тот смысл, будто именно с этого времени наше отечество стало называться Русью. Но внутренний, действительный смысл, согласный с положительными со­бытиями, тот, что в царствование Михаила имя Руси впервые делается известным, собственно впервые обра­щает на себя внимание, вследствие нападения Руссов на Константинополь. Может быть, наш летописец или его списатель и сам думал, что с тех пор Русь стала называть­ся Русью. Заблуждение весьма естественное, и невоз­можно прилагать требования нашего времени к русским грамотным людям той эпохи, то есть ожидать от них эрудиции и критики своих источников. Например, могли ли они, читая византийцев, под именами Скифов, Сарма­тов и т. п. узнавать свою Русь?
«Тем же отселе почнем и числа положим» — продол­жает летопись». Это отселе, по отношению к Русской истории, оказывается первый год Михайлова царствова­ния, который летопись полагает в 852 г. «А от перваго лета Михайлова до перваго лета Олгова, Русскаго князя, лет 29; а от перваго лета Олгова, понеже седе в Киеве, до перваго лета Игорева лет 31; а от перваго лета Игорева до перваго лета Святославля лет 33» и т. д. В этом хронологическом перечне начало Руси ведется не от призвания Варягов, а от той эпохи, когда Русь ясно, положительно отмечена византийскими историками. За­тем хронист прямо переходит к Олегу. Где же Рюрик? И почему такое по-видимому замечательное лицо, родона­чальник Русских князей, не получил места в означенной хронологии? Мы в этом случае допускаем только одно объяснение, а именно: легенда о Рюрике и вообще о призвании князей занесена в летописный свод, чтобы
57
дать какое-нибудь начало русской истории, и занесена первоначально без года; а впоследствии искусственно приурочена к 862 году1.
В настоящее время, после нескольких прекрасных трудов по вопросу о нашей летописи (Погодина, Сухо­млинова, Срезневского, кн. Оболенского, Бестужева-Рюмина и др.) нет сомнения, что так называемая Не­стерова летопись в том виде, в каком она дошла до нас, есть собственно летописный свод, который нарастал постепенно и подвергался разным редакциям. Списатели, как оказывается, не всегда довольствовались бук­вальным воспроизведением оригинала; но часто прила­гали и свою долю авторства; одно сокращали, другое распространяли; подновляли язык; вставляли от себя рассуждения, толкования и даже целые эпизоды. Не надобно при этом упускать из виду также и простые ошибки, описки, недоразумения (особенно при чтении подтительных слов) и пр. Известные слова мниха Лав­рентия: «оже ся где буду описал, или переписал, или не дописал, чтите исправливая Бога деля, а не кляните» — эти слова характеристичны. Мы думаем, что и мних Лаврентий, хотя называет себя списателем, однако едва ли это слово можно приложить к нему в буквальном смысле. Вот отчего явилось такое разнообразие спис­ков, что нельзя найти двух экземпляров совершенно сходных между собой.
Летописный свод дошел до нас в списках, которые не восходят ранее второй половины XIV в.; от Киевского периода не сохранилось рукописи ни одного летописно­го сборника. Своды, дошедшие до нас и заключающие начало нашей истории, принадлежат собственно Руси Северной, т. е. Новгородско-Суздальской, а не Южной, и притом относятся к тому времени, когда летописная деятельность в Киеве уже прекратилась. Восстановить по ним начальную редакцию почти так же трудно, как по былинам Владимирова цикла восстановить картину Киевской Руси и придворнокняжеского или дружинного

1Начальную хронологию Нестора сами норманисты находят ошибочною; а именно на это указывал прежде Круг, и в наше время г. Куника.

58
быта времен исторического Владимира; ибо эти былины точно так же дошли до нас при посредстве северной обработки и северной передачи; они окрасились в цвет, который имеет мало общего с древнею Киевскою Русью. В них более отражается единодержавная Московская Русь. Попытки некоторых исследователей отделить раз­нообразные слои в нашем летописном своде начались сравнительно недавно, и, несмотря на некоторые пре­красные результаты, остается еще обширное поле для деятелей; многие подробности еще ускользают от разъяснения. Некоторые имена вкладчиков в летопис­ный свод и описателей уцелели случайно; а остальные потеряны навсегда.
Относительно порчи и перемен, которым подверг­лись наши начальные летописи, они представляют ана­логию с богослужебными книгами. Известно, какие ошибки и вставки были в них открыты, когда началось их исправление, и к каким важным последствиям они повели. А между тем богослужебные книги как предмет священный переписывались с большим тщанием и большею осторожностью, чем летописи; поэтому мож­но себе представить, как велика была порча последних; ибо для списателей и составителей сводов не было та­кой же сдержки. А когда началась ученая разработка Русской истории, те рассказы, которые говорят о вре­менах гораздо более древних, чем самые летописи, от­носились обыкновенно к народным преданиям. Мы нисколько не отвергаем преданий как одного из источ­ников истории; но дело в том, что этим источником надобно пользоваться с величайшею осторожностью, и пока предание не выдержит строгой проверки по дру­гим более достоверным источникам, его никак нельзя возводить в исторический факт. Это во-первых; а во-вторых, еще вопрос: то, что мы иногда считаем народ­ным преданием, действительно ли таковым может на­зваться? Можно немало найти примеров тому, как мни­мо народные предания составились путем собственно книжным. Некоторые домыслы грамотеев, удачно пу­щенные в массу, впоследствии как бы принимают отте­нок народных преданий, особенно если в них отражал-
59
ся какой-нибудь общий мотив, какое-либо повторявше­еся явление, другими словами, если они попадали в соответственную среду. Для аналогии с этим явлением укажем на отношения многих апокрифических сказа­ний к Библии.
Столь прославленная легенда о призвании князей дош­ла до нас не в первоначальном своем виде. По всей вероятности, она была преобразована тем лицом, кото­рый приложил некоторые старания к обработке Киевско­го свода, то есть придал ему некоторую систему. Хотя это сказание по возможности проводится и далее, то есть как бы согласуется с дальнейшими фактами; но по наивности и простоте литературных приемов летописцы не могли избежать противоречий как в этом случае, так и во мно­гих других1.
Известно, что история каждого народа начинается мифами. Не будем говорить о народах древнего мира; напомним более близкие к нам примеры: сказания о Пшемысле у Чехов, о Кроке и Лешках у Поляков и пр. Откуда главным образом берутся эти сказания? Из про­стой, естественной потребности объяснить свое начало, т. е. начало своего народа и особенно своей государ­ственной жизни.
Наша легенда о призвании князей из-за моря имеет все признаки сказочного свойства. Во-первых, три бра­та. Известно, что это число служит любимым сказочным мотивом не только у Славян, но и у других народов. Еще

1Для примера укажем на происхождение Переяславля, кото­рый будто основан на месте известного единоборства при Влади­мире св. Это не более как неудачная попытка осмыслить название города, вроде мифа о Кие, основателе Киева. Составитель свода не обратил внимания на то, что город Переяславль уже упомянут им в договоре Олега с Греками. Это несообразность, бросающаяся в глаза; но другие несообразности, менее яркие, еще легче ускольза­ли от наших старинных книжников. Например, могли ли они заметить следующую тонкость? В сказании о призвании князей говорится, что от этих князей Новгородцы стали называться Рус­ская земля; а между тем и в дальнейших известиях ясно, что именно Новгородцы-то и не называли себя Русью, а называли так обитателей Приднепровья.

60
у древних Скифов, по известию Геродота, существовал миф об их происхождении от царя Таргитая и его трех сыновей: Арпаксая, Лейпаксая и Колаксая. В средние века встречаем у Славян миф о происхождении трех главных славянских народов от трех братьев: Леха, Чеха и Руса. В нашей летописи, в параллель с Рюриком, Синеусом и Трувором на севере, являются три брата на юге: Кий, Щек и Хорив. Наша легенда о призвании трех Варягов для водворения порядка сходна с ирландским преданием о призвании трех братьев с востока (Амелав, Ситарак и Ивор) для заведения торговли. Что легенда о трех Варягах установилась не вдруг и подвергалась так­же вариантам и украшениям, доказывают ее поздней­шие редакции с прибавлением Гостомысла, колебание, по разным спискам, между Ладогой и Новгородом, и пр. Самая неопределенность выражения: призвали из «за моря» есть также обычная черта подобных мифов, почти то же, что наше сказочное: «из-за тридевять земель». Если бы это был исторический факт, то могло бы сохра­ниться в памяти народной более определенное указание на местность, из которой призвали князей. Впрочем, на­прасно Байер считается родоначальником Норманнской теории; эта теория в общих чертах уже существовала в древней России, т. е. под морем тут преимущественно разумелось море Варяжское или Балтийское, Так, в 1611 году из Новгорода отправлены были послы к шведскому королю Карлу IX просить в государи его сына; для чего приводилось следующее основание: «А прежние госуда­ри наши и корень их царский от их же Варяжского княжения, от Рюрика и до великого государя Федора Ивановича был». Однако и в древней России мнение о призвании князей из Скандинавии далеко не было ис­ключительным. Напомним известные слова Степенной книги о том, что Рюрик с братьями пришли из Прусской земли и что они были потомки Пруса, брата Октавия Августа. Воскресенская летопись также выводит их из Прусской земли.
Польский историк Длугош, писавший во второй поло­вине XV века, но имевший под руками более древних
61
русских летописцев, в своих известиях о Руси распрост­раняется о Кие, Щеке и Хориве, и только мимоходом упоминает о выборе трех братьев Варягов некоторыми русскими племенами. Он выражается о пришествии кня­зей вообще «из Варяг»; но не говорит, будто Русь была Варяги и пришла с князьями; напротив, он говорит о Руси, как о народе туземном и стародавнем в России; приводит мнение о его происхождении от мифического Руса; но прибавляет, что мнения писателей об этом пред­мете очень разнообразны и что это разнообразие «более затемняет, чем выясняет истину». Стрыйковский также ничего не знает о пришествии Руси из Скандинавии; он ведет Русь от Роксалан или Роксан; а о Варягах замечает, что мнения об их отечестве различны и что русские хроники не дают на этот счет никакого объяснения. Все это показывает, какая путаница была в наших летописях по вопросу о начале Руси, прежде нежели возобладало представление о пришествии небывалого народа Варяго-Руссов из-за моря.
Сказание о новогородском посольстве к варяжским князьям находится в непосредственной внутренней свя­зи с одним из последующих эпизодов, именно с посоль­ством Новгородцев к Святославу, у которого они проси­ли себе князя. К своей просьбе, как известно, они при­соединили угрозу: «Если из вас никто не пойдет к нам, то мы найдем себе князя (в другом месте)». Можно ли принимать на веру подобный рассказ, который противо­речит зависимому отношению Новгорода к великому князю Киевскому? А что Новгород находился тогда в зависимости от Киевского князя, в этом убеждают все положительные факты. Константин Багрянородный за­мечает, что сам Святослав при жизни отца был князем Новогородским; он упоминает Новгород в числе других городов, зависимых от Киева, и нисколько не указывает на его самостоятельное положение. В Новгороде киевс­кие князья в течение всего X века содержали варяжский гарнизон, и это может только намекать на не совсем покорные отношения к ним со стороны Новогородцев. Гораздо естественнее предположить, что упомянутый рассказ о посольстве к Святославу сложился в поздней-
62
шую эпоху: он скорее выражает характер отношений Новгорода к великим князьям в то время, когда Новго­родцы уже добились некоторой самостоятельности, ки­чились своим вечевым бытом и действительно призывали к себе то того, то другого князя.
Отсюда мы позволяем себе предположить, что и са­мая легенда о посольстве славянских (т. е. новгородских) послов за море и о призвании варяжских князей, эта легенда, выводившая начало Русского государства из Новгорода — имеет отпечаток Новогородский. Вероятно, настоящий свой вид она получила не ранее второй поло­вины XII или первой XIII века, когда Новгород достигает значительного развития своих сил. Это было время живых, деятельных сношений с Готландом (с городом Висби), германскими и скандинавскими побережьями Бал­тийского моря. А с XIII века по преимуществу сюда устремлено было внимание Северной Руси, и только с этой стороны свободно достигал до нас свет европейс­кой цивилизации; между тем Южная Русь была разоре­на и подавлена тучею азиатских варваров. Уже с появле­нием Половцев, то есть со второй половины XI века Русские постепенно были оттесняемы от прибрежьев Черного моря и торговые сношения с Византией все более и более затруднялись. А когда нагрянула Татарс­кая орда, эти сношения прекратились. Нить преданий о связи Руси с Черным морем порвалась; между прочим заглохли и самые воспоминания о Русских походах на Каспийское море, и мы ничего не знали бы о них, если бы не известия Арабов. Предание о трех братьях Кие, Щеке и Хориве есть не что иное, как та же попытка ответить на вопрос: откуда пошло Русское государство? Эта попытка, конечно, южнорусского киевского проис­хождения. Киевское предание не знает пришлых князей; оно говорит только о своих туземных, и связывает их память с Византией и с Болгарами Дунайскими. Это пре­дание оттеснили на задний план и не дали ему ходу сводчики летописей и списатели, которые на передний план выдвинули легенду о призвании Варяжских князей. А призвание князей в их время было обычным делом в Великом Новгороде, и этот мотив легко мог окрасить его
63
предания. Замечательно, что и впоследствии, в начале XVII века, как мы видели, на призвание князей ссылаются именно Новгородцы.
Мы упомянули о наемном варяжском гарнизоне в Новгороде. Начало этого гарнизона можно отнести к концу IX или к началу X века. По словам нашей летопи­си, Олег уставил, чтобы Новгород давал дань Варягам по 300 гривен в год мира деля; что действительно они и получали до смерти Ярослава. Это известие, конечно, не легенда и принадлежит к отделу наиболее достоверных источников летописного свода. Его можно понимать толькo в том смысле, что Новогородцы платили по 300 гривен нa содержание у себя варяжского гарнизона. Тем не менее выражения «дань даяти» и «мира деля» могли быть перетолкованы в смысле какой-то зависимости от Варягов и повлияли на составление басни о когда-то платимой Варягам дани, об их изгнании, потом об их призвании и пр. К этому недоразумению могли примешаться воспоми­нания о действительных нападениях Варягов на новогородские пределы и о действительных посылках к Варягам для найма войска1.
Если мы обратимся ко всем уцелевшим памятникам русской словесности дотатарского периода, то нас пора­зит следующее явление. Нигде в этих памятниках нет почти никакого намека на призвание варяжских князей. А между тем поводы к тому были нередки. Возьмем хоть столь известное Слово о Полку Игореве. Оно не раз вспоминает о старых временах и о старых русских князьях, даже о веках Траяна; но о варяжских князьях нет и помину. Некоторые обстоятельства автору Слова изве­стны были лучше, чем летописцам; у него есть имена князей, каких нет и в летописях. Вообще отношения Руси к югу у него рисуются яснее и обстоятельнее, чем

1Новгород, как известно, находился в подчиненных отношени­ях к Киеву, но издавна стремился к самостоятельности. Не лишено значения и то обстоятельство, что в дотатарскую эпоху Новогородец не следовал примеру других подчиненных Руси племен и не старался усвоить себе имя Русина: но продолжал именовать себя Словенином. Новгород когда-то мог питать к Киевскому господству чувства, если не те же, то подобные тем, которые он питал впоследствии к Московскому.

64
у летописцев. Так, Тмутракан является у последних толь­ко мимоходом и исчезает в тумане; конечно, вследствие того, что летописный свод составлен тогда, когда связи с югом были уже почти порваны. Но Слово о Полку Игореве, хотя относится к концу XII века, однако в нем живо еще представление о Тмутракани как о части Рус­ской земли, но отрезанной от нее Половецкою ордою. И не только о Тмутракани, поэт говорит и о готских девах, которые на берегу Синего моря поют песни, звеня рус­ским золотом. Тут, конечно, идет речь о Готском или южном береге Крыма; о чем нет и помину в наших летописях. Самый поход Игоря и Всеволода, как видно из Слова, был предпринят с целью: «поискати града Тьмутороканя». Возьмем еще, для примера, сочинение митрополита Илариона: «Похвала кагану нашему Влади­миру». Здесь представлялся удобный случай упомянуть о предках этого князя, и действительно, Иларион называет его сыном Святослава и внуком «старого»1 Игоря; гово­рит, что их победы и храбрость вспоминаются доныне; но далее Игоря он нейдет. Слово Даниила Заточника и Сказание о Борисе и Глебе также приводят имена Свя­тослава и Игоря. Замечательно это как бы систематичес­кое умолчание о призвании Рюрика и необычайных за­воеваниях Олега во всех тех памятниках, которые, не­сомненно, древнее летописного свода. Могло ли это все быть случайно? Замечательно, что и летописные источ­ники, относящиеся несомненно к эпохе дотатарской, в этом случае совпадают с остальными памятниками той же эпохи. Приведенный нами выше хронологический перечень останавливается на смерти Святополка; отсюда мы можем заключить, что он написан при Владимире Мономахе, т.е. в первой половине XII века; известно, что Рюрика здесь нет.
До какой степени в летописном своде отразилось не­ведение южных событий и южных отношений, это вид­но на Болгарах. Как известно, мы приписываем, и совер­шенно основательно, Болгарам весьма видную роль в истории нашей письменности и нашего христианства. Напомним договоры Олега и Игоря, которые, по мнению норманистов, дошли до нас в болгарском переводе.
65
Между Русью и Болгарами, очевидно, были деятельные сношения. А между тем летописи наши чрезвычайно мало говорят о связях с Болгарами; они знают о них почти не более того, сколько могли почерпнуть в извес­тиях византийских. Иногда они как бы смешивают Ду­найских Болгар с Камскими. Точно так же летопись не дает ответа на вопрос о наших отношениях к Корсуню, который при Владимире св. как бы вдруг получает для нас такое великое значение. В непосредственную связь с этими отношениями к Корсуню мы должны поставить исконное существование Руси Приазовской, той Руси, которая в нашей летописи потом внезапно, почти без всяких предварительных указаний, является в виде осо­бого Тмутраканского княжества.

VI

Русь азовско-черноморская. Параллельные легенды о призвании других народов

Тмутраканское княжество упоминается тогда, когда оно получило князей из дома Рюриковичей, то есть вош­ло в состав общей, объединенной Руси. Но ничто не доказывает, чтобы это была собственно колония Днеп­ровских Руссов, и тем менее Руссов Скандинавских. Иначе мы не уясним себе многого в нашей начальной истории, и в особенности не поймем арабских известий.
Существование Азовской или Таманской Руси объяс­няет нам упоминаемые Арабами походы Руссов на Волгу и в Каспийское море в 913 и 944 гг. — походы, наделав­шие много шуму на Востоке, но о которых русская лето­пись ровно ничего не знает. Эти походы естественнее всего приписать Руси Тмутраканской, а не Киевской (а тем менее Скандинавской). Укажу еще на известие Истахри, повторенное у Ибн-Хаукала, о том, что Русь со­стоит из трех племен: первое, царь которого живет в городе Куяба; второе, называемое Славия, и третье Артания, царь которого живет в городе Арте. Куяба или Кутаба это, конечно, Киев; под именем Славии с досто-
66
верностью разумеют Новогородскую землю; но Артания ставит толкователей в большое затруднение. Некоторые ориенталисты пытались выпутаться из него с помощью мордовского племени Эрза или Эрзяне и город Арта оказывался не что иное, как Арзамас (Френ). Другие пытались из Артании сделать Биарманию или Биармию (Рено). А между тем арабские географы постоянно помещают Руссов между Хазарией и Румом (Византией); чему совершенно не соответствует северная полоса Рос­сии. В данном случае Истахри прямо говорит, что Арта находится между Хазаром и Дунайским Болгаром. Мы думаем, что нет нужды отыскивать особое русское пле­мя в глубине мордовских лесов или на далеком севере, и предлагаем третью догадку, а именно: Арта и Артания суть греческая Таматарха, русский Тмутаракан. Это мес­то арабских источников будет для нас тем замечатель­нее, что тут ясно разделяется Русь Киевская от Руси Черноморской и Северной, тогда как во многих других случаях у Арабов Русь Днепровская и Черноморская очевидно смешиваются и тем затрудняется понимание текста. Точно так же у них смешиваются иногда в одну две Болгарии, Волжская и Дунайская; отчего так же про­исходит немалая путаница. Тмутракань объяснит нам и упоминаемый Арабами какой-то остров, обитаемый Ру­сью, окруженный озером, покрытый лесами и болотами, нездоровый и сырой (Ибн-Даста и Мукадеси). Много было догадок насчет этого непонятного острова: его тол­ковали и Данией, и Скандинавией, и какими-то Волжс­кими островами, и наконец просто считали его выдум­кою. Нам кажется, что вопрос будет ближе к решению, если мы под этим болотистым нездоровым островом признаем Тамань. (Может быть, тогда объяснится и «ос­тров Русия», упоминаемый у Истахри.) Тмутраканская Русь может объяснить и те известия у Арабов, где ста­вится Русь отдельно от Куябы (напр., у Ибн-Фадлана говорится о привозе разных вещей в Хазарию из Руси, Булгара и Куябы). Вообще Арабы ближе были знакомы собственно с Азовско-Черноморскою Русью, нежели с какою-либо другою.
67
Под этой Черноморской Русью я, однако, не разумею одну только Тмутракань. Пределы самого Тмутраканско­го княжества нам в точности неизвестны. Знаем только, что средоточием его был остров Тамань с соседнею частию Крыма и восточного Азовского прибережья; его се­верное и западное прибрежья, по всей вероятности, так­же принадлежали этому княжеству. Мы видим, что ус­тья Дона в те времена были в руках Руси; отсюда они переходили с своими лодками на Волгу и плавали в Кас­пийское море; поэтому Арабы даже полагали на месте нижнего Дона какой-то рукав, которым Азовское море соединялось с Волгою. К Черноморской Руси, я думаю, следует отнести и племя Тиверцев или Тиревцев. Заме­чательно, что в нашем летописном своде название этого племени промелькнуло раза два или три и потом исчезло без следа. Между тем у византийцев Тиверцы не встре­чаются; но у них есть Тавроскифы, и мы позволяем себе отождествить эти два названия1. В начальной нашей ле­тописи при исчислении племен, населявших Россию, именно говорится об Угличах и Тиверцах, что они про­стирались до Дуная, но главным образом сидели по Дне­стру до самого моря; что грады их (существуют) до сего дня, и что страна их называлась Греками «Великая Ски­фия». Название Тиверцев или Тавроскифов как назва­ние самого южного русского племени, т. е. самого бли­жайшего к Грекам, легко могло переходить у них из видового в родовое, т. е. этим племенем они иногда обо­значали всех Руссов. Во всяком случае, вопрос о Черно-

1Эти Тавроскифы суть видоизменение более древнего назва­ния греческого Тиригеты или Тырангиты, т. е. обитатели берегов реки Тыра. Тыр, Тур и Таур или Тавр суть разные произношения одного и того же слова. Точно также гиты, геты, готы и гуты суть видоизменение корня гыт, которое мы сближаем с кыт (в назва­нии Скифы). Звук г, как известно, легко переходит в к; а букву с считаем приставочною в слове Скиты. Что у Греков Скиты могло быть видоизменением слова Геты или Гиты с приставкою с по эолийскому произношению, было высказано еще Салмазием, лей­денским профессором в XVII веке (См. Sulpicii Severi Sacrae tiistoriae 310). А что Тиверцы есть видоизменение слова Тиревци, указано Шафариком. Тут перестановка звуков такая же, как в названиях Ятвяг и Явтяг, Северы или Севры и Серевы или Сервы (Сербы).

68
морской Руси стоит на гораздо более твердой почве, нежели вопрос о Руси Скандинавской. В настоящей статье мы только желаем обратить внимание на те стороны, откуда можно ожидать разъяснения нашей древнейшей истории. Более точные и подробные выводы должны быть впереди; для них слишком мало нескольких оди­ночных усилий. Норманнская школа более ста лет рабо­тала над вопросом, где собственно была родина Норман­нской Руси, и не могла прийти ни к какому положитель­ному выводу, так что в последнее время нам предстоит еще теория о приходе Руси с острова Даго. (См. Зап. Акад. Н. Т. VI. кн. I. Приложения.) Но возвратимся к Руси Тмутраканской.
Эта Русь может разъяснить нам отношения к Корсуню. Если б она была не более как нормано-русская ко­лония, основанная во времена Святослава или Владими­ра св., то каким образом Киевские князья могли удер­живать за собой такое далекое владение, отрезанное от Киевской Руси степями и кочевыми народами? Надобно было держать в покорности туземное население и в то же время защищаться от Казар, Печенегов и Греков; для этого требовались сильный гарнизон и постоянные под­крепления из Киева. Между тем, наоборот, уже сын Владимира св. Мстислав Тмутраканский является таким могущественным князем, который громит соседние на­роды, одолевает своего старшего брата Ярослава Киевс­кого и захватывает себе все русские области на востоке от Днепра. По всей вероятности, до прихода Печенегов и Половцев пределы Тмутраканского княжества на севе­ре почти сходились с пределами Чернигово-Северской земли, и тогда понятны будут их связи, о которых еще живо помнит автор Слова о Полку Игореве. В то же время на юге, в восточной части Крыма, пределы Тмут­раканской Руси сталкивались с Византийскими владени­ями. Напомним отрывок (помещенный в издании Льва Диакона) из донесения неизвестного по имени греческо­го начальника в Крыму о его войне с каким-то варварс­ким народом. Предводитель этого народа, напавший на Греков, владеет страною к северу от Дуная; между тем обитатели соседней крымской области, как свидетель-
69
ствует письмо, суть единомышленники этого варварско­го народа. Нельзя не узнать здесь Руси; а под князем тут можно подразумевать Игоря или Святослава, или Влади­мира. Эти сближения проливают свет на темные доселе слова Игорева договора: «А о Корсуньстей стране, елико же есть городов в той части, да не имать волости князь Русский, да (не) воюет на тех странах, и та страна не покоряется вам». Там же, ниже, ставится Руси в условие не пускать Черных Болгар воевать Корсунскую страну и не грабить греческие суда, выброшенные на берег. Все эти условия возможны были только при существовании Руси у самого Черного моря и вполне согласуются с арабскими известиями о Русском приморском народе. Тогда не покажется странным и известие Льва Диакона о том, что Игорь после своего поражения Греками воро­тился не в Киев, а в Киммерийский Боспор, и вообще более понятными для нас сделаются морские предприя­тия Руссов против Византии. В договоре Цимисхия с Святославом опять русский князь обязуется не нападать на область Корсунскую. Ясно, что эта область соседила с Русью и что последняя пыталась завоевать ее. И дей­ствительно, опасения Византийцев сбылись: при Влади­мире Корсунь была завоевана Русью. Мы видим в этом завоевании не какое-то случайное, отрывочное предпри­ятие Киевского князя. Нет, это было следствие давних и притом соседственных отношений. В связи с этими от­ношениями должно находиться и известное сказание о нападении Руссов на Сурож (в житии Стефана Сурожского).
Обратим внимание на интересный рассказ Констан­тина Багрянородного о продолжительной борьбе между Боспорянами и Херсонитами. Во главе Боспорян стояла династия Савроматов. Очевидно, Сарматы, завладевшие древним Боспорским царством, стремились завладеть и последним оплотом эллинизма в Крыму, то есть Херсонесом Таврическим. Всматриваясь ближе в отношения Та­манской Руси к Корсуню, нельзя не прийти к тому зак­лючению, что их враждебные отношения суть продолже­ние той же борьбы, о которой рассказывает Константин
70
Багрянородный. А если мы возьмем во внимание, что к Сарматским народам древние писатели относили племя Роксалан (т. е. Руссов), что Роксалане еще в 1-м веке до Р. X. встречаются около Азовского моря, где они воевали с Митридатом Понтийским, тогда нам не нужно будет выводить из Скандинавии русскую колонию на берега Азовского и Черного морей.
Повторяем, при существовании Азовской и Черно­морской Руси нам понятны будут отдаленные походы Руссов на восток, в Каспийское море и в Прикавказские страны — походы, совершавшиеся в числе нескольких десятков тысяч. Мы думаем, что и та торговая колония Руссов в Итиле, о которой упоминают Арабы, принадле­жала Азовским, а не Днепровским Руссам. Наконец, только существование Азовско-Черноморской Руси объяснит нам, почему вообще Русь в начале нашей исто­рии является народом преимущественно мореходным. Морские походы Киевских Руссов совершались, конеч­но, с помощью их приморских родичей. Замечательно, что прекращение этих походов совпадает с появлением Половцев, которые постепенно отрезали Киевскую Русь от ее приморских соплеменников; между тем торговые караваны продолжали еще ходить из Днепра в Византию и обратно.
Когда составлялся наш летописный свод, Черноморс­кая Русь приходила уже в забвение; поэтому весьма мог­ло быть, что в рассказах о первых князьях она смешива­лась с Киевскою Русью. Особенно это можно сказать относительно эпизода об Оскольде и Дире. Этот лето­писный эпизод весьма сомнительного свойства. Во-пер­вых, что означают тут два имени, столь тесно связанные и всегда неразлучные? Во-вторых, Византийцы не назы­вают предводителей Руси, напавшей на Константино­поль в 865 г.; затем они рассказывают об обращении этих Руссов, об их посольстве в Рим и Константинополь по вопросу о вере, о чуде с Евангелием; причем говорят постоянно об одном князе, а не о двух. Наши летописи рассказ о нападении на Константинополь в 865 г. почти буквально взяли из византийских хронографов, но при-
71
соединили к нему Оскольда и Дира. Очень могло быть, что названия каких-либо киевских урочищ, вроде Оскольдова могила и Дирова могила, могли послужить ос­нованием к сказанию об этих двух витязях, то есть по­добно тому, как названия Киев, Хоревица и Щековица послужили основою для легенды о трех братьях, когда-то княживших между Полянами. Составитель летописно­го свода связал Оскольда и Дира с легендой о призвании Варягов и о переходе их из Новгорода в Киев. Замеча­тельно, что другого действительно исторического лица с именем Оскольда Русская история не знает, так же как она не знает ни Щека, ни Хорива. Рассказы о посоль­стве нескольких мужей для испытания обряда наши ле­тописцы относят к тому князю, который окончательно утвердил христианство в Киеве, то есть к Владимиру; между тем как восточный обряд еще прежде Киева мог утвердиться между Азовско-Черноморскими Руссами, в особенности по соседству с Корсунем. Что касается до пришествия Олега из Новгорода в Киев, то если бы и действительно он княжил сначала в Новгороде, это нис­колько не доказывает его норманство. Он мог быть сна­чала удельным князем Новогородским, и потом перейти на Киевский стол, как это повторилось с Святославом, Владимиром и Ярославом. Он мог оружием или хитрос­тью захватить Киевский стол, чему бывали и другие примеры. Все это могло быть без всякого призвания князей из Скандинавии. Замечательно, что Длугош, имевший под руками старые русские летописи, ничего не знает о пришествии Оскольда и Дира из Скандина­вии; напротив, он говорит о них, как о потомках Кия. То же самое и Стрыйковский, который Оскольда называет Осколод. Никоновская летопись и Степенная книга так­же не говорят о пришествии Оскольда и Дира с севера. Известно их выражение по поводу нападения Оскольда на Константинополь: «С ними же бяху роди нарицаемии Руси, иже и Кумани, живяху в Евксинопонте». Конечно, это своды позднейшие: но вопрос заключается в их ис­точниках (См. Обз. Хроногр. А. Попова).
В числе тех легенд, которыми украшено начало на­шей летописи, обратим внимание на первое столкнове-
72
ние Полян с Хазарами. Поляне дают им по мечу с дыма. Эти обоюдоострые мечи совершенно согласуются с ме­чами Руссов по описанию Ибн-Фадлана. Может быть, и самая летописная сага возникла для указания на это различие русского меча и хазарской сабли. Хазары нало­жили на Полян, Северян и Вятичей дань по беле и веве­рице с дыма. По некоторым спискам почти ту же дань платили Варягам северные Славяне. Мы позволим себе сблизить эти известия с тем местом Слова о Полку Игореве, где говорится, что во время княжеских междоусо­биц «погании (Половцы) сами победами нарищуще на Русскую землю, емляху дань по беле от двора». (А мо­жет быть тут под погаными разумеется Литва, а не По­ловцы?) Но для нас замечательно такое почти букваль­ное совпадение даней хазарской, варяжской и половец­кой. Могло быть, что воспоминание о последней, то есть о половецкой (или литовской) дани перенеслось в лето­писном своде на Хазар и Варягов. Мы сомневаемся, что­бы Хазары в IX веке владели Приднепровьем. Из слов летописи видно, что известие о Хазарской дани относит­ся к тому времени, когда, наоборот, Хазары находились в подчинении у Руссов («володеют Козарами Русские и до днешнего дне»). И что это за земля? Если летопись составилась в начале XII века, то какими Хазарами Рус­ские тогда владели? А против кого Хазарский хаган ук­реплял свои границы на западе и с помощью Византий­цев построил на Дону Саркел в первой половине IX века? Мы думаем столько же против Печенегов, сколько и против Руссов. Но эта твердыня, по-видимому, мало оказала помощи; известны последующие походы Руссов на востоке сквозь Хазарскую землю и. разорение Саркела Руссами1.

1Эти строки были написаны в 1871 г. Последующие мои исследования не только подтвердили тождество третьей группы Руссов у арабских писателей с Русью Тмутраканскою; но и обна­ружили присутствие в том краю Славянских Болгар, бывших уже отчасти христианами, а также уяснили для меня их отношения к Хазарам и народность последних. Русь владела хазарскими посе­лениями на Тамани и Тмутракани до конца XI века. (См. ниже: «О славян, происхожд. Дунайск. Болгар», и «Русь и Болгаре на Азовск. поморье».)
73
Один из наиболее известных норманистов, г. Куник, по поводу монографии г. Гедеонова, выразил неко­торые мнения, не согласные с своею школою,— мне­ния, к которым он отчасти пришел еще прежде. Он добросовестно отказывается от Руссов в Севилье, от шведских Родсов (которым посвятил когда-то особую монографию) и от 862 года; находит легендарный отте­нок в известии о трех братьях варягах и пр. Отказыва­ясь от Скандинавского материка, как отечества нашей Руси, г. Куник, однако, не теряет еще надежды найти это отечество, по крайней мере, на островах Готланд и Даго. В замечаниях на монографию г. Гедеонова он приводит интересную параллель между нашею летопис­ною легендою о призвании трех Варягов и Видукиндовым сказанием о призвании в Британию двух воевод, Генгиста и Грозы, основателей Англо-саксонского госу­дарства. Послы Бриттов держали почти такую же речь предводителям Саксов, какую славянские послы гово­рили варяжским князьям. Даже повторяется то же вы­ражение: наша земля велика и обильна (terra lata et spatiosa et omnium rerum copia referta). Действительно, в обоих сказаниях есть некоторая аналогия. Но что же из этого? Подобная аналогия указывает только на повто­рение сходных легендарных мотивов у разных народов: чему пример мы уже видели в сагах о взятии Коростена Ольгою. Параллели собственно исторической мы не видим. Во-первых, Бритты призывали Англо-саксов на помощь против соседей, а не для господства над собою (если действительно призывали, а не просто нанимали их дружины в свою службу, что вероятнее). Во-вторых, водворение англо-саксонского владычества в Британии, как мы видим, совершилось весьма постепенно, целым рядом переселений с материка и при отчаянной борьбе со стороны туземцев. Все эти события подтверждаются не только положительными историческими свидетель­ствами, но и очевидными последствиями, то есть созда­нием новой, смешанной национальности, при сильном преобладании немецкого элемента. Ничего нет подоб­ного в нашей истории. Новгородцев едва ли угнетали
74
какие иноплеменники в первой половине IX века. Нет никаких данных., которые подтверждали бы слова лето­писи о варяжской дани, предшествовавшей якобы при­званию князей; да и легенда говорит, что Новогородцы сами прогнали Варягов. Призвание чуждого народа для порядка, то есть собственно для господства над собою, немыслимо (в англо-саксонской саге совсем и нет этого мотива). Далее, сама же летопись рассказывает, что едва Новогородцы призвали князей для водворения у себя порядка, как последние занялись покорением дру­гих племен, променяли Новгород на Киев и начали гро­мить Византию. Есть ли что-нибудь исторического в такой невероятной комбинации? Не ясно ли, что она возникла преимущественно для того, чтобы объяснить начало Русского государства? Возникла, вероятно, в Новгороде, а не в Киеве; причем обстоятельства, взгля­ды и обычаи, современные автору сказания, перенесе­ны им на время, отделенное от него двумя или более веками (явление весьма обычное в летописях почти всех народов). А главное: где мы видим хотя какие-нибудь серьезные следы иноземного, т.е. скандинавс­кого, элемента в составе Русской национальности? Если это были князья только с своим родом, с своею дружи­ною, в несколько сот, даже в несколько тысяч человек, то как могли они в несколько лет распространить имя Руси от Финского залива до Черного моря и до нижней Волги? Если же эти иноземцы были многочисленным, сильным народом (а все указывает, что Руссы были именно таковы), то где указания на их переселение из-за моря в больших массах? Норманисты даже не могут найти их отечество, из которого они будто бы ушли все до единого. Как могли они так быстро и так основа­тельно обратиться в Славян, не оставив следов ни в языке, ни в каких-либо памятниках? Неужели пять пока темных для нас названий порогов — вот все, что осталось от скандинавской народности этого многочис­ленного, энергического и господствовавшего племени?
Если проводить параллели с нашею легендою о при­звании Варягов, то мы предложим другое сказание, по
75
нашему мнению, ближе к ней подходящее. Прокопий в своем сочинении о Готской войне рассказывает следую­щее событие у племени Герулов. Часть этого племени поселилась на Дунае в пределах Византийской империи. Однажды, во времена императора Юстиниана, Герулы убили своего царя Охона для того, чтобы не иметь ника­кого царя, то есть никакой власти. Но потом они раская­лись (конечно, вследствие наступившей неурядицы) и после многих сходок решили отправить посольство на остров Фулу, чтобы там поискать себе князя из их древ­него царского рода: так как другая часть Герулов удали­лась на этот остров. Послы действительно нашли то, что искали; но приглашенный ими князь на дороге умер. Тогда они воротились опять на остров и выбрали другого князя, по имени Тодасия. Он вместе с братом Аордом и с 200 избранных Герулов отправился на Дунай. Так как прошло много времени, пока послы успели воротиться, то Дунайские Герулы соскучились их ожиданием и приняли другое решение. Они послали к императору Юстиниану с просьбою дать им царя. Тот немедленно отправил к ним Суарта, знатного Герула, проживавшего в Константино­поле. Но едва Суарт начал царствовать, как прибыл Тодасий из Фулы. Непостоянные Герулы покинули Суарта и перешли на сторону Тодасия.
Прокопий повествует в этом случае почти как со­временник, и, если ему переданы были неточно подроб­ности, все-таки в основе этого факта могло заключать­ся историческое событие. Но что здесь подразумевает­ся под островом Фулой или Тулой? У писателей начала средних веков под Тулой разумелся какой-то северный остров, который можно толковать Исландией, Британи­ей и Скандинавией. Но, по всей вероятности, это на­звание перешло на север из более южных стран, точно так же, как и название Скифия, которое постепенно видоизменялось и иногда получало весьма широкое применение. В тесном смысле это была нынешняя Юж­ная Россия, в обширном — пределы ее на севере про­стирались до берегов океана, на востоке терялись в степях Средней Азии. Впоследствии это имя если не в
76
чистом, то в видоизмененном виде сохранилось за не­которыми странами, и преимущественно за Скандина­вией или Скандией? Мы позволяем себе следующую догадку: не отсюда ли происходит и то недоразумение, на котором основан столь распространенный в средние века обычай производить народы из туманной и едва известной Скандинавии? Если и можно назвать какую страну истинной, а не мнимой vagina gentium, так это древнюю Скифию в ее тесном смысле, то есть южную половину России, с прилегающими к ней частью Дунай­ской равнины и Карпатской областью. Здесь еще, по известию Геродота, обитали столь многие народы. От­сюда они постепенно расселялись на север и на запад. Впоследствии, когда имя Скифии перенесено было на отдаленные берега северного моря, с этими берегами смешались воспоминания о Скифии, как о древнем оте­честве, и летописцы начали эти воспоминания приуро­чивать преимущественно к Скандинавии1. То же могло случиться с именем Фулы. Есть указания, по которым с достоверностью можно предполагать, что часть Крыма в средние века носила название Фулы (между прочим см. Кеппена Крым. сбор. 131 стр.). Поэтому легко могло иногда происходить смешение в известиях летописцев: что принадлежало собственно Черноморью, то относи­лось к берегам Северного океана. Хотя Прокопий в упомянутом рассказе не поясняет, где находился остров Фула; но из других его известий об этом острове мож­но догадываться, что он смешивал ее с Скандинавией вследствие уже укоренившегося в то время тяготения летописцев к этой полумифической стране. Гораздо ве-

1 Что -название Скандия или Скандинавия (у Фредегара Schatanavia) есть видоизмененное слово Скития, в этом едва ли можно сомневаться. В источниках иногда рядом встречаются для нее оба именования, напр, у географа Равеннского: «великий древ­ний остров Скития, который называется Сканца (Scanza)».
Познакомясь потом с сочинением Пинкертона (Recherches sur 1'origin des Scythes ou Goths. Paris. 1804), я убедился, что не мне первому пришла такая догадка. Пинкертон прямо указывает на недоразумения средневековых летописцев по отношению к Ски­фии и Скандинавии, начавшиеся с легкой руки Иорнанда (стр. XIV). Позд. прим.

77
роятнее предположить, что Герулы если посылали по­слов, то посылали не в Скандинавию, а на берега Чер­ного моря, где была их прежняя родина и где остава­лась еще часть их племени с своим древним княжеским родом.
Приведенный нами рассказ о Герулах с первого взгляда весьма похож на нашу легенду о призвании князей; но сущность его оказывается иная. Герулы по­сылают за князем не к чуждому племени, а к своему собственному, и приглашают правителя не иначе как из своего древнего княжеского рода. От императора они получают в цари тоже человека своего племени. Но самый мотив призвания (внутренняя неурядица) заме­чательным образом сходится с нашею легендою. Отсю­да мы делаем следующее предположение: может быть, подобный мотив и не один раз повторялся в преданиях германских и славянских народов с различными вари­антами. Может быть, тот же мотив проник и к нам, и возродился в пресловутой легенде о призвании трех Варягов для водворения внутреннего порядка. На этот счет мы, конечно, можем делать только предположения. Несомненно то, что подобным мотивом северно-рус­ская легенда пытается объяснить начало русской граж­данственности, т. е. начало Русского государства. Этот мотив в общем своем виде, т. е. как представление о трех братьях основателях государства, существовал и на юге, в Киеве; но в форме призвания, он особенно привился на севере, в Новгороде, потому что здесь упал на благодарную- почву: так как призвание князей было обычным делом для Новгородцев. Повторяем, во време­на Константина Багрянородного этой легенды еще не существовало у Киевской Руси; иначе он, по всей веро­ятности, знал бы о ней и передал бы ее потомству, точно так же как Прокопий передал то, что ему расска­зывали о Герулах. Из одного места Симеона Логофета (византийский писатель первой половины XI века) вид­но, что в его время существовало предание о проис­хождении имени Русь от Роса, когда-то над нею цар­ствовавшего. Это темное предание примыкает к таким
78
же вымыслам средних веков о Чехе, Лехе и Русе, о Словене и Русе и т. п. Замечательно, что норманисты и этого мифического Роса пытались отождествить с ва­ряжскими князьями1.

VII

Система осмысления народных имен. Происхождение имени Русь

Откуда же взялось название Рось или Русь и что оно означает? Лиутпранд говорит, что «по наружному качеству Греки называют этот народ Русыми (Rusios). Обратим внимание на его толкование. Норманисты, как известно, опираются на Лиутпранда в пользу Скан­динавского происхождения; следовательно, они долж­ны принять и тот вывод, который в таком случае выте­кает из приведенных его слов. Выходит, что Руссы получили свое имя от Греков, еще живя в далекой Скандинавии; не будучи даже с ними знакомы, они тем не менее усвоили себе изобретенное для них Греками название; но это название дома у себя в отечестве они не употребляли и следов его там не оставили; а приня­ли его единственно для того, чтобы, перейдя в среду восточных Славян, немедленно сообщить им свое имя от Финского залива до Тамани и закрепить его в осо­бенности за обитателями Приднепровья. Вот к каким несообразностям можно иногда прийти, если положить в основу известие, не очищенное от разных примесей и недоразумений.
В своих поисках за началом Русской нации нам уда­лось напасть на целую систему осмысления народных

1 Вообще Варягам-Норманнам посчастливилось не только у средневековых летописцев, но и у писателей нового времени. Даже и в наше время продолжается как бы соревнование выво­дить основателей государств из Скандинавии. Так, талантливый польский историк Шайноха, соревнуя нашим норманистам, напи­сал целое исследование (Lechicki poczatek Polski) и потратил нема­ло труда на то, чтобы доказать основание Польского государства Норманнами.

79
имен, систему, которая имела широкое приложение во все времена и доселе еще сохраняется во всей силе. Название, сделавшееся давно непонятным, народный го­вор старается приурочить к какому-нибудь созвучию и таким образом сообщить ему смысл. Черта вполне есте­ственная — непонятное, как бы бессмысленное, сделать осмысленным. Эта общечеловеческая черта отразилась у летописцев и перешла в научные труды нашего времени. Мы уже упоминали о названии Немцы и Хорваты. При­ведем и другие примеры, имея при этом в виду преиму­щественно мир Славянский.
Угличи. Уже Стриттер производил это название от р. Угла, которая потом называлась Орел (впадает с левой стороны в Днепр, на границе Полтав. губ.). Но Шафарик отвергал такое мнение, потому что Угличи, по всей веро­ятности, жили гораздо юго-западнее этой реки. Назва­ние Угличей потом стали производить от какого-то угла, т. е. якобы они первоначально жили в угле между Чер­ным морем и Дунаем (Буджак). Но это объяснение одно из самых неудачных. Дело в том, что рек, носивших название Угла, было несколько в Южной России. А что такое Ингулы, как не те же Углы? Последнее должно было писаться через юс, и имело, конечно, носовое про­изношение. (Древнейшее известие об Угличах находится у Баварского землеписца IX века, где они названы Unlizi.)
Бодричи. Это название так ясно отзывается бодрыми, что сблизить их между собой казалось весьма естествен­но. Действительно, их и производили от бодрый (Шафа­рик), как Лютичей от лютый. Но гораздо естественнее предположить, что и этот народ получил свое имя от реки Одры, то есть настоящее его имя есть Поодряне или Поодричи (Венелин и Чертков). Тогда получит смысл и другая форма этого имени у средневековых латинских летописцев: Оботриты. Если название Бодричей проис­ходит от бодрый, то и Кривичей надо производить от «кривой», Радимичей от «родимый» и т. п.
Древние Полабские и Древляне Русские производи­лись от дерев, то есть означали как бы лесной народ.
80
Но мы позволяем себе сблизить это название с тою же р. Одрою, под которой не должно разуметь один только известный Одер. Видоизменения этого имени были: Одрава и просто Драва (как Упа— Упава — Опава). Вооб­ще имена славянских народов весьма часто связыва­лись с именами рек. Моравы, Полабы, Полочане и т. п. ясно указывают своим именем на реки. Но другие име­на видоизменялись, делались непонятными, и потом ос­мысливались с помощью разных созвучий. Сюда мы относим и Лютичей, которые по созвучию объяснялись лютыми, откуда даже перешли в волков (Вильцы). Не вероятнее ли предположить, что в их имени скрывается название реки Льты, с ее видоизменениями Альта и Олюта!
А что такое наши Поляне! Уже летопись производит их от полей, так же, как Древлян от дерев. Но верно ли это? Та же летопись потом проговаривается, что Поляне Жили в лесах и даже на горах. У нас есть реки Пола, Полист, Полота и т. п.; имеют ли они связь с именем Полян, мы не знаем. Но уже у классических писателей (Диодора и Плиния) упоминается о народе Палеях или Спалеях, обитавших в Восточной Европе. Иорнанд гово­рит, что Готы, когда пришли на берега Черного моря, то должны были выдержать борьбу за свои новые жилища с сильным народом Спалами. Имя этого народа, как спра­ведливо заметил Шафарик, сохранилось в слове исполин, которое в некоторых древнебулгарских и сербских руко­писях встречается и без и, т. е. просто сполин. Мы позво­ляем себе сблизить наших Полян с этими Палеями или Спалами. Может быть, название Поляне есть и то же, что Булане (BoulaneV) Птолемея, как это заметил тот же Шафарик.
Что касается до осмысления имен, то еще у древних Греков пример тому мы видим в слове Сарматы или Савароматы. Из всех вариантов этого названия Греки наиболее употребляли форму Савроматы и толковали их ящероглазыми, пользуясь, конечно, созвучием с словами saura — ящерица и omma — глаз. Мы уже говорили, что позволяем себе отождествлять это название с именем
81
Сербы или Сервы, наше Северяне, при-Эльбские Сорабы и пр.1.
Весьма наглядный пример такого произношения на­родного имени, которое, благодаря созвучию, выражает некоторый смысл (хотя совершенно случайный), пред­ставляет русское название племени Самоедов. Что такое за Самоеды? Неужели народ, который ест сам себя? По нашему мнению, это просто искажение какого-то перво­начального названия. Корень Сом и Суом встречается также в именах народов Финских и Литовских.
Возьмем даже название Славяне или Словене; мы производим его от слова, которое переходит и в слава; таким образом это выходит народ говорящий (в проти­воположность Немцам), а пожалуй, и славный. Но вер­но ли это производство? Не скрывается ли здесь та же попытка осмыслить название, сделавшееся непонят­ным? Обращу внимание на следующие факты. Для нас кажется не лишенным значения упорное именование Славян у Римлян и Византийцев Склавами и Склавина-ми; т. е. это имя является у них всегда с буквою к. Откуда это к? Есть ли оно необходимое условие и ла­тинского и греческого произношения перед буквою л, или оно коренное? У Арабов Славяне называются Сак-лабы или Сакалибы, и опять к. Некоторые объясняют арабское название переделкою византийского. Но по­чему же Арабы должны были заимствовать название Славян непременно от Византийцев, а не от Мидо-Персидских народов? На последний вопрос навело меня слово Саки, под которым часть Скифов была известна у Персов, как сообщает Геродот. Итак, вот в какой древ­ности, может быть, должны мы отыскивать начало име­ни, которое потом по созвучию осмыслилось формою Славяне с его видоизменениями Словинци, Словаки, Словене. И опять вопрос: какое осмысление старше,

1 Окончание маты встречалось и в именах других народов, напр. Яксаматы и Тиссаматы. Что касается до отождествления имени Сарматов и Сербов, то оно предложено еще Чехом Вацерадом (в начале XII в.), списателем известного словаря Mater verborum.

82
Славяне или Словене? Во-первых, древние известия пе­редают форму Sclavi, а не Sclovi. Во-вторых, личные имена оканчиваются тоже не на слов, а на слав: Яросла­вы, Святославы, Болеславы и пр. Но и самые эти Славы в личных именах, по-видимому, не очень древни. Сколько мне сдается, эпоху, когда вошли они в силу или моду, можно определить приблизительно около IX века. В более раннюю эпоху преобладал в сложных личных именах слой других окончаний, каковы вит, мир, мут и racm, которые более близки к литовским, германским и кельтским. Название Славы, как осмыс­ление, может быть, сближалось не с отвлеченным поня­тием о славе, а собственно с славиями (соловьями)? Корень сак мы встречаем в средние века в названии одного южнославянского племени, именно фракийских Сакулатов. Это имя напоминает известие Геродота о том, что Скифы (конечно, часть их) сами называли себя Сколотами. (Напомним еще Скаловитов Дюнсбурга)1.

1 Склавы и Сервы, как известно, получили у Римлян значе­ние рабов. Первоначально это значение произошло, вероятно, от того, что ближайшие части Славянского племени (Словинцы и Сербы) были покорены Римлянами. Возможно и то, что назва­ние Склавы в смысле рабов перешло к Римлянам от Германцев, обложивших данью какое-либо Славянское племя. У варваров обыкновенно племя господствующее называлось свободным, а подчиненное рабами; известны предания о рабах, возмутивших­ся против своих господ во время их отсутствия и завладевших их женами. Эти предания в древности встречаем в Скифском мире, а в средние века в мире Славянском. В основе такого предания заключался, конечно, факт восстания покоренного пле­мени, которое свергло свою зависимость от другого народа. В истории мы нередко встречаем примеры, как народное имя обращается в сословное или наоборот сословное в народное. Так мы полагаем, что сословие бояре совсем не означает боль­ших; это опять та же попытка осмысления. Слово бояре нахо­дится в несомненной связи с народными именами Бои, Боиски, Бойовары и т. п. Точно так же народное имя Ляхи или Лехи встречается у Славян и в сословном значении; в этом значении оно сохранилось потом в слове шляхта. Славянское народное имя Кривиты у родственного Литовского племени получило зна­чение жреческого сословия. Подобным образом можно объяс­нить и наше старинное слово Сябр. Себр и доселе у Иллирских Славян означает крестьянина. Шафарик видел в этом слове название народа Сабиры; а может и то и другое есть видоизме-

83
Из объяснения Лиутпрада, что Руссы получили у Гре­ков свое название от низшего качества (то есть от русых волос), можно заключить, что Греки действительно так осмысливали непонятное имя Рось или Русь. Это повто­рение того же, что случилось с Сарматами, которые об­ратились в ящероглазых. Очень могло быть при этом, что толкование Руссов в смысле русых перешло к Грекам от самой же Руси, которая таким образом осмысливала свое собственное название. Древнейшая форма этого назва­ния, по всей вероятности, была не Русь, а Рас или Рось. Это Рось, как слово чуждое греческому языку, потому и сохранялось в нем без изменения, в неподвижной, не­склоняемой форме (Рwх). Вообще можно заметить, что живой народный говор не любит долго останавливаться на одной и той же форме своих собственных слов; с течением времени он охотно их меняет и видоизменяет. Вот почему иногда форма, сохраненная иноземцами, ока­зывается древнее формы собственной. Примеры тому мы видим в названиях Славяне, Русь, Киев и т. д. Соответ­ственно византийскому Рось, у Венгров Русские и доселе называются Орос.
Народное имя Рось или Русь, как и многие другие имена, находится в непосредственной связи с названием рек. Восточная Европа изобилует реками, которые носят или когда-то носили именно это название. Так, Неман в старину назывался Рось; один из его рукавов сохранил название Русь; а залив, в который он впадает, имел на­звание Русна. Далее следуют: Рось или Руса, река в Ново­городской губернии, Русь, приток Нарева; Рось, знамени-

------------------------------
нение имени Сербы, у Римлян Сервы, наше Севера или Северяне. Мы позволяем себе также наше старинное слово смерд, т. е. про­столюдин, сблизить с именами финских народов Мери и Мордвы (Меренсы и Морденсы Иорнанда). Оба эти названия, и Мери и Мордва, пошли, конечно, от одного корня, и название Мерды могло когда-то означать часть Финского племени, подчиненного Славянам или вообще Арийцам. Подобные примеры представляют аналогию и с именем Русь, которое, очевидно, получало иногда оттенок сословный; как господствующее племя она отличала себя этим именем от прочих Славян, и как бы придавала себе значение высшего, благородного сословия. По крайней мере этот оттенок особенно заметен в X и XI вв.

84
тый приток Днепра на Украине; Руса, приток Семи; Рось-Эмбах; Рось-Оскол; Порусье, приток Полиста, и пр. Но главное, имя Рось или Рас принадлежало нашей Волге. В этом удостоверяют нас свидетельство Агафемера в III веке и сохраняющееся доселе у Мордвы для обозначения Вол­ги название Ра. Эта последняя форма встречается еще у Птолемея и Аммиана Марцелина. Мы думаем, что та же река в древних известиях скрывается иногда под формою Аракс. Ибо в некоторых случаях то, что Геродот расска­зывает об Араксе, никоим образом не может быть отне­сено к тому Араксу, который течет на границах России и Персии. Форма одних и тех же названий изменялась у разных народов вследствие разнообразного произноше­ния. Аракс Персы произносят Арас; следовательно, корень здесь тот же рас. Яксарт или Сыр-Дарья у древних также называлась иногда Раса.
По обширному своему приложению для обозначения рек корень рас или рос уступал разве только корню дан или тан. Последний корень мы встречаем на простран­стве части Азии и почти целой Европы. Тот же Яксарт назывался иначе Танаис; греческий Танаис (Танай, Данай) — наш Дон; латинский Данубий, немецкое Донау наше Дунай, немецкое Дуна наше Двина; в сложных име­нах: Данапр или Днепр, Данастр или Днестр, так же Родан (Рона), Эридан и пр. Все это оказывается видоиз­менение одного и того же названия. Количество этих названий еще более увеличится, если мы обратим внима­ние на имена некоторых городов, в которых скрывается тот же корень дан, дон и дун: Сингидон, Новиодун, Лугдун и пр. означают города, лежащие на берегах Дона или Дана. Так Батавский Лугдун (Лейден) указывает на то, что и Рейн назывался когда-то или Родан, или Эридан. Лондон наводит на мысль, что и Темза или Тамиза могла когда-то называться Тана или Дана1. Данциг или Гданьск

1 Название Таматархи, Тмутракани или Тамани мы также при­водим в связь с рекою Тана или Дана. И действительно, Кубань назывался у древних и Гипанис, и Танаис. А настоящее его название (т. е. Кубань), конечно, происходит от Гипанис или Гупанис. Известно, что так же назывался у Скифов нынешний Буг. Гупанис мы позволяем себе сближать с славянским словом

85
свидетельствуют то же относительно Вислы, и действи­тельно, эта река носила когда-то название Танаквисл или Ванаквисл (Шафарик); а где-то на ее верховьях был город Каргодун (может быть, это имя изменилось впоследствии в Кракодун или Краков). По всей вероятности, эта река и есть тот северный Эридан, берега которого, по известиям древних, изобиловали янтарем. Неман, кроме названия Рось, в более древнюю эпоху назывался Рудон. Замеча­тельна та роль, которую играют реки Дунай и Дон в преданиях Скандинавов и Русских. На основании саги о скандинавских предках, пришедших с берегов Дона, при­урочивают их родину к Азовскому морю; а по частому упоминанию Дуная в наших песнях думают, что наши предки пришли с известного Дуная. Мы видели, как мно­гочисленны Доны и Дунай; когда-то, по всей вероятнос­ти, это было не собственное название, а нарицательное, означающее вообще реку; следовательно, никак нельзя ручаться, чтобы означенные предания относились имен­но к той или другой известной реке. Тот же корень дан или тан у Германцев сохранился в названии их главного бога Вотана, Водана или Одина. Последнее указывает на то, что Германцы были когда-то такие водопоклонники, как и Славяне. Как корень дан имеет связь с понятием реки и наша форма дно (то есть дно реки) есть видоизме­нение того же корня; точно так же русло и роса находит­ся в связи с именами рек Рось и Русь. В связи с ними находится и название мифических водяных существ или русалок.

---------------------------------
жупан. Буг или Бог и Жупан, конечно, имели одно и то же значение владыки или господа; они подтверждают, какую тесную связь имели имена богов и героев с именами рек, то есть указыва­ют на обожание или поклонение рекам. (Напомним реку Тырь или Стырь и Стрибога.) По этому поводу укажем на древнее название Аму-Дарьи Оксос. Мы позволяем себе сблизить это название с именем Аксай. Напомним скифский миф о трех Аксаях, сыновьях бога или царя Таргитая. Реки с именем Аксай и теперь еще встречаются на юге России и на Кавказе. Тот же корень акс мы видим и в названии Яксарта. Слово Аксай у Скифов, по-видимому, означало владыку или героя; следовательно, название Оксос пред­ставляет аналогию с Гупаном, Бугом, Даном и т. п. (Может быть, и Ока есть такое же сокращение по отношению к Оксос или Аксай, как Рак, Аракс или Арас.)

86
От рек слово дан или дон перешло и в имена многих Арийских народов и стран: Македония, Дардания, Кале­дония и т. п. В простой форме это название сохранилось за одним северно-германским народом, именно Данами, которые и происхождение свое вели от мифического героя Дана. Что их название находится в непосредствен­ной связи с именем реки Дона или Дуная, подтверждает именование Датчан у польских Славян Дунъчики. (Даны или Таны являются у германских народов и сословным значением, подобным лехам и боярам, именно у Англо­саксов.)
Название древних Даков также находится в связи с именем Дана или Дуная, на берегах которого они жили1.

1Даки, так же как и Датчане, вели свое происхождение от мифического героя Дана; однако они не были племенем Герман­ским; они не были также и Славянским племенем. По некото­рым соображениям мы полагаем, что в основе Дакийской или настоящий Валахо-Румынской народности был элемент Кельтический. (Не потому ли Даки оказались так восприимчивы к Латинскому влиянию и сохранили так упорно свое Романское наречие посреди Славянского моря? Притом, Влахами Славяне и Германцы называли по преимуществу Кельтов.) Другая форма имени Даков была Давы и Даи. Эта последняя форма соответ­ствует видоизменению или собственно удлинению дан, дay, дава, тава, которые встречаются в сложных именах рек Молдава (немец. Moldau), Велтава и пр. Часть Дако-Влахов называется у нас Молдавы, у Поляков Мультаны. Ввиду всех этих видоизме­нений мы позволим себе смелую догадку: Дан-река в смысле главного божества является у Германцев (Годан или Одан); но это имя было весьма распространено у целого Арийского племе­ни; оно, может быть, скрывается в названии славянского Дажбога. (Посредствующие формы тут могли быть Дог, Дак или Дый, Дай и пр.) Кстати, приведем и еще некоторые сближения, кото­рые мы позволяем себе относительно древних Славянских бо­жеств. Именно, Мокошь нашей летописи, может быть, находится в связи с греческим или скифским божеством загробного мира Залмоксис; а Симаргла напоминает военный клик паннонских Сарматов, по Аммиану Марцелину: Marha! Эта Мара или Марга (с переставленным придыханием Хмара), вероятно, была боги­нею смерти (от нее, может быть, и река Марава и божество Марана). Воспоминание о Данбоге или Даждьбоге, как боге воды или влаги, может быть, сохраняется и доселе в нашем слове дождь. Точно так же мы почти ежедневно поминаем и бога Хорса; от его имени произошло слово хороший, как от Лада ладный, от Дива дивный, и т. д. Дан, как мы видим, присутствует

87
Итак, мы видим, что имя распространилось на весьма разнообразные и отдаленные народы, и сходство в назва­ниях далеко не всегда можно объяснить непосредствен­ной колонизацией. Иначе Даки пойдут из Дании и т. п. Точно так же народное название Рось или Русь было одно из распространенных в Арийском мире, особенно в его Славяно-Литовской ветви. Оно распространилось преиму­щественно в связи с названием рек. Мы встречаем в средние века слово Русь или Русия с его видоизменения­ми, каковы: Русция, Ругия, Прусия (т. е. Порусье) и пр. и в южной России, и на Балтийском поморье, и в Карпатах, и в Паннонии, и даже на берегах Немецкого моря (Рустрингия). Не приводим других более дробных географических названий, связанных с тем же корнем (напр, у Иллирских Славян). Следовательно, никоим образом нельзя наших Руссов считать колонистами из какой-либо другой страны. Напротив, скорее наша Русь могла послужить колыбелью для других европейских народов, носивших то же имя; так как это имя всегда принадлежало ей по преимуществу, и на ней сосредоточилось окончательно.

VIII

Роксалане. — Скифы. — Готы. — Славянская народность Руси

Где же искать древнейших указаний на нашу Русь, то есть на Русский народ?
Мы не будем говорить о библейском народе Рос; а перейдем прямо к известиям греко-римских писателей о

----------------------------
в названии главных рек на юге России: кроме Дона и Дуная он есть в Днестре. Днепр м. б. сокращено из Данапраг, и значит «река-порог» или «порожистая река»; а м. б. в названии Днепр (латин. Данапер) заключает имя божества Перуна. Днестр или Данастырь или Дан-Тыр также значит или «река Тырь» или «бог Тырь». Название Дан-Тырь или Дан-Тур напоминает Идантура или Идантурса, главного скифского царя и героя во время нашествия Дария Гистаспа. Слово Дан, означавшее реку, очевидно переходило и в понятие Бог во времена водопоклонения. Отсюда у германских народов этим словом стало обозначаться верховное божество, т. е. Одан или Водан.

88
Роксаланах. По нашему мнению, не может быть никакого сомнения в том, что Рось или Русь и Роксаланы это одно и то же название, один и тот же народ. Роксаланы иначе выговаривалось Россаланы (как Поляки вместо Саксы говорят Сасы; подобным образом Полесье в латинской передаче обратилось в Polexia, напр, в булле папы Алек­сандра IV). Это название сложное, вроде Тавроскифы, Кельтиберы и т. п. Оно означает Алан, живших по реке Рокс (Аракс) или Рос. Впервые под этим именем они выступают в начале I века до Р. X., именно в их войне с Митридатом Понтийским (по Страбону и Плинию). Та­цит называет их народом Сарматским. Жилища их греко-римские писатели помещают около Черного и Азовского морей между Доном и Днепром. Впоследствии они (то есть некоторые их ветви) встречаются западнее, и свои­ми набегами беспокоят римские области на Дунае. Во время войн Траяна с Даками Сарматы Роксалане прини­мают участие в этих войнах и некоторое время являются союзниками Даков. Покорив Дакию, Римляне по-видимо­му отбросили Роксалан снова к берегам Днестра и Днеп­ра. По поводу войн с Траяном мы позволим себе следую­щее сближение. Аммиан Марцелин, сообщая некоторые черты о Сарматах, говорит, что они были вооружены длинными копьями и носили полотняные кирасы, покры­тые роговой чешуей, которая была сделана наподобие птичьих перьев. На известном памятнике Дакийской вой­ны, на Траяновой колонне, мы встречаем всадников, по­крытых именно такою чешуйчатою бронею. Эти всадни­ки не Даки, а их союзники Сарматы. (Не изображают ли эти фигуры наших предков Роксалан или Русь II-го века по Р. X.?) По Тациту, знатные Роксаланы носили чешуй­чатые панцири из железных блях. Конечно, недаром имя Траяна жило так долго в преданиях Русского народа, что мы встречаем его у нашего поэта XII века, т. е. в Слове о Полку Игореве. Недаром были воздвигнуты так наз. Траяновы валы для защиты от воинственных народов Юж­ной России, и между прочим от тех же Роксалан. (По Иордану Дакия в VI в. граничила на востоке с Роксаланами.)

89
В IV веке по Р. X. мы находим нынешнюю Юго-западную Россию под владычеством Готов. В числе наро­дов, подвластных царю Германриху, Иорнанд приводит Рокасов (Rocas); эти Рокасы, Роксы или Росы в другом месте называются у него опять своим сложным именем Роксаланы. Припомним указания Иорнанда на веролом­ство Роксалан; на мщение двух знатных братьев из этого племени, нанесших тяжелую рану Германриху, так что он после того не мог сражаться с Гуннами. Отсюда мож­но заключить, что и самое появление Гуннов находилось в связи с движением Роксалан против Готов. По Аммиану Марцелину Алане тоже соединились с Гуннами против Готов, а под Аланами у него, конечно, разумеются и Роксалане. По этому поводу я ставлю вопрос: первое нашествие Гуннов не было ли в сущности движением какой-либо части Славянского племени против угнетав­шего ее германского народа Готов? Замечательно, что впоследствии, когда рассеялся Гуннский туман, мы уже не находим массы готских народов в России, за исключе­нием небольших остатков (напр, в Крыму); от Дуная и до Волги мы видим преимущественно народы Славянские и между ними господствующее положение заняла наша Русь. Века, последующие за Гуннскою эпохою, суть са­мые темные в истории Русской земли. Это было время народного брожения, которое усиливало и без того вели­кую путаницу в народных именах. Впрочем, то же время (от VII до IX века) совпадает и самою скудною эпохою по отношению к византийской историографии. Русь опять скрывается у нее под общими именами Скифов и Сарма­тов. Но в IX веке она снова выступает на сцену под своим именем и громко заявляет о себе своим нападением на Константинополь. В этом веке на помощь истории прихо­дят и арабские известия, опять по той главной причине, что около того времени началось объединение Руси, и своими подвигами она заставила других говорить о себе; притом процветание географической литературы у Ара­бов и их более удовлетворительные сведения о Восточ­ной Европе восходят приблизительно к тому же времени. Понятно теперь, почему Русская история начинается соб-
90
ственно со второй половины IX века. Повторяем, наша летописная легенда о призвании князей потому и при­урочивает их именно к этому времени, чтобы связать их с появлением народа Русь в византийских хрониках, и вместе объяснить происхождение Русского государства1. О действительном происхождении память народная, ко­нечно, не могла сохранить никаких воспоминаний; так как оно теряется в глубине Сарматских и Скифских веков. Данная легенда есть не что иное, как в обширных размерах та же попытка осмыслить непонятное явление. Сказание о Кие пытается объяснить начало Киева, а басня о Варягах распространяет этот мотив на целое государство — черта, присущая легендарной истории всех народов.
Не вдруг пришли мы к своему мнению о том, что Русь IX века была народом Славянским. Убедившись, что это не были Скандинавы, призванные в Новгородс­кую землю для порядка или просто завоевавшие восточ­ную Европу, и что Русь была народом южнорусским, а не северноевропейским, мы сделали такое предположе­ние: может быть, остатки готских народов, когда-то гос­подствовавших в южной России, после нападения Гун­нов снова взяли силу, и положили основание Русскому

1 Вот наш ответ на вопрос норманистов: почему же ни визан­тийские, ни арабские источники не говорят ясно о Руси ранее 862 года, т. е. ранее т. наз. призвания Варягов? Когда бы визан­тийцы ни заговорили о Руси, призвание князей всегда оказалось бы ранее. Составитель летописного свода имел настолько сообра­жения, что он не мог поставить призвание князей позднее напа­дения Руси на Константинополь, когда он и самое появление ее объясняет призванием князей. Это нападение на Византию и есть наше историческое тысячелетие. Если бы оно случилось столети­ем ранее, то и призвание князей вероятно было бы внесено под 762 годом: оно, хотя бы только двумя или тремя годами, должно предшествовать нападению на Византию. Но у составителя свода не было настолько соображения, чтобы понять всю невероят­ность столь важных переворотов и завоеваний, совершенных в течение нескольких лет, т. е. скорее, чем при Александре Маке­донском. Как Византийцы заговорили о Руссах вследствие их нападения на Константинополь в 865 г., так и Арабы заговорили о них преимущественно вследствие их больших походов на Кас­пийское море.

91
государству? Другими словами: может быть, Роксалане были Готское племя? Это предположение мы основыва­ли отчасти на тех же данных, на которых построена теория Скандинавская, т. е. русские названия Днепровс­ких порогов, имена князей и дружины, название Гудас, которое Литовцы дают южноруссам, и т. п. Некоторое время мы останавливались именно над этим предполо­жением, и у нас составилась почти целая система в пользу Готов, система, по нашему мнению, имела за со­бой более вероятия, чем теория Скандинавоманов. Но и эта Готская теория не могла долго выдерживать провер­ку по фактам несомненно историческим. Известия Ара­бов и Византийцев убеждали, что Русь была сильное, многочисленное и энергическое племя. А если так, то где же следы этого многочисленного и господствовавше­го племени? Могло ли оно исчезнуть, не заявив о своем существовании особенно в русском языке? Каким обра­зом оно подчинилось влиянию покоренных до такой сте­пени, что в начале X века по всем признакам является народом Славянским, т. е. имеющим славянскую рели­гию и славянский язык?
Занятие Русским вопросом в связи с вопросами Сарматским и Скифским окончательно рассеяли эту Готскую теорию. Нет никаких положительных доказа­тельств, на основании которых можно было бы причис­лить Роксалан к народам Германским. Некоторые изве­стия ранних византийских историков, относящие к Го­там мимоходом, в общих выражениях, многие народы, в том числе и Алан, объясняются простою сбивчивос­тью их этнографических терминов. Да и что такое Готы? Это народное имя имеет за собою длинную и запутанную историю. Мы не согласны с теми, которые отвергают известие Иорнанда, что Геты и Готы одно и то же. Древнейшая форма этого имени, т. е. Геты, име­ла почти такое же широкое распространение и в тех же странах, как и название Скифы. Кроме собственно Гетов, обитавших на Дунае, мы встречаем далее на се­вере и востоке Тиссагетов, Тиригетов, Танаигетов, Массагетов и Других Гетов. Это имя по обыкновению видо-
92
изменялось; таким образом являются потом Готины, Гутоны, Гуты и Готы. С этими последними именами встречаются народы и в стране между Дунаем и Днест­ром, и на Висле, и на Балтийском поморье, откуда по­шла колонизация в Скандинавию. Мало-помалу назва­ние Готы сосредоточилось преимущественно на восточ­ной ветви Германского племени, которая начала выде­ляться из Скифского мира. Главную массу Скифов Вос­точной Европы составляли, вероятно, народы Славянс­кие; но кроме них сюда входили Литовцы, часть Гер­манского племени, часть Чудского и даже был элемент Кельтский. Впоследствии мало-помалу происходило обособление этих народов; рядом с тем, конечно, со­вершалось и перекрещивание некоторых частей, по­рождавшее новые типы, более или менее переходные. Семья Славяно-Литовская выделилась из огромного Скифского мира под именем народов Сарматских. Но еще долгое время жила она в тесном соседстве с соб­ственно Готскою, т. е. восточногерманскою группою, и вместе с нею носила географическое имя Скифов. На­звание Геты также употреблялось еще долго для обо­значения народов различных групп1.

1 Отсюда нам понятны будут такие выражения у Византийцев, как следующее: «Геты или, что одно и то же, Склавины» (Феофилакт). Что имя Гетов или Готов было не чуждо Славянам, показы­вает название одного Славянского племени, в Фессалии и Пелопонезе, Велегосты; а также присутствие слова гост или гаст в именах славянских богов. Это гост есть то же, что гот; между ними такое же отношение, как, например, между туры и турсы: с является иногда не только в начале слова (Скит, Сполин, Стырь и пр.), но и в конце.
Очень может быть, что имя Готы или Гуты пошло от одного корня с словом Скиты или Скуты, т. е. от кут или гут. Напомним слова одного византийского писателя (Синкела): «Скифы, которым на родном языке имя Готы». Уже Пинкертон в упомянутом выше сочинении доказывал родство Скифов с Готами. А после точных и подробных исследований Уккерта (Skythien. 1846) теория Нибура о монгольстве Скифов не может иметь места. Уккерт доказал толь­ко, что Скифы были племя Арийское. Далее него пошел в том же направлении Бергман (Les scythes les ancetres des peuples germaniques et slaves. 1858). Из многих других трудов о том же предмете укажем на появившееся недавно сочинение Куно (Die Skythen. 1871), который в Скифах видит Славяно-Литовскую (Cap-

93
В Скифском мире, как и везде, по всем признакам происходила борьба за господство между наиболее сильными племенами. В эпоху Геродота и последую­щую преобладали над соседями так называемые Царс­кие Скифы, жившие между Доном и Днепром; по­зднее, в III и IV вв. по Р. X. мы видим господство германских Готов. Нам сдается, что восстание против них Славянских племен послужило толчком к так наз. Великому переселению народов. Когда брожение на­родов прекратилось, в Восточной Европе можно было найти только небольшие остатки германских народов; они отнесены далее на запад и на север. Восточная Европа (не говорим о значительной части Средней и Южной) осталась преимущественно в руках огромного Славянского племени. Из этого племени постепенно выделяется Русский народ. Сам по себе этот народ мог заключать результаты смешения и перекрещивания Славянского племени с другими элементами, например с готскими, литовскими и угорскими. Но это смеше­ние происходило под несомненным преобладанием элемента Славянского; в IX и X вв., повторяю, Русь является народом Славянским. Тем не менее она могла иметь и, конечно имела, некоторые свои особенности в наречии, в характере, некоторый оттенок в своих личных именах и т. п. Черты, сходные с германскими народами, особенно родство корней в языке, могут быть возводимы, бесспорно, к их общеарийскому род­ству и к их совместному жительству еще в Скифском мире. К этому сожительству или ко временам Готского владычества, может быть, восходит и начало литовско­го Гудас для наименования Южноруссов. Это Гудас, может быть, первоначально имело смысл более геогра­фический, собирательный, чем этнографический, т. е.

------------------------------
матскую) семью исключительно, что, по нашему мнению, не со­всем справедливо. Мысли о связи некоторых Скифских народов с Славянами встречались и прежде между учеными польскими, чеш­скими и русскими (Коллонтай, Потоцкий, Шафарик, Венелин, Надеждин, Чертков и др.); но эти мысли не достигали достаточной ясности и достаточной степени обобщения.

94
такое же общее значение, как название Геты. Имя Алане также имело разнообразное и сбивчивое приме­нение в географическом и этнографическом смысле, прежде нежели оно сосредоточилось, на Аланах соб­ственно Кавказских.
Итак, мы решительно не видим каких-либо серьез­ных данных, на основании которых можно доказывать иноплеменное происхождение Руси. Когда мы убеди­лись, что Готская теория так же несостоятельна, как Скандинавская, то, естественно, пришли к следующему выводу: Русь, основавшая Русское государство, была не только племя туземное, но и Славянское; а Варяги были иноземцы-Норманны. И замечательно, когда остано­вишься на этом предположении, только тогда начинают постепенно распутываться Гордиевы узлы Варяжского вопроса, то есть узлы, возникающие из сопоставления действительных фактов с легендою о призвании. А именно: необычайно быстрое географическое распрос­транение имени Русь, если вести ее начало от призва­ния князей. Невероятное накопление событий и завое­ваний за столь короткий срок. Поклонение Руссов Сла­вянским божествам. Славянские переводы греческих договоров. Видимое отсутствие какой-либо борьбы между Русскою и Славянскою народностью прежде их слияния. Отсутствие всяких намеков на призвание на­ших князей в иноземных источниках. Несомненные признаки, что Русь была не дружина только, а целый народ, ветви которого простирались до Черного моря и Дона. Несомненное тяготение нашей первоначальной истории и имени Русь к югу, а не к северу. Несомнен­ное отношение самой Руси к Варягам как к иноземцам и иноплеменникам (напр., в юридических памятниках), и пр. и пр.
Позволяем себе предварить своих противников по данному вопросу, что если они продолжают настаивать на легенде о Рюрике, Синеусе и Труворе, тогда, по наше­му мнению, нет причины отвергать и Гостомысла, а так­же Кия, Щека и Хорива и прочие басни, накопившиеся с течением времени в летописных сборниках. Подтверж-
95
дать, например, легенду о призвании князей сказанием об Оскольде и Дире, а это последнее сказание в свою очередь подкреплять легендою, значит, одно неизвестное определять другим неизвестным.
Может быть, некоторые наши второстепенные сооб­ражения окажутся не вполне удачными. О том не спо­рим. Подробности и частности ждут еще многих и мно­гих работ. Но это, надеемся, не изменит нашего главного вывода, что Русь была племя туземное и славянское, а не пришлое из Скандинавии.


ЕЩЕ О НОРМАНИЗМЕ

«Русский Вестник». 1872 г. Ноябрь и декабрь. (Ответ Погодину)


I

Современное значение норманизма. — Шлецер, Карамзин и Погодин

Объявляя войну норманизму в своей статье О мни­мом призвании Варягов (Русск. Вести. 1871, № 11 и 12), мы, конечно, рассчитывали на возражения. Но в то же время, рассмотрев этот вопрос по возможности с раз­ных сторон, мы настолько убедились в несостоятельно­сти норманской теории, что серьезных возражений с ее стороны не ожидали и не ожидаем. Ибо все, что можно было сказать в ее пользу, давно уже сказано, и все это оказалось более или менее неудовлетворитель­но. Прошло довольно времени от появления нашей ста­тьи, и те возражения, которые до сих пор появились, по нашему крайнему разумению, только подтверждают несостоятельность норманской теории. Мы объявили ей войну тем решительнее, что, по нашему убеждению, она до сих пор продолжает причинять вред науке Рус­ской истории, а следовательно, и нашему самопозна­нию. Благодаря этой теории, в нашей историографии установился очень легкий способ относиться к своей старине, к своему началу. Обыкновенно перечислив на­звания разных славянских и неславянских племен и помянув о том, что Славяне жили не ладно между со­бою, мы затем приступаем к истории русской государ­ственной жизни так сказать ex abrupto. Этот приступ
99
напоминает наши сказочные приемы. «Где-то за морем, в некотором царстве, в некотором государстве жили три брата. Однажды к этим трем братьям приходят по­слы из-за тридевять земель и говорят им: «земля наша велика» и т. д. Даже сохранен и тот обычный прием, что два брата являются только для обстановки, и вся удача принадлежит одному.
Эта пресловутая теория продолжает оттирать из исто­рии целый могучий народ, с незапамятных времен оби­тавший в Южной России, а на место его вызывает из-за моря какую-то тень, которую она не знает как назвать: не то народом, не то дружиной, и утверждает, что эта тень и была настоящая Русь и что она в несколько лет покрыла собой все пространство «от финских хладных скал до пламенной Колхиды». Вместе с небывалым наро­дом Варягоруссов создан в нашей истории и небывалый норманнский период, и затем чуть ли не все основные явления нашей государственной жизни объявляются не своими, а чуждыми, принесенными из-за моря; дружина, бояре, суд, способ собирать дань, — все это будто бы Славяне получили от Норманнов! Зайдет ли речь о воору­жении Руссов и их боевых приемах, для образца приво­дится ковер Английской королевы Матильды с изображе­нием норманнских воинов. Оказывается, что русские Сла­вяне даже и лодку не умели соорудить, и потому, чтобы дать понятие о русских ладьях, указывают на изображе­ние норманнских судов в средневековых рукописях. Странно только, как эти призванные Варягорусы загово­рили по-славянски, а не заставили нас выучиться своему германскому наречию?
Наша археологическая наука, положась на выводы историков-норманистов, шла доселе тем же ложным пу­тем при объяснении многих древностей. Если некоторые предметы, отрытые в русской почве, походят на предме­ты, найденные в Дании или Швеции, то для наших памят­ников объяснение уже готово: это норманнское влияние. При этом не берутся в расчет два самые простые обстоя­тельства: 1) многие вещи одной и той же фабрикации с помощью торговли распространились на весьма обшир­ное пространство, помимо всяких политических влияний,
100
и 2) многие сходные предметы встречаются нередко со­вершенно у разных народов, не находившихся никогда в сношениях между собою. Далее, особенно вредно отзы­вается эта теория на трудах молодых исследователей по части древней Русской истории и этнографии, по весьма естественной неопытности берущих за исходные пункты выводы норманизма. Русская филология также немало затруднена норманнским предрассудком, который мешал до сих пор трезвому взгляду на начало русской письмен­ности. Вообще норманнская струя проникла всюду, где только можно, и затемняла наш кругозор. Поколение за поколением с детства привыкло повторять басню о при­звании Варягов как непреложный факт и отнимать у своих предков славу создания своего государства, кото­рое, по летописному выражению, они «стяжали великим потом и великими трудами».
Из всего сказанного нисколько не следует, что с норманизмом можно было легко и скоро покончить. На этот счет мы не заблуждались. На его стороне, кроме стольких почтенных деятелей науки, находится и сила давней при­вычки. Мы так долго твердили сказание о Варягах, что совершенно сжились с ним. Мы ощущали даже некото­рое довольство тем, что история наша, не так как у других народов, имевших мифические времена, начина­ется: известным годом, известным событием и таким еще оригинальным событием, как трогательная федерация славянских и чудских народов, отправляющая посольство за море! Правда, задняя мысль на счет неспособности наших предков к организации несколько омрачала это довольство; но зато нам было так покойно за Нестором и за Варягами! Мы были избавлены от труда бороться с сумраком предшествовавших веков и там искать своего начала. Фраза: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет» пришлась нам так по вкусу (особенно в эпоху обличительной литературы!).
По поводу своей статьи О мнимом призвании Варягов я выражал прискорбие, что принужден разойтись с М. П. Погодиным. Прискорбие это было совершенно ис­кренне, как по личному уважению к почтенному ветера­ну, так и потому, что статья моя случайно совпала с
101
празднованием его 50-летнего юбилея и с появлением в свет его Русской истории до Монгольского ига; а в этой книге древняя русская история построена все на том же норманнском основании. В течение всей своей 50-летней деятельности г. Погодин оставался самым ревностным представителем норманизма, и едва только кем-нибудь заявлялись сомнения, он немедленно выступал бойцом, и по справедливости может быть назван патриархом со­временных норманистов. После стольких счастливо оконченных столкновений не мог конечно он обойти молчанием наше мнение, как и сам о том замечает.
М. П. Погодин выступил бойцом за норманнскую теорию еще в ранней молодости, и этим, к сожалению, предрешил дальнейшее направление своих трудов по об­работке нашей древней истории. Если б он приступил к данному вопросу с большим запасом опытности в деле исторической критики, то, по всему вероятию, при своей даровитости, пришел бы не совсем к тем же результатам. Он начал свое ученое поприще под влиянием двух подав­ляющих авторитетов того времени, Шлецера и Карамзи­на. Шлецер — надобно отдать ему справедливость — был сильный критический талант, в чем убеждает нас и его труд о русской летописи. Но в этом труде он отнесся не критически к своему исходному пункту, т. е. к летописно­му сказанию о призвании Варягов. Ему даже и в голову не пришло усомниться в этом сказании или войти в научные рассуждения и его достоверности. Зато надобно видеть, сколько остроумия и сколько усилий потратил он, чтобы согласить возникавшие из самой летописи проти­воречия с своим исходным пунктом: он относил их обык­новенно к неисправности и невежеству переписчиков Нестора, т. е. того идеального летописца, которого он себе представлял. Его саркастический тон и подчас слиш­ком бесцеремонное отношение к противным мнениям (которые он прямо приписывал глупости и невежеству), конечно, должны были подействовать на современников и ближайшее поколение и, так сказать, порядком их запутать. Действительно, так и случилось.
Под влиянием норманнской школы начал писать свою историю и наш бессмертный Карамзин. Он не
102
остановился над вопросом о начале Руси, а взял уже готовое его решение. Да иначе едва ли мог и поступить, ибо антинорманизм в науке был еще очень слаб. От Карамзина впрочем, не укрылись и некоторые слабые стороны норманизма. Но он желал возможно скорее покончить с этим начальным сумраком и выступить на широкую дорогу исторического повествования, то есть туда, где обилие материала давало свободу его изящно­му литературному гению. Мы, впрочем, не думаем счи­тать Карамзина, только литератором. Нет, он был и ученый, и историк в истинном, благородном значении этих слов. Многие его исторические взгляды совсем не так устарели, как об этом думают. Для примера укажу на его знаменитое деление царствования Ивана Грозно­го на две части: с Сильвестром и Адашевым и без них. По моему мнению, оно остается верно исторической правде. Дальнейшая историография наша находит ка­кую-то трагическую борьбу между Иваном с одной сто­роны, оппозицией бояр и старых вечников с другой, и казням его придает какой-то государственный смысл. Не видим мы этой трагической борьбы. Предшествен­ники Ивана IV сделали более его для Русской монар­хии; однако они не прибегали к поголовной резне. Го­ворят, песни народные отнеслись с сочувствием к Гроз­ному. Плохой аргумент для историка: песни народные отнеслись сочувственно и к Стеньке Разину. Но мы уклонились в сторону. Обратимся к нашему досточти­мому противнику1.

II Возражения г. Погодина

В начале своей статьи (Новое мнение г. Иловайского. Беседа, 1872, IV) М.П.Погодин говорит, что ему «тяже­ло» вновь распространяться о своих доказательствах в

1В настоящее время, увы, уже покойному. К великому сожале­нию, мы лишились его в конце 1875 года. Свой ответ ему я, за немногими исключениями, оставляю в том же виде, в каком он был напечатан при его жизни.

103
опровержение моих положений, что он ограничится оп­ровержениями некоторых и кроме того общими положе­ниями. Жаль, что наш почтенный ветеран не исполнил своего намерения, т. е. не занялся опровержением хотя бы только двух, трех из моих наиболее существенных положений, но опровержениями систематическими и сколько-нибудь обстоятельными. Вместо того он в корот­ких словах перебирает большую часть моих положений, сопровождая их категорическими, голословными замеча­ниями и часто не обращая никакого внимания на мои доказательства. А что касается до его общих соображе­ний, то вот пример:
«В VIII, IX, X и XI веках Норманны, обитатели Да­нии, Швеции, Норвегии, были хозяевами на всех евро­пейских морях: Немецком, Атлантическом, Средизем­ном. Взгляните на карту их морских походов: они пере­плывали Океан; нападали на Германию, Голландию, Францию, Британию, Италию, Ирландию, Испанию, Гре­цию; проникали в устья всех больших рек и селились по всем побережьям; показывались и водворялись на остро­вах Ферарских, Оркадских, на отдаленной и холодной Исландии, в Северной Америке, задолго до Колумба. А противники норманства, с г. Иловайским включительно, хотят, чтобы Норманны оставили в покое только одну соседнюю нашу страну, для них самую удобную, подле­жащую, и подходящую, т. е. устья Немана, Вислы, Дви­ны и Невы. С чем это сообразно? Да они с этих мест и начать должны были свои нашествия. Они очень рано узнали дорогу к ней и через нее в Константинополь, к Каспийским Козарам, в Пермь (Биармию). Все летописи: греческие, русские, арабские — полны описанием их по­всеместных набегов и представляют везде совершенно одинаковые черты».
В этих немногих строках заключается довольно много погрешностей против истории. Во-первых, Норманны в VIII и IX веках не только не были хозяевами в Средизем­ном море, но едва начали туда проникать; а тем более они не нападали на Грецию. О X и XI веках не может быть и речи, так как наша Русь ясно выступила под своим именем уже в IX веке. А будто Норманны прони-
104
кали в устье всех больших рек и селились по всем побере­жьям — что это такое, как не гипербола? Какое нам дело : до того, что Норманны показывались на Ферарских ост, ровах, в холодной Исландии и даже в Северной Америке? (И, заметьте, все это было уже после появления Руси в истории.) Г. Погодин спрашивает, с чем сообразно, чтобы Норманны оставили в покое нашу страну? Не только сообразно, отвечаем мы, но совершенно есте­ственно: так как наша страна не лежала ни в Ирландии, ни в Исландии. Стремление Норманнов на запад вполне согласно с ходом средней истории, когда северные и восточные варвары шли на запад и юг, где находили богатую и легкую добычу. Иногда этих варваров вытес­няли с востока другие народы, далеко уступавшие им в знаменитости. Не буду говорить о Готах: укажу на племя, выступившее на поприще европейской истории почти одновременно с Норманнами — на Угров. Они приводили в трепет всю Среднюю Европу и завоевали обширные земли; а между тем эти Угры изгнаны из Южной России ордою Печенегов и потом отброшены от Нижнего Дуная Болгарами. Угры и доселе благоденствуют в чужой земле; а где их гонители Печенеги? Что сделалось с их победи­телями Славянскими Болгарами? По теории же г. Пого­дина выходит следующее: так как Угры громили Герма­нию, Италию, Францию, Византийскую империю, запад­ных и южных Славян, то покорение ими соседней Рос­сии уже подразумевается само собой.
Относительно норманнских походов через Россию в Константинополь и Хазарию, норманисты все имеют в виду слова нашей летописи о пути из Варяг в Греки. Но в первой статье своей мы уже указали, что слова летописца надобно относить к его собственному времени; тут разу­меется XII век и никак не ранее XI. Летописец наивно описывает путешествие апостола Андрея по тому же пути; по логике норманистов выходит, что торговый путь из Варяг в Греки существовал уже в I веке нашей эры! Мы указывали на полную невозможность для Норманнов хо­дить из Балтийского моря в Черное ранее объединения земель, лежащих по этому пути под властью русских князей. Если Норманны в IX веке не плавали по Днепру,
105
то говорить об их походах в Каспийское море значит просто давать волю своей фантазии. Плавание по широ­кому морскому пути в Исландию, а из Исландии в Грен­ландию было довольно легким делом в сравнении с реч­ными походами по обширному материку, где надобно бороться и с огромными волоками, и с порогами, и с туземными племенами. А главное, все эти походы Нор­маннов по восточной Европе в IX веке и ранее совершен­но гадательны и не подтверждаются ни единым истори­ческим свидетельством, хотя, по словам г. Погодина о них свидетельствуют все летописи — греческие, русские и арабские. О черноморских и каспийских походах Руссов в IX и X веках, действительно, мы имеем современные свидетельства Византийцев и Арабов; но о Норманнах ни слова. Вообще мы не понимаем голословного повторения прежних домыслов, вроде хождения Норманнов в Черное и Каспийское море. Правила сколь-нибудь научной поле­мики требуют сначала опровергнуть доказательства про­тивника.
Несколько ниже г. Погодин приводит хотя и не но­вое, тем не менее оригинальное соображение в пользу того мнения, что черноморские походы Руссов принад­лежали Руси Норманнской, а не туземной или Приднеп­ровской. Вот это соображение: Поляне были племя ти­хое и смирное. Не будем говорить об истории Полян-Руси в предшествующие века, хотя и туманные, однако не совсем недоступные людям, свободным от норманского предрассудка - века, наполненные борьбою с од­ноплеменными и иноплеменными народами, каковы Готы, Гунны, Авары, Древляне, Угры и проч.; уже одно географическое положение их было таково, что тихое, смирное племя здесь давно было бы стерто народными волнами. Все летописные известия о поведении Полян во время борьбы с Печенегами, Половцами и во время княжеских споров свидетельствуют, что это было энер­гичное, беспокойное и воинственное племя. (Проследите внимательно историю Киевлян, от человеческих жерт­воприношений Перуну до убиения Игоря Ольговича.) Но г. Погодин в этом случае руководствуется известным разглагольствованием летописца о том, что Поляне
106
«обычай имуть кроток и тих, и стыденье к снохам сво­им» и проч. Здесь собственно характеристика брачных и погребальных обрядов, и принадлежит она не IX веку, а XI и XII. Не говоря о явном пристрастии летописца к Полянам сравнительно с другими племенами и об их высшей гражданственности, мы думаем, что можно иметь стыдение к снохам и все-таки предпринимать дальние походы.
На наше замечание, что о пришествии к нам варяжс­ких князей не только не говорят, но даже и намека не делают никакие летописи скандинавские, немецкие и греческие, г. Погодин возражает, что о водворении Роллона в Нормандии известно только по одной скандинав­ской саге. На это мы ответим: найдите хотя одну подоб­ную же сагу о водворении Рюрика с братьями в России. Но если бы таковая и нашлась, и тогда не следует при­нимать ее на веру, без предварительного критического рассмотрения, насколько она самостоятельна: ибо в скандинавских сагах мы встречаем некоторые следы на­ших русских преданий. Последнее совершенно есте­ственно, если взять в расчет родственные связи норман­нских конунгов с нашими князьями со времени Яросла­ва I и вообще приезда Норманнов в Россию в качестве наемных дружинников и гостей в течение XI и XII ве­ков. Хвастливые скандинавские саги немало баснословят о подвигах своих героев в Гардарикии (т. е. на Руси) и приписывают им великое влияние на русские события; однако Русь, очевидно, представляется в сагах великим и туземным народом, а Русское государство настолько древним, что о его начале они ровно ничего не знают1.

1Как пример хвастливости этих саг и некоторого знакомства их с русскими преданиями укажем на сагу Олава Тригвесона. В ней вся слава обращения нашего Владимира Св. в христианство приписана юноше Олаву; причем последний держит речь, напоми­нающую то самое, что говорит мученик Варяг по нашей летописи. В этом обращении Олаву помогает супруга Владимира мудрая Аллогия, в которой нельзя не узнать его бабку Ольгу. Сага хотя и путает события и лица, однако ее русский источник в данном случае не подлежит сомнению. Итак, почему же наша легенда о призвании Варягоруссов, столь лестная для Норманнов, не отрази­лась в их сказаниях? Мы позволяем себе объяснять такое молча-

107
По нашему мнению, странно в особенности то, что Константин Багрянородный не упомянул о пришествии Варягорусов, если б оно было в действительности. Он охотно рассказывает о подобных передвижениях и лю­бит объяснять начало государств и народов. Укажем на его рассказы о начале угорской династии Арпадов, о Хазарах, Печенегах, Хорватах и т. п. Одно молчание та­кого свидетеля способно уничтожить всю норманнскую систему. Но г. Погодин не допускает argumentum a silentio там, где это невыгодно норманнской теории. Зато очень охотно допускает его там, где оно хотя не­много говорит в ее пользу. Так Константин не упомина­ет о Руси Азовско-Черноморской, и этого довольно г. Погодину, чтоб отвергать ее исконное существование; отсюда у него в истории Русь Тмутраканская появляется так же ex abrupto, как и всякая другая Русь. Но, во-первых, как мы сказали, Константин охотно сообщает разные случаи из жизни народов, обитавших к северу от Черного моря: Угров, Хазар, Печенегов и т. п.; тогда как его географические данные об этих народах совсем не отличаются точностью и ясностью. Он даже не упомина­ет о разных народах, живших в Крыму рядом с гречес­ким Херсонесом, например, о Готах; нельзя же на этом основании отрицать их существование. В его время Русь Тмутраканская, если не вся, то отчасти, находилась в зависимости от Хазар, ее надобно искать там, где у Константина говорится о Боспоре, Таматархе и девяти Хазарских областях, лежавших между Азовским и Чер­ным морями (говорится очень коротко и неясно). Хазария, как этнографический термин, играла важную роль не только в X, но и XII и XIII веках, когда Хазарское государство уже не существовало (см. любопытную ста­тью г. Бруна о Хазарии в Трудах первого Археологическо­го съезда). Так же неубедительна ссылка г. Погодина на

------------------------------
ние поздним появлением и еще более поздним распространением самой нашей легенды: в том виде, в каком она дошла до нас, это не было собственно народное предание, сохранившее потомству па­мять о действительном событии. Это было сплетение книжных домыслов и недоразумений.

108
молчание Фотия и Льва-диакона. Фотий говорит о Рус­сах без точного означения их места жительства, и его слова могут быть относимы как к Руси Азовско-Черно­морской, так и к Руси Киевской; а Лев-диакон и саму Русь Киевскую называет Тавроскифами, чем указывает на ее общее происхождение с последними. Наконец, мы не понимаем возражения, основанного на молчании того или другого писателя. Для исторической критики имеет значение только сумма известий или сумма умолчаний. О пришествии Руси из Скандинавии молчат все инозем­ные источники; а существование Руси Тмутраканской подтверждает не одно свидетельство. В наших летописях она появляется в конце X века как особое княжество, следовательно, существовало и ранее. А наши отноше­ния к Корсуню в течение этого века? А русские письма, найденные в Крыму, о которых говорит паннонское жи­тие Св. Кирилла? А походы Руссов на Кавказ и в Кас­пийское море? А что такое арабские известия о третьей группе Руссов, которую, помимо Азовско-Черноморской Руси, и объяснить невозможно? Что такое свидетельство Масуди, около половины X века, о море Руссов (Нейтас), по которому только они и плавают и на одном из берегов которого они живут? Наконец известно, что Роксалане или Россалане жили около Азовского моря; а этих Росс-Алан из истории никто не изгонит. О моем сближении первой половины этого имени с нашей Русь или Рось г. Погодин и говорить не желает. Жаль. Интересно было бы послушать доказательства того, что Русь и Рось не одно и то же; а следовательно и Англы так же не тождественны с первой половиной сложного имени Англо-Саксы.
М. П. Погодин, столь усердно придерживаясь буквы нашей начальной летописи там, где она имеет легендар­ный характер, не затруднился отвергать ее достоверность в самой достоверной ее части — в договорах Олега и Игоря. Я обратил внимание на следующую явную несооб­разность с теорией норманистов: Скандинавы клянутся не своими богами: Одином и Тором, а славянскими Перуном и Волосом. «Но почему вы знаете, спрашивает г. По-

109
годин, что между этими божествами не было соответ­ствия? Перун разве не близок к Тору? Не надо забывать того, что переводили договоры с греческого Болгары, от которых нельзя требовать мифологической учености. Пе­ренесена же принадлежность языческого Волоса на хри­стианского Власия!» Итак, в летописи оказывается страш­ный и систематический подлог! Мы говорим системати­ческий, ибо этот подлог проведен и далее; стало быть, и тот Перун, который стоял в Киеве на холме и которому поклонялись князья и народ, был не Перун, а Тор. Не Перуна, а Тора оплакивали Киевляне, когда его идола столкнули в Днепр. Кстати, и новогородский Перун тоже вероятно в действительности был Тором? Жаль только, что между их именами нет такого же соответствия как между Волосом и Власием, между Святовитом и Св. Ви­том. Вот до какого соответствия можно договориться, защищая любимую теорию во что бы то ни стало! Тут же рядом у нашего противника стоят заверения в том, что наши летописцы и не умели сочинять легенд, что задних мыслей у них никогда не было, ни о каких комбинациях они понятия не имели, что первый летописец наш был «монах, заживо погребенный в киевских пещерах» и т. п. Право, такого почтенного человека, как М. П. Погодин, мне совестно обвинять в произвольном обращении с до­кументальными источниками (каковы договоры), и я это делаю с прискорбием.
Кстати: норманизму не надо забывать того, что указа­ние на перевод наших договоров, составленный Болгара­ми, не сведущими в Славянской мифологии, есть не бо­лее как догадка. Известно, что обращение Руси началось еще со времен патриарха Фотия; в эпоху договоров у них были храмы, было богослужение, следовательно можем предположить и письменность. Притом язык этих догово­ров тот же самый, какой мы видим в Русской Правде. Мы уже сказали, что вопрос о начале русской письменности до сих пор затемнялся влиянием норманизма: ибо как можно допустить, чтобы Русь еще во времена Фотия имела славянскую письменность, когда уже решено, что эта Русь была норманнская и пришла прямо из Сканди­навии!
110
Надобно признаться, возражения М. П. Погодина иногда уже слишком несерьезны. Вот еще примеры: по поводу указанного мною легендарного числа трех брать­ев, он отвечает, что у Адама и Ноя тоже было по три сына. Или: Русь уже потому не Славяне, говорит он, что все славянские племена назывались у нас во множе­ственном числе (Поляне, Северяне, Кривичи и пр.), а чуждые племена называются собирательным именем жен­ского рода (Чудь, Ливь, Корсь и пр.). В таком случае, отвечаем мы, Хазары, Печенеги и пр. суть племена сла­вянские, а Серебь нашей летописи должна быть отнесена к народам неславянским. Мы указали на то, что Русью называли себя обитатели Приднепровья, а Новгородцы Русью себя не называли. Г. Погодин объясняет это тем, что «Русь с Олегом от них ушла». Жаль только, что неясным остается смысл самого призвания Варягов: Но-вогородцы посылали за ними так далеко (чуть ли не в Мекленбург-Шверинский, судя по некоторым намекам нашего антагониста); а Варяги только прошли чрез Нов­город, да еще велели давать себе дань по 300 гривен в год. Какой черной неблагодарностью заплатили они до­верчивым Новогородцам!

III

Умеренный норманизм г. Куника. — Легендарная аналогия

М. П. Погодин в своем споре с г. Гедеоновым ограни­чился обычным повторением своей норманнской про­граммы, а на помощь себе пригласил г. Куника, на кото­рого и пала главная тяжесть борьбы. Приемы г. Куника мы находим способными поддержать спокойную, логич­ную полемику. До сих пор он не забрасывал общими местами, не уверял голословно, что наша начальная лето­пись безупречна или что Русь в арабских известиях суть Норманны и т. п.; а брал некоторые стороны вопроса и старался по возможности подкрепить норманнскую сис­тему какими-либо аналогиями или новым, более точным анализом старых данных. Хотя конечные результаты этих
111
работ все-таки не в пользу норманизма; но нельзя не отдать справедливости его добросовестному отношению к делу.
Мы, собственно, не понимаем умеренного норманиз­ма. Что-нибудь одно: или Русь пришлое норманнское племя, или она туземный народ; средины тут не может быть. Острова Готланд и Даго не помогут. Норманнская система построена так искусственно, что нельзя тронуть никакой и самой малой ее части, тотчас все здание рассыплется. Например, г. Куник не стоит за верность на­чальной хронологии и 862 год считает вставкой поздней­ших переписчиков Нестора. (Ответ Гедеонову. Зап. Акад. Н., 1864 т. VI, стр. 58.) Произвольность этой хроно­логии очевидна. Сказание о Варягах сам норманизм при­знает почерпнутым из народного предания, но какое же народное предание способно сохранять хронологические числа в течение целых столетий? Однако попробуйте отнять хронологию до 912 года, т.е. до смерти Олега (тем более что эти числовые данные не сходятся с рос­писью княжений, поставленной в начале летописи). По­ложим, чтоб объяснить Русь Бертинских летописей (839 год), надобно подвинуть призвание на 30 лет ранее, т. е. отнести его к 832 году; но что же тогда произойдет с главными действующими лицами? Рюрику при смерти было не менее 75 лет, и, однако, он оставил малолетнего сына. Олег, пришедший с Рюриком из Скандинавии, скончался бы столетним старцем. Когда около 1852 года возник вопрос о тысячелетии на основании мнения Кру­га, который хотел отодвинуть призвание десятью годами назад, то г. Погодин в своем Москвитянине решительно восстал против такой ереси. Одним из главных его дово­дов было соображение насчет Игоря, которого в «882 году выносили под Киевом на руках, следовательно он родился только что перед смертью Рюрика». И в настоя­щее время Игорю насчитывают при смерти около 70 лет, хотя года за три до нее он предпринял походы на Визан­тию и в Малую Азию, а в самый год смерти с неболь­шой дружиной отправился за данью к такому свирепому племени, как Древляне, и хотя он оставил после себя малолетнего сына Святослава. Если накинуть ему еще
112
десять лет (Никоновская летопись так и делает, относя его рождение к 866 году), тогда вероятность событий пострадает окончательно. Если оставить в стороне леген­ду о Рюрике, то на основании упомянутых фактов Иго­рю нельзя дать более 50 лет при смерти; даже дадим ему 60; следовательно, его рождение должно быть отнесено не ранее как к 885 году, т. е. ко времени Олегова княже­ния. Очевидно, Олег был настоящим князем, т. е. стар­шим в княжеском роде, а не каким-то опекуном Игоря, как его изображают. Хороша опека, продолжающаяся почти до сорокалетнего возраста!
Чтобы сделать сколь-нибудь .вероятным превращение Варягов в Славян, накопление стольких завоеваний и распространение имени Русь от горсти пришельцев на такое огромное пространство к концу IX века, норманистам надобно отодвинуть пришествие Рюрика с Варягами по крайней мере на 100 лет. Но тогда Игорь будет уже не сын Рюрика; между ними придется предположить целый ряд князей. Оскольд и Дир как товарищи Рюрика сдела­ются невозможными, если им оставить предводительство Русью под Константинополем в 865 году. Одним словом, уступкам и предположениям не будет конца, и все-таки антинорманисты не удовлетворятся. Они будут повторять свои докучные вопросы: укажите нам Русь в Скандина­вии? Куда деваться с Россоланами и с нашими реками, носившими название Рось (так как народы получили свои имена от рек, а не наоборот) ? Отчего нет скандинавского элемента в нашем языке, если Руссы еще в X веке упот­ребляли свои особые имена и географические названия? Отчего никакие иноземные источники не упоминают о пришествии к нам Руси? и т. д. Наконец, если годы по­ставлены произвольно, то нет ли произвола и в самой передаче событий? Повторяю, норманистам неудобно от­казываться от 862 года. Г. Погодин с свойственною ему прозорливостью понял всю опасность подобных уклоне­ний от летописной легенды и не уступает из нее ни йоты. Правда, сам Шлецер усомнился в верности летописной хронологии и позволил себе на этом основании даже совсем отвергнуть Оскольдовых Руссов. Но то было не более как столбняк, нашедший на знаменитого критика;
113
так по крайней мере объяснил нам г. Погодин (Зап. Акад. Н. т. XVIII). Напомним, что Карамзин также сомневался в данной хронологии.
Но возвратимся к г. Кунику. По поводу исследова­ний Гедеонова он представил между прочим два любо­пытных соображения. Одно из них относится к следую­щему известию Бертинских летописей: в 839 году вмес­те с византийским посольством прибыли к императору Людовику Благочестивому люди, которые называли свой народ Рось, а своего царя Хаканом1. При дворе Людовика заподозрили, что эти люди из племени Свео-нов. Норманисты ухватились за последнее слово для подкрепления свой теории; но на беду тут замешался хакан. Антинорманисты говорили, что хаканами или ка­ганами назывались цари хазарские, аварские, болгарс­кие и князья русские (последнее вполне подтвердилось свидетельством Ибн-Дасты, у г. Хвольсона, где царь Руссов называется Хакан-Русь); но у Шведов никогда не существовал этот титул. Что же сделали норманис-ты? Они переделали нарицательное хакан в собствен­ное имя Гакон. На опровержения Гедеонова г. Погодин отвечал просто и голословно, что слова chacanus vocabulo иначе и перевести нельзя как по имени Гакон. Но г. Куник остановился над этим свидетельством: оно слишком важно. Если допустить, что в 839 году в Юж­ной России существовал народ Русь, управляемый хака­нами, то норманнская теория должна быть упразднена. Ввиду такого оборота, г. Куник представил целое иссле­дование о том, в каком смысле здесь употреблено слово vocabulum. Посредством разных соображений и сравне­ний он пытается доказать, что в данном случае это слово означает имя, а не звание. Уже сами сравнения не убедительны; но предположим, что автор действи-

1Что русские послы из Византии возвращались в Киев через Германию, на это есть аналогия. У Герберштейна говорится о плавании русских послов в Данию из Новгорода в конце XV века не обычною дорогой, т. е. Балтийским морем, а Белым и Ледови­тым. Источники дают нам объяснение тому во враждебных отно­шениях Руси с Швецией и Ганзейскими городами в эту эпоху. (См. «Историко-географические известия Герберштейна» — Замысловского. Журн. М. Н. Пр. 1878. Июль.) Позд. прим.

114
тельно разумел имя лица, а не титул. Что же из это­го? Разве тут не могло быть самого простого и обыкно­венного недоразумения, т. е. что западный летописец непонятный ему титул принял за собственное имя? Это обстоятельство не укрылось от г. Куника, и он тут же приводит примеры подобных недоразумений. А иссле­дование свое заканчивает словами: «Покуда надобно сознаться, что выражение chacanus vocabulo ждет еще своего исследователя». Указываем на это заключение как на образец его добросовестности. По нашему мне­нию, если есть темный пункт в свидетельстве Бертинских летописей, так это слово: «из племени Свеонов» (gentis Sueonum). На них-то и следовало обратить вни­мание норманистов, т. е. совершенно определенный эт­нографический термин и что в данном случае разуме­лись исключительно Шведы. В первой своей статье я уже заявил сомнение относительно этого термина. Да и сам г. Куник замечает, что тут слово Sueonum может и означать Шведский материк. Но предположим, норманистам удалось бы доказать, что относительно этого слова нет ни ошибки в рукописи, ни какого-либо недо­разумения у автора или вообще у франкского двора и что под Сеонами тут разумеется германское племя Шведов; все-таки останется несносный Хакан1.

1 Имя Свевов, как известно, распространялось когда-то на народы, жившие на берегу Балтийского мора, и на Дунае, и на Рейне; от него произошли названия Швеции, Швабии и кантона Швица (откуда и название всей Швейцарии). Кстати, приведем замечание Венелина о том, что «Славяне, жившие на островах (Волин и Узедом), у древних писателей назывались Свенянами, Suenones, от реки Свена». (Чтен. Об. И. и Др. 1847, № 5.) Мы, конечно, не будем выводить Русь с Балтийского поморья; у Бал­тийских Славян также не было хаканов. (Да и с какой стати князьками этих Славян или Норманнов того времени отправлять посольства в Византию?) Но Русь по языку своему могла быть признана соплеменною Балтийским Славянам. Наконец Южная Россия в средние века называлась не только Великая Скифия, но также и Великая Швеция (См. Antiguites Russes. Heimskringla), и, конечно, не потому, чтоб она была населена колонистами из Великой Скифии. Во всяком случае выражение gentis Sueonum еще ждет разъяснения. (При этом необходимо иметь в виду то обстоятельство, что Бертинские летописи изданы по спискам, которые, сколько мне известно, не восходят ранее XV века;
115
Второе соображение г. Куника относится к паралле­ли, которую он проводит между нашей летописной ле­гендой о призвании Варягов и рассказом Видукинда о призвании Англо-саксов в Британию. Мы уже заметили в первой статье своей, что тут есть только аналогия легендарная, т. е. литературная. Рассказ Видукинда о по­сольстве Бриттов и речь, которую они держали, есть также легенда. Сами причины призвания выставлены разные: там зовут чужое племя на помощь, у нас для господства. Исторической аналогии никакой нет: посте­пенное завоевание Англо-саксами Британии происходи­ло на глазах истории; пришельцы сообщили завоеванной стране не одно название Англии, которое утвердилось за нею только по истечении нескольких столетий; они рас­пространили в ней и свой язык. У нас не было ничего подобного. Самое существенное в параллели г. Куника есть повторение и там, и у нас знаменитого выражения: «земля наша велика и обильна». Но именно эти-то слова и указывают, что мы имеем дело не с историческим фактом, а с легендами. Что значит это выражение по отношению к нашему огромному Северу, когда и ма­ленькая сравнительно с ним половина Британского ост­рова тоже именует себя «великою и обильною землею?» Это показывает только, как в летописях разных народов повторяются одинаковые легендарные мотивы, вроде

------------------------------
следовательно, порча первоначального текста тут весьма возмож­на. Позд. прим.)
Вообще норманизм до сих пор тщательно устранял или отвер­гал все известия, где говорят о туземной Руси до призвания князей. Например, арабский писатель Табари (писал в конце IX или в начале X века) говорил о Руси, воевавшей на Кавказе с Арабами еще в VII веке. Г. Куник в своем трактате о Призвании шведских Родсов (Die Bernfung der schwedischen Rodsen. 1844) всеми возможными способами старается доказать, что это извес­тие ошибочное. Прав он или нет, но любопытно, что в числе доказательств видное место занимает пресловутое миролюбие Славянского племени и его якобы непредприимчивый характер. Тут же рядом находим у него целую ученую диссертацию, кото­рая пытается подтвердить известие Алъ-Катиба (современника Табари) о нападении Руссов на Севилью в 844 году. Известие это, очевидно, ошибочное; с чем согласился после и сам г. Куник по поводу исследования г. Гедеонова.

116
указанной нами саги о взятии города посредством голу­бей, которая встречается у нас, у Норманнов и у Монго­лов, но ранее других у нас.
По поводу сходных легенд у разных народов укажем на Вильгельма Теля. Вот еще новая, неприятная для норманистов аналогия! Давно ли весь образованный мир верил в Вильгельма Теля как в героя, положившего нача­ло швейцарской свободы? Подвиги его рассказывались так обстоятельно и с такими подробностями, что каза­лось, и сомнение невозможно. И увы! В настоящее время Вильгельм Тель уже лицо не историческое, а сказочное. Клятва в долине Рютли и другие романтические обстоя­тельства швейцарского восстания тоже оказываются бас­ней. А возникновение Швейцарского Союза объясняется обстоятельствами более естественными и более досто­верными. И прежде некоторые ученые сомневались в достоверности упомянутых рассказов; а теперь, после исследований Рилье, они должны быть окончательно от­несены к области поэзии1. Начало этих легенд восходит ко второй половине XV века. Известный эпизод о яблоке, которое Вильгельм Тель должен был сбить с головы сына, есть почти буквальное повторение такого же случая, ко­торый Саксон Граматик в своей Истории Дании расска­зывает о датском стрелке Токко. Рилье полагает, что рассказ этот заимствован швейцарскими хронистами, не прямо из Саксона, а из позднейших компиляторов. Мы на это заметим, что вообще трудно уследить пути, кото­рыми разносятся легендарные мотивы. (Почти такая же история с яблоком есть и у нас в былине о богатыре Дунае.) Конечно, Швейцарцы слишком привыкли к свое­му герою, и им тяжело с ним расстаться. На Рилье посы­пались возражения. Нашлись люди, которые говорили: «Помилуйте, как же Вильгельм Тель не существовал, если предания о нем до сих пор сохраняются между крестья­нами, и они указывают самые места его подвигов?» Вот в том-то и дело, что первоначально крестьяне узнали о нем

1См. Les origines de la Confederation Suisse par Albert Rillet. Seconde edition. Geneve et Bale. 1869. А также его полемическую брошюру Lettre a M. Henri Bordier. 1869.

117
не из преданий, а из книг, конечно, при посредстве грамотных людей.
Кстати, в подтверждение моего мнения о том, что в средние века была особая наклонность выводить народы из Скандинавии, могу прибавить еще пример Швейцар­цев. У них также существовало предание, по которому население лесных кантонов произошло от норманнских выходцев: они пришли из Швеции и Остфрисландии еще в первые века нашей эры, под начальством трех вождей (и опять число три). Предание это не имеет никаких исторических основ и есть домысел досужих книжников.
Итак, чем более мы сличаем сказания, поставленные в начале истории каждого народа, тем более убеждаем­ся, что это факты не исторические, а литературные, и что у нас было то же самое, несмотря на уверения г. Погодина, будто наша история шла каким-то иным пу­тем (не историческим) и будто наши летописцы переда­вали только сущую правду. Он спрашивает: что леген­дарного нашел я в известии о призвании Варягоруссов? «Оно написано так просто, кратко, ясно». Правда, напи­сано коротко и ясно. Но потому-то и не имеет никакого вероятия. В баснях все совершается очень просто, и все препятствия обращаются ни во что. Путешествие апос­тола Андрея в Новгородскую землю, Кий с его путеше­ствием в Царьград и другие подобные рассказы тоже ясны и просты; но кто же решится утверждать, что это исторические факты?

IV

Наши соображения о летописном своде и сближение двух Рюриков

Г. Погодин приписывает мне положение: «Летопись наша недостоверна», и затем победоносно опровергает это положение следующими словами: «Поход Оскольда и Дира засвидетельствован Фотием (в действительности Фотий свидетельствует только о походе Руссов; а Осколь-
118
да и Дира он не знает); Олегов договор переведен с греческаго (как будто я отрицаю Олегов договор!); Иго-ревых пленников видел Лиутпранд (т. е. их видел его вотчим, а Лиутпранд только слышал о них); Ольгу прини­мал Константин, Святослава видел Лев-диакон (как будто я отрицаю существование Ольги и Святослава)» и т. д. Но из первой моей статьи кажется ясно, что вопрос идет не о достоверности летописи вообще, а только о некоторых начальных ее известиях, каковы: мнимая федерация Сла­вян и Чуди, баснословный переход князей из Новгорода в Киев и тому подобные рассказы, не засвидетельство­ванные ни Фотием, ни кем-либо другим. Наша летопись, как и все другие, начинается легендами и становится более и более достоверной по мере приближения собы­тий к эпохе самого летописца.
Далее г. Погодин приписывает мне положение: «Лето­пись наша сочинена в XIII или даже в XIV веке», и снова победоносно его опровергает. «Разве вы не знаете, — говорит он, — что в числе ее переписчиков или продол­жателей есть историческое лицо, жившее в XI столетии, архимандрит, а после епископ Сильвестр, подписавший свое имя под 1110 годом и скончавшийся в 1124 году? Разве вы не знаете (следует перечень списков, где нахо­дится так называемая Нестерова летопись)». Но позволь­те, у меня совсем не сказано, будто летопись сочинена в XIII или в XIV веке. У меня говорится о летописных сводах и рукописях. Я говорил, что мы не имеем ни одного летописного сборника в рукописи, которая была бы ранее второй половины XIV века, и это всеми призна­но. О сводах говорится, что начальная или так называе­мая Нестерова летопись в первобытном своем виде до нас не дошла, и это признано большинством ученых. Я прибавил только, что легенда о призвании князей, по всей вероятности, происхождения (или точнее оттенка) новгородского и настоящий свой вид получила в том летописном своде, который был составлен «не ранее вто­рой половины XII или первой XIII века. И это положение голословно отвергнуть нельзя. Постараемся представить вкратце наши соображения по данному вопросу.
119
Разность моего мнения от мнения большинства уче­ных, работавших над летописями, заключается в том, что я не отделяю Несторовой или Сильвестровой летописи (Повести временных лет) вообще от южно-русского сво­да; т. е. признаю ее неотъемлемой частью того Киевского свода, который кончается XII веком и дошел до нас преимущественно в так называемом Ипатьевском списке. Одним словом, известную нам редакцию Повести вре­менных лет в этом своде я передвигаю от начала XII на конец XII или начало XIII века.
Предварительно сделаем следующую оговорку. Мы переносим дошедшую до нас редакцию начальной ле­тописи приблизительно лет на 100 вперед; но этому разногласию с существующим мнением не придаем главного значения в вопросе о происхождении Руси. Предположим, что до нас дошла редакция начала XII века или конца XI, и тогда известие о Варягах-Руси остается такой же легендой, как и теперь; ибо летопи­сец все-таки говорит о событии, которое совершилось до него почти за 250 лет. (Легенда о Вильгельме Теле появилась около полутораста лет после битвы при Моргартене.) На таком расстоянии никакое предание не может получить веры, если оно не подтверждается дру­гими, независимыми от него свидетельствами или таки­ми историческими явлениями, которые находятся с ним в непосредственной связи. Например, о пришествии Руси из Скандинавии не говорят никакие европейские и азиатские летописи; но если бы, при недостатке сви­детельств, мы в своей дальнейшей истории все-таки видели несомненную борьбу в населении двух элемен­тов, иноземного и туземного, и находили несомненно чуждую примесь в русском языке и т. п., тогда легенда могла бы получить какую-нибудь достоверность. Ниче­го подобного нет. Никакой борьбы разнородных на­чал в населении Киевской Руси мы не видим, ника­кой иноземной струи в народном языке или в пись­менных памятниках нет. В самых первых памятниках нашей письменности, в договорах с Греками, Русь является туземным народом и не делает ни малейше­го намека на варяжское происхождение; напротив, в
120
первом своем юридическом своде, т. е. в Русской Прав­де, Русь относится к Варягам как к иноземцам и иноп­леменникам (Русская Правда, конечно, существовала уже до Ярослава I; это существование подтверждается ссылками упомянутых договоров на «Русский закон»). Таким образом, и при существующем мнении о редак­ции начальной летописи призвание Варягоруссов оста­ется легендой. Но мы кроме того в самой летописи считаем редакцию этой легенды искаженной в более позднее время.
Здесь не место распространяться о тех ученых рабо­тах, которые, вопреки мнению г. Погодина, постепенно и неоспоримо доказали, что приписывать Нестору нашу начальную летопись есть плод недоразумений (такой же старый предрассудок, каким мы считаем призвание Варя­гов). Нестор был автором Жития Бориса и Глеба и Жи­тия Феодосия Печерского. Но кто были наши древней­шие летописцы, судить о том трудно; ибо никакой цель­ный летописец до нас не дошел, а дошел летописный свод1. Мы предпочитаем мнение гг. Срезневского и Кос­томарова, что первая часть этого летописного свода, окан­чивающаяся 1116 годом, принадлежит Сильвестру, игуме­ну Выдубецкого Михайлова монастыря; о чем он сам ясно заявил известною припискою («Игумен Сильвестр святаго Михаила написах книги си летописец, надеяся от Бога милость прияти, при князе Владимире, княжащу ему в Киеве, а мне в то время игумянищу у святого Михаила в 6624, индикта 9 лета»). На Сильвестра указывает и хронологический перечень киевских княжений, постав­ленный в начале свода и доведенный до начала княжения Владимира Мономаха. Но и этот Сильвестров свод не дошел до нас в своем первоначальном виде; о чем свиде-

1 Имя Нестора прибавлено только в Хлебниковском списке, который относится ко второй половине XVI века: ни в Ипатьевс­ком, ни в Лаврентьевском его нет. Над вопросом о летописях кроме г. Погодина в последние десятилетия работали гг. Казанс­кий, Беляев, Сухомлинов, Срезневский, Соловьев, кн. Оболенс­кий, Костомаров. Прекрасный свод всех предыдущих работ, до­полненный собственными соображениями и выводами, представил г. Бестужев-Рюмин в своем труде О составе Русских Летописей (1868).

121
тельствуют разные вставки, которые не могли принадле­жать Сильвестру, а принадлежали его списателям и про­должателям, местами дополнявшим его, местами сокра­щавшим1.
Итак, повторяю, разногласие наше с мнением уче­ных состоит в том, что мы Сильвестров свод или По­весть временных лет считаем неотъемлемой частью того летописного свода, который оканчивается XII ве­ком. Характер некоторой цельности (опять-таки за ис­ключением позднейших искажений и сокращений) мы признаем только за всем Киевским сводом вместе взя­тым, и не делим его на две неравные части: до и после 1110 года.
Где, когда и кем составлен этот свод?
На вопросы: «откуда взялось имя Русь и где жила первоначально Русь?» г. Погодин лаконически отвечает: «Открытое поле для догадок». (Зап. Акад. Н. т. VI.) Мы также можем ответить на свой вопрос о летописи. Тем не менее предложим и свои догадки, которые могут быть

1Укажем некоторые элементы в Сильвестровом отделе, кото­рые по всем признакам принадлежали более поздней редакции. Например: 1) Значительно подновленный язык (по языку весь Киевский свод представляет целое). 2) Несогласие начальной хро­нологической росписи с дальнейшей расстановкой лет по княже­ниям. 3) Рассказ о крещении Владимира уже так далеко отстоял от самого события, что в его время существовали различные мнения о том, в каком городе крестился Владимир. 4) В рассказе о посольстве разных народов к Владимиру с предложением веры, Жиды казарские говорят, что Бог разгневался на их отцов, расто­чил их, а Иерусалим и землю их отдал христианам. Это могло быть написано только во время Иерусалимского королевства, и, судя по тону рассказа, не в начале его существования; а оно только что сложилось в начале XII века. 5) Употребление таких этнографических терминов в начале свода, которые распростра­нились на востоке Европы во время крестовых походов; кроме Немцев, укажем особенно на слово Венедицы и Фрягове. Немцы и Венедицы (Венициане) Слова о Полку Игоревом намекают на ту же эпоху. Некоторые исследователи, впрочем, относят к числу вставок и то, что едва ли можно к ним отнести, например рассказ об ослеплении Василька. Но этот рассказ и вообще участие Выдубецкого игумена-летописца к судьбе Василька сделаются нам вполне понятны, если вспомним, что несчастный князь перед своим ослеплением заезжал помолиться именно в Выдубецкий монастырь и там ужинал у игумена.

122
приняты к сведению при дальнейшей разработке этого вопроса.
Киевский свод, конечно, составлен в то время, на котором он останавливается, т. е. в конце XII или начале XIII века: а потому спрашиваем: не был ли он составлен в том же Михайловом Выдубецком монастыре, где писал игумен Сильвестр, и также игумном этого монастыря Моисеем? В пользу такой догадки говорит следующее обстоятельство. Свод заканчивается известием о постро­ении стены Выдубецкого монастыря и похвальным сло­вом ее строителю великому князю киевскому Рюрику Ростиславичу. Кому же было писать эту похвалу и благо­дарность как не игумну Выдубецкого монастыря? А игумном в то время был Моисей, о котором упоминается под 1197 годом и потом в самом похвальном слове. По­хвала прямо обращается к Рюрику и говорит: «Мы, сми­ренные, чем можем воздать тебе за твои благодеяния, которыя ты нам творишь и творил? Только молитвами о здравии твоем и о спасении. Приими писание нашей грубости как словесный дар, на похваление добродете­лей. — Мы твои должники и молитвенники. Наш при­сный Господине, единомысленно суще ко избранному сему месту» и пр. Ясно, что обращение к Рюрику здесь делается от лица Выдубецкого монастыря. В этой похва­ле заметна притом особая наклонность вспоминать о Моисее Израильском; о нем говорится три раза; что также намекает на имя или самого автора или того, кто руководил писавшим.
До сих пор это похвальное слово Рюрику Ростислави­чу считали какою-то вставкой в Ипатьевском списке, взятой из монастырского летописца. Но, во-первых, зак­лючение свода как-то не вяжется с понятием о вставке. Во-вторых, с какой стати автору или списателю заканчи­вать свой труд именно похвалой князю Рюрику, если бы не было для того особых побуждений? В-третьих, нако­нец, это похвальное слово не стоит в летописи чем-то особым; оно имеет некоторую связь и с предыдущим повествованием. Выдубецкий монастырь, очевидно, пользовался особым покровительством и щедротами кня­зя Рюрика. На тесную их связь указывает то обстоятель-
123
ство, что предшественник Моисея игумен Андреян был духовником Рюрика и возведен им в сан епископа Белго­родского (Ипат. лет. под 1190 г.). Построение стены, ис­полненное художником Милонегом, сопряженное с боль­шими трудностями и издержками, было только наиболее крупным из благодеяний князя Выдубецкому монастырю. По окончании этого дела князь устроил большой пир и трапезу для всей монастырской братии и всех оделил подарками. Если воротимся назад и проследим в Ипатьев­ском списке все известия о Рюрике, то увидим, с каким почтением и любовью относится летопись к этому князю. Начиная с 1173 года, со времени его возвращения из Новгорода, она тщательно отмечает не только его дела, но и его семейные события; наделяет его эпитетами «благовернаго», «боголюбиваго» и «христолюбиваго». А меж­ду тем в действительности Рюрик далеко не был таким добрым князем, каким он здесь изображается. Сам жена­тый на Половчанке, он иногда дружился с Половцами, и в войнах с соперниками наводил этих дикарей на Русскую землю; позволял им грабить и разорять самый Киев, как это случилось в 1203 году. Хотя летопись оканчивается 1200 годом, но составление ее, вероятно, завершено не в этом году, а несколько позднее, впрочем ранее смерти Рюрика (1215); ибо летопись говорит о нем как о живом лице. На дальнейшее время указывает некоторое забегание вперед. Например, под 1198 годом говорится, что в эту зиму родилась в Вышегороде внучка Рюрика Евфросинья, прозванием Измарагд, из Вышегорода ее отвезли к деду, и она была воспитана в Киеве на Горах (т. е. в Верхнем городе).
Обращаю внимание на следующее место в Похваль­ном Слове: «Сей же христолюбец Рюрик леты не многы сы, чада прижи себе по плоти; от них же несть время сказанию положити; по духу же паче прозябение в на­следье ему быть». Эти довольно темные слова можно толковать в таком смысле: Рюриковы дети по духу своему достойные наследники отца; но о них еще не наступило время начать сказание. Тут может быть заключается на­мек на окончание летописи.
124
Итак, весь этот летописный свод не получит ли в наших глазах характер некоторой цельности и некоторо­го литературного построения, так как повествование о русских князьях в этом своде начинается Рюриком и кончается также Рюриком? Другими словами: насколько такое совпадение есть дело простого случая? Или: имеем ли право предположить, что Выдубецкий монастырь не­сколько поусердствовал своему благодетелю, выдвигая в летописи на передний план уже существовавший домы­сел о призвании Варягов, украшенный именем его благо­детеля?
Это сопоставление начала и конца летописи, а также сопоставление двух игумнов Выдубецкого монастыря есть наша догадка. Насколько она основательна, может показать более точный анализ русских летописей. Во всяком случае дело идет только о редакциях. Когда бы ни было оттенено в летописном своде сказание о первом Рюрике, в начале XII века или в конце этого века, оно одинаково останется фактом литературным, а не истори­ческим.
Что в промежуток между двумя названными игумнами летопись Киевская велась также не в Печерском мо­настыре, и на это есть в ней прямой намек. Под 1128 г. сказано: «В се же лето переяша Печеряне церковь св. Димитрия, и нарекоша ю Петра со грехом великим и неправо». Так не мог выразиться печерский летописатель, с чем согласен и г. Погодин (Исслед. и лекции IV, стр. 44). Мы можем полагать, что продолжатель Сильвес­тра жил там же, т. е. в Выдубецкой обители1.

1 Г. Погодин и сам утверждает, что последняя часть Киевской летописи принадлежит Выдубецкому монастырю, а не Печерскому (ibid. 44). Было бы несогласно с духом и обычаями древнерусских монастырей предполагать, что одна и та же летопись, одно и то же дело, начата в Печерском монастыре, а окончилась в Выдубецком. Обращу еще внимание на следующее обстоятельство. Даниил Ро­манович в 1245 г., отправляясь в Золотую Орду, по словам Ипать­евского списка, при проезде через Киев останавливался именно в том же Выдубецком монастыре и служил там молебен. Это броса­ет некоторый свет на связь Волынской летописи с Киевской по Ипатьевскому списку. Вышеуказанное совпадение двух Рюриков, в начале и в конце Киевско-Выдубецкой летописи, могло быть

125
Характер летописного дела.
Разногласие летописцев по вопросу о Варягах и Руси

Повторять слова о бесстрастии наших летописцев зна­чит повторять положение давно отвергнутое. Представле­ние о летописце как о монахе, заживо погребенном в Киевских пещерах, это представление годится только для поэзии (как Пимен Пушкина). Человек, вполне отрек­шийся от мира и углубившийся в себя, не мог знать того, что совершалось на пространстве Русской земли и сле­дить за ее разнообразными событиями. Откуда, напри­мер, мог он иметь под руками такие документальные источники, как договор с Греками или договоры между­княжеские? Эти документы хранились при княжеских дворах. Кто мог сообщать ему поучения, послания и во­обще грамоты княжеские, подробности битв, дипломати­ческих сношений, советов князей с дружиной, даже по­мыслы и побуждения того или другого князя? и т. д. Ясно, что все это не могло быть писано без ведома и соизволения самих князей. Сам г. Погодин (Исслед. и лекц. IV стр. 7) указал на официальное значение летопи­сей. Но вообще эта сторона вопроса до сих пор не была достаточно обследована. Слово официальность, конечно, тут не должно быть понимаемо в настоящем его смысле. В наше время официальная литература почти не оставля­ет самостоятельности и свободы для редакции. Но в те времена еще наивных литературных приемов такой стро­гой дисциплины не могло быть.
Уже по самому характеру своему, имевшему государ­ственное значение, летопись не могла быть предпринята и исполнена простым смиренным монахом (каким изоб­ражают нам Нестора), без благословения игумена и во­обще без участия монастырских или церковных властей. Напротив, по всем признакам, летопись вел или сам игу-

-------------------------------------
случайное и не иметь особого значения. А сопоставление двух игуменов Выдубецкого монастыря, Сильвестра и Моисея, сделано еще Срезневским («Древние памятники письменности», под 1200 годом. Известия Акад. Н. X. 167). Позд. пр.
126
мен, или возлагал этот труд на кого-либо из братии, наиболее способного к такому делу; причем, конечно, не оставлял его своим руководством и сообщением матери­алов. А игумены ближних монастырей, наряду с другими церковными властями, как известно, были вхожи в кня­жеский дворец, призывались иногда в княжескую думу, участвовали в торжествах, посольствах и т. п. Нет сомне­ния, что гражданские летописи нередко велись по пору­чению и под надзором самих князей. Что князья наши были знакомы с летописями, на это встречаем указания в их действиях. Например, они хорошо знали свою ро­дословную, старые счеты с другими княжескими родами, те княжие столы, которые занимали их предки и пр.; что без записей трудно себе представить. Летописное дело в древней Руси, как и всякое книжное дело, конечно, при­надлежало духовенству, и началось оно, по всей вероят­ности, записями при архиерейских кафедрах, а также записями монастырскими. А потом, по образцу визан­тийскому, начались и летописные своды с гражданским характером. Князья необходимо должны были восполь­зоваться ими для своих и государственных потреб­ностей.
Оттого что наши летописи не были делом личным, а велись, так сказать, преемственно и составлялись под наблюдением властей, оттого-то они и получили такой безличный характер и не сохранили имен своих авторов. До нас дошли некоторые имена; но и тут мы в затрудне­нии определить долю их личного вклада.
Итак, мы не находим ничего необыкновенного, если летописный свод, составленный в конце XII или начале XIII века в Выдубецком монастыре, был совершен игумном этого монастыря или под его руководством кем-либо из братии, не без ведома их милостивца великого князя киевского Рюрика Ростиславича. Конечно, лето­пись велась не в одном Выдубецком монастыре. Она могла быть ведена и в других, особенно в Печерском. Но случилось так, что свод Выдубецкий получил более официальное и государственное значение, чем прочие. Свод этот, может быть, пользовался отчасти и Печерским летописцем, почему и сохранил так много подроб-
127
ностей о монастыре Печерском; впрочем, последний по своему первенствующему значению и по своим связям с другими монастырями неизбежно должен был иметь значительную долю влияния и в деле летописном. Своды и сборники летописные постоянно переписывались, пе­реходили из монастыря в монастырь, из города в город; причем пополнялись или сокращались, смотря по мест­ным потребностям и условиям. Дело это велось, конеч­но, с теми литературными приемами, которые вполне соответствовали времени. Строгой системы, точности в изложении и списывании, выдержанности тона и т. п. качеств странно было бы и требовать от наших летопис­цев и списателей.
Мы нисколько не отрицаем, что в старейшей, т. е. Сильвестровой редакции Повести временных лещ уже было известие о Варягах; при других обстоятельствах это известие, пожалуй, и не получило бы такого видного значения; а при тех условиях, при которых составился свод конца XII века, оно выдвинулось еще более и полу­чило вид исторического факта. Таково наше предполо­жение.
Есть и другие поводы думать, что легенда о Варягах настоящий свой вид получила в своде не ранее конца XII века. Во-первых, как мы уже указывали в первой статье, ни один из других литературных памятников нам известных и несомненно принадлежащих эпохе дотатарской, не упоминает о призвании Варягов и не знает норманна Рюрика как родоначальника русских князей. Следовательно, эта легенда в те времена еще не была общественной или общепринятой. Во-вторых, дошедшие до нас летописные сборники представляют значитель­ное разногласие по вопросу о Варягах-Руси. Разногласие это еще более увеличится, если сличим их с показания­ми польских и западнорусских историков, которые пользовались русскими летописями; так как после упад­ка Киева летописное дело, кроме Северной России, не­которое время процветало и в Западной, особенно на Волыни. Мы уже указывали на Длугоша и Стрыйковско-го, которые сообщают известия, взятые из русских ле-
128
тописей. Они не знают Руси, пришедшей откуда-нибудь из-за моря: Русь представляется им народом туземным, с незапамятных времен обитавшим в Южной России. Они хотя упоминают об Оскольде и Дире, но как о туземных киевских князьях, потомках Кия. В то время как Оскольд и Дир, говорят они, владели южнорусскими племенами, севернорусские племена (по Длутошу, пере­селившиеся с юга, потому, что тяготились господством южных князей) приняли к себе на княжение трех Варя­гов. Стрыйковский уже знает басню о Гостомысле; о призвании же Варягов замечает: «Летописцы русские не объясняют, кто были Варяги; но просто начинают свою хронику таким образом: послаша Русь к Варягам (за­метьте: посылает Русь к Варягам, а не к Варягам-Руси), говоря: приходите княжить и владеть нами». В другом месте он говорит, что русские хроники ведут род своих князей от колена римских цезарей, именно от выходца римского Палемона, который с 500 товарищей удалился на берега Балтийского моря в Жмудь и Литву; «так ведут свой род великие князья московские и настоящий Иван Васильевич». Здесь опять встречается поверье о пришествии княжеского рода, а не целого народа Русь; мнение о выходе из Литвы, как видим, началось не с Ивана Грозного, а существовало уже при его предше­ственниках. Свидетельство Стрыйковского подтвержда­ется Герберштейном, который писал в первой половине XVI века. Он также пользовался русскими летописями, приблизительно в сводах XIV и XV веков; также знает басню о Гостомысле и также не смешивает Русь с Варя­гами. Он говорит, что Руссы прежде платили дань Казарам и Варягам; что из русских летописей он не мог узнать ничего, кроме имени, кто были Варяги и из какой земли они пришли, и что по мнению самих Русских, призванные ими три брата вели свое происхождение от Римлян.
Длугош относительно происхождения Руси заметил, что мнения писателей об этом предмете разнообразны, и что это разнообразие «более затемняет, чем выясняет истину». Герберштейн, Стрыйковский и Гваньин поясня-
129
ют нам, в чем именно состояли различные толки о проис­хождении имени Русь. Они приводят следующие мнения: 1) от Руса, то библейского, то брата Чеху и Леху; 2) от сарматского народа Роксалан; 3) от города Русы; 4) от русых волос; 5) от слова рассеяние, почему Греки прежде называли Русских Спорами (6-е мнение приводят Воскре­сенская и Густынская летописи: от реки Русы или Рось). Замечательно, что в числе этих разнообразных мнений, сообщаемых западными писателями, совсем нет проис­хождения имени Русь от пришлой Варяжской Руси. По­вторяю, для нас весьма важно, что западные писатели, имевшие под руками русские летописи не смешивают Русь с Варягами; Русь у них остается народом туземным, а Варяги иноземцами, как, по всей вероятности, и было в древнейших летописях. Варягов призывает сама Русь. Басня о Палемоне в пересказе Гваньина представляет яркую аналогию для нашей басни о трех братьях Варягах, с прибавлением их деда по матери Гостомысла. Палемон оставил по себе трех внуков, которые и наследовали Литовскую землю. Они назывались Боркус, Кунош и Спера. Боркус на берегах реки Юрги построил замок Юрборк, Кунош заложил замок Куношов, а Спера Вилькомир. Боркуш и Спера скоро умерли; Кунош начал один владеть всей землею, и т. д. Разве все это не указывает на повторение одних и тех же легендарных мотивов в раз­ных местах и у разных народов? Очевидно, наша легенда и литовское сказание суть варианты на одну и ту же тему: происхождение князей от знатных иноземных вы­ходцев.
Переходя к тем летописным сборникам, которые дошли до нас, мы видим, что легенда о Варягах-Руси совсем и не встречается во всех летописных редакциях в том виде, в каком мы обыкновенно ее представляем, и тут мы находим тоже значительное разнообразие. Сте­пенная Книга, как известно, выводит Рюрика с братьями из Прусской земли и считает их потомками Прусса, бра­та Октавия Августа; она ничего не знает о пришествии Оскольда и Дира с севера. Воскресенская летопись и Новый летописец (по списку кн. Оболенского) сходны с Степенной Книгой относительно происхождения Рюри-
130
ка и его братьев из рода Августа, а Никоновский свод относительно Оскольда и Дира. Густынская летопись также приводит вариант о посольстве за князьями в Прусскую землю, во град Малборк. По русскому хроног­рафу (второй редакции. Изборник А. Попова 136 стр.) Русь — один род с Славянами — получила название от русых волос; а Оскольд и Дир были племянники Кия. В Псковской летописи (так называемой второй) Оскольд и Дир являются киевскими князьями из Варяг, но пришед­шими помимо Рюрика с братьями, и даже прежде их. Все это, возразят нам, суть своды позднейшие. Так, и конечно в них являются и позднейшие домыслы. Однако они пользовались более древними сводами, до нас не дошедшими, и если бы древнейшие своды были соглас­ны между собой относительно происхождения Русского народа и его имени от Варягов, с Оскольдом и Диром включительно, тогда не могло бы явиться и такое раз­нообразие мнений и домыслов. Длугош писал в XV веке, следовательно пользовался западно-русскими летопися­ми XIII и XIV веков. Первая редакция Степенной Книги приписывается митрополиту Киприану, следовательно начало ее составления возводится к концу XIV века; а материалами для него служили конечно летописные сборники также не позднее XIII и XIV веков. То же должно заметить и о Псковской второй летописи, со­ставление которой может быть отнесено приблизитель­но к концу XV века.
К сожалению, до нас не дошло полное начало ново­городских летописей, которые, без сомнения, могли бы доставить нам варианты относительно легенды о призва­нии Варягов. Отрывок из так называемой Иакимовской летописи хотя и есть риторическое произведение време­ни позднейшего, но, по справедливому замечанию про­фессора Соловьева, «нет сомнения, что составитель ее пользовался начальной Новогородской летописью» (Ист. Рос. III. 140). А в каком виде находим мы здесь легенду о призвании? Она украшена разными подробностями, преимущественно Гостомыслом с его тремя дочерьми и вещим сном (наподобие Астиага); но замечательно, что в ней не смешивается Русь с Варягами, так же как у Длу-
131
гоша, Герберштейна, Стрыйковского (Кромера, Меховия); в призвании Варягов участвует кроме других наро­дов и Русь. Этот вариант получит еще большую важ­ность, когда сравним его с произведением гораздо более древним, именно с летописцем патриарха цареградского Никифора, составленным в Новгороде в конце XIII века. Там сказано: Придоша Русь, Чудь, Словене, Кривичи, к Варягам, реша и пр.1. Отсюда несомненно, что еще в XIII веке наши летописцы различали Русь от Варягов; а если в некоторых редакциях и началось уже смешение, то как новость, которая не успела еще распространиться и запутать, затемнить представление о Руси как о тузем­ном народе.
Интересно, что скажут норманисты против этой нов­городской редакции, несомненно принадлежащей XIII ве­ку? Она древнее списков Ипатьевского и Лаврентьевско-го, из которых первый относится к XV веку, а второй с натяжками к концу XIV (ибо нет доказательств, чтобы Лаврентьевский свод дошел до нас в рукописи самого Лаврентия). Эта редакция как нельзя лучше подтвержда­ет, что в тех древних летописях, которыми пользовались Иакимовский отрывок, Длугош, Стрыйковский и Герберштейн, Русь не смешивалась с Варягами и изображалась народом туземным, а не пришлым. А в этом-то и весь корень вопроса. Как только отделим Русь от Варягов, то вся система норманистов превращается в прах. Одно, что остается им — это производить если не целый народ Русь, то по крайней мере княжеский род и его ближних от пришлых Варягов и из народного сделать вопрос дина­стическим1. Нет сомнения, что в таком именно виде и существовала легенда о призвании Варягов в древнейших редакциях; а смешение Руси с Варягами произошло ко­нечно позднее. Тогда легенда эта не покажется такой

1См. П. С. Р. Л. I. 251. А сама рукопись, в которой заключается этот летописец, хранится в Москов. Синодальн. библиотеке; если не ошибаемся, в настоящее время под № 132.
2 Т. е. предположить у Кривичей, Мери и Чуди IX века прибли­зительно такие же развитые формы государственного быта и меж­дународной политики, какие существуют в Европе в наше время, предположить нечто вроде федеративного парламента.

132
нелепою, какой она явилась впоследствии, когда списатели и сокращатели отождествляли саму Русь с Варяга­ми и сочинили таким образом небывалое племя Варяго-руссов, а Славян заставили призывать к себе для господ­ства целый чуждый народ1. Но и в этой усеченной, т. е. дружинно-династической форме норманизм едва ли мо­жет найти себе спасение; ибо он тотчас натолкнется на слова Олегова договора: «Мы от рода русскаго» и на другие препятствия. Если взять в расчет известие об Оскольде и Дире как о туземных князьях — что также, без сомнения, существовало в древнейших летописных редакциях, — то опять-таки норманская система должна разбиться; так как на Юге окажется Русь прежде при­звания Варягов. Следовательно, и на эту уступку (начало которой было уже сделано Шлецером) норманизму так­же нельзя согласиться. Чтобы спасти себя, повторяю, ему необходимо отстаивать легенду в полном ее составе и в том виде, в котором, при помощи недоразумений, выработало ее досужество наших старинных книжни­ков, т. е. с небывалым народом Варягоруссов, с невоз­можной хронологией, Оскольдом и Диром, и пр. — от­стаивать во что бы то ни стало, хотя бы с явным пожер­твованием здравого смысла.

VI

Филология норманистов. Имена князей

Но что за дело до противоречия с историей, до леген­дарности сказания, до искажения и разногласия русских летописей? У норманистов остается еще целое поле для

1 Эта путаница отразилась и в тех этнографических умствова­ниях, которыми начинаются наши своды; там Русь то упоминается отдельно от Варяг, то связывается с ними. К довершению запутан­ности укажем на то обстоятельство, что в некоторых сводах (Со­фийском, Воскресенском и Тверском) первобытными насельника­ми или обитателями названы в Новгороде Славяне, а в Киеве Варяги. Таким образом рядом с пришествием в Новгород Варягов то из Прусской земли, то из Немец, можно поставить еще прише­ствие их из Киева.

133
своей защиты. Это филология. Ввиду ненадежности вся­кой другой поддержки, некоторые из норманистов уже высказали мысль: якобы вопрос о происхождении Руси есть вопрос не исторический, а филологический. Как будто история может расходиться с филологией. Мы ду­маем, что там, где филологические выводы противоречат историческим обстоятельствам, виновата не наука фило­логия, а те филологи, которые прибегают к натяжкам на заданную тему. Если выходит несогласие с историей, значит филологические приемы были не научны, иссле­дования произведены не точно, данные осмотрены одно­сторонне: а потому и выводы неверны.
В прошлой статье мы уже касались филологии норма­нистов. Взглянем на нее еще раз.
М. П. Погодин в «Истории до Монгольскаго ига» и в возражении на нашу статью повторяет свое старое мнение о скандинавском происхождении многих чисто русских слов, каковы: бояре, гриди, гости, смерды, люди, верви, дума, вира, скот, гривна и пр. Корни этих слов могут быть объясняемы только в связи с индо­европейскими корнями; но исконная принадлежность их русскому и вообще славянскому языку давным-дав­но утверждена. Странно, каким образом, например пос­ле книги г. Срезневского Мысль об истории русского языка, где принадлежность славянству подобных слов столь ясно указана, каким образом, говорим мы, наш мастистый писатель продолжает повторять все то же мнение о принесении этих слов из Скандинавии. Кро­ме книги г. Срезневского укажем еще на книгу г. Бус­лаева: о Влиянии христианства на славянский язык. Не обращая внимания на успехи русской филологии, край­ний норманизм все еще остается при филологических воззрениях Сабинина, Греча, Буткова и т. п. Г. Буслаев, руководясь вполне научными приемами, нашел возмож­ным признать готский перевод Библии Ульфилы «важ­нейшим источником для языка славянскаго», и положе­ние это подтвердил ясными примерами. В первой поло­вине средних веков языки эти были еще так близки, что многие слова оставались равно понятны и Готам, и Славянам. А потому нет ничего удивительного, если в
134
лексиконе северногерманских наречий не только в X веке, но и позднее можно найти еще много общего с лексиконом славянским. Не говоря даже о родстве кор­ней, вообще отдельно взятые названия суть довольно шаткое мерило для определения их принадлежности тому или другому племени. Как нет простых, неслож­ных исторических наций, так нет и простых, без вся­ких примесей, языков (особенно в лексическом отно­шении). Если судить по лексикону, то английский язык должен быть отнесен к романтической группе; однако его относят к языкам германской группы, на основании грамматики. Итак, не лексикон, а грамматика служит более точным мерилом при решении вопроса о языках. Настоящий английский язык сложился сравнительно во времена поздние; между тем как происхождение рус­ского языка относится ко временам доисторическим. Тем не менее норманисты находят возможным продол­жать свои скандинавские производства славяно-рус­ских слов. В отношении к противникам они любят по­вторять пущенное в ход Шлецером выражение о фило­логической дыбе; а между тем никто более их не выму­чивает так иноземные формы из русских слов.
Умеренные норманисты не трактуют о мнимой норманской стихии в русском языке; но они стоят за соб­ственные имена князей и дружины и за якобы сканди­навские названия Днепровских порогов. Относительно личных имен мы уже указывали на несостоятельность их мнения. И опять повторяем: что же из того следует, что то или другое имя (впрочем редко в том же виде, а большей частью в подобии) можно встретить и в сканди­навских памятниках? Следует только тот вывод, что мно­гие имена были общими у восточнославянской и восточ­ногерманской ветви. Они подтверждают стародавнее род­ство самих народов и их долгое сожительство в Южной России, откуда Скандинавы вынесли многие черты, долго потом напоминавшие об этих родственных связях еще Готской эпохи.
Возьмем первые имена наших князей:
Рюрика. О Рюрике, пришедшем из Скандинавии, мы не говорим, ибо он не историческое лицо, а легендарное;
135
следовательно, имя его относится к тому времени, когда составилась легенда. Исторических Рюриков известно по летописям только два: один Рюрик Ростиславич во второй половине XI века, а другой Рюрик Ростиславич во второй половине XII века. Следовательно, имя это встречается довольно поздно между русскими князьями, когда, по мнению норманистов, они уже сделались вполне Славя­нами, и мы не видим никакой надобности признавать его исключительно скандинавским на том основании, что в скандинавских сагах встречается Рорек (Гререкур). В пер­вой статье мы сделали предположение о связи этого имени с именем одного из Олеговых послов, Рюара (с его вариантами Рюар, по Воскресен. летописи, и Руря, по Густын.). Притом русское имя Рюрика совсем не стоит одиноко в славянском мире, на что было указано г. Геде­оновым. Так: Рерих и Рериг встречаются в числе имен древних чешских родов; славянское племя Бодричей на­зывало себя иначе Ререгами (т. е. соколами); у них был также и город Рерик (Мекленбург); в числе поморских князей в начале IX века был князь Рерик. Тот же корень ру встречается в названии славянского народа Руяне и в имени славянского божества Руевит.
Обратим собственно внимание на имена двух пер­вых князей, несомненно существовавших, т. е. Олега и Игоря. Олег и женское Ольга будто бы суть не что иное, как норманские Holgi и Holga; что есть сокращенное мифологическое имя Halogi, означающее высокое пламя (Die Berufung der Schwedischen Rodsen— Куника); по другому мнению, это имя происходит от heilig, святой. Вообще норманисты не только русские имена делают исключительно германскими, но и подыскивают им зна­чение из немецкого языка. При этом иногда дело не обходится без того, чтобы ученые, на основании созву­чий, не впадали в ту систему осмысления, о которой мы говорили в прошлой статье. Эта система довольно со­блазнительна, и, благодаря ей, многие хотя и сомнитель­ные толкования сделались как бы общим местом, вроде Полян от полей, Немец от немой (стало быть, река Неман тоже от немой) и т. п. Многие собственные име­на народные, географические и личные хотя и делаются
136
неотъемлемой принадлежностью известного языка, од­нако, чтобы добраться до их значения, надобно восхо­дить к общим индоевропейским корням и все-таки часто остаться только при гадательном предположении. Соб­ственные имена Русь или Рось, Дон или Дунай, Тур или Тавр и пр. разве могут быть объяснены только из рус­ского языка или из какого-либо другого, нам современ­ного? Об Олеге и Ольге мы можем сказать, что они были в числе самых любимых имен у наших предков. Олег встречается до XIV века включительно; а Ольга перешла и в христианскую ономантологию1. В летопи­сях можно встретить это имя и с начальной в, т. е. Волга вместо Ольга (Лавр. 24 и 27), Вольгович вместо Ольгович (Ипат. под 1196). Форма Вольга употреблялась у нас и в мужском значении; напомним известного Вольгу, бога­тыря наших былин. Чуждое имя никогда не могло полу­чить такую популярность в народе. Никогда не могло оно распространиться и на имена рек, которые вместе с личными именами по большей части ведут свое начало от времен мифологических. Название главной русской реки Волга несомненно есть то же самое имя. Вообще в языческую эпоху народные и личные имена мы посто­янно находим в тесной связи с географическими имена­ми и преимущественно с названиями рек. Например, Дунай является богатырским именем в наших былинах; то же имя мы встречаем и в числе волынских бояр в XIII веке. Кроме известной Волги, есть еще река Вольга во Владимирской губернии. Река Олег упоминается летопи­сью (Ипат.) под 1251 годом, в походе Даниила Романови­ча на Ятвягов. А первая половина имени литовских кня­зей Ольгерд и Ольгимунт разве не есть тот же Ольг или Олег? Литовское племя, как известно, находилось в бо-

1Другая ее форма, судя по Константину Багрянородному, была Ельга. Переход начального е в о и обратно был у Славян обычным; напр.: озеро— езеро, ерел— орел, елень— олень, Волос — Белее и т. п.
Но е вместо о есть принадлежность собственно Славяно-бол­гарского языка: следовательно, Ельга подтверждает, что Констан­тин в своем известии о Руси, вероятно, пользовался болгарскими переводчиками. (Это соображение имеет значение и при объясне­нии его известия о порогах.) Позд. прим.

137
лее близком родстве с Славянским, чем с Германским. У других Славян, именно у древних Чехов, тоже встреча­ются: Olek, Oleg, Olha. Итак, если это имя и было где туземным, то, очевидно, у нас несравненно более, чем в Скандинавии.
Игорь (у Константина Багрянородного Ингор, у Лиутпранда Ингер) будто бы тоже исключительно скандинав­ское, хотя у Скандинавов не видим ни единого Игоря; там встречаются Ингвар, Игвар, династия Инглингов и т. п. Но еще Эверс остроумно заметил: бабка Василия Македонского, по сказанию Византийцев, была дочь бла­городного Ингера; неужели и этот Ингер был тоже Скан­динав? Норманисты говорят, что корень в этом имени есть иг или инг, который будто принадлежит только гер­манским языкам. Но такое положение очевидно неверно: например, название реки Ингуль (видоизменение Унгол или Угол) разве это немецкое, а не славянское название? Тот же корень иг или инг встречается в сложном русском имени Иггивлд (в договоре Игоря) и в имени хорутанского князя Инга, начала IX века. Г. Гедеонов справедливо заметил, что то же имя с приставкой слав, т. е. Ингослав, перешло в Ижослав или Ижеслав (на что указывает город Ижеславец) и оттуда в Изяслав. Что это заключение верно, доказательством тому служит название города в Угорской Руси Унгвар, которое перешло в Ужгород. (Вар-город, а Унг, название реки, при которой он лежит.) Подобно Олегу, Игорь и Ингвар были любимыми русски­ми именами; притом первое из них в летописях встреча­ется гораздо прежде второго1.

1Игорем можно отчасти объяснить и ту популярность, какую приобрел у нас Св. Георгий. Это последнее имя выговаривается Егорий или просто Егор. Мы думаем, что на такое превращение повлияло созвучие его с прежним Игорем. Как известно, принятые нами христианские имена народ в живом говоре переделывает по-своему. Так, вместо Евдокии явилась Авдотья, вместо Николая Микола (по меткому заключению П. И. Мельникова, напоминаю­щий крестьянского героя Микулу Селяниновича, и т. п. Кроме фонетических влияний в этих превращениях участвовали и ста­рые, привычные имена, и филология при обсуждении упомянутых переходов никоим образом не должна упускать из виду эту черту, которая, конечно, встречается и у других народов. На нее указал и свящ. Морошкин в своем Славянском Именослове (96 стр.). Мимо-

138
Для нас достаточно указать на туземство и славянство имен Олега и Игоря, как первых исторических князей наших. Мнение об их скандинавском происхождении было плодом недоразумений и малого знакомства с сла­вянским миром; настаивать на этом происхождении в настоящее время может только крайний, ничему не вни­мающий норманизм. Что касается до Оскольда, мы мо­жем не останавливаться серьезно над этим именем; ибо не имеем достаточно причин считать его лицом истори­ческим, как и Рюрика, пришедшего из Скандинавии. Хотя г. Погодин и не согласен с тем, потому что летопись указывает на могилы Оскольда и Дира, но для нас это нисколько не убедительно. Мы думаем что эти-то могилы и подали, вероятно, повод сложить миф о двух киевских князьях и связать их имя с византийским известием о походе Руссов на Константинополь в 865 году (мифичес­кий Кий тоже ходил в Константинополь); а в дальнейшем домысле книжников легенда связала их с Рюриком. Изве­стно, что легенды народные особенно легко возникают

----------------------------
ходом замечу, что Игорь, герой Слова о Полку Игореве, в креще­нии был назван Георгий. То же имя носил Игорь Ольгович, судя по одному синодику (Историко-Статист. описании Чернигов, епар­хии, кн. V, стр. 36).
Как имя Олега находится в связи с названием нашей главной реки, так и слова Ингор и Унгор можно поставить в связь с названием народа Угров. Это название дано ему Русскими Славя­нами; оно, конечно, писалось прежде через юсь и выговаривалось Унгры; откуда с приставкой в получились Вунгры или Венгры. О распространенности этого названия по соседству с славянским миром свидетельствует и другое финское племя, Ингры, которое у Русских перешло в Ижору (как Ингослав в Ижослав), обозначаю­щее название и реки и племени. Другая форма этого названия, следовательно, будет Угра, и действительно в России есть несколь­ко рек с этим названием. Оно указывает на связь имени народа Угорского с именами рек. Наша южная река Унгол или Ингул при известном переходе р в л и обратно предполагает другую форму, Унгор или Ингор (как Сура и Сула, Тура и Тула и пр.), а известно, что Дунайские Угры вышли из южной России. На северо-востоке России также обитал финский народ Югра или Угра, но и там также были реки с названиями: Угра (приток Печоры), Угла и Юг или Уг, что конечно сокращено из Угл. Таким образом, название Угры или Угричи одного происхождения с именем наших Угличей. Итак, ясно, что имя Игоря было туземное, и отнюдь не пришло к нам из Скандинавии.

139
около могильных и других курганов. Например, около Галича была Галичина могила и предание связывало с ней основание города; около Кракова была могила его мифического основателя князя Крока и т. п. Если можно с чем сблизить имя Оскольда или Осколода, то уж никак не со скандинавскими Хескульд и Аскель, а просто с нашей южно-русской рекой Оскол. А что такое имя Оскол? Мы позволяем себе заподозрить в нем слово сокол. Известно, что между русскими реками нередко встреча­ются имена птиц и животных (Лебедь или Лыбедь, Орел, Ворона, Медведица и пр.). Сокол легко мог перейти в Оскол или наоборот; примеры подобной перестановки у нас многочисленны1.
В летописи нам известен Асмуд, пестун Святослава. Но уже в истории V века мы встречаем у византийского писателя Феофилакта греческого военачальника Ансимута, который был, очевидно, варварского происхождения. У него же встречаем другого военачальника Гудыс, кото­рого имя, конечно, тождественно с Гуды Олегова догово­ра. А варвары, служившие в Византии в VI веке, были по преимуществу славянской народности, подобно самим императорам Юстину I и Юстиниану I. Акуну Игорева

1 По поводу укажу на слова Ильмень и Лиман; у нас последнее слово производили из греческого языка, а первое относили, кажет­ся, к финскому. Между тем здесь только разное произношение одного и того же слова. Днепровский лиман в Книге Большого Чертежа называется Ильмень. В географическом атласе амстер­дамского издания XVII века (Gergardi Mercatoris) этот Лиман на­зван Ilmien iacus. Слово Оскол можно встретить и в названии других рек. Ворскла в летописи называется Воръскол и Въроскол, а самый Оскол встречается в форме Въскол (Ипат., под 1170). Сюда же мы относим Яцольду, предполагая в ней древнюю форму Аскольда и даже просто Аскольды; пример Ворсклы показывает нам, что с течением времени мужское название способно переходить в женское. До какой степени видоизменялось иногда одно и то же название в разные времена или по разным местностям свидетель­ствует река Альта. Это имя встречается в следующих видах: Льто, Альта, Олюта, Лютая, Лтава, Влтава и пр.
Любопытно, что в Карпатах, издавна занятых Русским племе­нем, мы встречаем иногда такие названия рек, как Альта, Унг (Юг) и Ясольда. (Шараневича «Географич. обзор Карпатских путей».) Позд. прим.

140
договора соответствует славянский князь VIII века Акамир (Mem. Pop. II. 83). Точно так же имени русского князя Ута в этом договоре (Мутур, посол Утин) соответ­ствует один из гуннских вождей Уто, по Иорнанду. Древ­ние русские имена Борис и Глеб встречались и у Болгар. Труан Олегова договора есть, конечно, то же, что древне-болгарское имя Троян.
Договоры Олега и Игоря, по нашему мнению, сохра­нили нам интересный сборник древнейших русских имен- отрывок из славяно-русской ономастики того времени, когда она еще довольно близко стояла к онома­стике немецкой. А по мнению норманистов, это большей частью чисто норманские имена, принесенные прямо из Скандинавии. Но некоторые их этих имен встречаются по летописям между чисто русскими людьми в XI, XII и XIII вв. (когда, по мнению самих норманистов, Русь вполне ославянилась). Например: Берн, Ивор, Тудко, Борко, Улеб, Акун или Якун, Алдан или Олдан, Тудор и др. Гуна или Гуня (в словах Гунарев и Гунастр) встреча­ется даже в XVII веке, в лице известного товарища гет­мана Остраницы. Кроме того, это имя есть у Сербов и Болгар. (В некоторых местах России Гуня означает часть одежды, или рубаху или род кафтана.) Даже Карлы норманисты не в состоянии присвоить исключительно Нем­цам. Кроме доводов, приведенных нами в первой статье, укажу на половецкого хана Кобяка Карлыевича (Ипат. под 1183). Известно, что половецкие ханы роднились с Русскими и нередко носили их имена; следовательно, имя Карлы существовало у нас еще в XII веке. Что это имя не было чуждо славянскому языку, доказывают про­изводные от него не только у нас (карло, карлик и кар­лица), но и у Сербов, у которых карлица значит корыто и есть глагол карлисати — часто входить и выходить. Значительная часть из имен, приведенных в договорах, встречается в славянских и русских названиях рек и урочищ; например: города Берно, Утин; реки Свирь, Стырь, Слуда, Кара и пр. Слуды еще имеет значение утесов (см. Буслаева в Рус. Вест. 1873 № 1); городище Турдан на р. Колокша, села Турдиево и Турдиевы враги
141
(гр. Уварова «Меня» в Трудах Первого Археол. Съезда. 673 и 683 стр.). Некоторые из этих имен встречаются у Литовцев или могут быть объясняемы с помощью литов­ского языка, на что уже указывал г. Костомаров, и что весьма естественно, по близости литовского языка к сла­вянскому, особенно в те отдаленные времена. Норманисты, однако, продолжают свои скандинавские словопро­изводства; причем пользуются, конечно, родством кор­ней в славянском и немецком языках и действительно существовавшей общностью некоторых имен. А где не­достает этих средств, там прибегают к всевозможным натяжкам. Благодаря таким приемам, почти все имена, взятые из первых двух веков нашей истории, оказыва­ются скандинавскими, даже и такие чисто славянские как: Лют, Блуд, Глеб и пр.; на том основании, что у Норманнов встречаются Gliph и Glibr, Liotr и Blotr. Но почему же норманисты оставляют туземными имена оканчивающиеся на слав? Эти имена присутствуют уже в Игоревом договоре и у самих Норманнов встречаются имена на слав. Почему оставляют они нам Владимира? Ведь у Скандинавов был Вальдемар (хотя имя первого Вальдемара в Дании и объясняют происхождением его по матери от нашего Владимира Мономаха). Всеволод тоже мог бы обратиться в норманна, как Рогволод обра­тился в Рагенвальда1.

1 Уже около 60 лет тому назад Эверс заметил о русских именах в договорах Олега и Игоря: «По причине великих разногласий (в рукописях) не решено еще, как они назывались собственно; ибо кто знает, какое чтение правильнее: Калар или Карла, Фарлафа или Вархова, Велмудр или Велмид, Вуефаст или Ибуехат? Если бы скандинавское происхождение Руссов было доказано другими до­казательствами, то следовало бы признать правильнейшими те, кои звучат наияснее по-скандинавски».
Надобно заметить, что розыски русских имен в норманской истории и мифологии начались более 100 лет назад, прямо с предвзятой мыслью. Норманисты шли от того положения, что Русь пришла из Скандинавии и следовательно имена ее должны быть скандинавские. Примеры сближений в начале были довольно отда­ленные; Байер и Шлецер, например, в параллель Оскольду ставили Аскеля. Олегу — Алека и пр. В сороковых годах нашего столетия эти сближения подвинулись несколько вперед, благодаря в особен­ности трудам г. Куника (Die Berufung). Но и тут в большинстве

142
На возражение норманистов, почему многие древне­русские имена не встречаются у других Славян, г. Геде­онов справедливо заметил, что у каждого славянского народа в его мифологии и истории есть имена, которых также почти нет у других Славян. Например у Чехов: Чех, Клен, Бех, Гериман, Тетва, Мун (а Моны Игорева договора?) и мн. др.; у Сербов: Жунь, Бальде, Гатальд, Бунь, Мик и пр.; у Ляхов: Попел, Пяст, Крок, Лешко, Ванда; у Хорутан: Валух, Борут, Карат; у Хорватов: Клюкас, Мухно, Борна и пр. Замечательно, что и у этих народов история начинается также не сложными имена­ми и не такими, которые бы оканчивались на слав, мир и т. п. Большая часть упомянутых имен даже и не может быть объясняема из славянского языка; отсюда, по логи­ке норманистов, следует отнести их к норманнским, и тем более, что некоторые из них или им подобные дей­ствительно встречаются у Немцев и у Норманнов (Попель, Крок, Бьерн и др.). С другой стороны, в немецкой и норманской истории немало можно найти прозваний действительно славянского происхождения. Но все это указывает только на родство европейских народов, на живое между ними общение. Мы не отрицаем, что в числе русских имен могли быть и некоторые норманнс-

--------------------------------
случаев все-таки отыскали только близкие имена, а не тождествен­ные: для Олега — Holgi, Оскольда — Хескульда и пр. Между тем серьезные изыскания о русских именах с точки зрения славянс­кой ономастики начались недавно, по нашему мнению, не ранее г. Гедеонова.
Не надобно упускать из виду и того обстоятельства, что главная и все-таки скудная жатва для норманских параллелей собрана в легендарных источниках, каковы скандинавские саги в передаче Саксона Грамматика и Снорро Стурлезона, т. е. в про­изведениях значительно позднейших, чем эпоха договоров Олега и Игоря. И замечательно, что между известными историческими именами Скандинавии мы не находим соименников Олегу и Иго­рю, и наоборот, наиболее употребляемые исторические имена у Скандинавов, каковы Гаральд, Эрих, Олаф, Эдмунд и др., совсем не встречаются в русских летописях. На существование некото­рых общих имен у Норманнов и Славян до позднего времени указывают и сами скандинавские саги. Например, в саге Олава Тригвесона упоминаются дочери поморского князя Бурислава Гунгильда и Астрида. Те же имена и в той же саге встречаем в Норвегии.

143
кие, принесенные к нам вследствие родственных и дру­гих связей, и наоборот, те же связи влияли и на норман­нов, к которым перешли и некоторые русские имена, что поддерживало старинное сходство в их ономантологии. Это сходство касается, впрочем, только части рус­ских имен; другая их часть отзывается восточным ми­ром; что совершенно естественно, если обратить внима­ние на географическое положение России, вследствие которого Русь с незапамятных времен вбирала в себя и славянила разнообразные элементы. Эти прозвания с во­сточным оттенком не означают непременно инородцев, и часто принадлежат русским или славянским людям, например: Олбыр, Мончук, Улан, Колча, Олуй, Сънгур, Блус, Шелв, Pax (Михайлович), Кучебич (Судимир), лях Яртак, Волдрис, Бяндюк (вторая половина напоминает богатыря Дюка Степановича) и мн. др. С первого взгля­да вы скажете, что это Угры, Половцы, Литовцы и дру­гие инородцы, вступившие в службу русских князей. Нет, мы имели до сих пор слишком преувеличенное представление о количестве иноплеменников в числе рус­ских бояр и дружинников. Конечно, они были; но масса дружины все-таки оставалась чисто русской. Укажу еще на имя Ольбег; с первого взгляда оно может показаться чуждым Славянской народности; но этот Ольбег был сын Ратибора, известного боярина Владимира Монома­ха. А другой сын этого Ратибора назван в летописи Фо­мой. Вот какое разнообразие имен в одной и той же семье! Только антиисторический взгляд мог придумать еще теорию об основании Русского государства какими-то сбродными дружинами, следовательно не имевшими определенной национальности. Где же и когда создава­лись так великие государства1.

1 Г. Погодин приводит следующие слова Гельмольда: «Маркоманнами называются обыкновенные люди отовсюду собранные, которые населяют марку. В Славянской земле много марок, из которых не последняя наша Вагирская провинция, имеющая му­жей сильных и опытных в битвах, как из Датчан, так и из Славян». И затем продолжает: «Чуть ли не в этом месте Гельмоль­да, сказал я еще в 1846 году, и чуть ли не в этом углу Варяжскаго моря заключается ключ к тайне происхождения Варягов и Руси. Здесь соединяются вместе и Славяне, и Норманны, и Вагры, и

144
Заговорив о восточном элементе, мы не можем прой­ти молчанием попытку дать видное место в происхожде­нии Русского государства Угро-Хазарам. Попытка эта

-----------------------------------
Датчане, и Варяги, и Риустри, и Россенгау. Если бы, кажется, одно слово сорвалось еще с языка у Гельмольда, то все бы нам стало ясно: но, вероятно, этого слова он не знал».
Какое слово тут подразумевает г. Погодин, мы не догадываем­ся; да едва ли догадывается и, сам почтенный автор. Мы видим здесь простой, нехитрый дипломатический прием со стороны норманизма: указать на отдаленную мифическую возможность при­мирения, как выражается далее г. Погодин, «живых и мертвых, покойных и непокойных исследователей происхождения Руси, норманистов и славистов». То, что сказано в 1846 году, остается таким же парадоксом и в 1872. Да и какое примирение разных взглядов можно найти в Голштинии или Мекленбурге, когда вопрос постав­лен таким образом: Русь — пришлое или туземное племя? По нашему мнению, нечего и искать таинственный ключ к происхож­дению Руси в каком-либо углу Варяжского моря, так как Русь никогда и не приходила из-за этого моря, а с незапамятных времен жила между Днепром и Азовским морем. Народ, который до IX века включительно известен у греко-латинских писателей под име­нем Росс-Алан, в том же IX веке у Византийцев и в западных хрониках (Бертинских) является просто под именем Рось. Что тут таинственного? Но если всякую легенду или всякий наивный до­мысел летописца принимать за исторический факт, тогда действи­тельно происхождение народов и начало государств останется на­всегда под покровом непроницаемого тумана таинственности.
А объяснять происхождение Русского государства немецкой маркой или украйной разве это согласно сколько-нибудь с истори­ей? Что же из того, что Датчане или Немцы пользовались славян­ской рознью и многих Славян употребляли против их соплеменни­ков? И мы на своих украйнах заставляли служить нам инородцев, и против татарских орд употребляли служилых Татар. Погранич­ная немецкая марка была военная колония, которая закрепляла инородную землю за Немецкой нацией. Свою жизнь и силу эта украйна получила из центра, который постоянно и неуклонно сообщал ей свой цвет и свой характер. Только по прошествии столетий какая-либо марка, достаточно укрепившаяся, начинала несколько самостоятельное существование (как Бранденбург), не разрывая, однако, живых связей с прочими частями Германии и пользуясь их поддержкой в борьбе с инородцами. Так было во времена средневековой Германской империи. Итак, есть ли исто­рическая возможность объяснять основание Русского государства какими-то сбродными дружинами и сравнивать его с немецкой маркой? Где же был центр, откуда исходило это таинственное движение сбродных дружин, покрывших всю Россию? Неужели в Голштинии? Стало быть, Русь была не каким-либо известным народом, а чем-то межеумочным? Вот это-то нечто межеумочное и было призвано нашими предками для водворения порядка!
145
начата собственно Эверсом, а в наше время поддержана гг. Гедеоновым и Юргеничем. Последний, как известно, многие имена наших князей и дружинников объясняет из венгерского языка. Подобные попытки показывают, между прочим, как много общих слов можно найти даже в таких разнородных языках, как славянский и венгерский. Это явление объясняется давним жительством Угров посреди Славян. Что в современном угорском языке присутствует сильная примесь славянского элемента, это вполне доказано Миклошичем. Та же примесь, конечно, отразилась и в именах. Угры прежде перехода в Паннонию долго жили в Черноморских степях, в соседстве с русскими Славянами, и после основания Угорского ко­ролевства южнорусские князья поддерживали с ним де­ятельные сношения и роднились с угорскими владетеля­ми. Однако любимой поговоркой наших князей в XII веке было: «Я не Угрин и не Лях (чтобы не иметь доли в Русской земле)». До сих пор мы были весьма склонны все явления своей жизни объяснять влиянием то восточ­ных, то западных соседей, так что в результате Русский народ оказывался какой-то механической смесью раз­ных элементов, и не видишь того ядра или того начала, которое переработало эту смесь в живой организм. Но чем более всматриваешься в этот вопрос, тем более при­ходишь к тому убеждению, что, напротив, русский и вообще славянский мир имел огромное влияние на дру­гие народы. Многое, например, что казалось доселе за­имствованным от финских и татарских племен, наобо­рот, было заимствованно ими от Русских. Мы искони имели несомненное влияние на их язык и на их быт, хотя в свою очередь несомненно вбирали в себя разно­родные этнографические элементы. Провести в настоя­щее время определенную границу между всеми этими взаимными влияниями наука еще не в состоянии. Итак, Русский народ надобно считать продуктом разнообраз­ных этнографических элементов, но под сильным преоб­ладанием главного, т. е. славянского. Это перекрещива­ние с народами угорскими, литовскими, готскими и пр. совершалось еще во времена так называемые доистори-
146
ческие, и потому нет ничего удивительного, что Русское племя является в истории со многими чертами, отличаю­щими его от западных соплеменников. В IX и X вв., когда Русь из скифского и сарматского тумана оконча­тельно выступает на историческое поприще под своим односложным народным именем, мы находим в ней сво­еобразный, оригинальный славянский тип, а не какую-либо безличную массу.
Вообще, по нашему мнению, ни один серьезный фи­лолог не может без ущерба для своей репутации доказы­вать норманство русских имен и при этом упускать из виду, что предания самих Скандинавов выводят их пред­ков из Южной России.


VII

Имена Днепровских порогов

Так же сильно ошибаются норманисты, считая вопрос о Днепровских порогах вопросом чисто филологическим. Без помощи истории он неразрешим. Если бы мы имели другие несомненные доказательства тому, что Русь при­шла из Скандинавии, тогда только можно было бы в русских названиях Константина Багрянородного искать скандинавских звуков. Взятые сами по себе эти имена, по выражению г. Погодина, представляют только откры­тое поле для догадок. В прошлой статье мы уже указыва­ли на то, что с помощью натяжек эти имена объясняются из наречий скандинавских, что с помощью таких же натяжек они были объясняемы из языков литовского и венгерского и могут быть объясняемы из языка славянс­кого. Следовательно, перевес должна решить сумма дан­ных исторических. Эта сумма решительно на стороне славяно-русской, а не норманской.
Чтобы сделать вопрос о порогах чисто филологичес­ким, норманистам следовало доказать, что имена эти легко и исключительно объясняются из скандинавских языков. Но такой исключительности они не доказали; а за исходный пункт своих объяснений берут все-таки не
147
филологию, а историю. Но что же это за история? Так как, говорят они, несомненно, что Норманны плавали из Балтийского моря в Черное, то необходимо они должны были и дать свои названия Днепровским порогам; а затем имена их поднимают на этимологическую дыбу (употребляю их любимое выражение) и вымучивают из них немецкие звуки. Но их исходный пункт совершенно ложный. Во-первых, если б и плавали, то мы не видим необходимости давать свои географические названия в чужой земле; это может быть, может и не быть. А главное, нет ни малейших указаний на то, чтобы Нор­манны в сколь-нибудь значительном числе плавали по Днепру в Византию ранее того времени, когда писал Константин Багрянородный. В наших летописях (оста­вим в стороне легенду о призванных Варягах) первое достоверное известие о их плавании в Византию отно­сится к княжению Владимира Св. После завоевания Киевского стола с помощью Варягов, он часть их отпус­тил в Грецию. И с этим известием поразительно соглас­ны все иноземные свидетельства. По исландским сагам, Норманны начинают посещать Киев тоже не ранее вре­мени Владимира; а о плавании по Днепровским порогам саги совсем молчат; у Византийцев первое упоминание о Варягах относится к XI столетию; у Арабов слово Варанк тоже появляется только в XI веке. Константин Багрянородный при описании порогов ничего не гово­рит о Норманнах или о пути из Балтийского моря; он прямо указывает на Новгород, как на самый северный пункт, откуда Руссы начинают свое путешествие в Византию. Мы уже заметили, что само путешествие это могло совершаться только после объединения се­верной и южной Руси под властью одного княжеского рода. Значительная часть пути шла кроме того не во­дой, а сушей по огромным волокам (как свидетель­ствует договор Смоленска с Ригой и Готским бере­гом). Из рассказа Константина ясно видно, что рус­ские суда строились зимою на притоках Днепра, а весною сплавлялись к Киеву. Новгородские суда ни­когда и не проходили в Днепр. Вообще путешествие это совершалось с такими препятствиями, что, по прямому
148
свидетельству Адама Бременского, даже и в XI веке северные Европейцы предпочитали ему морской объезд в Грецию вокруг Западной Европы. С этим свидетель­ством согласуются и скандинавские саги, рассказываю­щие о путешествиях Норманнов в Константинополь и Святую Землю. Из тех же саг можно заключить, что на своих морских судах Скандинавы доезжали до Ладоги (Альдейгаборг), но не далее. (Плавание по Волхову про­тив течения было затруднительно по причине порогов.) Каких же нужно еще доказательств тому, что Норманны ранее Владимира не плавали караванами по Днепровс­ким порогам? О возможных отдельных случаях мы не говорим; эти случаи не могут установить целую систему географических названий, употребление которых вошло в такую силу, что было известно и при дворе Византий­ском (где, как мы сказали, о Варягах нет и помину до XI века). А чтоб они когда-либо проходили из Балтики в Днепр на собственных кораблях, о том не может быть и речи1.
В каком виде дошли до нас названия порогов?
В значительно искаженном. В чем убеждает и срав­нение с другими географическими названиями у Кон­стантина, также нередко искаженными. И замечательно, что там, где Константину приходится упоминать о ка-

1Пусть крайний норманизм, вместо всех поверхностных раз­глагольствий и голословных уверений, попытается доказать сколь­ко-нибудь научным образом хотя только одно из своих положе­ний: что Норманны плавали по Днепровским порогам ранее извес­тий Константина Багрянородного. Мы говорим научным образом, т. е. не одною только ссылкой на легендарные известия нашей летописи о Варягах и Варягоруссах; ибо весь вопрос заключается в том: подтверждаются ли эти известия какими-либо свидетельства­ми несомненно историческими, а не баснословными?
Что Варяги не плавали далее Ладоги, ясное доказательство тому находим, например, в договоре Новгорода с Готландом 1270 года. Здесь находится условие о русских лодочниках и ладьях, на которые перегружались товары, приходившие из-за моря и подни­мались вверх по Волхову. Иногда они перегружались уже на Неве. (См. соч. Андреевского, стр. 25, 80, 100.) В Записках священника Виноградова («Рус. Стар.» 1878. Август. 561 стр.) рассказано, что яхту, подаренную Александром I Аракчееву, тащили в Грузию мимо Волховских порогов, причем 500 человек тянули по 60 са­жень в день по бревнам, смазанным салом. Позд. прим.

149
ких-либо географических названиях два или три раза, то иногда во всех этих случаях являются варианты. Напри­мер, племена, платившие дань Руси, в одном месте на­званы Кривитены и Ленцанины; в другом Кривичи, Сервы, Вервяны, Друнгувиты; в третьем Ультины, Дервленины, Ленценины. Так как имена порогов он упоминает только один раз, то мы не имеем никакой возможности проверить их и установить сколько-нибудь определенное чтение; а с позднейшими именами порогов слова обеих параллелей расходятся так далеко (за исключением Ненасытецкого), что и с этой стороны почти также нет помощи. Что имена искажены, лучше всего свидетель­ствуют славянские названия: три из них (Неясыть, Островунипраг и отчасти Вульнипраг) еще могут быть по­нятны; три других (Есупи, Геландри и Веруци) делаются понятными только вследствие приложенных переводов; а один (Напрези) остается совершенно темным, несмот­ря на греческий перевод. Точно так же одно из русских названий (Леанти) не поддается никакому словопроиз­водству. Впрочем, об ошибках Константина в описании порогов никто не сомневался даже и между норманистами. Да можно ли требовать от Византийского императо­ра, чтоб он верно описал пороги в X в., когда их невер­но описал, например, Боплань в XVII веке, лично их видевший. Итак данные в этом отношении слишком не­точны, чтобы делать из них точные выводы, и, однако, норманисты их делают.
Во-первых, они задались тем положением, что так называемые русские названия не суть варианты славян­ских, а их переводы, хотя Константин нигде о том не говорит и просто предлагает перевод после каждого сла­вянского названия. Во-вторых, он называет русскими пять порогов, а норманисты прибавляют к ним и осталь­ные два (Есупи и Геландри). О первом из них, Есупи, Константин говорит, что он по-русски и по-славянски значит «не спи». Кажется ясно, что это славянское слово или, по крайней мере, славянское осмысление, и его однако, достаточно для доказательства, что и русские названия суть только славянские; ибо где же в двух раз-
150
ных языках можно найти две тождественные глагольные формы, да еще такие формы, как повелительное накло­нение? Однако норманисты и тут ухитрились: с помо­щью разных германских наречий они сочинили повели­тельное наклонение с двойным отрицанием, ne suefe (что будет значит: нет! не спи!), и пустили его в парал­лель со славянским глаголом. Не говоря уже о такой вопиющей натяжке, мы думаем, что тут и самое славянс­кое слово неверно. Ибо сколько мы ни искали аналоги в славяно-русском языке этому названию, однако не на­шли. Укажите в нашем языке хотя одно географическое название в повелительном наклонении и притом в таком простом однословном виде. В летописях, и то не ранее XIII века, мы находим некоторые прозвища, впрочем не топографические, а личные, происшедшие из повели­тельного наклонения в соединении с другим словом, на­пример, Молибоговичи, Держикрай Володиславич. А для такой формы как Неспи решительно не видим аналогии и, что ни говорите, такое название совершенно не в духе русского языка (на эту странность уже указал отча­сти г. Юргевич. (Зап. Од. Об. И. и Д. VI.) От XVI века название этого порога дошло до нас в форме Будило (Кн. Б. Чертежа). Такая форма нам понятна и совершенно гармонирует с летописными Твердило, Нездило и т. п. Мы делаем предположение: может быть, объяснение на­звания или осмысление его Константин принял за самое название.
Второе имя, не имеющее параллели, это Геландри. Норманисты подыскали ему близкое созвучие в исланд­ском языке, giallandi и giallandri (звенящий). Но, как нарочно, Константин не говорит, что это название рус­ское; а просто замечает, что по-славянски оно означает «шум порога» (hcos fragmou). Во всех других случаях он русское название предваряет словом по-русски; перевод же греческий везде ставит вслед за славянским названи­ем. На этом основании антинорманисты отличают его к так называемым славянским названиям. Во всяком слу­чае мы имеем право считать его, как и Есупи, названием общим, то есть славянорусским и искать ему объясне-
151
ние в славянорусском языке. Уже г. Костомаров во вре­мя спора с г. Погодиным сделал предложение, не скры­вается ли в этом название корень гул? Мы думаем, что это сближение довольно удачное; а потому еще в первой статье предложили название Гуландарь или Гуландря. Если русскому человеку придется назвать предмет, из­дающий гул, то он, по всей вероятности, скажет или Гудило, или Гуландря1.
Относительно параллельных названий норманисты, как сказано, задались положением, что русские названия представляют переводом славянских, и по этому поводу прибегают ко всевозможным натяжкам. Русское Улворси стоит против славянского Островунипраг. Но что, кажет­ся, общего между ул и остров? Однако они усиливаются доказать, что эти слова однозначащие; только нужно сде­лать маленькое изменение: ул обратим в холм. Holm в скандинавских наречиях значит остров, a fors водопад; следовательно получим holm-fors, что и будет соответ­ствовать порогу Островуну. Такое произвольное превра­щение нисколько не оправдывается теми соображения­ми, что хо в греческом может обратиться в у, а м пред b пропасть. Мало ли что может быть, однако не всегда бывает, и особенно это можно сказать о собственных именах. Если чуждые имена переходят в народное упот­ребление, то народ более или менее переработает их

1 Что такая форма нисколько не чужда русскому языку, на то указывают и теперь еще употребляемые слова в роде: глухандарь или глухандря, слепандря и т. п. Эти формы — остаток старины — существуют до сих пор, и вы из народного языка их никак не изгоните, а потому предложенная мною форма воз­можна. В таком темном вопросе, как название порогов, мы по необходимости должны вращаться только в сфере возможного, а никак не положительного. Если же иногда можно подыскать в немецких языках слово, близкое по звуку и даже по смыслу вроде giallandi, то при родстве индоевропейских корней мы не находим ничего удивительного (притом это не повелительное наклонение). Кстати укажем и на другое созвучие слову Геландри: Хиландра, сербский монастырь на Афоне. Для возможного объяснения порога Геландри укажем еще на глагол уландать, который, по словарю Даля, в Олонец. губ. значит: выть, вопить, завывать. Последнее очень подходит к толкованию Константина Б.: шум или гул порога.

152
сообразно с правилами своей фонетики; но образованный человек записывает иноземное название приблизительно так, как его слышит; он мог ослышаться, смешать иноземное слово с своим, если оно близко, и наконец просто ошибиться; но такая искусственная переделка, как холм в ул, невероятна. У Константина мы встречаем название славянского племени Oultiaoi, и узнаем в них Угличей; но если, по примеру норманистов, вместо ул предложить холм, то получим Холмичи, небывалый у нас народ. В первой статье своей, для объяснения Ульворси и Улборси между прочим мы предложили вместо ул читать вуля; что нам кажется ближе к истине, чем holm. Тогда в греческой передаче здесь пропало только начальное в; а н пропало уже в самом русском выговоре, то есть вместо Вулнбор говорилось Вулбор или Вулборс; что согласно с духом русской фонетики. (Так в Слове о Полку Игореве пестворец вместо песнтворец.) Первоначальная полная форма его, вероятно, была Вулнибор или Вулниборс. В таком случае это слово надобно поставить в параллель с славянским Вулнипраг (а впоследствии оба они обрати­лись в Вулныг)1.

1 Какое чтение надобно предпочесть, Улворси или Улборси, мы не решаем; в старых славяно-русских названиях вместо бор встре­чается и вор, так: Ракобор или Раковор; следовательно, можно предположить и форму Вулниворс. (Так, мы говорим теперь тур, а прежде существовала форма турс). На существование старинной формы борс или борз, преимущественно в применении к быстрому течению, может указывать и прилагательное борзый (р. Борзна, лев. пр. Десны). А что форма Вулборз возможна в славянском языке, то уже г. Юргевич указал на существование реки Волборза в Мазовии (приток Нерева) и на имя новгородского боярина XIII века Воиборзова или Волборзова. Шафарик приводит древне-славянское имя Волбор (I. 96). В рус. летописи встречается еще под 1169 г. имя южнорусского боярина Войбор; кроме того в Вологод. губ. есть река Волбож (Шегрен— Зыряне. 300). Норманисты гово­рят, будто русские названия порогов противны славянскому язы­ку. Во-первых, наш настоящий выговор значительно удалился от X века; во-вторых, эти названия искажены; а в-третьих, если читать их так, как есть (не делая превращений вроде ул в холм), то они еще менее подходят к духу немецкого языка. Например, возьмем чтение Улборси; оно уже, конечно, будет напоминать не сканди­навское holmfors, а скорее название кавказской горы Элбус или Элбрус. В славяно-русском языке, без сомнения, найдется более вос­точных звуков, чем в северно-немецком. Самое слово волна в древне-

153
Подобную перестановку мы можем предложить на том основании, что у Константина Багрянородного парал­лель не везде верно проведена. В том особенно убеждает нас русское Струвун, которое стоит против славянского Напрези; а последнее будто значит малый порог. Это Напрези, как мы сказали, остается для нас совершенно непонятным, хотя оно названо славянским и представлен его перевод. Как ни усиливались норманисты Струвун превратить в искусственно составленное слово Strondbun, однако они сами сознаются, что это толкование натянуто. По нашему мнению, Струвун поставлен не на месте; вероятно, это не более как другая форма Островун; сле­довало сказать по-русски Струвун, по-славянски Остро-вун-порог. Г. Погодин возражает, что это просто созву­чие. В таком случае Вручии и Овруч будет тоже созву­чие? Итак, не нужно сочинять никакого holmfors, когда для Островуна есть весьма близкий ему вариант Стру­вун1.
Против Вулнипраг у Константина стоит Варуфорос. Норманисты предлагают сделать из него Барфорс, так как bar на исландском языке значит волна (греческое b читают то в, то б, смотря по своим натяжкам, а вторую часть имени fors они находят и в Ульворси и в Варуфо­рос. Но почему же Константин их различил, если б это были holmfors и barfors. Тогда как он одинаково пишет

-------------------------------------
рус. языке могло произноситься без в, т. е. олно или улна; корень здесь, конечно, ул, так же как в древнескандинавском ula (готское vula). Кроме реки Улы мы имеем тот же корень в словах: улица, переулок, улей и т. п. В йотированной форме отсюда слово юла, юлить, означающее метаться, суетиться; что очень подходит к порогу. Борс, вероятно, находится в связи с корнем бор, откуда борьба; а ворс м. б. сродни слову ворот. Укажу еще на слово ворозь, которое, по словарю Даля, в арханг. наречии означает мелкую снежную пыль, ворса — пушок, ворох, ворошить. Следова­тельно, Улворси может значить или волноворот или косматую, пушистую волну.
1Древнейшая форма слова остров, по всей вероятности, была струв. По этому поводу укажем на свидетельство Герберштейна, что остров, образуемый рукавом Оки у Переславля Рязанского, назывался Струб (кстати, норманисты читают у Константина Баг­рянородного Струбун вм. Струвун). А может быть, Струвун зна­чит собственно «стремнистый» порог. От корня стры равно про­исходят и струя, и стремя.

154
второе слово в Острувун-праг и Вулни-лраг). Почему же греческое foroх должно непременно означать сканди­навское fors? Г. Юргевич указал на существование в венгерском языке слова forras, означающего водяной вал. А Угры и Русские долго жили в соседстве друг с другом на берегах порожистых рек Южной России, и нисколько не удивительно, если подобное слово упот­реблялось теми и другими. Наконец, не только близкую к русскому форос, но и тождественную с ним форму, мы можем указать в греко-латинским phoros, употребляв­шемся в смысле проток, пролив, брод и пр.; оно встреча­ется в сложном имени Bosphoros (Бычий брод, Воловий переезд и т. п.). Это слово, особенно в его форме роrоs, довольно близко к нашему порог (множ. числа порози). В русском языке и теперь есть довольно слов, очень близ­ких к греческим; а в IX и X веках несомненно было еще более. Форма форос могла также существовать и поми­мо слова порог и потом угаснуть в русском языке, как угасли многие старые формы1. Итак, форму второй по­ловины названия оставляем вопросом; но первую, вар, мы можем принять в ее буквальном смысле, то есть варение, жар (варно — жарко в Новог. 4-й лет. под 1378 г.). В таком случае Варуфорос означает Варовой порог и будет соответствовать не Вулнипраг, а другому славянс­кому названию, также происходящему от врети или варити, Веручи или Вручий, который, по объяснению Константина, значит кипение. Параллельное с Веруси русское название Леанти Лерберг производил от глаго­ла landen - приставать к берегу; а чтоб указать какое-нибудь соответствие с словом Вручий, делает догадку, что, пристав к берегу, путники тут варили себе пищу! Это такое неестественное толкование, что сами норма­нисты не решаются его повторить. Леанти до сих пор необъясним ни из какого языка, и по всей вероятности не имеет никакого отношения к слову Веручи.

1 Мимоходом упоминаем, что на Южном берегу Крыма есть скалистый мыс Форос. Вероятно, это остаток греческих названий. Но на юге России встречается приток Дона Форасан. Это уже не греческое название.

155
Четвертый порог Константин Багрянородный назы­вает по-русски Эйфар или Айфар (Aeijar), по-славянски Неясыт и переводит последние птицею пеликан. В сла­вянской Библии пеликан действительно переводится словом неясыт. Но что такое Айфар? Легберг видел в нем исландское прилагательное aefr— горячий. Но это толкование слишком неудовлетворительно и впослед­ствии отвергнуто норманистами. В скандинавских наре­чиях нет слова айфар; да Скандинавы и не знали пели­канов, потому что эта птица у них не водится. Но зато в голландском языке нашлось слово oievar, которое произносится ujefar (аист). На нем норманисты остано­вились, и в подкрепление своего положения приводят еще то обстоятельство, что Петр Великий дал одному из кораблей, построенных в Воронеже, название Айфар или Ойфар. Заметьте, какая комбинация. Норманны пе­ликанов не знали, названия для них не имели; однако надобно же им было как-нибудь перевести славянское неясыт, и вот они заимствуют у Фризов слово, означа­ющее аиста. Между тем г. Костомаров по поводу этого названия указал в литовском языке слово Ajtwaros, оз­начающее какую-то морскую или водяную птицу. А по указанию Нарбута, то же имя встречается в литовской мифологии. Литовский язык близок к славянскому и сохраняет многие слова, вышедшие из употребления в последнем. Теперь у нас не слышно слова айфар; но это не доказывает, что его никогда и не было. Однако поэма о Полку Игореве сколько представляет славяно­русских слов, вышедших потом из употребления. Там есть и такие, которые не встречаются ни в каком дру­гом памятнике (напр, карна и шереширы). А между тем эта поэма на два с половиной века ближе к нам, чем известие Константина1.

1В каком-либо углу России или в каком-нибудь письменном памятнике, может быть, со временем и отыщется слово айфар, если не в том же виде, то в измененном. А пока будем довольство­ваться литовским ajwaros; норманизм оставался при одном прила­гательном aefr, пока в голландском языке не отыскалось подходя­щее название. При известном переходе р в л, не имеет ли сюда отношение встречающееся в летописях имя или прозвание нового­родского боярина Айфала или Анфала в XIV веке? Вероятно,

156
Подведем итоги нашим соображениям о русских на­званиях Воровских порогов.
Названия эти дошли в искаженном виде. Мало того, параллель у Константина не везде верна. Мы имеем право предложить свои исправления к тексту, конечно, не менее чем норманисты, которые так же предлагают свои исправления чуть не к каждому слову и даже сочи­няют название, которого нет у Константина. Именно, по поводу Геландри они предполагают ошибку писца; в

---------------------------------------------
видоизменением его имени является и Афаил, один из устюжских князей (Труды Об. И. и Д. ч. III кн. I). В одном древнем календаре св. Нефан — Анфал — Айфал (Срезневского в Христ. Древности. 1863. кн. 6, прим. на стр. 20). Вероятно, это русское имя по созвучию употреблялось вместо греческого Нефан.
В Жур. Мин. Нар. Пр. 1872, апрель, Я. К. Грот поместил фи­лологическую заметку о словах Аист и Айфар (направленную в защиту норманистов против моей статьи О мнимом призвании Варягов). При всем нашем уважении к издателю и биографу Державина, мы не согласны с его философскими выводами. В основу своего мнения автор кладет ту же предвзятую идею. «Что Норманны ездили по Днепру в Царьград, — говорит он, — остает­ся неопровержимым фактом; а в таком случае естественно было именовать пороги по-своему, переводя туземные названия на родной язык». Выше мы указали всю несостоятельность этой предвзятой идеи; но почти то же самое было уже сказано и в первой нашей статье, то есть что Норманны не ездили и не могли ездить по Днепру прежде существования Русского государства; а когда получили возможность ездить, то русские названия уже существовали. Следовательно, надобно было прежде опроверг­нуть мои доказательства, а потом уже называть факт неопровер­жимым. У меня было сказано, что самый перевод названий поро­гов с славянского языка на скандинавский невероятен и что история не представляет нам аналогии: «Если можно найти тому примеры, то очень немногие и отнюдь не в таком количестве зараз и не в таком систематическом порядке». Г. Грот находит у меня противоречие, то есть что я в одно время и допускаю переводы и не допускаю, и приводит примеры вроде Медвежья голова (Оденпе), Новгородок (Нейгаузен) и пр. Но именно подоб­ные отдельные случаи, и притом относящиеся более к городам, мы имели в виду, делая свою оговорку. Чтоб опровергнуть наше положение, следовало представить для аналогии с Днепровскими порогами не отдельные случаи, а целую группу переводных гео­графических названий, сосредоточенных в одной местности (да еще по возможности с повелительным наклонением). Не можем согласиться и с рассуждением почтенного автора о слове аист. Из его же заметки видно, что аист преимущественно водится в Южной России и ни на каком иностранном языке аистом не

157
тексте, по их мнению, стояло: по-русски Геландри, по-славянски Звонец; последнее название они заимствуют из последнейшего времени. (На том же основании, по­жалуй, можно, не прибавляя лишнего названия, заме­нить одно имя словом известным также из более по­зднего времени, то есть вместо странного Не спи поста­вить Будило.) Мы вправе предложить славянские толко­вания для русских названий уже в силу того, что нет никаких исторических свидетельств о плавании Hop-

-----------------------------------------
называется. Тем не менее автор говорит: «Из всего сказанного можно, кажется, с полною уверенностью заключить, что слово аист не русского происхождения. Не кроется ли в нем восточное начало? А выше он замечает об этом слове, что, судя по первой его букве, оно не может быть русским». Признаемся, мы решительно не видим, почему начальная буква а мешает ему быть русским? Почему оно должно быть восточного происхождения? Что значит собственно русское происхождение? Корни, то есть происхожде­ние русских слов, изыскиваются не в одном только русском языке, а при сравнении их с другими славянскими и вообще с индоевро­пейскими. Например, слово Бог необъяснимо из одного русского языка; следует ли отсюда, что слово не русское? Форма аист нисколько не противна нашему уху; а приводимые автором вари­анты этого названия дают возможность решить, что оно не чужое, а свое собственное, славянское: в юго-западных губерниях аиста называют гайстер, а в словаре Линде он назван hajstra. (Польское hajstra собственно означает серую цаплю.) Если в слове гайстер сократить последний слог, то по требованию нашего уха надобно будет продолжить первый; получим гаистр; г как при дыхании иногда употребляется, иногда его не слышно: получим аистр. Сле­довательно, корень этого слова будет истр (с перегласовкой стры), корень весьма распространенный в русском и вообще в славянс­ком языке. Буква р по духу нашего языка может пропадать в скором выговоре; например, у нас есть река Истра, а также река Иста или Истья. (По мнению П. А. Бессонова, асыть в слове не-асыть есть то же, что аист, и тот же корень заключается в слове ястреб.)
Вообще существовавшая доселе у нас привычка толковать ино­странным происхождением многие слова, как скоро они представ­ляют какое-либо затруднение для своего объяснения — эта при­вычка должна быть оставлена или значительно умерена, уже по тому самому, что весь лексический запас русского и вообще сла­вянского языка далеко не приведен в известность.
Относительно названия одного из Петровых кораблей Айфаром надо сделать оговорку, что его голландское происхождение есть все-таки догадка, источники о том ясно не говорят. Рядом с Айфаром встречаем также и корабль Аист, что совсем не голланд­ское слово.

158
маннов по Днепру прежде появления в истории Днепровской Руси, а следовательно, и прежде появления рус­ских названий. Мы даже думаем, что русские названия древнее славянской параллели и представляют обломки очень далекой старины, и русская филология со време­нем, может быть, воспользуется ими, когда освободится от тумана, напущенного норманизмом. Поправки свои и соображения относительно порогов мы предложим в следующем выводе:
Два порога имели общее славяно-русское название: 1) Есупи и 2) Гуландри. 3) Против славянского Островун-порога ставим русское Струвун. 4) Против славянского Вулнипраг русское Волборз (или Вулниборз). 5) Против славянского Вручий русское Вару-форос (Воровой порог или Варовой проток). 6) Славянское Неясыт, русское Айфар. 7} Славянское Напрези и русское Леанти остав­ляем необъяснимыми1.

1 Их необъяснимость, однако, не избавляет филологов и ис­ториков от обязанности делать попытки для разъяснения. Для Леанти укажем на один остров, лежащий в порогах Днепра, именно Лантухов (о чем мимоходом упоминает и Лерберг). Для Напрези напоминаем название самой реки Днепра, которое про­износилось и просто Непр. В греко-латинской передаче его ста­рая форма была Danaper или Danapris; отбросив первый слог, получим Napris, и действительно у Плано-Карпини он назван Neper. Река Днепр имела в разное время у разных народов и различные названия. Так, в древнейший греческий период изве­стий о Скифии она называлась Бористень; потом является под именем Днепра; но у кочевых народов, Угров и Печенегов, она именовалась Атель, Узу и Барух или Варух (Barouc). Это после­днее название, может быть, скрывается и в имени порога Варуфорос; очевидно оно происходит от того же корня, как Варучий или Вручий, и, конечно, перешло к Печенегам от более ранних туземцев, то есть от Русских. Отсюда можно заключить, что у Русских вариантом Днепру или порожистой части его служило когда-то название Баручий, Варучий или Вручий. (В древней России были города Вручий и Баручь.) Что Печенеги заимство­вали это название от более ранних туземцев, показывают тут же рядом приведенные у Константина Багрянородного названия других рек: Кубу (Буг или Гупанис, в другом месте, именно на Кавказе, также перешедшие в Кубань), Труллос (Днестр или прежний Турас), Брутос (Прут), Серетос (Серет). Эти примеры подтверждают нашу мысль, что в вопросе о старых географичес­ких названиях филология шагу не может сделать без истории. Если бы, наоборот, филология употреблявшиеся Печенегами на-

159
После первой статьи, ввиду того, что норманизм пре­имущественно ищет поддержки в доказательствах фило­логических, так как в исторических ему нет спасения, мы снова подвергли пересмотру вопрос о порогах и предла­гаем теперь свои соображения. Если они окажутся не вполне удачными, то, может быть, кто-либо другой со временем предложит более удачные. По крайней мере прежде нас почти никто не делал серьезной попытки искать этих объяснений в славяно-русском языке (о не­которых попытках см. у Эверса). Норманизм начал свои филологические толкования более ста лет тому назад; в течение этого времени он потратил много усилий и не­сколько раз изменял свои поправки; а в результате все-таки остается при Ne- suef-e, Holmfors и Strondbun! Тем не менее всякую попытку объяснять имена из других (не германских) языков он встречает возгласами, что это не научно, что это натяжки, предвзятая идея и т. п. Мимохо­дом напомним, что родоначальником филологических до­водов норманской школы и вместе ее основателем был академик Байер, о котором остроумный Шлецер заметил: «Этот великий исследователь языков, столь много потев­ший над китайским, не учился по-русски». Легберг, от­личный исследователь в области древней географии, сво­им сочинением о Днепровских порогах не обнаружил сведений в славяно-русской филологии. Да она не счита­лась особенно нужною для норманнской школы: ведь Русь пришла из Скандинавии!
Повторяю, в таком темном вопросе, как Днепровс­кие пороги, невозможно обойтись без натяжек, пока наука попадет на сколько-нибудь удовлетворительное его решение. Во всяком случае мы считаем свои натяж­ки более сносными, чем натяжки норманистов. Мы име-

--------------------------------
звания отнесла к печенежскому языку и начала на этом основании строить выводы о народности Печенегов, то что бы из этого вышло? Любопытно, что Турлос или Турла и до сих пор означает у Турок Днестр.
Объяснение Напрези словом Напражье оказывается не совсем невероятно. Было слово Запорожье. Есть села Подпорожье и Порожье в Пудож. уезде (Барсова «География начальн. летописи», 274 стр). Укажем еще славянское имя поселения Набрезина около Адриатики. Позд. прим.

160
ем на своей стороне исторические факты, убеждающие, что Русь была туземное племя, а не пришлое откуда-то из-за тридевять земель. Что касается до различия, которое делает Константин Багрянородный между русскими и славянскими названиями, то мы уже представили на этот счет объяснения в первой статье. Сущность их состоит в следующем. Русью назывались по преимуще­ству обитатели киевского Приднестровья. Киевская Русь никогда не называла себя Славянами, и именем своим различала себя от других покоренных ею славянских племен. Она употребляла иногда географические назва­ния, отличные от других Славян (то есть имела свои варианты). Пример тому находим в самой летописи, где сказано, что река Ерел (Орел) у Руси зовется Угол. Только крайний норманизм способен утверждать будто угол слово не славянское, а скандинавское (хотя по византийским свидетельствам, это слово как географи­ческое название встречается уже в VII веке). Название Угол утратилось, а Орел осталось; это подтверждает нашу мысль, что русские названия порогов, может быть, древнее славянских. Русский говор имел свои отличия от других соседних Славян; так что для иноземного уха почти тожественные слова могли иногда показаться раз­личными. Русские названия не суть переводы славянс­ких. В двух случаях они тожественны; а в трех других они представляют небольшие варианты (Вулнипраг и Вулниборз, Варучий и Вару-форос, Островун и Струвун). Аналогию с ними можно предложить, составив параллель в таком роде: по-русски восход, по-славянски восток, запад и заход и т. п. В одном случае мы видим два разных слова: Айфар и Неясыт (о Леанти и Напрези не говорим). Но если бы кто сказал: по-русски топор, по-славянски секира; разве из того следует, что топор не славянское слово?
Какому именно говору принадлежат так называемые славянские названия порогов, трудно решить окончатель­но. (Решение см. ниже1.)

1 Наиболее достоверный памятник нашей древней письменнос­ти, Русская Правда, употребляет те же два племенные термина: Русин и Словенин. Замечательно в этом отношении известное

161
Еще Эверс весьма основательно заметил следующее: если бы русские названия порогов принадлежали Нор­маннам, то как же, будучи удалыми пиратами, они не оставили никаких следов в именах предметов, относя­щихся к мореплаванию? Напротив, в этом отношении русские названия сходны с греческими, таковы: корабль, кувара, скедия и пр.

---------------------------------
место о парусах в походе Олега на Царьград. Поход очевидно легендарный; так как подробности его сами по себе невероятны, а Византийцы о нем совершенно молчат. (Крайний Норманизм наверное воскликнет: «как легендарный? А куда же вы денете Олегов договор с Греками?» Как будто договор должен был зак­лючаться не иначе, как после нападения на самый Константино­поль!) Но обратим внимание на племена, участвовавшие в этом походе. В начале перечисляется целая вереница народов; тут есть и Варяги, и Чудь, Меря, Хорваты, Дулебы и пр., нет одной Руси. Это упоминание о Варягах и перечисление чуть ли не всех наро­дов России, внезапно обратившихся в опытных, бесстрашных моряков, сделалось как бы обычным местом в летописи, и должно быть отнесено или к позднейшим прибавкам, или просто к фи­гурным выражениям. Между тем в конце легенды говорится только о Руси и Славянах; первые повесили себе паруса из паволоки, а вторые из тонкого полотна. Без сомнения, эти два термина, Русь и Славяне, были в большом ходу у самих Руссов, которые своим именем выделяли себя из массы подчиненных Славян.
Г. Погодин в своих возражениях, между прочим, говорит следующее: «Автор старается доказать; что и русские названия (порогов) можно объяснять из славянскаго языка. Так что же из этого бы вышло? Что славянских языков было два? Но ведь это была бы нелепость?» Что это за вопросы? — спросим мы в свою очередь. Кому же неизвестно, что славянский язык имеет разные наречия и говоры? Известно, что подобные аргументы выходят от норманизма, прибегающего для своих филологических натя­жек к языкам не только скандинавским, но и к англо-саксонско­му, голландскому и вообще ко всем языкам немецкой группы. Далее М. П. Погодин недоумевает относительно того, что назва­ние Русь имело в разных известиях и разные оттенки, то есть более тесный или более широкий смысл. Такое недоумение со стороны историка нам непонятно. Кто же не знает, в каких разнообразных значениях (то есть объемах) встречаются в источ­никах, например, названия: Римляне, Греки, Скифы, Сарматы, Гунны, Франки, Немцы, Норманны и пр. В первой статье мы указывали примеры и таких народных имен, которые не только обнимали большую или меньшую массу народов, но имели и сословное значение (Склавы, Сервы, Бои, Лехи, Кривиты, Даны или Таны и пр.).
162

VIII
Заключение

История не математика. Если б она имела дело толь­ко с величинами, точно определенными другими слова­ми: если бы все летописцы, все известия передавали только одну истину и все были бы согласны между со­бой, тогда не было бы вопросов, а следовательно и спо­ров. Историческая критика была бы не нужна. Но так как этого почти никогда не бывает, то сличение данных и проверка их необходимы, чтобы восстановить истину. (Не только такие отдаленные и темные времена, как IX и X века, но если возьмем какую-либо эпоху поздней­шую, даже современную, как трудно бывает иногда вос­произвести событие в настоящем его виде, вследствие разногласия и сбивчивости показаний!) В вопросах тем­ных и запутанных споры и разнообразные теории неиз­бежны. Но приведем одно из главных положений исто­рической науки: в случае столкновения разных мнений о каком-либо событии должно получить преимущество то мнение, которое объясняет наибольшую сумму не­сомненно исторических фактов, имеющих отношение к данному событию или к данной эпохе. В подтверждение летописной легенды о призвании Варягоруссов и своей теории о происхождении Руси из Скандинавии норма­нисты приводят разные свидетельства: но между этими свидетельствами нет ни одного несомненного. Укажем на них снова в коротких словах.
1. Из массы византийских свидетельств норманисты нашли в свою пользу одно неясное выражение: «Русь, так называемые Дромиты, из рода Франков». Выражение это не имеет определенного значения; оно употреблено в смысле народа европейского, с чем согласны и сами норманисты (см. Исслед. Погод. II, 51). И притом оно принадлежит не Константину Багрянородному, не Фотию или Льву Диакону, а продолжателям Феофана и Амартола! И что может значить это выражение в срав­нении со многими другими указаниями Византийцев, что Русь народ скифский или тавроскифский? Можно ли говорить о Франках после известных слов Льва Диа-
163
кона, очевидца Руси Святославовой: «Тавроскифы, кото­рые на своем языке именуют себя Русь». Он же по поводу погребальных обрядов у Руссов говорит, что эл­линским таинствам научили их философы Анахарсис и Замолксис, и причисляет к тому же племени самого Ахиллеса. Ясно, что он считает Тавроскифов или Русь потомками древних Скифов понтийских, т. е. туземным народом Южной России. Между тем Варангов византий­цы никогда не называют Скифским народом; не называ­ют их и Франками.
2. Из массы арабских свидетельств о Руссах норманисты отыскали только одно выражение в свою пользу: «в 844 году язычники именуемые Русью разграбили Севи­лью». Но это явная ошибка, как уже давно доказано, и умеренные норманисты не стоят за такое странное сви­детельство (см. Замеч. г. Куника на Исслед. Гедеонова). Арабские писатели IX и X веков имели до того темные понятия о географии и этнографии северной Европы, что причисляли ее жителей к известному им ближайшему народу Русь; а Балтийское море считали рукавом, соеди­няющим Черное море с Западным океаном, и потому слух о нападении каких-то северных варваров на Испа­нию, Аль-Катиб или его позднейший списатель отнес к Руси, так как имя ее около того времени сделалось гром­ким, вследствие набегов на берега Черного и Каспийско­го морей. (Туземцы Америки до сих пор для нас Индий­цы, вследствие географической ошибки Колумба.) Эта Севильская Русь теряет всякий смысл в ряду многих других арабских известий, указывающих на Русь тузем­ную и славянскую.
3. Из всех средневековых латинских хроник, упоми­нающих о Руси, норманисты извлекли в свою пользу два свидетельства, Лиутпранда и Пруденция. Лиутпранд, епископ Кремонский, замечает о Руссах, что это народ, живущий к северу от Константинополя между Хазарами и Булгарами, что Греки по наружному качеству называют их Руссами, а «мы, по положению страны, Нордманнами». Опять выражение, не имеющее никакого определен­ного этнографического значения. Лиугпранд (или его вот-
164
чим) получил сведения о Руссах от Византийцев, а после­дние причисляли Русь к народам гиперборейским, т. е. северным; следовательно Кремонский епископ передает тот же географический термин, только по-своему (по-лонгобардски). Он совершенно повторяет Византийцев, помещая Русь между Хазарами и Болгарами, в соседстве Печенегов и Угров, и нисколько не указывает на Сканди­навию. Аналогию с его «северными людьми» представля­ет наше выражение восток и восточные народы, хотя эти народы живут от нас к югу; но мы в этом случае переводим термин западноевропейский. (То же должно сказать о gentes Normannorum Венецианской хроники или о Руссах 865 года.) Слова Лиутпранда о том, будто Руссы получили свое название по наружному виду от Греков, прямо противоречат греческим свидетельствам: Лев Диакон положительно говорит, что Тавроскифы на­зывают себя Рось на своем родном языке.
4. Известие Бертинских летописей (Пруденций) о Руси «из племени Свеонов», как мы говорили, невозможно толковать Шведами: этого не допускает хаканский титул ее князя. Или само слово Свеоны в то время не означало исключительно Шведов (Южная Россия называлась в средние века и Великой Скифией и Великой Швецией, Svithiod en mikla исландских caг), или это ошибка, недора­зумение в самом источнике. Само отсутствие золотых византийских монет того времени в кладах Швеции про­тиворечит существованию Шведской Руси.
5. Путь из Варяг в Грецию, описанный в нашей лето­писи, нисколько не может подкрепить норманнскую тео­рию, ибо это описание относится не к IX, а к XI веку. Константин Багрянородный, описывая тот же путь в X веке, начинает его от Новгорода и о Варангах ничего не упоминает. Приведенные им русские имена порогов не могут быть объясняемы из скандинавских языков исклю­чительно. Норманны могли плавать по Днепру только после основания Русского государства, находясь в служ­бе русских князей или под покровительством, следова­тельно тогда, когда русские имена порогов уже суще­ствовали.
165
6. Некоторые имена первых князей и дружинников похожи на скандинавские. Это совершенно естественно при общности многих имен у славянских и германских народов, при долгом сожительстве Готов и Руссов (Роксалан) в Восточной Европе, а также при исконном сожи­тельстве Готов и Славян на Южном берегу Балтийского моря. Но доказать, что они не только исключительно, но и преимущественно скандинавские, не могут никакие натяжки.
Вот и все доводы норманнской школы, заслуживаю­щие сколько-нибудь внимания и набранные ею в течение более ста лет для подкрепления летописной басни о при­звании Варягов и своего мнения о происхождении Руси из Скандинавии. Если принять в соображение столь час­то встречающиеся в средневековых источниках ошибки, недоразумения и этнографическую запутанность, то на­добно удивляться, что нашлось так мало свидетельств, которые норманисты могли бы обратить в свою пользу. Подобный подбор намеков и недоразумений, подкреп­ленный филологическими натяжками, можно составить для какой угодно теории1. А что касается до высших соображений норманистов о том, будто наше древнее государственное устройство имеет норманнские черты, — это совершенно произвольные толкования. Общие чер­ты, конечно, найдутся; они неизбежны у всех европейс­ких и даже неевропейских народов; но найдутся и отли­чия, которые, напротив, ясно указывают на наше славян­ство. Известно, что у германских народов развились пре­имущественно майорат и феодализм, а у Славян право каждого сына на участие в отцовском наследии и оттуда удельная система. Наш порядок родового старшинства существовал у угров и до сих пор существует у Турок; а у Норманнов мы его не видим.
В параллель с доводами норманистов повторим вкрат­це те основания, на которых мы отвергаем легенду о

1Не говорим о теориях угро-хазарской, литовской, готской и славяно-балтийской по отношению к небывалым Варягоруссам; каждая из этих теорий может выставить почти такую же сумму доводов, как и норманнская.

166
призвании Варягов, а главное, утверждаем туземное про­исхождение Руси.
1. Невероятность призвания. История не представля­ет нам примеров, чтобы какой-либо народ (или союз народов) призывал для господства над собой другой на­род и добровольно подчинялся чуждому игу.
2. Если можно найти некоторую аналогию для басни об иноземном происхождении Руси, то аналогию только легендарную или литературную, так как история всех народов начинается мифами. Производить своих князей от знатных иноземных выходцев было в обычае и древ­них, и средних веков. В средние века кроме того в осо­бенности был распространен обычай выводить народы из далекого мифического Севера.
3. Русь была не дружина только или незначительное племя, которое могло бы незаметно для истории в полном своем составе переселиться из Скандинавии в Россию. Это был многочисленный и сильный народ. Иначе невоз­можно объяснить его господствующее положение среди восточных Славян, его обширные завоевания и походы, предпринимаемые в числе нескольких десятков тысяч. А если бы Русь была только пришлая дружина, то неумоли­мая логика спрашивает: куда же бесследно девался Рус­ский народ в Скандинавии, т. е. народ, из которого выш­ла эта дружина?
4. Существование в Восточной Европе многих рек с названием Рось, и в особенности такое же название Волги в древние времена. А известно, что народные имена часто находятся в непосредственной связи с име­нами рек.
5. Географическое распространение имени Русь к кон­цу IX века от Ильменя до Нижней Волги делает совер­шенно невероятным его появление в Восточной Европе только во второй половине этого века. История не пред­ставляет тому ни малейшей аналогии. (Для примера ука­жем на Англию и Францию, имена которых распростра­нились и укрепились за ними в течение столетий.)
6. Сарматский народ Роксалане или Росс-Алане издав­на жил между Азовским морем и Днепром. Известия о
167
нем у греческих и латинских писателей, начиная со II века до Р. X., продолжаются до VI в. по Р. X. включительно, и подтверждаются еще знаменитыми Певтингеровыми таб­лицами или дорожной картой Римской империи. А в IX веке на тех же местах снова является в византийских известиях народ Рос или Рось, т. е. является под своим односложным именем (Росс-Алане есть такое же слож­ное и более книжное, чем народное имя, как Тавро-Скифы, Англо-Саксы и т. п.). В этой простой форме он является в IX веке и у латинского писателя, именно у Пруденция (Рось) и землеписца Баварского (Ruzzi); меж­ду тем как у другого латинского писателя того же IX века, у географа Равеннского, опять встречается сложная фор­ма, т. е. Роксалане1.

1Замечательно, к каким натяжкам и произвольным выводам приходили иногда даже наиболее ученые и добросовестные пред­ставители норманнской школы, приняв за несомненный истори­ческий факт басню о призвании из-за моря небывалого народа Варягоруссов. Так, Шафарик, определяя эпоху заметок Баварско­го географа, говорит, что они написаны не ранее 866 года (Сла­вян. Древн., т. II. кн. 3). И чем же он при этом руководствуется? Тем, что в них упоминается Русь, а она-де только в 862 году призвана и, следовательно, только в 866 году могла сделаться известной на западе из посланий патриарха Фотия к восточным епископам! Таким образом, в науке было время, когда не басня о призвании подвергалась исторической критике, а наоборот, исто­рические свидетельства проверялись на основании этой басни! Точно так же гадательны и некоторые другие соображения Шафарика о времени Баварского географа (например, его соображе­ния о Печенегах). По некоторым признакам, напротив, эпоху Баварского географа едва ли можно относить позднее первой половины IX века. (В этом убеждает, между прочим, соседство Болгар с Немцами в Паннонии.) Подобный пример употреблял А. А. Куник по отношению к другому географу, Равеннскому. Шафарик, на его счет заметил, что он жил около 866 г. «а может быть, и несколько прежде». (Иречек в своей брошюре «Дорога в Константинополь» относит его к VIII веку.) А г. Куник прямо поясняет, что он не мог писать ранее второй половины IX века, ибо у него упоминается о Русском государстве. (Если он писал именно в эту эпоху, то какой был бы отличный случай упомянуть о переходе Руси из Скандинавии. Однако он не сделал на то ни малейшего намека.) Равеннский аноним употребляет при этом вместо Русь ее сложное название «Роксалане»; по словам г. Куника это только пустое подражание древним писателям. Роксаланский народ, по его мнению, с появлением Гуннов «исчез из исто-

168
7. Название Пруссия есть то же, что Руссия или соб­ственно Порусье (Borussia). Оно возникло, однако, неза­висимо от нашей Руси, ибо литовский народ Пруссы в течение всех средних веков не были даже соседями на­ших Руссов. Это имя, по всей вероятности, также нахо­дится в связи с названиями рек (Неман иначе назывался Русь). Одно существование Пруссии ниспровергает вся­кую попытку выводить Русь из Скандинавии; иначе Пруссов надобно производить оттуда же. (О народе Боруски, Borouscoi, в восточной Европе, упоминает уже Птолемей.)
8. Совершенное отсутствие названия Русь между скан­динавскими народами. Если и встречается у средневеко­вых немецких хронистов (например, Дитмара и Саксона)

-----------------------------------
рии». Доказательствам того, что Роксалане не Русь и что они исчезли, А. А. Куник посвятил целое особое исследование под заглавием: Pseudorussishe Roxalanen und ihre angebliche Herrschaft in Gardarik. Em Notum gegen Jacob Grimm und die Herausgeber der Antiquites Russes. (Bulletin hist. phil. de I'Acad. des Sciences, t. VII, № 18—23.) Да простит нам автор, но мы находим, что доказатель­ства эти состоят из ряда всякого рода исторических, этнографи­ческих и этимологических натяжек и предположений, весьма гадательных и сбивчивых. Между прочим, главным признаком того, что Роксалане были не арийское, а какое-то монгольское племя, выставляются известия о их кочевом быте и конных набе­гах. Но какой же из арийских народов не прошел через кочевой быт? У какого народа, окруженного отчасти степной природой, не играли главную роль стада и табуны в известный период его развития? Автор этого исследования забывает расстояние девяти веков, в течение которых быт Роксалан или Руси должен был значительно измениться. Он вообще держится теории исчезания народов, которая основана на исчезании имен. Таким образом, многие народы Скифы будто бы уничтожились вместе с пропа­жей их имен. Мы же утверждаем, что меняются и путаются имена в исторических источниках, а народы остаются по боль­шей части те же. В противном случае, племена Антов еще скорее Роксалан исчезли с лица земли, потому что имя их, столь часто упоминаемое у писателей VI века, потом пропадает; по крайней мере, в этой форме оно почти не встречается у писателей по­зднейших. Впрочем, справедливость требует заметить, что упомя­нутое исследование А. А. Куника относится еще к эпохе 40-х годов, к эпохе его Die Berufung der Schwediscchen Rodsen, т. е. к периоду увлечения и полного господства норманнской школы, то надобно было во что бы ни стало их устранить, т. е. уверить, что они куда-то исчезли.

169
название Rucia, Rusia (и Prusia), Ruscia (и Pruscia) на южном и юго-восточном берегу Балтийского моря, то оно относится или к славянским племенам (например, Руянам), или к литовским (Пруссы и Жмудь).
9. Давнее существование Руси Угорской или Закар­патской; а также закрепление этого имени за Русью Галицкой или Червонной, которая сравнительно не очень долгое время принадлежала русским князьям. Такая кре­пость имени была бы невероятна, если б оно было не туземное, а пришлое.
10. Тяготение нашей первоначальной истории и само­го имени Русь к югу, а не к северу. Русью называли себя преимущественно обитатели Приднепровья, а Новогородцы называли себя Славянами. Русским называлось Чер­ное море, а Варяжским Балтийское, что прямо указывает на совершенно различное географическое положение Варягов и Руссов. Из иностранных известий IX и X веков чаще других название Русь встречается именно на юго-востоке, т. е. у арабских писателей.
11. Наши древнейшие документальные источники, до­говоры с Греками, не делают ни малейшего намека, из которого можно было бы заподозрить иноземное проис­хождение Руси; хотя первый договор (Олегов) относится к лицу, которое по смыслу летописной легенды прямо пришло из-за моря. Мало того, сама Русь всегда относи­лась к Варягам как к иноземцам и иноплеменникам; о чем свидетельствуют также официальные документы, на­пример Русская Правда.
12. Торговый характер Руси и ее торговые сношения с Византией и Хазарией, имевшие, по несомненным свиде­тельствам, постоянный и договорами определенный ха­рактер уже во второй половине IX века, были бы непо­нятны, если бы Русь была народом не туземным, а при­шедшим в той же второй половине IX века. Притом Норманны в этом веке совсем и не были известны в Европе как торговый народ.
13. Поклонение Руссов славянским божествам, засви­детельствованное договорами с Византией. Только что прибывший народ и притом господствующий не мог тот-
170
час же изменить своим богам и принять религию подчи­ненного племени.
14. Существование у них славянской письменности, доказанное славянским переводом тех же договоров. (У Готских народов была уже своя письменность со времен Ульфилы1.)
15. Отсутствие пришлой скандинавской стихии в рус­ском языке; а также отсутствие всякой борьбы между русской и славянской народностью прежде их предпола­гаемого слияния. Если бы Руссы были скандинавский народ, то они не могли так быстро превратиться в Сла­вян. Последнее окончательно невозможно, если возьмем еще в расчет известную стойкость Немецкого племени, уступавшего, и притом весьма постепенно, только выс­шей (романской) цивилизации в Юго-западной Европе. В

1 С вопросом о письменности тесно связан и вопрос о начале нашего христианства. У нас повторяется обыкновенно летопис­ный рассказ о введении христианской религии в России при Владимире Св.; тогда как это было только ее окончательное тор­жество над народной религией. Наша историография все еще держится летописного домысла, который приписывает Варягам — иноземцам начало русского христианства, так же, как и начало русской государственной жизни. В летописи по поводу киевской церкви Св. Илии при Игоре, замечено: «мнози бо беша Варязи христиане». А далее, при Владимире, рассказывается известная легенда о двух мучениках Варягах. Но в этих известиях господ­ствует все то же явное смешение Руси с Варягами. К счастью, мы имеем документальные свидетельства, которые восстанавливают истину, изобличая летописную редакцию в произвольных догад­ках и в ее стремлении всюду подставлять Варягов. Во-первых, послание патриарха Фотия 866 года говорит о крещении Руссов, а не Варягов. Во-вторых, Игорев договор прямо указывает на кре­щеную Русь и совсем не упоминает о Варягах. В-третьих, Кон­стантин Багрянородный под 946 годом упоминает о «крещеной Руси», которая находилась на византийской службе (см. De cerem. Aul. Byz.). В-четвертых, Лев Философ, современник нашего Оле­га, в своей росписи церковных кафедр помещает и Русскую епархию. В-пятых, папская булла 967 года указывает на славянс­кое богослужение у Руссов. Очевидно, крещеная Русь не со времен только Владимира Св., а уже со времен патриарха Фотия имела Священное Писание на славянском языке; чего никак не могло быть, если б это были Норманны, прямо пришедшие из Скандинавии. Потому-то и наши языческие князья (Олег, Игорь и Святослав) пользовались славянской, а не другой какой-либо письменностью для своих договоров.

171
истории нет примеров такого быстрого превращения; оно было бы противно всем политико- и естественно-историческим законам.
16. Совершенное отсутствие известий о призвании князей или о пришествии Руси из Скандинавии (и вооб­ще откуда бы то ни было) во всех иноземных источниках: византийских, немецких, арабских и скандинавских. Осо­бенно важно умолчание о том Константина Багрянород­ного, который сообщил о Руссах наибольшее количество сведений и сам лично входит в сношения со вторым поколением (якобы пришедших из Скандинавии) русских князей.
17. Византийцы нигде не смешивают Русь с Варягами. О Варягах они упоминают только с XI века; а о народе Рось, под этим ее именем, говорят преимущественно со времени нападения ее на Константинополь в 865 году. Но и после того они продолжают именовать Руссов Скифа­ми, Тавроскифами, Сарматами и т. п. Лев Диакон не только производит Русь от древних Скифов и приурочи­вает ее к странам Припонтийским, но и отождествляет ее с библейским народом Росс (стр. 93 русс, издания).
18. Исландские саги, которым было бы естественнее всего говорить о необыкновенном счастии Норманнов в восточной Европе, ничего не знают ни о норманнском племени Руссов, ни о Рюрике, ни о плавании Норманнов по Днепру. Саги говорят о Русских, как о великом тузем­ном народе Восточной Европы.
19. С отсутствием исторических свидетельств об этом плавании согласуется и физическая невозможность нор­маннских походов по Греческому водному пути прежде политического объединения Южной и Северной Руси. Русские имена Днепровских порогов, дошедшие до нас в искаженном виде, могут быть объяснены из языка славяно-русского с большей вероятностью, чем из язы­ков скандинавских.
20. Латино-немецкие и латино-польские летописцы средних веков (Дитмар, Адам, Галл, Гельмольд, Саксон и др.) также ничего не знают о норманнском народе Рус­сов, а трактуют их как туземцев Восточной Европы. В
172
известии Бертинских летописей спорным является выра­жение «из рода Франков»; но хаканский титул, указыва­ющий на соседство Аваро-Хазар и несомненно употреб­лявшийся южно-русскими князьями, не может подле­жать спору. Следовательно, мы имеем западное (и вместе византийское) свидетельство о туземной Руси в первой половине IX века1.
21. Арабские свидетельства по большей части несогласимы с теорией норманнской Руси, и, наоборот, они становятся совершенно понятны, как скоро Русь призна­ем народом туземным. Русь и Славяне у них являются почти нераздельно. Описанные ими обычаи Руссов ука­зывают также на Славян (например, у Ибн-Фадлана со­жжение жены с покойником, тризна или третья часть его имущества, отделявшаяся на погребальное пиршество, и т.д.). Между прочим Хордадбег (в IX в.), говоря о рус­ских купцах в Хазарии, прибавляет: «они же суть племя из Славян».
22. Появление во второй половине X века Руси Тмутраканской необъяснимо без существования исконных русских поселений на берегах Азовского моря. (Да и с какой стати Скандинавам забираться на Тамань?) Без этой Азовско-Черноморской Руси необъяснимы: арабс­кие известия X века, например, Масуди, о Руссах, живу­щих на берегу Русского моря и господствующих на этом море; арабское деление Руси на три группы (Новгород, Киев и Артанию); отношения Руси к Корсуню; походы на Кавказ и в Каспийское море, и пр.2.

1 Латино-немецким хроникам совершенно соответствуют и средневековые эпические песни Германии, которые относятся к Русским как к туземному народу Восточной Европы. Так, в Нибелунгах, Руссы (Rhizen) встречаются в войске Аттилы наряду с Поляками и Печенегами. Последнее имя указывает на редакцию приблизительно X или XI века. О языческих «диких Руссах» Вос­точной Европы говорят и другие немецкие саги. См. Die Dakische Konigs — und Tempelburg auf des Polumna Trajana. Von los. Haupt. Wien, 1870. (Только его рассуждения об арийских и туранских племенах весьма слабы в научном отношении.)
2 Чтобы объяснить арабские известия о Руси, норманисты пред­полагают невозможное: будто Русь, в 860-х годах пришедшая из Скандинавии, в несколько лет могла распространить свое имя и свои колонии на всю Юго-восточную Европу до самой нижней

173
23. Ни одно произведение русской словесности, не­сомненно принадлежащее дотатарской эпохе (собствен­но до XIII века), кроме летописи, не знает ни Варяга Рюрика, ни вообще призвания Варягоруссов.
24. Расстояние около 250 лет (даже по расчету норманистов) между призванием Варягов и составлением на­шей начальной летописи само по себе делает предание недостоверным; что и подтверждается его вполне леген­дарным оттенком (три брата, пришедшие откуда-то из-за моря и пр.), а также целым рядом других легенд, занесенных в нашу летопись (об апостоле Андрее, о Ха­зарах, Оскольде и Дире, Олеге и Ольге и пр.).
25. Сопоставление северного сказания о трех братьях: Рюрике, Синеусе и Триворе, с южным сказанием о трех братьях: Кие, Щеке и Хориве, а также с литовским о Палемоне и его трех внуках и с другими подобными сказаниями не оставляет сомнения, что мы имеем дело с легендой.
26. Утрата древнейшей редакции Повести времен­ных лет, вообще неисправная передача летописного текста списателями и продолжателями, разногласие до­шедших до нас летописных сводов и сборников относи­тельно Варягов-Руси и относительно легенды об Ос­кольде и Дире, а также разнообразные толкования име­ни Русь, убеждают нас, что в первоначальном своем виде легенда о призвании князей не смешивала Русь с Варягами (и, по-видимому, не причисляла к Варягам Оскольда и Дира).

------------------------------
Волги, где тотчас же они сделались известны Арабам. Подобное предположение еще менее научно, чем то, по которому Западная Европа о существовании народа Русь в Южной России узнала только в 866 г. из окружного послания патриарха Фотия к восточ­ным епископам. А как не скоро доходили до Арабов известия не только из России, но и с ближайших к ним берегов Каспийского моря, показывает следующий пример: Масуди в своих «Золотых Лугах» повествует о русском походе 913 года в Каспийское море и прибавляет, что после того Руссы не нападали более на эти страны. Он не знал еще об их походе 943 года, хотя книгу свою закончил несколькими годами спустя после этого вторичного нашествия, и следовательно, имел довольно времени исправить ошибку. (См. Relations etc. par Charmoy, 300.)

174
27. Польские историки (особенно Длугош и Стрыйковский), имевшие под руками русские летописи, также не смешивают Русь с Варягами; они изображают ее наро­дом туземным и старобытным, а Оскольда и Дира потом­ками Кия. Герберштейн, равно знакомый с русскими летописями, тоже различает Русь от Варягов. Эти писате­ли еще более подтверждают наше мнение, что первона­чально летописная легенда имела только династический оттенок, то есть говорила о призвании князей из Варягов, а существование народа Варягоруссов есть домысел бо­лее поздней редакции.
28. Совершенное отсутствие точных указаний на оте­чество призванных Варягов в большинстве сводов и ука­зание некоторых на Прусскую землю и род Августа так­же подтверждают, что первоначально легенда вообще имела в виду выставить происхождение своих князей от знаменитого иноземного рода — черта общая в подобных легендах и других народов.
29. Невероятное накопление весьма крупных собы­тий и завоеваний в период времени, который лето­пись полагает между 859 и 912 годами, указывает на то, что ее начальная хронология составлена искусст­венно и произвольно. Легенда о нападении и призна­нии Варягов приурочена к 859 и 862 годам очевидно для того, чтоб объяснить нападение Руси на Констан­тинополь в 865 году, засвидетельствованное византий­скими хрониками. Семидесятилетний возраст Игоря в эпоху его дальних походов и оставленный им малолет­ний сын также указывают на произвольность этой хронологии.
30. Были действительно обстоятельства, которые мог­ли повлиять на образование и распространение легенды о призвании варяжских князей в Новгород.
a) Присутствие в Новгороде наемной варяжской дру­жины, которой начало, судя по летописи, можно возво­дить ко времени Олега.
b) Призвание Варягов в Новгород Владимиром Св. и Ярославом I; завоевание с их помощью Киевского стола; следовавшие затем родственные и дружеские связи с
175
Норманнами; присутствие некоторых принцев и знатных Норманнов при Киевском дворе.
c) Деятельные торговые связи Новгорода с Балтийс­ким поморьем и особенно с Готским берегом (Готланд).
d) Обычай призывать князей, развившийся в Новго­роде с XI века; а в XII веке этот обычай отчасти разделя­ет и Киев.
e) Упадок и унижение Киева, начавшиеся со второй половины XII века, не могли не отозваться на летописном деле в самом Киеве.
f) Окончательное разъединение Руси и наступившая Татарская эпоха еще более замутили источники древней­шей истории и перепутали нити национальных преданий; тогда и возобладало смешение Руси с Варягами.
Можно было .бы еще продолжить этот перечень до­водов и сопоставление исторических данных. Например, можно еще обратиться к тем результатам, которые до­быты раскопками могильных курганов в Южной России и которые в общей сумме подтверждают наши выводы. Но мы считаем и приведенного весьма достаточным для своего главного положения, то есть, что Русь была иско­ни народом туземным и что она сама основала свое государство. А для тех, кто почему-либо не желает рас­статься с Варягами, все доказательства будут неубеди­тельны1.
Как и в первой статье, повторяем, что относительно некоторых соображений второстепенной важности мы можем ошибаться; но оттого не пострадает наше главное положение. Можно, например, вести прения о летопис-

1К археологическим доказательствам того, что Русь не Нор­манны, должно отнести отсутствие у нас камней с руническими письменами. Любопытно, что один из патриархов норманнской школы, Шлецер, заметил: «Руны не найдены ни в какой европейс­кой стране, кроме Скандинавии; только в Англии имеется их несколько; но едва ли они там древнее датского владычества». (Allgemeine Nordischc Geschichte. 591). Шлецер не потрудился за­дать себе вопрос: если господство языческих Норманнов оставило письменные следы в Англии, отчего же это господство никаких подобных следов не оставило на Руси? Позд. прим.

176
ной легенде как о факте литературном, то есть продол­жать вопрос об источниках и редакциях наших летопи­сей — вопрос достаточно запутанный, вследствие их безличности и явной порчи. Но снова толковать об иде­альном летописце, после всех трудов, ему посвященных; легенду о Рюрике подкреплять легендой об Оскольде и Дире и обратно; продолжать теорию Скандинавской Руси на основании Хескульдов и Хольмфорсов; голос­ловно повторять, что за Норманнов стоят все известия иностранные и т. п., — значило бы плодить пустое сло­вопрение.
Не находя опоры в своих прежних доказательствах, норманизм обратится вероятно к противному мнению с разнообразными вопросами и с требованиями объяснить немедленно все темные пункты начальной русской исто­рии. Повторяем, что мы прежде всего желали обратить внимание русской науки в ту сторону, откуда она может ожидать действительного, а не призрачного разъяснения этой истории, и предлагаем оставить тот бесплодный путь, которым она доселе следовала. Вот уже около по­лутораста лет норманисты трактуют о Руси, пришедшей из Скандинавии, и, однако, еще не нашли там этой Руси. Они могут искать ее еще несколько столетий, и все-таки не найдут, потому что там ее никогда не было. В науке (говорим собственно об истории) обыкновенно бывает так: если исходная точка зрения верна, то всякий новый труд, произведенный в том же направлении, увеличива­ет запас данных и прибавляет свету для разъяснения минувших веков. И наоборот, исходя из ложной точки зрения, труды, хотя бы и талантливых ученых, остаются почти бесплодны для положительного решения темных вопросов, и приносят пользу, если можно так выразить­ся, отрицательную, то есть убеждают, что не в этом направлении надобно искать истины. Это именно и слу­чилось у нас с норманнской школой: после ее полуторастолетней работы наша начальная история и наше проис­хождение оставались покрытыми тем же мраком неизве­стности, как и во времена Байера, основателя этой
177
школы. В результате мы доселе должны были доволь­ствоваться только некоторыми легендами, предположе­ниями и натяжками. С своей стороны, насколько воз­можно, мы стараемся разъяснить естественное, посте­пенное (не внезапное) происхождение Русского государ­ства и Русской национальности; по крайней мере наде­емся, что переносим начало нашей истории на основа­ние более прочное, более согласное с историческими законами.


К вопросу о летописных легендах
и происхождении Русского государственного быта1

Возьмем известный рассказ об осаде Белгорода Пече­негами; причем жители, по совету мудрого старца, нали­вают в одну яму кисель, в другую медовую сыту и таким образом обманывают Печенегов, которые надеялись взять их голодом. Г. Костомаров полагает, что в этом рассказе выразилось Русское мнение о Печенегах как о глупом народе. Но подобный рассказ принадлежит к тем леген­дарным мотивам, которые встречаются не только у но­вых, но и у древних народов. Так, Геродот в первой книге рассказывает о войне лидийского царя Алиата с городом Милетом; жители Милета, по совету Фразибула, собрали весь свой хлеб на площадь и когда в город прибыл лидий­ский посол, то нашел граждан предававшимися на пло­щади пиршеству и веселию. Следствие было то же самое: потеряв надежду взять Милет голодом, Алиат заключил мир. Нечто подобное встречаем мы в истории Византийс­кой. В конце X века мятежный полководец Варда Склир между прочим осадил город Никею и хотел взять ее голодом. Мануил Комнен, начальник гарнизона, велел наполнить хлебные магазины песком, а сверху по-

1Из моих заметок (в Рус. Архиве 1873 г. № 4) по поводу статей Костомарова о преданиях Русской летописи и его теории возник­новения Русского государства (напечатанных в Вест. Евр. 1879 г. № 1—3).

179
крыть его мукой; потом показал их одному пленнику и отпустил его, поручив сказать Склиру, что тот напрасно надеется принудить к сдаче город, снабженный хлебом более чем на два года. И этой хитростью Комнен добился свободного пропуска вместе с гарнизоном. (См. у Le Beau. VII. 416.)
Вообще в русской летописи можно отыскать сходные черты заимствования из Византийской письменности в большей степени, чем до сих пор полагалось.
Например, бросается в глаза известие нашей летопи­си, что Святослав взял на Дунае 80 городов. Почему же восемьдесят, ни более, ни менее? Я полагаю, это число несколько объяснится, если сопоставить его с известием Прокопия о том, что Юстиниан построил вдоль Дунайс­кой границы 80 крепостей. Это число восьмидесяти Ду­найских городов конечно не раз повторялось у Византий­ских и Болгарских писателей. До какой степени наша начальная летопись была в зависимости от византийских хронографов, показывают походы Руссов в Каспийское море. О них говорят Арабы, а Византийцы не упоминают, и Русские летописцы ровно ничего не знают об этих походах, хотя по времени они были ближе к эпохе лето­писцев, чем предприятие 865 года и сказочный поход Олега. Так мало домашних сведений имели наши лето­писцы даже о X веке!1.
Теперь обращу внимание на сказочный поход Олега под Константинополь на 2000 кораблях. Рассказ о нем по наружности имеет все признаки народного предания. Г. Костомаров видит в нем даже следы песенного скла­да; числа сорока (по 40 человек на корабле) и двенад­цать (по 12 гривень на ключ) суть обычная в наших песнях и сказках. Но откуда же взялось 2000 кораблей? Мы позволим себе сблизить эту легенду с греко-латинс­кими известиями о знаменитом походе Скифов из стран Меотийских в Геллеспонт и Эгейское море, во второй

1 Предание об Аварах или Обрах наш летописец заключает словами: «Есть притча в Руси и до сего дне»: погибоша аки Обре. Эта притча отзывается скорее церковнославянским или Болгарс­ким переводом, нежели народным Русским языком. А выражение «до сего дня» повторяется в летописи кстати и некстати и есть также заимствованная привычка.

180
половине III века (Зосим, Синкел, Аммиан, Иордан). Вар­вары (по одним просто Скифы, по другим Готы, по тре­тьим Герулы) разграбили многие города Греции, Фракии и Малой Азии и между прочим разрушили известный храм Дианы Эфесской. Подробности этого нашествия передаются разнообразно; некоторые писатели (напр. Зосим) даже говорят не об одном, а об нескольких по­добных походах; но замечательно, что число скифских кораблей определялось именно в 2000, о чем свидетель­ствует Аммиан. Итак, мы вправе предположить, что в нашем сказании о походе Олега скрывается историчес­кая основа, занесенная путем книжным и вплетенная в народную легенду по поводу совершенно другой эпохи. Предположение свое мы можем подкрепить еще следую­щим сближением. По словам летописи, Греки, испуган­ные приготовлениями Олега к приступу, предложили дань и вынесли ему брашно и вино, но Олег не принял последнего, ибо оно было приготовлено с отравой. «Это не Олег (сказали Греки), а сам святой Димитрий, послан­ный на нас от Бога». Что это за сравнение Олега с св. Димитрием? — спросим мы. Почему Димитрий, а не Ге­оргий, или иной святой? Ключ к разгадке дает нам так­же Аммиан Марцелин; он рассказывает, что во время упомянутого нашествия Скифы между прочим осаждали и город Фессалонику, т. е. Солун. А известно, что в Солуни местночтимый святой был Димитрий. Очень может быть, что составилась местная Солунская легенда о на­шествии варваров «в дву тысячах кораблях». Св. Димит­рий также занесен в легенду; ибо она, конечно, не зат­руднилась тем, что Димитрий жил немного позднее на­шествия. А так как в Солунской области, в последую­щую эпоху, обитало много Болгарских Славян, то веро­ятно, Солунская легенда вошла и в болгарские перевод­ные сборники, откуда с разными изменениями и пере­делками перешла и к нам1.

1 Это смешение Царьграда с Солунью подтверждается и нео­днократными нападениями Славян-Болгар на Солун в VI—VIII вв.; причем спасение города приписывалось обыкновенно св. Димит­рию. О солунских легендах, относящихся сюда, см. статью преосв. Филарета в Чт. Об. И. и Д. 1848 № 6.

181
Мы, конечно, не отрицаем элемента народных пре­даний в русской начальной летописи о временах до-Ярославовых; но думаем, что в настоящее время очень трудно провести границу между этими преданиями и собственными измышлениями наших старинных книж­ников, воспитавшихся под влиянием Византийской письменности (переводной или оригинальной, это все равно).
Относительно летописного сказания об осаде Царьграда Олегом мы позволим себе еще следующую догад­ку. Может быть, повод к означенному сказанию о пер­вом Олеге, наряду с его договорами, подан был Олегом Святославичем, который действительно плавал в Царьград, хотя в качестве изгнанника, а не завоевателя. Но последним обстоятельством легенда не затрудняется. Для нее достаточно и одного имени, чтоб измыслить целое событие. Не забудем, что Олег Святославич был один из тех князей, о которых наиболее говорили в древней Руси. Он и весь род его имели своих поэтов-панегиристов, к которым принадлежит и автор Слова о Полку Игореве. По всей вероятности, легенда об осаде Царьграда Олегом имеет оттенок Черниговский, как ле­генда о призвании трех Варягов оттенка Новогородско­го; причем имя Рюрика выдвинулось наперед, может быть, не без связи с известным Рюриком Ростиславичем (о чем замечено выше). Мы усматриваем и другие примеры перенесения позднейших исторических лиц и событий в эпоху древнейшую или смешения тех и дру­гих. Так, в известной легенде о походе Русского князя, так называемого Бравлина, на Сурож говорится, что он пришел из Новгорода. Предлагаем вопрос: к более древнему преданию о действительном нападении Рус­сов на Сурож или Сугдею не примешали ль поздней­шие списатели воспоминание о князе тмутраканском Ростиславе, который действительно пришел в Тмутракань прямо из Новгорода? Или воспоминание о князе новогородском Владимире Ярославиче, который в 1043 году предпринял морской поход на Византию? После­дний князь, по всей вероятности, воевал с Греками не
182
только на Черном море, но и в Тавриде, где, как мы знаем, русские владения сходились с греческими. Лю­бопытно, что византийские писатели (Скилица-Кедрин) называют Владимира Новогородского человеком раз­дражительного, беспокойного нрава; что вполне совпа­дает с толкованием имени Русского князя Бравлин ис­кажением слова «бранлив».
Продолжим взятые из нашей летописи примеры пе­ренесения некоторых черт из эпохи близкой к лето­писцу или современной ему на лица и события более древние.
Под 1068 г. есть известие о сражении Святослава Ярославича Черниговского с Половцами. Видя превос­ходные силы неприятелей, Святослав воскликнул к дру­жине своей: «потягнем, уже нам нельзе камо ся дети»; ударил на Половцев, и выиграл битву. Почти то же обра­щение к дружине, только в распространенном виде, от­несено и к Святославу Игоревичу во время его войны в Болгарии: «уже нам некамо ся дети, и волею и неволею стати противу; да не посрамим земли Русския», и пр. Под тем же 1068 г. рассказывается, что Изяслав Ярославич распустил Ляхов своего союзника Болеслава II по киевским городам на покорм, где их тайно избили. То же самое отнесено и к Болеславу I, союзнику Святополка Окаянного. Под 1075 г. немцы говорят Святославу, смотря на его богатство; «серебро и золото лежит мерт­во; а с кметами (дружиной) можно доискаться и большаго». Почти те же слова отнесены к Владимиру Св. по поводу его отношений к своей дружине. Под 1096 г. упомянуто нашествие половецкого хана Куря; очень мо­жет быть, что его имя перенесено на того печенежского вождя, который сделал себе чашу из черепа Святослава Игоревича; едва ли настоящее имя этого вождя дошло до летописца.
Возвращаясь к летописному сказанию о призвании варягов, предположим свое соображение о том, когда это сказание получило ту искаженную редакцию, в которой оно дошло до нас.
Мы заметили, что до XIII века ни одно произведе-
183
ние, кроме летописи, не упоминает о призвании Рюри­ка с братьями, а главное, не смешивает Русь с Варяга­ми. Для исторической критики важно именно после­днее обстоятельство: вся норманнская система, как из­вестно, построена на этом смешении, т. е. на искаже­нии первоначальной летописной редакции; без этого искажения басня о призвании Варягов рушится сама собой. В эпоху дотатарскую мы можем указать только одного писателя, у которого встречается намек на сме­шение Варягов с Русью. Это Симон, епископ Владимир­ский, который в своем послании к Поликарпу говорит по поводу Леонтия Ростовского: «и се третий гражда­нин небесный бысть Рускаго мира, с онема Варягома венчався от Христа, его же ради убиен бысть». Ясно, что он двух киевских мучеников считает Варягами и в то же время относит их к Русскому миру. Неверное представление об этих мучениках как о Варягах было нами указано выше. В словах Симона очевидно слы­шится знакомство с Повестью временных лет, но, ко­нечно, уже не в ее первоначальной редакции. В произ­ведениях XII века (не говорим уже об XI), повторяем, кроме летописи, нигде нет намека на какое-либо тожде­ство Руси и Варягов: искаженная редакция летописного сказания о Варягах еще не была известна людям книж-нообразованным. Послание Симона к Поликарпу напи­сано около 20-х годов XIII века. По этому поводу вновь утверждаем, что в самой летописи смешение Варягов с Русью по всем признакам произошло не ранее как во второй половине XII века, и произошло от невежествен­ных списателей и сокращателей1. Но и в XIII веке искаже-

1 Выше мы приводим свои основания, по которым дошедшую до нас редакцию Повести временных лет полагаем не ранее второй половины XII века. Особенно укажем на Казарских Жидов, кото­рые говорят Владимиру, что Бог отдал Иерусалим и землю их Христианам. Сам автор Повести не мог так выразиться: Святая земля была завоевана крестоносцами, так сказать, на его глазах, и, следовательно, он не мог не знать, что во времена Владимира христиане еще не владели ею. С этим моим указанием согласился и уважаемой памяти М. П. Погодин, который, как известно, не делал никаких уступок в данном вопросе. («Борьба с новыми

184
ние это проникло не во все списки летописи; как то доказывают: упомянутый выше летописец патриарха Никифора, написанный в Новгороде в конце XIII века, отрывок Иоакимовой летописи, основанный на не до­шедшем до нас начале Новогородского же летописца, и указанные мной польские историки Длугош и Стрыйковский, имевшие под рукой древние юго-западные списки нашей летописи. Любопытно, что приведенный сейчас первый намек на смешение Руси с Варягами мы встречаем на северо-востоке России во Владимире на Клязьме. Любопытно, что Симон после упоминания о мучениках-Варягах немного ниже, по поводу печерских постриженников, ссылается на «стараго летописца Ростовскаго». А этот летописец едва ли не был Ростовский список все той же Киевской летописи. Предлагаем воп­рос: искаженная редакция, смешавшая Русь с Варяга­ми, не утвердилась ли именно в той группе списков, которые распространились преимущественно в Северо­восточной России?
Прежде нежели в достаточной степени были изуче­ны и проверены источники, прежде нежели восстанов­лены и освещены факты действительно исторические. Русская историческая литература уже была богата раз­ными теориями и системами для объяснения нашего древнейшего периода. Рядом с системами Норманнской, Славяно-Балтийской, Угро-Хазарской и пр.1, возникали теории быта Родового, Дружинного, Общинного или Ве-

-------------------------------
историч. ересями» 358.) Чтобы время завоевания Святой земли могло прийти в некоторое забвение у русских книжников, мы должны положить не менее 50 или 60 лет. А так как под 1187 годом киевская летопись упоминает о новой потере Иерусалима, кото­рый был завоеван Саладином, то период, заключающийся между 1160 и 1187 гг., и может быть приблизительно назначен для того времени, когда произошла дошедшая до нас искаженная редакция сказания о призвании Варягов, т. е. когда в некоторых списках начальной летописи могло впервые появиться смешение Руси с Варягами.
1Есть еще мнение, которое в параллель с Славяно-Балтийской теорией указывает на Славяно-Дунайское происхождение при­званных князей. См. Пассека «Общий очерк периода уделов» (Чт. Об. И. и Др. 1868 кн. 3).

185
чевого, Вотчинного и т. п. Зачем прибавлять к ним еще теорию (если можно так выразиться) Дружинно-разбойничью? Появление дикой, наезднической шайки в среде оседлого, земледельческого населения и развитие из нее, как из зерна, государственной жизни — эта теория была бы еще более искусственна, чем предыдущая. Русское государство так же, как и все другие, произошло из борьбы племен и народов между собой. На данном про­странстве из массы одноплеменных и разноплеменных элементов выделяется наиболее воинственный, наиболее способный к единению народ, который постепенно под­чиняет себе соседей и распространяет свое господство обыкновенно до тех пределов, где встречаются или есте­ственные преграды, или не менее сильные народы. Под­чинение племен господствующему народу или его вож­дям конечно выражалось данью; но эта дань есть не что иное, как первобытная форма тех податей и повиннос­тей, без которых не существует ни одно благоустроен­ное общество. Господствующее племя (из которого глав­ным образом составлялись княжеские дружины) собира­ло дани не совсем даром: оно в свою очередь сторожи­ло, чтобы никакой посторонний народ не грабил и не собирал даней в тех же местах; а вместе с тем оно вносило в страну кое-какой суд и кое-какой порядок, т. е. начала гражданской организации. Иногда господ­ство одного народа вытеснялось господством другого, более сильного соседа; а этот в свою очередь бывал угнетен иным нашествием или побежден восставшим племенем, которое вновь усиливалось и опять брало верх над своими соседями. Так именно и было на Руси в течение целого ряда веков, которые предшествовали временам более историческим.
Если всматриваться в эту глубь прошедших веков, то можно возвести ко временам довольно глубокой древнос­ти (хотя еще туманные) очерки той исторической мест­ности и той группы народов, из которых развилось впос­ледствии Русское государство. Во времена Геродота и несколько столетий после него в Южной России преобла-
186
дает племя т. наз. Царских Скифов, живших между Днеп­ром и Доном1. Самая священная для них местность, Геррос, где находились могильные курганы их царей, лежа­ла, по всем признакам, около Днепровских порогов (что подтверждается и раскопками могильных курганов). В первом веке до Р. X. на тех местах встречаем Сармато-славянский народ Россалан; а еще вероятнее их победи­тели и близкие соплеменники, распространившиеся из-за Дона и Меотийского озера. В первые века по Рожд. Христове, в стране между Днестром и Днепром, усилива­ется западноскифское или восточногерманское племя Готы. В III веке мы видим, что они господствуют в Ски­фии, т. е. заставляют платить дань соседние народы, в том. числе и Россалан или Рокасов (как их иначе называет Иорнад). Но очевидно, между этими двумя сильнейшими народами Скифии, т. е. между Готами и Россами, идет упорная борьба за господство в Восточной Европе. Реши­тельный верх, т. е. кому будет принадлежать честь сози­дания великого Восточно-европейского государства, Не­мецкому или Славянскому народу?2 По всей вероятности,

1 Что Скифы составляли ветвь Арийской семьи — это поло­жение в настоящее время может считаться уже доказанным в науке, а Нибуровское мнение об их монгольстве опровергнутым (после исследований Надеждина, Лиденера, Укерта, Цейса, Бер­гмана, Куно, Григорьева, после рассуждений о Скифском языке Шифнера, Мюлленгофа и особенно после раскопок в южной России). К Скифам Восточной Европы принадлежали вообще народы Германо-Славяно-Литовские. Царских Скифов, т. е. Ски­фов по преимуществу, одни по разным соображениям относят к Славянам, другие к Готам. Впрочем, в эпоху Геродотовскую языки Готский, Славянский и Литовский, конечно, были так близки друг к другу, что находились еще на степени разных наречий одного и того же языка. Под именем Сармат надобно разуметь преимущественно Славяно-Литовский отдел Скифов. (Впоследствии, названия Скифов и Сармат переносились и на народы Угро-Тюркские, т. е. получили смысл еще более геогра­фический.)
2 Объединительные стремления того и другого народа ясно выражаются в известиях Аммиана Марцелина и Иорнада. Аммиан, писатель IV века, с особою силою говорит о многочис­ленности и воинственности Аланского племени (которого пере-

в связи с этой борьбой Немцев и Славян являются из-за Волги Болгаро-Гунны, которые вместе с Аланами не толь­ко разрушают владычество Готов в Южной России, но и самые Готские народы вытесняют за Днестр, а потом за Дунай и за Карпаты. Очевидно, толчок к т. наз. Великому Переселению народов дан был еще движением Восточно­славянским.
В VI веке Русское племя снова выплывает на поверх­ность. В этом веке встречаем его в исторических извести­ях, кроме общих имен Скифов и Сарматов, также под именами Роксалан, Антов и Тавроскифов (Иорнанд, Прокопий, Маврикий). Временное германское владычество уничтожено; но очевидно затем наступает долгий период

---------------------------------
довою западною ветвью были Россаланы). По его словам, Ала­не подчинили себе многие народы и распространили на них свое имя. Он же перечисляет эти народы, но употребляет при том названия еще Геродотовские, как-то: Невры, Будины, Гелоны, Агатирсы, Меланхлены и Антропофаги. В этом перечис­лении, конечно, было преувеличение. С другой стороны Иор­нанд, писатель VI века, с явным пристрастием распространяет­ся о могуществе Готов и говорит, будто Германриху подвласт­ны были кроме Готов, Скифы, Туиды (Чудь), Васинабронки (Весь?), Меренсы (Меря), Морденсимны (Мордва), Кары (Ка­релы?), Рокасы (Русь), Тадзаны, Атуаль, Навего, Бубегенты, Кольды, Герулы, Венеты (Вятичи?) — одним словом, чуть не все народы Восточной Европы. Но интересно, что эти народы отчасти были ему известны под их живыми современными именами, а не под книжными названиями, повторяющимися со времен Геродота. Иорнанд как будто предупреждает нашу ле­топись, которая, перечисляя инородцев, «иже дань даю Руси», приводит тех же Чудь, Весь, Мерю, Мордву и пр. Как ни преувеличены эти известия Аммиана и Иорнанда, но они дают понять, что уже в те отдаленные времена история ясно на­мечала объем и состав будущего Русского государства. Что между Готами и Руссами шла исконная вражда за господство в Скифии, подтверждает предание, сообщенное тем же Иор­даном: когда Готы пришли на берега Черного моря, то долж­ны были выдержать борьбу за свои новые жилища с силь­ным народом Спалами. Последние были, конечно, то же, что Палеи и Спалеи классических писателей (Диодора и Пли­ния). В них мы узнаем наших Полян (от них же и слова сполин или исполин), а следовательно, тех же Россалан или Руссов.

188
трудной и упорной борьбы как с соплеменниками, так и с дикими Угро-Тюркскими народами. В нашей летописи отголоски этой борьбы слышны в преданиях о насилии Обров и Казарской дани. В то же время Русь возвращает­ся к своей объединительной деятельности и собирает вокруг себя соплеменные Славянские народы, которые, конечно, подчиняются ей не по доброй воле, уступают только силе оружия. Со второй половины IX века начина­ется период славы и могущества. Нападением на Царьград в 865 году и походом на Каспийское море в 913 Русь заставила говорить о себе Византийских и Арабских пи­сателей1.
В X веке, когда источники проливают уже яркий свет на нашу историю, мы видим Русь господствующей от Новгорода до Тамани, и все это пространство объеди­ненным под властью того княжеского рода, который си­дел в Киеве, т. е. в земле Полян или Руси по преимуще­ству. Но и в этот, вполне исторический период, в ино­земных источниках встречаем прежнее разнообразие по отношению к нашему народному имени. Арабы более постоянны в употреблении имени Русь; но Византийцы наряду с этим именем продолжают называть ее Сарма­тами, Скифами и преимущественно Тавроскифами. Даже для писателей XII века Киев есть столица Тавроскифии, Галиция страна Тавроскифская и т.п. Мы уже говорили прежде, что чрезвычайное множество народ­ных имен в средневековых источниках по отношению к какой-либо стране вносило большую запутанность в ис­ториографию; но пора сознать, что менялись и разнооб­разились имена, а народы по большей части оставались те же самые.
Итак основателем Русского государства не была ка­кая-то дикая, сбродная шайка, жившая на счет оседло-

1Для объяснения события, записанного Византийцами, и сло­жились сказания об Оскольде и Дире о призвании князей в 862 году. Все подобные басни совершенно соответствуют понятиям и средствам старинных бытописателей и списателей. Но замечатель­но то, что они находят защитников и в наше время, время научной критики.

189
го населения. Нет, это было энергичное могучее пле­мя, выделявшее из себя военные дружины, которые считались иногда десятками тысяч человек. Мы уже сказали, что оно долго жило на Азовских и Черномор­ских пределах Грекоримского мира и, конечно, не бес­следно для своего умственного развития. Часть Сарматов-Роксалан даже завладела древним Боспорским царством и, конечно, опередила других своих сопле­менников на пути гражданственности. Это так наз. Русь Тмутраканская, впоследствии отрезанная и затер­тая новым приливом дикарей, каковы Половцы и Тата­ры. Во второй половине IX века, когда проясняется наша история, Руссы являются не только воинствен­ным, но и торговым народом, и притом смелыми, опытными моряками; Русские гости проживают подо­лгу и в Константинополе, и в поле, и в хазарском Итиле. Своею наружностью и суровой энергией Рус­сы, очевидно, производили впечатление на южных жи­телей. Высокие, статные, светло-русые с острым взо­ром — вот какими чертами описывают их Арабы (теми же чертами Аммиан Марцелин изображает Алан); при бедре широкий, обоюдоострый меч с волнообразным лезвием; на левое плечо наброшен плащ, вроде древ­негреческой хламиды. Руссы остались Славянами; но, очевидно, у этих восточных Славян выработался тип несколько отличный от западных; что вполне есте­ственно, если возьмем в расчет различие географичес­ких условий и прекращение с другими этнографичес­кими элементами.
Никакая бродячая шайка — все равно домашняя или пришедшая из заморья — не могла объединить (да еще притом в короткое время) и крепко сплотить в одно политическое тело многочисленные племена, расселив­шиеся на равнинах Восточной Европы, дать им единство не только политическое, но и национальное. Это в поряд­ке вещей. Для такого единства потребно было однород­ное и весьма прочное ядро. Его мог совершить только сильный народ. Более критическое отношение к источни-
190
кам подтверждает, что и наше прошедшее нисколько не отступало от исторических законов, действующих в раз­витии человеческих обществ.
Говоря о том, что совершено было тем или другим народом, мы, конечно, должны подразумевать при этом его предводителей; ибо без них немыслимы никакие деяния, а тем более основание государства. Княжеская власть, по всем признакам, издревле существовала у Руссов, как и у прочих Славян. (Очевидно, не имелось никакой нужды призывать из-за моря для порядка чу­жих князей, так как и в своих недостатка не было.) Эта власть была довольно сильно развита. (У Царских Ски­фов, по известию Геродота, она является даже с харак­тером деспотизма.) Достоинство князей было родовое, т. е. наследственное в известных княжеских родах. Борьба единодержавного порядка с удельным началась задолго до Святослава и Владимира; ибо не они, конеч­но, придумали удельную систему. Без такой борьбы невозможно было бы и объединение самих Руссов под властью одного княжеского рода. До нас не дошли имена предшествовавших князей-объединителей. В ряду Киевских князей первое достоверное имя, кото­рое мы имеем, это Олег. Его исторические деяния нам неизвестны; надобно полагать, что они не были особен­но громки, ибо ни один иноземный источник о нем не упоминает. Но он несомненно существовал и имел сно­шения с Греками: доказательством тому служит дошед­ший до нас его договор (который конечно и подал повод к летописной легенде о походе Олега под Царьград). Самое имя его нисколько не иноземное: оно ту­земное из туземных. За ним выступает Игорь. Это бо­лее крупная историческая личность, нежели Олег; он предпринимал не сказочный, а действительный поход на Византию; о нем говорят иноземцы. Так как от него идет непрерывное потомство Русских государей до смерти Федора Иоанновича, то он (а не мифический Рюрик) и должен быть поставлен во главе нашей ста­рой династии.
191
Вот в немногих словах сущность нашего взгляда на происхождение Русского государства. Мы убеждены в том, что усилия изыскателей, направленные не за море, а именно в Южную Россию, со временем разработают нашу древнейшую историю до той степени ясности, ко­торая только возможна при данном состоянии источни­ков. Запас последних может расшириться научными рас­копками, особенно в Приднепровском крае1.

1И в последнее время он действительно начал расширяться, благодаря особенно раскопкам Д. Я. Самоквасова.



О СЛАВЯНСКОМ
ПРОИСХОЖДЕНИИ
ДУНАЙСКИХ БОЛГАР

«Русский Архив». 1874 г. Июнь

ДОКАЗАТЕЛЬСТВА ИСТОРИЧЕСКИЕ

I

Теория Энгеля и Тунмана. Венелин
и Шафарик. Названия Гунны и Болгаре.
Путаница народных имен у средневековых летописцев

Вопрос о происхождении Руси естественно наводит исследователя на вопрос о происхождении и других на­родов, обитавших когда-то в нашем отечестве и находив­шихся в более или менее близких отношениях к нашим предкам. Между такими народами едва ли не первое место принадлежит Болгарам. Поэтому мы сочли необхо­димым посвятить им особое исследование, т. е. по воз­можности тщательно проверить те основания, на кото­рых сложилось господствующее о них мнение. В настоя­щей монографии предлагаем вниманию образованной публики результаты этой проверки.
Что такое Болгары? Где их родина? К какой семье племен они принадлежат?
Ответ на эти вопросы уже давно сделан: Болгаре — говорят нам — была финская орда, соплеменная Уграм, пришедшая с берегов Волги на Дунай, здесь смешавша­яся с Славянами и принявшая их язык. Так решила Немецкая наука в лице Энгеля, Тунмана, Клапрота,
195
Френа и некоторых других, касавшихся этого вопроса1. За ними в том же смысле высказалось большинство Славянских ученых, и во главе их знаменитый Шафарик. Но были и другие ученые, которые считали древ­них Болгар чистыми Славянами. Не буду говорить о писателях прошлого столетия, каковы, например, Сум и Раич, оставившие после себя труды почтенные, но мало удовлетворительные для нашего времени. Перейду пря­мо к известному Венелину. Этот талантливый карпато-росс в своем сочинении Древние и нынешние Болгаре (М. 1829) горячо восстал в защиту Славянского проис­хождения Болгар против Татаро-Финской теории Энгеля и Тунмана, которую можно поставить в параллель с Скандинавской теорией Байера и Шлецера по отноше­нию к Руси. Сочинение Венелина в свое время произ­вело довольно сильное впечатление и нашло себе усер­дных последователей, особенно между Болгарскими патриотами. Но ученые авторитеты отнеслись к его мнениям весьма неблагосклонно. Шафарик отверг его выводы, как порожденные «страстию к новосказаниям и особенным понятиям о народной чести и славе» (Сла­вян. Древн. т. II. кн. I). Тот же приговор подтверждали до сих пор и другие писатели-славянисты, касавшиеся этого предмета.
А между тем Венелин был близок к истине, но затем­нил ее, отдавшись порывам своего пылкого воображения. Впрочем, его «Древние и нынешние Болгаре» есть произ­ведение еще молодого и довольно неопытного ученого (ему было только 27 лет, когда эта книга явилась в печа­ти). Впоследствии более спокойные изыскания, вероятно, заставили бы его отказаться от некоторых крайних выво­дов; это можно предполагать из его дальнейших трудов. Смерть похитила его слишком рано (в 1839 году, 37 лет от роду).
Венелин видел, что Тюрко-Финская теория о проис­хождении Болгар находится в явном противоречии с их

1 Tunmann — Untersuchugen ueber die Geschichte der oeslichen Voelker. 1774. Engel— Geschichte der Bulgaren. 1797. Klaproth — Tableaux histor. 1726. Fraehn— Die aelt arab. Nachr. uber die Wol-ga — Bulgaren в Mem. de 1'Academie. VI, Ser. T. I.

196
историческою жизнью; он догадывался, что в основе этой теории должны быть разные недоразумения; но от него ускользнуло самое существенное из этих недоразумений. У некоторых средневековых писателей Болгаре называ­ются смешанно то Гуннами, то Болгарами, и это обстоя­тельство послужило важнейшим основанием для Тюрко-Финской теории. Чтобы доказать славянство Болгар, Ве­нелин начал доказывать, что сами Гунны с Аттилой вклю­чительно были племя Славянское. Но он тем не ограни­чился: Хазары, Авары, а кстати Готы, Гепиды, Франки и т. д. — все это, по его мнению, не кто иные, как Славяне. Понятно, что такое увлечение должно было вызвать су­ровое отрицание1.
Так как доводы, на которых основана Тюрко-Финская теория, яснее и логичнее других писателей сведены и изложены в бессмертном труде Шафарика, то мы при их разборе будем держаться преимущественно того поряд­ка, в котором они сгруппированы у автора «Славянских Древностей».
Первое основание, на котором построена означенная теория, есть наименование Болгар у средневековых ле­тописцев Гуннами. А Гунны, по мнению многих ученых, будто бы составляли одно из племен Восточнофинской или Чудской группы и принадлежали к ее Угорской вет­ви. Гунны издревле обитали в степях Прикарпатских между Уралом и Волгою, по соседству с Скифскими на­родами Арийской семьи, и совсем не были каким-то новым народом, пришедшим в Европу прямо из глубины Средней Азии от границ Китая во второй половине IV века. У Птолемея, следовательно во II веке, они уже упоминаются как народ соседний с Роксаланами (он го­ворит, что они жили где-то между этими последними и Бастарнами. Lib. III. cap. 5). Аммиан Марцелин заметил, что о них слегка упоминают старые писатели. (Lib. XXXI. с. 2.) Но после победы над Готскими племенами и

1Из последователей его укажу на сочинение г. Крьстьовича: История Блъгарска. ( Ч. I. Цариград. 1871) и на любопытную диссертацию Серг. Уварова De Bulgarorum utrorumque origine. (Dorpati, 1853.) К сожалению, последний не довел этого вопроса до надлежащей степени ясности и критики.
197
покорения большей части Восточной Европы это скром­ное и едва известное дотоле имя сделалось громким; по обыкновению оно распространилось на покоренные на­роды, как родственного, так и совершенно чуждого про­исхождения, т. е. распространилось в известиях инозем­ных писателей; но сами народы обыкновенно держатся своего родного имени, которое меняют весьма редко и весьма туго. Так, византийские историки иногда причис­ляют к Гуннам готское племя Гепидов (Пасхальная хро­ника), или употребляют название Гуннов и Славян без­различно («Гунны иначе Склавины», выражается Кед­рин, рассказывая об их нашествии на Фракию в 559 г.). А Прокопий замечает, что Славяне в обычаях и образе жизни имеют много общего с Гуннами. Сходство быто­вых черт немало способствовало смешению разных вар­варских народов под одним общим именем, и от средне­вековых летописцев менее всего можно требовать точ­ного этнографического распределения на основании языка. После того как Авары в VI веке наложили свое иго на некоторые Славянские племена, обитавшие по Дунаю, эти племена называются иногда Аварами и при­том в эпоху, когда Аварское иго обратилось уже в пре­дание. («Склавы, которые и Аварами называются», гово­рит Константин Б. в своем соч. «Об управлении импери­ей», гл. 29).
Известно, что имя господствующего народа нередко переходило на чуждые племена. Пример тому в особен­ности представляет название Гунны. У византийских и латинских писателей под общим или родовым названием Гуннов встречаются многие видовые имена: Акациры, Буругунды, Кутургуры, Савиры, Сарагуры и пр. и пр.1. Почти каждое из этих названий имеет еще свои вариан­ты. Со стороны историографии едва ли не было ошиб­кою все означенные народы считать ветвями одного и того же Гуннскаго поколения. К Гуннам причисляются иногда чуть не все обитатели Дунайской и юго-восточ­ной Европейской равнины; но если бы все эти народы были действительно Гунны, то куда же они исчезли и

1См. Memoriae Populorum. I. 451.

198
откуда на их место явились народы совершенно другие? Ясно, что под этими названиями скрываются иные пле­мена, и преимущественно Славянские. Одним словом, в известный период времени слово Гунны употреблялось вообще для обозначения варваров Южной России и приобрело почти географическое значение; оно замени­ло собою прежнее слово Скифы. Впрочем, последнее название пережило Гуннов, и сами Гунны нередко в источниках называются Скифами. На это географичес­кое значение, между прочим, указывает Иорнанд, кото­рый говорит, что страна к северо-востоку от Дуная на­зывалась Гуннивар1.
Что касается до окончания народных имен на уры, гуры или гары, то это окончание нисколько не означает народов Тюркских или Финских; оно отбрасывалось или прибавлялось, не изменяя коренного смысла в названии. Возьмем, например, у Прокопия название Утургуры или Утигуры с его вариантами, у Агафия и Менандра Утригуры и Витигуры, а в передаче Иорнанда Витугоры. Если отбросим окончание, то получим коренное название Уты или Виты, а, взяв в расчет древнее юсовое произ­ношение (Жты), будем иметь Онты или Анты — столь известное название восточных Славян. Витичи или Вяти­чи нашей летописи есть только вариант того же назва­ния (собственно Ванты или Вантичи); в связи с ним находится имя древнего города Витичева на Днепре. Точно так же Кутургуры Прокопия, Котрагиры или Котригуры Агафия и Менандра имеют форму Котраги у Феофана и Никифора, следовательно коренное название будет Куты или Кутры (м. б. то же, что Скуты или Скифы?). У Иорнанда встречаем Сатагаров или просто Сатагов, народ Сарматский или Аланский; а известно, что Сарматы-Алане не были Гуннами. Приск в числе народов, подчиненных Гуннами, называет Амалзуров; но тут, очевидно, подразумеваются Остроготы, у которых был княжеский род Амалов. Напомним также название одного Германского племени Гермундуры, и пр. Следо-

1В этом исследовании о Болгарах я старался по возможности рассматривать их отдельно, не решая пока вопроса о народности Гуннов вообще. Решение его см. ниже. Позд. прим.

199
вательно, окончание на гуры и гары не принадлежало никакой определенной группе.
Итак, кроме своего настоящего имени Болгаре явля­ются у средневековых писателей под весьма разнообраз­ными названиями, например: Гунны, Гунногундуры, Гун-нобундобулгары, Киммеряни, Массагеты, Скифы, Котраги, Мизы и даже Влахи1.
Важная ошибка историографии заключается в том, что она излагала первоначальные судьбы Болгар на осно­вании только этого имени в источниках и упускала из виду многие известия, в которых Болгаре являются под другими именами. Главным исходным пунктом в исто­рии Болгар обыкновенно принималось сказание о разде­лении их на пять частей между сыновьями Куврата и о поселении Аспаруховой части на Дунае только во вто­рой половине VII века. А вся их предыдущая история являлась в виде нескольких отрывочных свидетельств, т. е. таких только, в которых упоминается слово Болгаре. Под этим именем они встречаются особенно у поздней­ших писателей (Феофана, Кедрина, Зонары); но встреча­ются у них уже в рассказах о второй половине V века, т. е. об эпохе, наступившей после нападения великой Гуннской державы. Болгаре начали производить в то время нашествия за Дунай во Фракию, и вскоре сдела­лись так страшны, что император Анастасий в начале VI века построил длинную стену от Мраморного моря до Черного, чтобы обезопасить от них столицу. Но как же могло случиться, чтобы Болгаре, если верить хронике Феофана, только во второй половине VII века передви­нулись на Дунай из-за Танаиса и Меотиды, если почти за два века они, по известию, между прочим, того же Феофана, уже являются во Фракии, и столица Византий­ской империи огораживается новою стеною для защиты от этих варваров? Над такою несообразностью не оста­новился доселе никто из славянских ученых, касавшихся Болгарской истории. Повторяю, главное недоразумение заключалось в названиях. Только довольно поздние ви­зантийские летописцы стали употреблять имя Болгар, и

1См. Memoriae Pop. II. 442.

200
начальная их история до сих пор основывалась преиму­щественно на известиях Феофана и Никифора, писате­лей первой половины IX века, и еще более поздних компиляторов, каковы Кедрин и Зонар. При этом их сбивчивые рассказы о Куврате и его пяти сыновьях, поделивших между собою Болгарский народ, принима­лись буквально, т. е. без всякой критики.
А между тем более ранние византийские писатели сообщают нам довольно обстоятельные сведения о судь­бах Болгар до второй половины VII века, только под другими именами.


II

Утургуры и Кутургуры Прокопия и Агафия

Писатели VI века, каковы Прокопий, младший его современник Агафий и продолжатель Агафия Менандр, совсем не употребляют имени Болгаре, а называют их Утургурами и Кутургурами. Подобное тому явление представляет Аммиан Марцелин, который, повествуя о нашествии Гуннов на Готские народы, не знает Иорнандовых Остроготов и Визиготов, а называет их Грутунгами и Тервингами; Прокопий, хотя и современник Иор-нанда, также не знает Остроготов и называет их Тетракситами. Имя Болгар точно так же не было неизвестно во время Прокопия, ибо о них упоминают и западные или латинские летописцы VI века, каковы Комис Марцелин и Иорнанд1. В этом случае мы находим замечательную аналогию с именем Русь. Византийские писатели упот­ребляют это имя только с IX века; между тем как запад­ные упоминают его ранее, например тот же Иорнанд и потом географы Равенский и Баварский. Как Русь у

1 Некоторые другие случаи древнейшего упоминания имени Болгар см. в исследовании г. Дринова: Заселение Балканского полуострова Славянами (Москва, 1873 Год, стр. 90), а также в Romanische Studien von Roesler (Leipzig 1871 г., стр. 234 и 235). Из византийских источников первый употребляющий имя Бол­гар, вместо Гуннов, есть Феофилакт Симоката. А он писал в первой четверти VII века, следовательно был почти современник Менандра.

201
старейших византийских писателей скрывается под име­нами Антов, Скифов, Тавроскифов и пр.; так и Болгаре долгое время скрываются под именем Гуннов и другими указанными выше, преимущественно же под названия­ми Утургуров и Кутургуров с их вариантами. Хотя никто из последователей Тюрко-Финской теории собственно не отвергает родства Болгар с Кутургурами и Утургурами Прокопия или Агафия1; однако, повторяю, никто из них не обратил внимания на противоречия между сказа­ниями Феофана и Никифора о приходе Болгар на Дунай в VII в. и известиями Прокопия. Последние говорили о событиях им современных, а потому должны служить проверкою для писателей более поздних. Обратимся к этим известиям.
Вот сущность того, что сообщает Прокопий о начале Болгарской истории (О Гот. войне кн. VI, и О постройках кн. III и IV):
За Танаисом, между Понтом и Меотидой, обитают «Утургуры, когда-то называемые иначе Киммерияне»; да­лее к северу живут «безчисленные племена Антов»; а там, где открывается пролив Киммерийский, находятся Готы, «по прозванию Тетракситы». Некогда великий на­род Гуннов или Кимериян повиновался одному царю; но по смерти его два сына, Утургур и Кутургур, разделили между собой народ: и по их именам одна часть назвалась Утургурами, а другая Кутургурами. Киммерияне или Гун­ны обитали по ту сторону Меотиды; а по сю сторону жили Готские народы, «которые некогда скифами назы­вались». После того как некоторые из этих народов уда­лились, именно Вандалы в Африку, а Визиготы в Испа­нию, однажды — «если только молва справедлива» — не­сколько киммерийских юношей, гоняясь за ланью, пере­брались через Меотиду, и таким образом открыли брод. Киммерияне воспользовались этим открытием; они тот­час вооружились, перешли на другой берег, напали на

1 Они даже прямо отождествляли Котургуров и Утургуров с Болгарами, например: Шлецер (Allgem. Nord. Geschichte, 358), Тунмань (32—34), Энгель (253), Чертков (О переводе Манансиной летописи. 47) и Реслер (236).

202
Готов и многих побили; остальные спаслись бегством1. Последние ушли за Дунай и получили от Римского импе­ратора жилища во Фракии; часть их вступила в римскую службу под именем федератов; а другая часть потом под начальством Теодориха двинулась в Италию. Места, где прежде обитали Готы, теперь заняты были Кутургурами. Хотя они ежегодно получают большие дары от императо­ра (Юстиниана), однако не перестают переходить Истр и делать набеги на римские провинции, в качестве то союз­ников, то неприятелей. Между тем Утургуры воротились на берега Меотиды; здесь они вступили в борьбу с остав­шимися в том краю Готами Тетракситами. Наконец по обоюдному согласию оба народа разместились на проти­воположных берегах пролива, соединяющего Меотиду с Понтом, причем Утургуры заняли свои прежние жилища. Там, за Таврами и Тавроскифами, на границах Римской империи, лежат приморские города Херсон и Боспор, которых стены, пришедшие в ветхость, император Юсти­ниан перестроил вновь. Кроме того, он построил крепос­ти Алустон и Горсувит (ныне Алушта и Гурзуф). Особен­но он укрепил город Боспор, разоренный варварами и находившийся некоторое время в их руках, но возвра­щенный императором под власть Римлян. А другие два города, Кипы и Фанагурию, с давнего времени принадле­жавшие Римлянам, соседние варвары недавно взяли и совершенно разорили. «Страну же между Херсоном и Боспором держат в своих руках варвары, преимуществен­но Гунны».
Мы привели из сочинений Прокопия наиболее суще­ственные данные для истории Болгар. Но при этом необ­ходимо заметить, что его географические указания мо­гут быть принимаемы только в общих чертах; так как в своих частностях они не отличаются большою точнос­тью и заключают в себе некоторую сбивчивость и про­тиворечия. Он писал о том крае, очевидно, по слухам, а сам его не видал и ясного географического представле­ния о нем не имел. Например, Готы Тетракситы или

1Басню о лани, показавшей Гуннам путь через Меотиду, Иорнанд относит к первому нашествию Гуннов на Остготов, т. е. ко временам Германриха.

203
Остроготы по смыслу его известий прежде обитали где-то на западной стороне, Меотиды, т. е. Азовского моря, откуда были изгнаны Гуннами Кутургурами и Утургура-ми на Балканский полуостров; причем Кутургуры заняли их места. Но Утургуры, возвращаясь из похода, натолк­нулись опять на Готов Тетракситов; следовательно, не все Остготы были изгнаны из Южной России Болгара­ми, которых он называет общими именами Гуннов и Киммериян (последнее, вероятно, по их жительству око­ло Киммерийского Боспора). После упорной борьбы противники заключили мир и разместились по обоюдно­му согласию; причем Готы поселились в Тавриде; а Утугуры заняли опять свои прежние жилища по ту сторону пролива, т. е. на устьях Кубани. Таким образом на осно­вании Готской войны Прокопия можно заключать, что Тетракситы и Утургуры в его время отделялись друг от друга Боспорским проливом. Но в ином его сочинении, О постройках, он сообщает, что Тетракситы занимали приморскую страну Дори; а эта страна совсем не лежала на берегу пролива. Она находилась в самой южной час­ти Крыма, где, благодаря гористому положению, Готы долго сохраняли свою народность. С другой стороны из слов Прокопия о поселении варваров, преимущественно Гуннов, между Боспором и Херсоном ясно, что не все Утургуры перешли обратно на Кубань, но что значитель­ная часть их обитала в восточных краях Таврии, и здесь-то она действительно находилась в тесном соседстве с Готами Тетракситами. Это соображение подтверждается тем же Прокопием. Он говорит, что Тетракситы и Утур­гуры, заключив мир, жили потом в дружбе и союзе друг с другом; но в ином месте сообщает данное, не совсем подтверждающее искренность этой дружбы, по крайней мере со стороны Готов. А именно: в двадцать первом году Юстинианова царствования Тетракситы, бывшие христианами, прислали к императору четырех послов с просьбою назначить им епископа на место недавно умершего. Опасаясь Гуннов Утургуров, послы на торже­ственном приеме объявили только одну эту причину по­сольства; а потом в тайных переговорах они объяснили,
204
какую пользу может получить империя, если постарает­ся питать раздоры между соседними варварами. (О Гот. войне, кн. IV, гл. 4.)
Точно так же неясно, кого собственно Прокопий под­разумевал под именем Тавроскифов, говоря, что «при­морские города Боспор и Херсон лежат за Таврами и Тавроскифами» (О пост. кн. III, гл. 7). В другом месте (О Гот. в кн. IV, гл. 5) Прокопий толкует о том, что равнину около Меотийскаго озера занимают Гунны Кутургуры, что часть ее принадлежит Скифам и Таврам, отчего и называется Таврикой; а затем говорит об известном хра­ме Дианы, в котором была жрицею Ифигения. Вообще обычай византийских историков к своим известиям о Скифских странах примешивать басни древних писате­лей, поддерживать запутанность и сбивчивость этих из­вестий. Впоследствии византийцы под именем Тавроски­фов разумеют преимущественно Руссов; а в упомянутом месте Прокопия это имя может быть отнесено и к Готам Тетракситам, и к Гуннам-Утургурам, которые жили по обеим сторонам Боспора. Собственные же Руссы, без сомнения, скрываются у него между теми «бесчисленны­ми племенами Антов», которые обитали к северу от стра­ны Утургуров. Последнее название, как мы сказали, зак­лючает в себе тот же корень, как Анты и Вятичи; в данном случае этот корень может намекать и на общее происхождение этих народов. Самая борьба с готами и изгнание их из Южной России были общим делом Гун­нов и Антов, т. е. Болгар и Руссов; ибо и последние также были некогда соседями Готов. На это совокупное дей­ствие против них со стороны Славянских племен, как увидим впоследствии, прямо указывает современник Про­копия Иорнанд.
Несмотря на указанные нами некоторые неточности в сочинениях Прокопия, известия его для нас в высшей степени драгоценны и должны служить исходными пунктами для разрешения тех вопросов, о которых идет речь. Во времена Юстиниана I Гунны, Склавины и Анты почти ежегодными нашествиями опустошали Ил­лирию, Фракию, Грецию, Херсонес Фракийский и всю
205
страну от Ионийскаго моря до предместьев Константи­нополя; вследствие истребления и пленения жителей, в этих провинциях можно было видеть «почти скифские пустыни» (Hist. Arcana с. 18). В своей истории о Готс­кой войне Прокопий изображает целый ряд этих наше­ствий, предпринятых то Склавинами и Антами отдель­но, то в соединении с Гуннами Кутургурами. (У Феофа­на же и других более поздних историков при рассказе об этих войнах вместо Кутургуров Прокопия упомина­ются или просто Гунны, или Болгаре.) Юстиниан стро­ит непрерывный ряд укреплений по Дунаю, чтобы за­щитить империю против неукротимых варваров. Но это не мешало последним переходить реку, когда она за­мерзала. Однако, благодаря принятым мерам, варвары, обремененные добычею, нередко подвергались пораже­ниям на своем обратном походе из византийских про­винций. Их нападения особенно усилились к концу Юстинианова царствования, когда император, по сло­вам одного писателя (Агафия), устарел и когда ослабла его энергия в учреждениях воинских. В это время по отношению к варварам он усвоил себе политику, осно­ванную преимущественно на хитрости и вероломстве, т. е. старался истреблять их, возбуждая между ними раздоры и вооружая их друг против друга. Такая поли­тика была, конечно, плодом его собственной опытности и изворотливости, а не явилась вследствие совета Готов Тетракситов, о котором повествует Прокопий. Юстини­ан платил ежегодную дань соседним с империей Кутургурам; но так как этою данью не удерживался от напа­дений народ, находившийся под властью многих и ред­ко согласных между собой князей, то император ста­рался частыми подарками приобрести дружбу Утургуров. Последние по своей отдаленности были почти бе­зопасны для византийских провинций на Балканском полуострове; но они могли быть полезными союзника­ми против своих родичей.
В 551 году 12 000 Кутургуров, предводимые князем Хиниалом, с помощью паннонских Гепидов переправи­лись за Дунай и начали производить свои обычные гра-
206
бежи и разорения. Тогда Юстиниан отправил послов к князьям Утургуров. Посольство упрекало варваров в том, что они, предаваясь праздности, позволяют другим разорять своих союзников Римлян. Оно ловко затронуло жадность варваров, указав на Кутургуров, которые не довольствуются ежегодною денежною данью, а еще гра­бят римские провинции; причем по своему высокоме­рию не думают делиться добычею с Утургурами; так что последним нет никакой пользы от этой добычи. Подоб­ные коварные внушения сопровождались, конечно, боль­шими дарами и обещанием еще больших. Утургуры под­дались на эти речи, собрали дружину и присоединили к ней еще 2000 своих соседей Готов Тетракситов. Под предводительством князя Сандилха они напали на жили­ща Кутургуров, разгромили их и увели с собой множе­ство их жен и детей. Этим погромом воспользовались тысячи римских пленников, находившихся в рабстве у Кутургуров, и бежали в отечество,- никем не преследуе­мые. Между тем сами же Римляне поспешили известить Хиниала о бедствии, постигшем его страну. Это извес­тие также подкреплено было порядочною суммою золо­та. Тогда Кутургуры поспешили заключить мир с Римля­нами и без всякого полона отправились на защиту соб­ственного отечества.
В мирный договор включено и такое условие: те Ку­тургуры, которые будут не в силах отстоять родную зем­лю, возвратятся в Римские пределы, император даст им землю во Фракии с обязательством защищать ее от втор­жения варваров. В силу этого условия действительно часть Кутургуров, побежденная Утургурами, с своими женами и детьми удалилась к Римлянам и получила зем­лю во Фракии. В числе ее предводителей был Синнио, тот самый, который сражался под знаменами Велизария против Вандалов как один из начальников наемных гунно-славянских отрядов. Слух о таком обороте дела при­вел Сандилха в сильное негодование: мстя за обиду Рим­лян, он выгнал собственных родичей из их страны; а они после того нашли себе убежище в Римской земле, где пользуются гораздо большими удобствами, чем в пре-
207
жних жилищах, изобилуя вином, дорогими тканями, зо­лотом, и сверх того имея возможность наслаждаться рим­скими банями, между тем как Утургуры, несмотря на свои труды и заслуги, продолжают обитать в бесплодных пустынях. В этом смысле утургурские послы изложили свою жалобу императору, впрочем не письменно, а по обычаю варваров изустно; причем речь свою произнесли «как по писанному», замечает Прокопий. Но византийс­кое правительство сумело, конечно, льстивыми увещани­ями и богатыми дарами успокоить негодование своих союзников.
Почти то же самое, только еще больших размеров, повторилось спустя лет семь или восемь, о чем подробно повествует продолжатель Прокопия Агафий1. (Agathiae hist. L. V.) Это было знаменитое нашествие Кутургуров на Византийскую империю под начальством их князя Забергана в 559 г. Полчища их разделились: одна часть пошла на Грецию, другая на Херсон Фракийский, а сам Заберган с 7000 отборной конницы подступил к Констан­тинополю. Чтобы спасти столицу, император вызвал из уединения престарелого Велизария, и последний с гор­стью наскоро собранного войска действовал так удачно, что Заберган был принужден отступить. Отряд, послан­ный на Грецию, воротился, будучи не в состоянии про­рваться сквозь Фермопилы. Те, которые осаждали Фра­кийский Херсонес, также не успели им овладеть. Из подробностей последней осады обратим внимание на одно обстоятельство. Потерпев неудачу с сухого пути, варвары довольно искусно устроили лодки из тростника и на этом легком флоте попытались сделать нападение с моря. Начальник греческого гарнизона Герман вовремя принял свои меры, и попытка неприятелей осталась без успеха. Но она подтверждает, что Кутургуры не были угорское племя, как известно, не способное ни к каким морским предприятиям; эта попытка указывает на пон-

1Так же, как Прокопий, и Агафий вместо Болгар употребляет общее название Гунны и делит их на Котригуров и Утигуров; но к этим двум прибавляет еще два племени: Ультинзуров и Буругундов.

208
тийских Славян, которые с одинаковою отвагою действо­вали и на суше, и на море1.
Когда все отряды собрались, Заберган повел их на­зад; но он это сделал не прежде, как получил от Римлян значительный выкуп и заставил их выкупить также пленников, угрожая в противном случае избиением последних. Юстиниан насколько можно старался удов­летворить алчности варваров, лишь бы побудить их к удалению из своих пределов. А между тем он отправил послание к князю Утургуров Сандилу. В этом послании император опять укорял его в лености и беспечности, с которыми тот допускает грабить Римлян и брать у них золото, назначавшееся для союзников; он грозил на бу­дущее время прекратить обычную плату Утургурам, а отдать ее Кутургурам и заключить с ними союз, как с народом более отважным и сильным. Подобные укориз­ны и угрозы как нельзя лучше достигли своей цели. Сандил немедленно собрал войско, разорил жилища Кутургуров, а потом подстерег последних, возвращаю­щихся из-за Дуная с огромною добычею, разбил их и отнял у них добычу2.
Агафий прибавляет, что эта ловкая политика Юстини­ана воздвигла между варварами такие междоусобные вой­ны, которые довели их почти до взаимного истребления. Хотя известие об истреблении слишком преувеличено, однако жестокие междоусобия двух главных Болгарских народов принесли обычный плод: они так ослабли, что вскоре подпали под иго других варваров, которые явля­ются под именем Авар. А что Кутургуры далеко не были истреблены, видно из следующего. По словам Менандра, в царствование Юстиниана II, в 574 году аварский каган Баян послал 10 000 Кутургуров разорять Далмацию; он

1 По поводу именно этого нашествия Кутургуров Кедрен выра­зился: «Гунны или Стлавины»; а современник самого события африканский епископ Виктор Туннуненский называет их вместо Кутургуров просто Болгарами. Roncal. Vet. lat. Chron. II. 377.
2 Замечательное сходство в описаниях обоих нашествий, 551 и 559 гг., заставляют подозревать какое-либо недоразумение. Оба писателя, Прокопий и Агафий, не повествуют ли, в сущности, об одном и том же событии?

209
требовал от императора той же дани, которую получали от Юстиниана Кутургуры и Утургуры, так как оба эти народа покорились теперь Аварам. Впрочем, под аварс­ким игом находилась собственно западная ветвь Болгар, т. е. Кутургуры; а восточная ветвь или Утургуры, спустя несколько лет, по известию того же Менандра, встреча­ется в зависимости от новых завоевателей, которые по­явились одновременно с Аварами; мы говорим о Турках, называемых Хазарами.


III

Иорнанд. Манасия. Легенда Феофана
и Никифора о разделении Болгар
и их расселении

Сличим известия Прокопия с известиями его совре­менника Иорнанда, епископа Равенского. Он был сме­шанного гото-аланскаго происхождения, из Нижней Мизии, и, очевидно, имел кое-какие сведения о народах Восточной Европы; впрочем, у него также дело не обхо­дилось без некоторой сбивчивости и примеси древнего баснословия. Хотя под Гуннами он иногда разумеет и Болгар; но знает последних и под их собственным име­нем.
Перечисляя современных ему обитателей Скифии (гл. V), Иорнанд говорит о «многочисленном народе Винидов, имена которых изменяются по разным племенам и различ­ным местам, ими обитаемым; главныя же их названия суть Склавины и Анты». Склавины, по его словам, живут от Мусианскаго озера (Балатона) до Днестра и Вислы, а на восток от них до Дуная — Анты, еще более храбрые, чем Склавины. Днепр он называет Дунаем, ссылаясь но то, что этим именем зовут его сами туземцы. Но восточную грани­цу Антов Иорнанд определяет неверно: Днепр был их сре­доточием (напомним, что Прокопий полагал их соседями Утургуров на прибрежиях Метийского озера). Далее, где-то за Агацирами над Понтом он помещает жилища Булгар, к несчастию, сделавшимися слишком известными за наши грехи. «Отсюда-то воинственные Гунны некогда двойным
210
нашествием обрушились на народы. Ибо одни из них называются Аулзягры, а другие Авиры; те и другие оби­тают в разных местах. Аулзягры живут около Херсона, куда алчный купец привозит дорогие азиатские товары; летом они скитаются по широким равнинам, выбирая места с обильными пастбищами для своих стад; а на зиму удаляются к берегам Понта. Что же касается до Гунугаров, то они известны по куньим мехам, которыми снабжают торговлю». Здесь мы предполагаем у Иорнан­да вероятное смешение настоящих Гуннов с теми наро­дами, которые действовали с ними заодно против любез­ных ему Готов. Но о каком двойном нашествии он гово­рит? Мы думаем, что тут надобно разуметь, во-первых, движение настоящих Гуннов, которые, соединяясь с вос­точными сармато-славянскими народами (упомянутыми у Аммиана Марцелина под общим именем Алан), обру­шились в IV веке на Готов; что и побудило часть после­дних, именно Визиготов, уйти на Балканский полуост­ров. А второе движение, конечно, есть не что иное, как изгнание и другой части, т. е. Остроготов, из Южной России теми же сармато-славянскими народами, Антами и Болгарами, спустя около ста лет, т. е. во второй поло­вине V века; это именно та война Кутургуров и Утургу­ров с Готами, которую мы встретили у Прокопия. Далее, что такое за Гунны Аулзягры, обитающие где-то около Херсона Таврического? По всей вероятности, это Гунны Утургуры Прокопия; а имя их Аулзягры (или Вулзягры?), может быть, представляет то же, только испорченное, слово Вулгары, и Равеннский епископ, конечно на осно­вании более отдаленного места жительства, отличает их от другой ветви, которую он называет собственно Вулга­рами, т. е. от Кутургуров Прокопия. Разделив Гуннов на Аулзягров и Авиров, Иорнанд потом забывает сказать что-нибудь об Авирах, а вместо них говорит о Гунугарах, богатых куньими мехами. Эти последние, не суть ли то же, что Буртасы Арабских писателей, также богатые ме­хами? (Напомню «бурнастыя» лисицы русских былин.)
В ином месте своего сочинения (гл. XXIII) Иорнанд возвращается к Славянским народам, которых он назы­вает общим именем Винидов или Венетов, и говорит:
211
«Эти народы, происшедшие, как я сказал, от одного кор­ня, имеют три имени, т. е. Венеты, Анты и Склавы; они свирепствуют теперь за грехи наши». Мы видели, что последнее выражение выше он употребил именно о Бол­гарах. Ясно, что в обоих случаях речь идет о вражде славянских народов к Готам и о тех вторжениях в преде­лы Восточной Римской империи Кутургуров, Антов и Славян, которые известны нам из писателей византийс­ких. Наконец, некоторые видовые названия Гуннов (соб­ственно Болгар), приводимые византийцами, встречаются также у Иорнанда, например; Ульцингуры (Ультинзуры Агафия) и Витугоры (Витигуры Менандра); но он не при­числяет их к Гуннам, как это делают византийцы; а отно­сит к тем немногим народам, которые оставались еще в Гуннской зависимости во время Денгизиха, сына Аттилы (гл. LIII).
Но возвратимся к судьбе Болгар по византийским источникам.
Во второй половине VI века и в первой четверти VII мы находим Кутургуров под игом Авар и вспомогатель­ные болгаро-славянские дружины в войсках Аварского кагана. Прежнее название Гуннами и Кутургурами на­чинает у византийских мало-помалу заменяться другими именами. Но до какой степени еще долго не устанавли­вались и путались народные имена, показывают нападе­ния на Константинополь в 626 году, во время знамени­той борьбы императора Ираклия с персидским царем Хозроем. Между тем как на азиатском берегу Боспора появилось персидское войско, с европейской стороны Константинополь был окружен полчищами аварского кагана, союзника Хозроева. По известиям Хроники Пас­хальной и патриарха Никифора вспомогательные войска кагана состояли из Славян; Феофан называет Булгар, Славян и Гепидов, причем Гуннами он исключительно именует Авар; а Манасия аварских подручников называ­ет Тавроскифами. Когда осаждавшие сделали попытку действовать на город с моря, то замечательно, что в этом случае по обыкновению выступили не сами Авары, а их славянские сподручники на своих однодеревках. Манасия говорит: «князь неистовых Тавроскифов, со-
212
брав корабли с бессметным числом воинов, покрыли все море ладьями однодеревками». Народы, осаждавшие Византию, он характеризует следующими словами: «Перс уподоблялся колючему скорпиону, свирепое пле­мя Скифов ядовитому змию, а народ Тавроскифский саранче, которая и ходит и летает» (т. е. двигается и на суше, и на море. Ed Bon. 162). Под именем Скифов тут разумеются, по всей вероятности, Авары, а Тавроскифы, очевидно, означают Болгарские племена, жившие над самым Черным морем и привычные к мореплаванию. Заметим, что Манасия писал в XII в., когда именем Тавроскифов византийцы обозначали вообще южнорус­ских Славян. Патриарх Никифор, писатель первой поло­вины IX века, следовательно живший гораздо ближе к событию, чем Манасий, говорит, что в морском сраже­нии под стенами Константинополя славянские лодки были рассеяны; причем побито столько Славян, что море кругом окрасилось в пурпурный цвет; а между их тру­пов оказались многие женщины. Последняя черта со­вершенно совпадает с известием Прокопия, который заметил, что при вторжении в Римскую империю Гун­нов (Кутургуров или Болгар), обыкновенно после их схваток с римскими войсками на поле сражения, Римля­не находили женские трупы между убитыми варварами. Эти черты подтверждают, что речь идет все об одном и том же племени, являющемся в источниках под разны­ми именами1.
Нашествие аварскаго кагана в 626 г. на Константино­поль окончилось неудачею. По всей вероятности, этою неудачею и происшедшим затем ослаблением аварскаго могущества воспользовались Болгаре, чтобы возвратить себе независимость. По крайней мере, по известию Ни­кифора несколько лет спустя, Куврат, вождь Гунногундуров, восстал против Авар, изгнал их из своей земли и заключил союз с императором Ираклием. Можно дога­даться, что и само восстание против Авар произошло не

1 Напомним, что по известию Льва Диакона и Кедрина Таврос­кифы (Руссы), воевавшие с Цимисхием в Болгарии, также имели при себе женщин, и что между убитыми также нередко находи­лись женские трупы.

213
без участия византийской политики, старавшейся всегда вооружать соседних варваров друг против друга.
Перейдем теперь к рассказу Феофана, Никифора и Анастасия о разделении Болгар и их переселении за Ду­най, к тому именно рассказу; на котором до сих пор еще ученые основывают начальную Болгарскую историю1.
«Гунноболгары и Котраги, — говорит Феофан, — первоначально обитали за Эвксинским Понтом и Меотийским озером. В последнее впадают великая река Атель, протекающая от океана через всю землю Сарма­тов, и река Танаис, выходящая из Кавказских гор; а из слияния этих двух рек образуется Куфис, впадающий в Понтийское море подле Некропил у мыса, именуемого Баранья морда, там где Меотийское озеро изливается в Понт между Боспором и Фанагурией. От этого озера до реки Куфис лежит Древняя или Великая Булгария, кото­рая называется иначе страною Котрагов соплеменников Болгар». Здесь мы видим, во-первых, очень сбивчивые географические сведения. Так Атель, т. е. Волга, смеша­на с Танаисом или Доном, а Куфис, т. е. Кубань (у древ­них и Гупанис, и Танаис) представлен результатом их слияния. Но общее указание на Кубанскую страну как на древнюю родину Болгар совершенно совпадает с из­вестием Прокопия о первобытных жилищах Кутургуров и Утургуров.
Во времена императора Константина (Погоната?),— продолжает Феофан, — Кроват, вождь Булгар и Котра­гов, умирая, завещал своим пяти сыновьям не разделять­ся между собою и общими силами бороться против вне­шних врагов. Но сыновья не исполнили его завещания, поделили отцовское наследие и разошлись в разные сто­роны. Старший, по имени Батбай (у Никифора Баян), с своею частью остался на родной земле. Второй, Котраг, перешел на эту сторону Танаиса; четвертый двинулся в Паннонию, где потом поддался аварскому кагану; пятый удалился в Пентаполис или Равенский экзархат. А третий брат, Аспарух, двинулся за Днепр и Днестр, и остановил-

1Theophanis Chronographia. Ed. Bon. 545—550. Nicephori Patriarchae Breviarium. Ed. Bon. 38—40. Anastasii Bibliothecarii Historia Ecclesiastica. Ed. Bon. 179—182.

214
ся на реке Онгл. Когда таким образом братья раздели­лись, многочисленный народ Хазар покорил все земли, лежащие за Танаисом около Понта, и наложил дань на участок Батбая, которую «он платит и до сего дня».
Дальнейшие, довольно запутанные известия упомяну­тых писателей повествуют, что Болгаре Аспаруховы, на­ходившиеся недалеко от Дуная, начали переходить эту реку и опустошать Мизию и Фракию. Тогда император Константин предпринял против них поход (678 г.). Но поход был неудачен, и Болгаре быстро наводнили страну между Дунаем и Балканскими ущельями, в которой и поселились, покорив жившие здесь семь славянских пле­мен и, кроме того, племя Северян (Сербов); причем Бол­гаре отодвинули эти племена далее на юг и запад.
Удивляться надо тому, каким образом такие писатели, как Шафарик, не обратили внимания на очевидные про­тиворечия между подобными рассказами и несомненны­ми историческими фактами и даже с самими собою. Например, выходит, что только по смерти Куврата, свер­гшего аварское иго, Болгаре разделились и большею час­тью покинули свою Кубанскую родину. Следовательно до его смерти все они жили за Меотийским морем, на Куба­ни? Но известно, что Авары господствовали в Паннонии, Дакии и вообще по всю сторону Меотийскаго моря; а на восточной стороне его властвовали Турко-Хазары. То, что писатели IX века изображают событием нескольких лет, относя его ко второй половине VII века, есть не более как обычный легендарный прием, повторяющийся в начальной истории едва ли не всех народов. Умираю­щий отец завещает сыновьям жить в единении и согла­сии; а сыновья не исполняют завещания и разделяют­ся — все это очевидная легенда. Она сложилась, конечно, для того, чтобы объяснить широкое распространение Бол­гарского народа, которого ветви к началу IX века уже простирались от Волги и Кавказа до Аппенин.
Мы видели, что Болгаре переходили за Дунай, напа­дали на Мизию, Фракию и доходили до стен Констан­тинополя еще во второй половине V века; но и тогда эти походы они предпринимали, конечно, не прямо из своей древней родины, с берегов Кубани. Совокуп-
215
ность всех известий показывает, что Болгаре, вытеснив Остготов из Южной России, вслед за ними подвину­лись на запад и заняли некоторыми своими племенами страну между Днепром и Дунаем. Следовательно, не из-за Дона, а просто из-за Дуная совершали они свои вторжения в пределы Византийской империи в течение двух столетий, от второй половины V до второй полови­ны VII века. Они не ограничивались одними набегами; нередко вступали наемниками на византийскую служ­бу; а иногда получали от императора земли в Мизии и Фракии, и селились там с условием защищать эти зем­ли от внешних неприятелей1.
Естественный, исторический ход событий приводит нас к следующему выводу относительно Болгар. Ловкая политика Юстиниана I, породившая взаимные раздоры и междоусобия князей, и наступившее затем аварское иго задержали на некоторое время их переселение за Дунай. Но в первой половине VII века в среде Болгар, живших около Дуная, по-видимому совершился поворот к объеди­нению под одним княжеским родом. Обыкновенно такое объединение возникает под давлением иноплеменников, а Болгар в то время, кроме Авар, теснили надвигавшиеся из Азовских степей новые кочевники-завоеватели в лице Угров. Является сильный князь Куврат, которому и уда­лось свергнуть аварское иго. Вслед за тем Болгаре возоб­новляют свое стремление за Дунай, и во второй половине VII века значительная их часть поселяется в Мизии и Фракии, где она находит некоторых своих соплеменни­ков, успевших поселиться там ранее, а также некоторые другие славянские роды, очевидно слишком слабые, что­бы противостоять такому наплыву. Следовательно, это была только эпоха окончательного утверждения Болгарс­кого народа на южной стороне Дуная, после того как

1 Мы видели, что уже Прокопий сообщает о таких поселениях Кутургуров. Имя это не исчезло бесследно на Балканском полуос­трове: по справедливому замечанию Рослера, оно доселе живет в названии Куцо-Влахов (Romaenische Studien 236). Вероятно, это племя произошло от смешения Валахов с Кутургурами под преоб­ладанием Валашского элемента. (Они же называются Гоги.) О Куцо-Влахах см. Ионина в Зап. Геогр. Об. по отдел. энтографии. III. 1873.

216
этот народ уже долго жил на его северной стороне и высылал от себя дружины в Мизию, Паннонию, Иллирик и даже за Адриатическое море. С удалением Болгар на запад по смерти Куврата легенда связывает и подчинение Приазовских их родичей Хазарам. Но мы знаем, что Болгаре-Утургуры, по известию Менандра, уже во второй половине VI века подпали зависимости от Турок, именуе­мых потом Хазарами. В рассказе Феофана обратим осо­бое внимание на то, что участок Батбая «до сего дня платит дань Хазарам» (мы говорим участок Батбая, а не сам он, как свидетельствует буквальный смысл, приписы­вающий Батбаю таким образом полуторастолетний воз­раст). Отсюда ясно, что во время этого историка, т. е. в первой половине IX века, еще существовали Болгаре в своей древней родине около Азовского моря и что они еще находились под Хазарским игом. Это свидетельство для нас важно по отношению к Азовско-Кубанским Бол­гарам, о которых будем говорить в другом месте (по поводу вопроса о Тмутраканской Руси).
Надеюсь, мы достаточно обнаружили недостаток кри­тики со стороны европейской ученой историографии, повторяющей о расселении Болгар сомнительные извес­тия писателей позднейших, без согласования их с писате­лями более ранними. Теперь обратимся к другим сторо­нам помянутой теории, т. е. к доказательствам этногра­фическим и филологическим.
217


ДОКАЗАТЕЛЬСТВА ЭТНОГРАФИЧЕСКИЕ

IV

Неверное мнение о характере Славян
и превращении Болгар. Соседство с Уграми.
Сила славянского движения

Откуда на Балканском полуострове явилось такое сплошное и многочисленное Славянское население?
По некоторым признакам нет сомнения, что Сармато-Славянская стихия существовала там издревле рядом с Кельтической и Германской; но до так наз. эпохи Велико­го переселения народов эта стихия была довольно слаба. Все почти согласны в том, что сильный прилив Славян из-за Дуная совершился в V веке; особенно он увеличил­ся после падения Гуннской державы и удаления Ост-Готов в Италию. Но каким образом совершилось это переселение Славян за Дунай? Шафарик, постоянно про­поведующий о необыкновенно мирном и кротком харак­тере Славянского племени, говорит следующее: «Славя­не, ища новых жилищ, никогда не приходили в Мизию, и окрестныя земли разом, с шумом и громом, напротив отдельными частями, тихо, и поселялись в них с позволе­ния и ведома Греческого правительства. Такое мирное и
218
продолжительное переселение земледельческого народа не могло обратить на себя внимания Греческих истори­ков, гонявшихся только за звуком оружия и количеством крови, пролитой на поле сражения, а потому и не нахо­дим ничего в их творениях об этом поселении». (Слав. Древ. т. II. кн. I.)
Замечательно, что подобная характеристика мирного переселения нисколько не мешает тому же писателю изображать целый ряд славянских вторжений в пределы Византийской империи. А византийские историки, на которых он ссылается, нисколько не молчат о том, что эти вторжения сопровождались всякого рода жестокостями, совершенно не соответствующим понятию о ка­ком-то кротком, миролюбивом настроении Славянского племени. Например, Прокопий в своей «Готской войне» рассказывает, как при одном вторжении во Фракию, в 550 г., Славяне сожгли живым римского военачальника Азвада, предварительно вырезав у него ремни из спины. (Это вырезывание ремней, судя по нашим сказам, было одним из приемов у Славян). Вообще жалобы византийс­ких писателей на жестокости, совершаемые Славянами, вполне сходны с их рассказами о неистовствах, которые впоследствии производили Руссы при своих нападениях на Византию, например в 865 и 941 гг. По словам Прокопия, нападения Славян производились почти ежегодно. Нападения эти совершались, во-первых, Славянами уже жившими на Балканском полуострове, а во-вторых, теми, которые приходили с северной стороны Дуная. После­дние нередко селились в Мизии, Иллирии и Фракии подле своих одноплеменников; а византийское прави­тельство поневоле потом уступало им занятые земли с обычным обязательством доставлять вспомогательные дружины. Следовательно, поселение Славян в пределах Византийской империи происходило совсем не тихо и незаметно для истории; напротив, оно совершалось при громе оружия и сопровождалось большим кровопролити­ем; о чем, повторяю, нисколько не думают умалчивать византийские историки. В этом заселении Балканского полуострова Славянами бесспорно главная роль принад­лежала Болгарам; движение их за Дунай началось со
219
второй половины V века; а во второй половине VII оно завершилось окончательным их утверждением в Мизии, значительной части Фракии и Македонии1.
В половине IX века Болгарский народ принял христи­анство, а вместе с тем и Священное Писание на Славян­ском языке. Ясно, что в это время он был народом уже Славянским. А так как его тесное сожительство с Славя­нами считают со времени поселения за Дунаем, т. е. со второй половины VII века, то выходит, что он ославянил-ся в течение полутораста лет. Венелин очень метко ука­зал на эту самую слабую сторону Тунмано-Энгелевой теории: такое скорое и полное превращение могуще­ственного племени завоевателей в народность покорен­ных, и при том народность совершенно чуждую, ни с чем несообразно, и не находит в истории никакой аналогии. Мы снова удивляемся, каким образом глубокомысленный Шафарик не остановил своего внимания над этим важ­ным пунктом и ограничился только следующим замеча­нием: «Здесь, во многих отношениях, представляется нам такое же явление, какое, спустя около двухсот лет, повто­рилось на Руси, когда к тамошним Славянам пришли Варяги. Предводители воинственных полчищ, правда не­многочисленных, но храбрых и искусных в военном деле, вторглись в земли миролюбивых Славян, занимавшихся земледелием и сельским хозяйством, присвоили себе над ними верховную власть и, поселясь среди их, так полю­били выгоды образованной гражданской жизни, что в короткое время породнились с новыми своими поддан­ными, приняли их язык, нравы, образ жизни и даже вместе с ними самое христианство, совершенно перерод­нились и сделались из Уральской Чуди Подгремскими Славянами» (ibid. 266). Мы видим, что незабвенный автор Славянских Древностей превращению Финских Болгар в Славян находит аналогию в таком же или еще более

1Примеры постепенного водворения Славян за Дунаем см. в Заселении Балкан, полуострова Славянами Дринова. Только жаль, что г. Дринов при этом упустил из виду главную массу Славянско­го населения, т. е. Болгар, и, положась иа мнения Шафарика и других авторитетов, не подверг анализу Доказательства Тюрко-Финской теории.

220
быстром превращении Скандинавской Руси тоже в Сла­вян. После исследований, посвященных нами происхож­дению Руси, мы считаем себя вправе сказать, что озна­ченное сравнение не может иметь места. Никакой дру­гой, несомненно исторической, аналогии Тюрко-Финская теория нам не представила. Замечательно, что наш норманизм в свою очередь быстрому перерождению Руси в Славян находит аналогию в таком же перерождении Бол­гар. Таким образом обе эти мнимые теории опираются одна на другую1.
Перекрещение или смешение разных народностей, порождающее новые типы, новые национальности, а также переход одного народа в другой совершаются по таким же неизменно действующим законам, как и все другое в мире; скачков, отступлений, идиллических ис­ключений тут не бывает и не может быть. Дунайские Болгаре являются перед нами не каким-либо смешан­ным, переходным типом, а цельным Славянским наро­дом; если были посторонние примеси, то они давно уже переработаны сильною, господствующей стихией, и ос­тавили только некоторые следы. А если принять озна­ченную теорию, то мы, наоборот, имели бы перед со­бою быстрый переход сильного, господствующего наро­да в другой, более слабый и притом подчиненный — явление совершенно противоречащее историческим за­конам. История как бы нарочно поместила рядом с Бол­гарами иные народы, чтобы свидетельствовать о невоз­можности подобных переходов. Вот уже около 1000 лет

1Тот же идиллический взгляд на совершенное подчинение завоевателей влиянию покоренной народности разделял и много­уважаемый, слишком рано похищенный смертью, Гильфердинг. «Много орд, — говорит он, — в течение веков бросалось от Ураль­ских гор или из Средней Азии на земледельцев Славян, и все почти сохраняли, среди мирного, общительного племени Славян­ского, свою дикую, исключительную народность, как-то Авары, Мадьяры, Печенеги, Половцы, Татары, Турки и столько других: отрадное между ними исключение представляют те степенные пришельцы, которые, когда и превосходили Славян силою ору­жия, склонялись перед их духовною силою и роднились с ними, делались их защитниками и братьями. Таковы были Гунны, столь ненавистные Германцам; таковыми оказались и Болгаре». Соч. Гильферд. (I. 26).

221
как орда Угров поселилась посреди Славян; однако они не только не ославянились, а, напротив, благополучно продвигают вперед мадьяризацию наших соплеменни­ков. Европейские Турки более 400 лет живут посреди Славян и Греков и доселе еще не ославянились и не огречились, Румыны почти со всех сторон были окру­жены Славянами; в течение нескольких столетий они жили общею политическою и религиозною жизнью с Славянскими Болгарами, имели церковно-славянскую письменность и все-таки не превратились в Славян. Во­обще Тюрко-Финские племена отнюдь не легко перехо­дят в другие народности; доказательством тому служит северная и восточная полоса Европейской России. Хотя племена эти не только не господствующие (каковыми были Болгаре), а, напротив, представляются лишенны­ми всякой политической самобытности, бедны­ми и слабыми; однако обрусение их совершается весь­ма медленно и постепенно, в течение многих столетий, и никаких исключений из этой постепенности мы не видим.
Если обратимся к Болгарам и поищем каких-либо особых условий, которые могли бы благоприятствовать их быстрому превращению в Славян, то никаких подоб­ных условий мы не найдем. Сторонники Тюрко-Финской теории указывали на одно только смягчающее об­стоятельство: малочисленность Болгар, покоривших Мизию, ибо они составляли одну пятую часть Кувратовой орды; притом они будто бы были отдалены от соплемен­ных им Финских народов1. Но эта малочисленность, ко­торую уже предполагал Шафарик, принадлежит к оче­видным натяжкам, и деление Кувратовой орды на пять равных частей есть не более как гипотеза. Мы видели, что вообще рассказ об этом делении имеет чисто леген­дарный характер. Весь ход Болгарского движения, на­против, указывает, что главная масса Болгар сосредото­чилась на Дунае; причем значительная часть этой массы поселилась в Мизии, отчасти покорив живших там Сла­вян, отчасти отодвинув их далее на юг и запад. По всем

1 См. Черткова «О переводе Манасиинской летописи» (стр. 64) и Сочинения Гильфердинга (I. 26).

222
признакам здесь было многочисленное и сплошное Бол­гарское население.
Далее, если бы Дунайские Болгаре были Финнами, то нет никакого повода говорить об их отдаленности от родственных им народов. Не надобно, во-первых, упус­кать из виду, что они нисколько не находились в изоли­рованном положении по отношению к другим ветвям своего племени. Значительная их часть еще оставалась на северной стороне Дуная, в Дакии; кроме того, по смыслу сказания о разделе сыновей Куврата выходит, что к части Аспаруха с северо-восточной стороны, т. е. со стороны Днепра и Азовского моря, примыкал удел второго брата, а с северо-западной удел четвертого. Пос­ледний удел, т. е. Болгаре Паннонские, поселившиеся на р. Тиссе, не только не теряли связи с Нижне-дунайскими Болгарами; но потом, когда было разрушено Аварс­кое царство, они воссоединились с своими соплеменни­ками. Если Болгаре принадлежали к Тюрко-Финской се­мье, то их народность нашла бы могущественную под­держку и в самом народе Аварском, который также историография причисляла доселе к Тюрко-Финским племенам. Болгаре некоторое время находились под игом Авар; но и после освобождения от этого ига они долгое время жили в соседстве с Аварами на Дунае. Однако эти два народа не только не могли слиться, но, напротив, мы видим между ними ожесточенную борьбу; эта борьба прекратилась только с конечным разрушени­ем Аварского царства, которое было уничтожено соеди­ненными усилиями Франков и Болгар в начале IX века. Болгаре «в конец истребили Авар» — замечает один ви­зантийский писатель (Свида). Мы не думаем, чтобы это известие можно принимать буквально. По всей вероят­ности, далеко не все Авары были истреблены, и может быть, они впоследствии помогли Уграм завоевать Паннонских Славян.
А Угры, разве они далеко жили от Болгар? Нисколько. Они были их соседями с незапамятных времен еще в степях Южной России, откуда постепенно подвигались на запад; уже в первой половине IX века, по византийс­ким известиям, мы находим Угров соседями Болгар на
223
Нижнем Дунае. Если бы Болгаре были сами Угорское, т. е Финское, племя, то их народность должна была получить сильную поддержку и со стороны Угров. Принимая в расчет Болгар, оставшихся по ту и по другую сторону Азовского моря и близкие к ним племена Поволжских Финнов, мы получили бы почти непрерывное Финское население на огромном пространстве от Уральских до Балканских гор. Как же при таких условиях Дунайские Болгаре могли обратиться в Славян? Наоборот, тогда бы всем Южнорусским и Дунайским Славянам грозила опас­ность обратиться в Финнов. Но в том-то и дело, что этот ряд Угорских народов был нарушен великим Болгарским племенем. По отношению к настоящим Уграм мы не только не находим со стороны Болгар какого-либо род­ственного влечения, а напротив, видим ту же племенную ненависть, как и в отношении Авар.
Наконец возьмем собственных Гуннов, т. е. Гуннов Аттилы. Напрасно было бы думать, что после падения его державы эти Гунны были все истреблены или ушли опять на восток. Напротив, часть их уцелела в Дакии и Паннонии. А другая часть, по словам Иорнанда, с сыно­вьями Аттилы удалилась на берега Понта в места, где некогда обитали Готы. Кроме того, небольшое количе­ство Гуннов вместе с Сарматами (т. е. Сербами) основа­лось в Иллирике. Далее, младший сын Аттилы Эрнак поселился с своими Гуннами на краю Малой Скифии (в Добрудже), рядом с Аланами, которыми начальствовал царь Кондак. (Эти Алане были увлечены Гуннами из Задонских степей.) Двоюродные братья Эрнака, Эмнедзар и Узиндур, заняли соседнюю часть Береговой Дакии, откуда гуннские князья Уто и Искальм с своим народом перешли далее на юг: «потомки этих Гуннов — прибав­ляет Иорнанд— называются Сакромонтизии и Фозатизии» (cap. L.)1.

1 Менандр под 573 г. говорит, что на аварское посольство, возвращавшееся из Византии, напали «так называемые Скамары» и разграбили его. Феофан под 764 г. также упоминает о болгарс­ких разбойниках, «называемых Скамарами». О тех же разбойни­ках Скамарах говорит Эвгипий в житии Северина. (См. Mem. Pop. II. 526). Упомянутые выше Иорнандовы Сакромонтизии, по всей

224
Следовательно, вот сколько гуннских элементов име­ли Болгаре вокруг себя, и, если бы Гунны и Болгаре были равно Туранцы, то, конечно, коренная Болгарская народ­ность нашла бы обильную пищу для своего сохранения и дальнейшего развития. А между тем, наоборот, Болгаре мало-помалу ославянили почти всю восточную половину Балканского полуострова.
Итак, если допустить предположение, что Болгаре были соплеменниками Угров, то быстрое и коренное пре­вращение их в Славян явилось бы событием не только чрезвычайным, но и просто ни с чем не сообразным. А потому мы смело можем утверждать, что Болгаре, при­шедшие на Дунай, не могли быть не чем иным, как Славянами. Это положение только и может объяснить нам, почему вслед за окончательным поселением Болгар в Мизии мы видим усиленное славянское движение по­чти по всему Балканскому полуострову. Славянизация в VIII веке сделала такие успехи даже в южных частях полуострова, что Константин Багрянородный замечает: «ославянилась (esulabwuh) и оварварилась целая страна в то время, когда мировая язва свирепствовала во всей вселенной, а скипетр римский был в руках Константина Копронима» (De thematibus occidentis). Каким образом могла происходить такая славянизация уже в VIII веке, если бы сильное и господствующее над Славянами племя было чуждо им, финского или турецкого происхожде­ния? Откуда бы вдруг взяли силы некоторые довольно слабые славянские народы, прозябавшие дотоле на почве империи? Да и вообще славянский элемент начал громко заявлять о своем существовании на полуострове только с появления на нем Болгар, т. е. с V века. Теория, толкую­щая о том, что Дунайские Славяне по своему мирному характеру даже не были способны ни к каким заявлени­ям, а ждали для этого предводителей, которые пришли к ним в виде чуждого и совершенно несимпатичного для

-----------------------------------
вероятности, суть не что иное, как переиначенное название Скароманты или Скамары. Мы (вслед за Шафариком) сближаем с этим названием славянское слово скамрах или скоморох. Это одно из многих народных имен, обратившихся в бранное или насмеш­ливое нарицательное имя.

225
них Угорского племени (как Славяне Русские ждали при­хода Варягов, чтобы заявить миру о своем существова­нии) — эта теория совершенно произвольная, не осно­ванная ни на каких исторических свидетельствах и пря­мо не сообразная с историческим смыслом. Очевидно, пришествие Болгар подкрепило славянский элемент на Балканском полуострове и сообщило славянскому движе­нию такую силу, что Византийская империя должна была напрячь все средства своей высшей гражданственности, чтобы положить преграду этому движению. Благодаря превосходству своей организации, ей удалось не только остановить его, но впоследствии произвести движение обратное, т. е. потрясти, ослабить Болгарское государство и снова огречить многие местности, сделавшиеся почти славянскими1.

V

Черты нравов и обычаев у Дунайских Болгар.
Их одежда и наружность. Мнимая связь
с Камскими Болгарами

Если обратимся к другому ряду доказательств Тюрко-Финской теории — к обычаям, то и здесь найдем, что эти доказательства набросаны поверхностно, имеют

1Точно так же обитальянилась та Болгарская колония, кото­рая по баснословному рассказу византийцев перешла в Италию прямо от Азовского моря с пятым сыном Куврата. А по извести­ям Фредегария (гл. 72} и Павла Диакона (кн. V. гл. 29), просто дружина Булгар, «происходивших из Азиатской Сарматии», бе­жала из Баварии от преследований короля Догоберта в числе 700 человек, под начальством своего князя Альзека, и около 667 года поселилась в герцогстве Беневентском с дозволения короля Гримоальда. Они заняли здесь три селения: Сепино, Изернию и Бояно. (И эту-то дружину, в 700 человек, разместившуюся в трех селениях, новая историография считала пятой частью Бол­гарского народа!) Дальнейшая судьбы этой колонии неизвестна. В XV веке в тех же местах поселились новые славянские выход­цы, именно из Сербии. (См. о том «Письма» де-Рубертис в Чтен. Об. И. и Д. 1858. 1.) Обращаем на этот предмет внимание наших славистов. Может быть, когда-нибудь им удастся открыть следы упомянутой Болгарской колонии в местных средневековых ис­точниках.

226
только подобие научных приемов и лишены всесторон­него, критического рассмотрения. Вот в каком виде они изложены у Шафарика. «Равномерно образ жизни и обычаи природных булгарских государей решительно не славянские, напр. принесение людей и зверей в жертву богам, священное омовение ног в море, множество жен, падающих при виде князя ниц на земь лицом и славя­щих его, несение впереди войска конского хвоста вмес­то знамени, клятва на обнаженном мече и рассечение при этом собак на части, употребление человеческих черепов вместо чаш, биение пойманного вора дубиной по голове и бодание железными кривыми крюками в ребра, ношение широких шаровар по обычаю Турков, сиденье, поджав колена, задом на пятах (по обычаю Персов), предпочтение левой стороны правой, как почетнаго места» (271—272).
Ныне доказано, что для решения этнографических вопросов сходство и различие обычаев представляют самую слабую основу; что общие черты быта и религии могут встречаться у народов не только не родственных по происхождению, но даже живущих в совершенно разных частях света и не имеющих никаких сношений между собою. Поэтому доказательства подобного рода надобно строить с большою осмотрительностью и отли­чать существенные, действительно родственные черты от общих, принадлежащих не только известной народ­ности, сколько известной степени гражданственности или влиянию одного народа на другие соседние и осо­бенно на покоренные. Поборники Тунмано-Энгелевой теории, во-первых, не обратили внимания на весьма ясные свидетельства источников. Общие черты встре­чаем уже у Аммиана Марцелина при описании быта и характера Гуннов и Алан: Алане («древние Массагеты» — поясняет Аммиан) такой же кочевой, конный и воинственный народ, как и Гунны. Мало того, у Алан находим черты, прямо тождественные с краснокожими дикарями Нового Света, например скальпирование не­приятельских голов. Однако Алане никоим образом не могут быть отнесены к Монгольским и Татарским пле­менам, с понятием которых мы привыкли связывать
227
представление о кочевом, конном народе. Любимый на­питок Татаро-монгольских кочевников составляет ку­мыс, или кобылье молоко: но, как известно, древние Литовцы и Сарматы также употребляли этот напиток. Тот же Аммиан, восхищаясь храбростью Алан, объясня­ет воинственный характер Персов тем, что они род­ственного происхождения со Скифами-Аланами (другие писатели называют Алан Сарматами); этим свидетель­ством положительно решается вопрос о принадлежнос­ти последних к Арийской семье. А Болгаре вышли именно из той страны и из той группы народов, кото­рую Аммиан описывает в IV веке под общим именем Алан, обитавших за Доном и Азовским морем, и мы имеем полное право заключить, что Болгаре принадле­жали к Скифо-Сармато-Аланской группе.
Далее, Прокопий, описывая нравы Склавин и Антов, говорит: «Они ведут образ жизни суровый и грубый как Массагеты; и Подобно последним покрыты грязью и всякою нечистотою; злые и лукавые люди между ними очень редки; но при своем простосердечии они имеют гуннские нравы» (De Bello Goth. 1. III. с. 14). Какого же более ясного свидетельства можно требо­вать от источников, чтобы видеть всю несостоятель­ность упомянутых доводов? Склавины и Анты, т. е. Ду­найские и Русские Славяне, имеют гуннские нравы. А известно, что Прокопий под именем Гуннов разумеет преимущественно Болгарские племена, которые в его время играли едва не главную роль в политических отношениях империи со стороны Дунайской границы, и для нас совершенно понятно постоянное сопоставление с ними Антов и Придунайских Склавинов. В рассказах его о нападениях на империю мы обыкновенно встре­чаем то раздельно, то в совокупности, эти три народа: Гунны, Анты и Склавины. В его описании войн Ван­дальской и Готской в числе вспомогательных или наем­ных войск опять встречаются те же Гунны, Анты и Склавины; они преимущественно упоминаются в каче­стве отличных конников и стрелков. Общее или родо­вое название Гуннов, как мы уже говорили, заменяется у Прокопия иногда видовыми именами Кутургуров и
228
Утургуров, а иногда другим общим названием Массагетов. (Припомним, что Аммиан Массагетами называет Алан.) Итак, о сходстве бытовых черт у Славян и у Болгар мы имеем положительное свидетельство Проко­пия, который сам видел их и мог наблюдать их нравы, сопровождая Велизария в его походах. Следовательно, и с этой стороны, на которую, повторяем, можно опи­раться весьма условно и осмотрительно, источники го­ворят совсем не в пользу Тюрко-Финской теории.
Если сравним некоторые обычаи в частности, то опять встретим общеславянские черты. Например, клятва на обнаженном мече была также в обычае у Руссов; упот­ребление человеческих черепов вместо чаш было прису­ще чуть ли не всем варварским народам; мы находим его у Германцев даже в VI веке, если припомним историю лангобардского короля Альбоина. Знамена или стяги с конским хвостом (столь свойственные народу, недавно вышедшему из кочевого, конного быта), предпочтение левой стороны, сидение, поджав колена на пятах (при­том, «по обычаю Персов», народа совсем не турецкого), широкие шаровары (по известию Ибн-Фадлана, бывшие в употреблении также у Руссов) и пр. и пр. — все это такие черты, которые никак нельзя признать финскими и турецкими по преимуществу.
.Известно, что некоторые принадлежности одеяния, а также прическа и борода не только в наше время, но и во все времена подвергались разным влияниям или так наз. моде. Болгаре значительное время находились в зависи­мости от Авар, и потому нет ничего удивительного, если по одному византийскому свидетельству (Свида) в костю­ме их оказалось кое-что общее с Аварами. Но уже самое свидетельство, будто «Болгаре переменили свою одежду на аварскую» (Mem. P. I. 758), показывает, что Болгаре и Авары не считались одним и тем же племенем. Какую именно одежду заимствовали Болгаре у Авар, Свида не объясняет: прическа у этих народов была различная. Фе­офан и Анастасий говорят, что Авары носили длинные волосы, отброшенные назад и переплетенные тесемками: а остальная внешность их была похожа на гуннскую (Mem. Pop. I. 644). Но, как мы видели, под Гуннами в те
229
времена у византийцев разумелись преимущественно Болгаре. Прокопий, говоря о партиях цирка, описывает их модные костюмы и прическу, которые они усвоили себе по образу Массагетов или Гуннов, а известно, что и Гунны, и Массагеты у него означают именно Болгар. Главные черты этой моды составляли: оголенные щеки и подбородок, подстриженная кругом голова с пучком во­лос на затылке, рукава одежды, очень узкие у кисти рук и весьма широкие к плечу, плащи, исподнее платье и разные виды «гуннской обуви» (Hist. Arcana с. VII). Из этих сопоставлений мы можем только заключить, что Болгаре и Авары носили прическу разную, а одежда их была похожа.
Что обычай стричь бороду и голову принадлежал соб­ственно Болгарам, подтверждает одно болгарское извес­тие, именно роспись первых князей. Там прямо сказано, что пока они держали княжение об ону (северную) сто­рону Дуная, были «се острижеными головами». (Обзор Хронографов. Андр. Попова. I. 25.) Следовательно, после утверждения в Мизии и Фракии болгарская аристокра­тия начала изменять свою прическу, конечно, под влия­нием византийским. Таким образом, описанные Львом Диаконом, бритый подбородок Святослава и его оголен­ная голова с чубом, как оказывается представляли черты общие с древними Болгарами; только русские князья долее болгарских сохраняли старые привычки. Впрочем, с одной стороны, уже в век Святослава не все Руссы брили бороду, некоторые отпускали ее и завивали в гри­ву (Ибн-Хаукал), а с другой, в том же веке встречаются болгарские вельможи все еще с подбритою кругом голо­вою (Liutprandi Legatio)1.

1 «Bulgarorum nuntium, imgarcio more tonsum», говорит Лиутпранд. Почему же «остриженнаго по угорскому обычаю»? Оголен­ная кругом голова составляла древнеболгарский обычай, как то доказывают Прокопий и Роспись болгарских князей. Очень может быть, что и к Уграм этот обычай перешел от Болгар.
Вот одно из очевидных доказательств, что Понтийские Скифы не были ни Чудь, ни Монголы; фигуры этих Скифов на разных предметах, добытых раскопками в Южной России, снабжены от­личными бородами. Обычай брить бороды был собственно не скифский, а сарматский.

230
Если от волос и одежды перейдем к типу лица, то и здесь не найдем никаких доказательств туранского про­исхождения. Современные нам Болгаре в большинстве имеют чистый южно-славянский тип. Если же и встре­чаются (особенно в Подунайской равнине) многие фи­зиономии с типом тюрко-финских народов, то это объясняется историческими судьбами Болгар. Многие примеси тюркские и угорские вошли в Болгарский организм еще до утверждения их за Дунаем; но и после того долгое время продолжался прилив тюркских эле­ментов. Припомним только, что после истребительных войн Цимисхия и особенно Василия II, когда Болгарс­кое государство ослабело и подчинилось Византии, многие местности Болгарии запустели. В течение X века мы видим ряд Печенежских вторжений; а в XI целые орды Печенегов поселились в равнинных частях Болгарии с позволения Византии. За Печенегами после­довали вторжения и колонизация Половцев, за Полов­цами Татары; наконец и Турки Османские внесли свою долю. И замечательно, как сильна и живуча была ко­ренная славянская народность Болгар: она усвоила себе все чуждые элементы, ибо все эти обрывки тюркских народностей сделались Болгарами по языку и быту: но они оставили многие следы в наружном типе и в харак­тере новых Болгар. Кроме того, неблагоприятное влия­ние чуждых примесей отразилось впоследствии в недо­статочном стремлении к национальному единству и к самобытности. Итак, мы видим Болгар в постоянном и очень тесном соприкосновении с народами тюрко-финскими, с самого начала их истории до последних веков. Есть ли какая вероятность, чтобы при таких условиях они могли обратиться в чистых Славян и противостоять всем чуждым примесям, если бы они не были корен­ною славянскою народностью? Конечно нет. Истори­ческие законы непреложны.
«Болгаре, — говорит Шафарик, — приносили людей и зверей в жертву богам». Да какой же народ, находив­шийся на степени варварства, этого не делал? Известно, что жертвоприношения, и даже человеческие, были в обычае у Руссов еще во второй половине X века. В
231
числе некоторых языческих обрядов у Болгар было рас­сечение собак на части. Но и Руссы делали то же самое, судя по известию Ибн-Фадлана. Болгарские судьи пыта­ли воров и разбойников батогами и железными крючья­ми. Но пытки, и самые варварские, существовали у на­родов более образованных. Какие же это доказательства турецкого или финского племени?
Продолжим выписку доводов, приводимых Шафариком в пользу не славянского происхождения: «раннее укоренение магометанства между Подунайскими Булга­рами, следы коего, по словам папы Николая, можно было видеть у них даже и по обращении в христианс­кую веру (860—866), особенно многоженство, принятие святыни распоясавшись, покровение головы турбаном в храме, суеверное убиение животных, сарацинския кни­ги» и т. п. Вероятно, Дунайские Булгары, и по утверж­дении своем в Мизии, продолжали прежние дружеские сношения с братьями своими, оставшимися на Волге, от коих, без сомнения, еще в VIII веке приняли первые начала магометанства, уступившего после место хрис­тианству» (272). Мнение о магометанстве Дунайских Болгар, как мы видим, построено на весьма слабых ос­нованиях. Эти основания заимствованы преимуще­ственно из Ответов папы Николая I в 866 г.1. Только что окрещенные Болгаре обратились к папе Николаю I с просьбою возвести Болгарию на степень отдельного патриархата и при этом предложили ряд вопросов, имевших целью разъяснить некоторые их недоумения относительно новой религии. Из этих вопросов, на ко­торые папа прислал свои ответы, ясно видно, что Бол­гарский народ держался еще многих языческих обыча­ев. Например, вопрос: «можно ли иметь двух жен и, если нельзя, то как поступать с имеющими» — этот вопрос нисколько не служит признаком мусульманства; многоженство есть черта языческая, и оно существова­ло у всех славянских народов. Далее, обычай распоясы­ваться, приступая к какому-либо священному делу, но­шение какой-то полотняной повязки на голове (ligatura

1 Response ad consulta Bulgarorum. Acta Conciliorduin. V. 353.

232
lintei), которую новообращенные не привыкли еще сни­мать, входя в церковь, продолжавшиеся в народе идоль­ские, жертвоприношения — все это суть несомненные остатки язычества.
Из всех вопросов болгарских только один имеет от­ношение к магометанству. «Что делать с нечестивыми книгами, которые мы получили от Сарацин и имеем у себя?» спрашивают Болгаре. «Непременно сжечь», — от­вечает папа. Но что это за сарацинские книги и от кого они были получены, о том нет никаких дальнейших ука­заний. Неизвестно, были ли то чисто мусульманские книги или принадлежали какой-либо восточной секте, предшественнице болгарского богумильства. Предмет тем более темный, что о мусульманской пропаганде тут совсем не упоминается. В заключение своих вопросов Болгаре умоляют дать им чистую и совершенную хрис­тианскую веру: «ибо — говорят они — в землю нашу пришли из разных мест многие проповедники, как-то Греки, Армяне и другие, которые учат нас различно». Но если в Болгарию приходили проповедники из разных стран, то могла проникать и магометанская проповедь, особенно при помощи многочисленных славяноболгарс­ких колоний, которые поселились в Малой Азии в VII и VIII вв. Так, например, в царствование императора Кон­стантина Копронима в Болгарии произошли сильные междоусобия, во время которых была свергнута динас­тия Аспаруха и поставлен князь (Телец) из другого рода. Вследствие этих междоусобий множество болгарских Славян оставили свои земли и, с разрешения византийс­кого императора, переселились в Малую Азию на реку Артану; число этих переселенцев будто бы превышало 200000 человек (по известию Феофана). Следовательно, если бы и встретились действительно следы мусульманс­кой пропаганды у Дунайских Болгар, то посредниками в этом случае могли явиться болгарские колонисты в Ма­лой Азии.
Впрочем, сношения с Сарацинами в те времена были довольно обычны, особенно на почве Византийской им­перии, где Болгаре встречались с ними то в союзе с Византией против них, то наоборот. Но Тюрко-Финская
233
теория совершенно упускает из виду эту близость Малой Азии и Сирии и сношения болгарских царей даже с египетскими халифами; а для подкрепления своего делает предложения о непосредственных связях Дунайских Бол­гар с Камскими и о сильном магометанском влиянии с берегов Камы на берега Дуная. Во-первых, магометан­ство утвердилось в Камской Болгарии только в X веке; а в VIII если и начали проникать туда зачатки этого учения, то еще весьма слабые. Во-вторых, источники не упомина­ют ни о каких сношениях Дунайских Болгар с Камскими. Ближе к последним жили Болгаре Таврические и Таманс­кие; но и те остались чужды мусульманству, хотя оно проникло в соседнюю с ними Хазарию. Итак, все эти предложения о мусульманстве Дунайских Болгар очевид­но вызваны желанием привести их в живую связь с Камскими. Но, повторяем, источники нисколько не согла­суются с таким желанием.

VI
Торговые договоры. Начало письменности и христианства у Болгар

Сами последователи Тюрко-Финской теории указы­вают на черту, которая находится в некотором противо­речии с этой теорией. «Булгары принесли из Волжских степей замечательную способность к воспринятию циви­лизации» — замечает один из новейших исследователей Византийско-Славянского мира и указывает затем на их торговую деятельность1. И действительно, едва Болгаре утвердились в Мизии, как вошли в торговые сношения с своими соседями; Болгария вскоре сделалась торговой посредницей между Византией, Германией, Западно- и Восточно-Славянскими землями. Это значение ее метко определила наша летопись, вложив в уста Святослава известные слова, что в Переяславль на Дунае «сходятся вся благая» из разных стран. Торговля производилась в те времена особенно по речным и морским путям; а

'L'Empire Grecque an X. siecle. Par Rambaud. Paris 1870.

234
судоходство, как известно, не в характере чисто степно­го Чудско-Татарского народа. Последнюю черту под­тверждают не только Турко-Хазары, Печенеги, Половцы, Татары, но и современные Угры, которые, несмотря на свой внешний европеизм, не сделались торговым наро­дом; хотя они прежде жили около берегов Черного моря, потом владели частью берегов Адриатики и живут на такой судоходной реке, как Дунай. Болгаре, наоборот, как только утвердились за Дунаем, то первым их стрем­лением было захватить морские гавани, каковы: Одиссов (Варна), Истрополис, потом Анхаил, Мессемврия, Бургас, Созополис.
На постоянную, значительную торговлю Болгар с Ви­зантией указывают торговые договоры Болгарских кня­зей с Греками, совершенно подобные таким же догово­рам князей Русских. Первый известный нам договор был заключен князем Кормезием (а по мнению некото­рых Тервелем) при императоре Феодосии Адрамитине в 714 или 715 году. Статьи этого договора определили цены наиболее дорогих товаров, постановляли взаимную выдачу беглых преступников и вменяли в обязанность купцам иметь печати или правительственные клейма на своих товарах. Договор этот, конечно, был письменный; ибо спустя около ста лет болгарский царь Крум посыла­ет угрожающее письмо к императору Михаилу Рангаба и требует мира не иначе как на основании Кормезиева договора (Феофан и Анастасий). А в промежутке между Кормезием и Крумом мы имеем известие того же Фео­фана о договоре Болгар с Греками при Константине Копрониме, в 774 г., причем обе стороны обменялись письменными договорами и грамотами. (Theoph. Ed. Bon. 691 и 775.)
Как значительна была торговая конкуренция болгар­ских купцов с греческими в самой Византии, показыва­ют события второй половины IX века. В царствование Льва VI Философа по интриге греческих купцов, подку­пивших кого следует, склады болгарских товаров в 888 г. были переведены из Константинополя в Солун. Хотя это был второй после столицы торговый город империи, од­нако положение болгарской торговли значительно изме-
235
нилось к худшему: болгарские суда должны были оги­бать весь Фракийский полуостров и проходить мимо Константинополя, чтобы достигнуть Солуня. В то же время пошлины на их товары были увеличены. Знамени­тый болгарский царь Симеон горячо принял к сердцу жалобы своих торговцев, и отсюда возникла его жесто­кая война с Греками. В этом случае мы опять находим разительную аналогию с Руссами, которые воевали с Греками за нарушение торговых договоров и притесне­ния своих купцов. Сама торговля русская с Константи­нополем очевидно шла об руку с торговлей болгарской, и во многом за ней следовала. Замечательны также и общие мореходные приемы Руссов и Болгар. Как те, так и другие не достигли развития своих морских сил, и оба народа по-видимому не пошли дальше своих лодок, од­нодеревок, которые были пригодны для речного и морс­кого плавания. Еще в 626 г. во время осады Константи­нополя аварским каганом мы видели на Боспоре эти лодки Тавроскифов-Болгар. Те же болгарские однодерев­ки встречаем у берегов Малой Азии, спустя около 100 лет после того, при императоре Льве Изаврианине (Nicephor. Ed. Bon. 63). Дальнейшему развитию морских сил, конечно, воспрепятствовали относительно Руси ко­чевые орды, которые отрезали ее от моря, а относитель­но Болгарии политический упадок царства во второй по­ловине X века и наступившая затем потеря самобытнос­ти. Прилив тюркских народов, т. е. Печенегов и Полов­цев, в XI веке, также немало задержал развитие болгарс­кой образованности.
Речь о болгарской торговле приводит нас к вопросу о начале болгарской письменности. Обыкновенно это на­чало возводят ко времени крещения царя Бориса и апос­тольской деятельности Кирилла и Мефодия, т. е. ко вто­рой половине IX века. Но верно ли это мнение? Отвеча­ем отрицательно. Мы видим существование письменных договоров с Греками уже до царя Бориса; первый извес­тный нам (по Феофану) договор относится к 714 или 715 году. Если с этим данным сопоставим упомянутое выше известие Прокопия о посольстве князя Утургуров Сандилха к императору Юстиниану в 551 г., причем посол
236
излагал свое поручение изустно, то придем к следующе­му предположению: болгарская письменность возникла в период времени между второй половиной VI и первой четвертью VIII века. Но какая же это была письменность? Конечно, славянская. Посольские грамоты и письменные договоры с Греками предполагают при гре­ческом тексте и существование славянских переводов, подобных тем, какие находим при договорах Олега и Игоря.
Свидетельства о письменных договорах и посланиях болгарских царей не принадлежат к каким-либо поздней­шим известиям, сложившимся под влиянием собственно Кирилло-Мефодиевой грамоты; доказательством тому слу­жит сам автор этих свидетельств Феофан, который жил ранее свв. Солунских братьев и был современник Крума. Можно предложить вопрос: не писались ли означенные договоры на одном греческом языке? Но, во-первых, это предположение не подкрепляется никаким свидетель­ством источников; во-вторых, тому противоречит суще­ствование славянских переводов при договорах Руссов с Греками. У нас повторилось то же явление: при княжем дворе писались грамоты на славянском языке прежде, нежели христианство окончательно утвердилось в Рос­сии. Притом два известных Олеговых договора не были первыми русскими грамотами в этом роде, так как в них самих заключаются намеки на договоры предшествовав­шие, следовательно, относящиеся к IX веку.
На Руси начало грамоты совпадает с началом христи­анства. Первое свидетельство о крещении Руссов, как известно, заключается в окружном послании патриарха Фотия 866 года. И у Дунайских Болгар водворение пись­менности также по всей вероятности находилось в связи с началом их христианства. Историография обыкновенно возводит христианство Болгар к крещению царя Бориса-Михаила и его бояр, т. е. ко второй половине IX века. Но она забывает, что это крещение было только окончатель­ным торжеством христианства в Болгарии. Нет никакого вероятия, чтобы при таком близком соседстве с Византи­ей в Болгарию не проникло христианство гораздо ранее. Что действительно так было, на это имеем свидетельство
237
Константина Багрянородного и Кедрена. По их словам, преемник Крума Муртагон (или Критагон), княживший в первой четверти IX века, заметив, что Болгарский народ мало-помалу отпадает от язычества и переходит в христи­анство, воздвиг гонение на обращенных и подверг казни тех, которые не хотели оставить новой веры. При этом упомянутые историки распространение христианства между Болгарами приписывают пленному греческому епископу (Cedrenus. Ed. Bon. II. 185. Memor. Pop. II. 563)1. Но христианство, по всей вероятности, уже существова­ло между ними. Болгаре заняли страну, населенную отча­сти их славянскими соплеменниками, которые искони жили на Балканском полуострове, входили в состав Ви­зантийской империи, и, конечно, если не все, то частью были уже христианами, когда утвердились здесь Болгаре. От этих-то туземных Славян христианство очень рано могло проникнуть к Болгарам. Есть поводы думать, что у последних была сильная христианская партия, с которой язычество долго боролось. По всей вероятности, не без связи с этой борьбой происходили те внутренние смуты, которыми ознаменована история Болгарии в VIII веке, свержение и убийство некоторых ее князей, и, может быть, по преимуществу тех, которые особенно дружи­лись с Византией и обнаруживали наклонность к христи­анской религии. По крайней мере мы имеем из второй половины VIII века пример князя Телерика, который при­нужден был спасаться бегством из Болгарии; он удалился ко двору императора Льва IV, был им окрещен, женился на его родственнице и получил сан патриция (Theophan. 698).
Язычество долго и упорно держалось между Дунайс­кими Болгарами, конечно, вследствие почти постоянных войн с Византией, которая стремилась подчинить себе этих Болгар: они подозрительно и враждебно относились к греческой религии, опасаясь подчинения не только церковного, но и политического. Как бы то ни было,

1 По рассказу Феофилакта, архиепископа Болгарского, один из сыновей того же Мортагона, Нравота или св. Баян, после смерти отца принял крещение и был за то предан смерти братом своим Маломиром (см. аббата Миня Patrolg. graec. t. CXXVI. p. 194).

238
христианство вторгалось постепенно и неотразимо. Вот почему история не имеет никаких точных, определенных свидетельств даже о крещении самого царя Бориса. От­носительно его обращения мы имеем только две скудные легенды. Одна из них приписывает это обращение сестре Бориса, воротившейся из греческого плена, где она про­светилась христианской верой, а другая приводит его в связь с картиной страшного суда, нарисованного на сте­не княжего двора греческим монахом-живописцем Мефодием (Продолжатель Константина, Кедрен и Зонара). Третье, более достоверное, известие говорит, что Борис принял христианство во время неудачной войны с гре­ческим императором Михаилом, чтобы получить мир на выгодных условиях (Симеон Логофет, Лев Граматик и Георгий Монах). Но он, конечно, был уже подготовлен к этому обращению. История даже не знает в точности года крещения Борисова. Можем только приблизительно сказать, что оно совершилось вскоре после 860 года.
Напрасно историография пыталась связать введение христианства в Дунайской Болгарии с деятельностью солунских братьев Константина и Мефодия, имея при этом почти единственным основанием сходство имени после­днего с упомянутым живописцем Мефодием (хотя ника­кое свидетельство не говорит нам, чтобы брат Констан­тина был живописцем). Во-первых, сама хронология едва ли допускает эту гипотезу. По смыслу житий Константи­на и Мефодия, почти вслед за путешествием в Козарию наступила их миссия в Моравию, и трудно предполо­жить, чтобы братья по пути в последнюю, так сказать мимоходом, крестили Болгар, как толкуют некоторые уче­ные, и при этом снабдили их (тоже мимоходом) славянс­кой грамотой. Если принять известия западных летопис­цев, то крещение Бориса совершилось не ранее 863 или 864 года, т. е. в то время, когда братья находились уже в Моравии1. Во-вторых, в это самое время мы видим силь-

1 Летопись Хинкмара. Pertz. I. 465. См. о том Byzantinische Geschichten von Weiss. Graz. 1873. (II. 79) и Viek i Djelovanje sv. Cyrilla i Methoda— Racki. U Zagrebu. 1859. (147—148). А также см. Очерк истории православных церквей — Голубинского. Москва. 1871 (стр. 26 и 239).

239
ную борьбу между греческой и латинской церковью за господство в Болгарии и колебание самого Бориса между этими двумя влияниями. Если бы Борис был только что окрещен Кириллом и Мефодием, то несколько странным является его обращение в 866 году в Рим с вопросами, относящимися до новой религии. В этих вопросах упоми­нается о разных проповедниках в Болгарии, но не сдела­но ни малейшего намека на Солунских братьев. В-треть­их, нет никакого вероятия, чтобы такой важный подвиг, гораздо более важный, чем поездки к Сарацинам и Козарам, — чтобы этот подвиг, т. е. крещение Болгар и даро­вание им славянской грамоты, пройден был совершен­ным молчанием в Паннонских житиях свв. братьев, если бы этот подвиг действительно был ими совершен. Дунай­ские Болгаре по всем признакам были отчасти христиа­нами еще прежде Кирилла; они уже имели, конечно, славянскую грамоту, а также и начатки перевода Свя­щенного писания. Если бы славянская грамота не суще­ствовала прежде у Болгар, а была введена только при Борисе, то было бы трудно и объяснить то процветание болгарской письменности, которое началось еще при том же Борисе и достигло такой замечательной степени при его преемнике Симеоне. Но об отношении Кирилла и Мефодия к Славянской грамоте мы говорим в другом месте (по поводу Азовско-Черноморской Руси).
Итак, если Болгарский народ создал в IX—X вв. бога­тую славянскую письменность, которой наделил и других Славян, то спрашивается: когда же этот народ был не славянским? И мог ли он быть не коренным славянским народом ?


ДОКАЗАТЕЛЬСТВА ФИЛОЛОГИЧЕСКИЕ

VII
Филологические приемы турко-
и финно-манов. Разбор некоторых личных
имен и отдельных слов

Теперь перейдем в область тех доказательств, на ко­торых Тюрко-Финская система в особенности думала ос­новать свои выводы, т. е. в область филологии, собствен­но в область личных имен. По поводу вопроса о проис­хождении Руси мы уже не раз имели случай указывать всю несостоятельность и всю произвольность подобных доказательств. Филология тогда только может делать точ­ные выводы, когда она имеет перед собой язык народа с достаточным количеством лексического материала и грам­матических форм. Если филологическая наука сделала огромные успехи в области сравнительного языкознания, то она еще слишком слаба, чтобы решать этнографичес­кие вопросы из области веков давно прошедших, на ос­новании кое-каких отдельных слов, подобно тому как наука палеонтология на основании кое-каких кусков от костей иногда определяет объем и строение допотопных животных (впрочем, не всегда достоверно).
241
Личные имена, конечно, отражают в себе корни и характер словопроизводства в народном языке. Но что­бы добраться до этих корней и уяснить характер сло­вопроизводства, прежде всего надобно восстановить народное произношение или фонетику данных имен; а это редко бывает возможно, потому что речь идет обыкновенно об именах, уже несуществующих в жи­вом употреблении и дошедших до нас в иноземной, искаженной передаче, притом иногда в нескольких ва­риантах. Далее, личные имена и прозвища нередко пе­реходили из одного народа в другой по причине близ­кого соседства, политической зависимости, родствен­ных союзов и т. п.; следовательно, могут попадаться и такие, которые хотя чужого происхождения, но не оз­начают, чтобы лица, их носившие, принадлежали к это­му чужому племени. Наконец, в истории всякого наро­да могут попадаться лица иноплеменные, находившиеся на службе туземных государей или близких по каким-либо другим причинам. При всех этих соображениях посмотрим, однако, насколько справедливы слова Шафарика, будто «следующия имена всякому безпристрастному языкоисследователю представляются как внут­ренним, так и внешним своим видом ничего не заклю­чающими в себе славянского»1.

1. Куврат или Кубрат. Каким образом слово, которо­го основной слог есть врат или брат не может быть славянским? Разве рязанец Евпатий Коловрат или чешс­кая аристократическая фамилия Коловратов не Славяне? Тот же корень встречается и в начале некоторых славян­ских имен, напр. Вратислав или Братислав (откуда Брячислав). Самое Куврат может быть сокращено из Колуврат, т. е. Коловрат. В Росписи болгарских князей (Обзор Хроногр. А. Попов. I. 25) оно встречается еще в более

1Куврат, Батбай, Котраг, Алтицей, Алзеко, Кубер, Аспарух, Тербель. Кормезий, Телец, Сабин, Паган или Баян, Умар, Токт, Чериг, Кардам, Крум, Мортагон, Пресиям, Борис, Алм, Ахмед, Талиб, Мумин, Боил, Чигат, Мармес, Книн, Ицбоклия, Алогоботур, Конартикин, Булий, Таркан, Калутеркан, Кракрас, Елемаг, Кавкан, Боритакан, Ехаций, Дебет, Била, Боксу, Гетеи и др. (Славян. Древн. т. II. кн. I. 269—270).

242
сокращенной форме Коур'т. Почти ту же форму находим у патриарха Никифора, именно Курат (Kouratoх). Но и этим не ограничиваются его варианты; так у Феофана оно встречается в форме Кробат или Кроват. А Кроватами византийцы называли Хорватов — название, как известно, славянское. Упомянем и о форме Курбат, имею­щейся в наших старинных актах и происшедшей оттуда фамилии Курбатовых. (Не забудем, что личные имена и фамильные прозвища нередко сохраняют слова, давно вышедшие из народного употребления.) Наконец, если предположим в данном имени древнее юсовое произно­шение (Кжврат), тогда получим почти то же, что Кунрад или Конрад, встречающееся не у Финнов, а у Немцев и Поляков.
2. Батбай. Легенда о разделении Болгар называет так старшего сына Кувратова. Но это имя встречается не один раз в истории, хотя и с легкими вариантами. У Иорнанда мы имеем Бабая, князя Придунайских Сармат, которых победил Теодорих Остготский (cap. LV). По всем признакам эти Сарматы были те же Болгаре, кото­рые в то время уже появились в придунайских странах, куда часть их последовала за Остготами. А Сарматами Иорнанд очевидно называет славянские народы, и во всяком случае не тюркские. Данное имя было остатком очень далекой древности. Еще Геродот говорит, что у Скифов главный бог, соответствующий греческому Зевесу, назывался Папай (Papaioz). Корень этого слова нат или бат общеарийский и присутствует в словах, означа­ющих отца, каковы санскр. pitar, зенд. patar, греч. paphr, латин. pater и пр. Он и доселе сохраняется в нашем слове батя, женское баба. А у Сербов бабо и теперь значит отец. Напомним еще, что по известию Иорнанда отец императора Максимина, в III веке, был Гот, по имени Мекка, а мать Аланка, по имени Абаба. Следова­тельно, каким же образом это имя должно быть не сла­вянское, а непременно турецкое или финское? Что каса­ется до вариантов, то патриарх Никифор в одном месте называет старшего Кувратова сына Базиан, а в другом Баян.
243
3. Котраг, по легенде второй сын Куврата. Это имя подтверждает только тожество Болгар с Котрагами, Котрагурами или Кутургурами. Укажу на старое чешское имя Кутра. (См. Славянский Именослов — Морошкина) и на речку Котру в Литовской Руси («География началь­ной летописи» Барсова. 36).
4. Аспарух, четвертый сын Куврата. В упомянутой росписи Болгарских князей он назван Исперих или Исперик. А этот вариант указывает на славянские умень­шительные, оканчивающиеся на ик или ко. Почему же это имя должно быть тюркское, когда сам же Шафарик считает его персидского происхождения? Но персидс­кий язык, как известно, принадлежит к арийским, а в древности был близок к Славянскому. Что это имя дей­ствительно не финское и не турецкое, доказывает суще­ствование его у Алан. А именно в V веке у Приска в числе аланских вождей упоминается Аспар, помощи ко­торого император Лев I был обязан престолом (Mem. Pop. IV. 336. Кроме того, имя Гаспар существует и у Немцев). Асперих, Исперик, конечно, есть не что иное, как уменьшительная форма от Аспар (как Рюрик от Руря). Это обстоятельство подтверждает ту нашу мысль, что Болгаре и Алане были близкие сарматские племена. Asparuc можно читать не Аспарух, а Аспарих (Скифия и Скуфия). Но если оставим форму Аспарух или Аспарук, то и эта форма отнюдь не чужда славянскому язы­ку. Разве в словах: петух, пастух, барсук и т. п. суффикс не славянский?
5. Тербель или Тервель, преемник Аспаруха. Мы не видим никакого основания, отвергать подобно Шафарику, в этом имени присутствие славянского корня. В при­мер сомнительных филологических толкований знамени­того слависта приведем следующее. Константин Багря­нородный в своем сочинении «Об управлении импери­ей» (гл. 34) говорит, что название области Тервуния или Тербуния по-славянски значит «укрепленное место» (твердыня). Кажется, ясно. Но из современного славянс­кого языка нелегко объяснить такое значение, и Шафа­рик преспокойно отвергает его. Он утверждает, что Кон­стантин в этом случае «очень ошибся»: так как в другом
244
его сочинении (об обрядах Византийского двора), «пере­деланном впрочем в XI веке», читаем Травуны, а в серб­ских грамотах Травунийская земля. Отсюда Шафарик заключает, что это слово есть собственно иллиролатинское Трансвуния, в славянском переводе Захлумъе; что во всяком случае современное название этой области Требине «никоим образом не может означать твердь, как это толкует Константин». (Славян. Древ. т. I, кн. 2, стр. 445). Между тем в данном толковании, кажется, более прав византийский император X века, нежели славянс­кий филолог XIX. Шафарик, во-первых, не взял в расчет столь обычную перегласовку, вследствие которой Тербу­ния (при полногласии Теребуния) обратилась в Требину. Во-вторых, он упустил из виду одно место русской лето­писи, именно под 1114 годом. «И рече Володимер: требите (вариант теребите) путь и мостите мост». Здесь «те­ребить путь» очевидно употреблено в смысле приготов­лять, расчищать, устраивать. В древней России устрой­ство дорог собственно ограничивалось вырубкой просек, построением мостов и проложением гатей по топким, непроходимым местам. Слово теребить существует у нас до сих пор. Следовательно, Константин приблизи­тельно верно объяснил значение древней Тербунии или нынешней Требине в переносном смысле тверди1. Мо­жет быть, и личное имя Тербель (Тервель по росписи Болгарских князей) одного корня с названием Тербуния, и соответственная ему форма в древнерусских именах была бы Тербило или Теребило, вроде нашего летопис­ного Твердило. (Теребиха, см. Именослов Морошкина).
6. Кормезий, в росписи болгарских князей Кормисош. Опять не вижу причины, почему бы имя Кормеш или Кормисош было не славянское? Почему, например, он не может быть одного корня с словами кормило и корм­чий?
7. Телец. Доказывать, что это слово чисто славянское, было бы излишне. Укажем еще на имена Теле по влахо-болгарским грамотам и Теля по Писцовым книгам (см. у

1В Ипат. лет. под 1276 г. тоже употреблено слово «отеребить» в смысле расчистить, приготовить место для города или крепости. Позд. прим.

245
Морошкина). К тому же корню относится, конечно, имя и другого болгарского князя, жившего в VIII веке, Телерика (по другому известию Чериг). Этот Телерик и выше приведенный Эсперик подтверждают, что имена на рик принадлежали не одним Немцам, но и Славянам, в чем доселе сомневались норманисты. (Шафарик забыл при этом о собственном имени.)
8. Баян. Принадлежность его языку восточных Славян засвидетельствована Словом о Полку Игореве, и корень этого имени по всей вероятности один и тот же с глаго­лом баять, говорить, вещать; следовательно, баян то же, что вещун. Оно было в употреблении на Руси еще в XIII веке (см. Морошкина). То же имя носил один из аварс­ких каганов; что может указывать на славянскую при­месь у Авар или на родство каганов с славянскими князь­ями. Подобно Аварам, некоторые славянские имена встречаются также у древне-угорских князей.
9. Умар, по росписи Оумор. Мы имеем довольно имен славянских и немецких на мир или мар; однако Шафа­рик сближает его с арабским Омаром; но и в таком случае это не доказательство тюрко-финского его проис­хождения.
10. Крум с его вариантами Крумн и Крем. Почему бы мы не могли сблизить это имя, по его корню с нашими названиями: Кромы, Кремль, кремник и кремень1?
11. Борис или Богорис. Считать подобное имя не сла­вянским, а финским было бы ни с чем несообразно. Это одно из самых употребительных славянских имен; на его распространение указывает и обилие вариантов, которые встречаются в источниках: Борило, Борко, Борик, Борич и пр. Интересно, что, кроме Бориса, у Болгар встречает-

1 Позволяю себе не соглашаться с ученым автором Филологи­ческих Разысканий, который считает кремль и кремень словами не одного корня: на том основании, что кремень есть название твер­дого камня, а кремль первоначально был деревянной крепостью. (I. 256.) Но кремль очевидно означал вообще крепость или твердь; а известный камень получил название кремня именно по своей твердости или крепости. Относительно имени Крум есть еще вари­ант: в Белградском синаксаре 1340 года оно пишется КрЖг т. е. Круг (сл. Гильфердинга. I. 37) — слово, надеюсь, совершенно сла-

246
ся, в X веке, и другое обычное древнерусское имя Глеба (Glabas, см. Mem. Pop. II. 628).
12. Алогоботур, один из военачальников царя Симео­на. Это имя передано византийцами не совсем точно: настоящее его произношение конечно есть Алобоготур. Совершенно такую же перестановку встречаем мы у Симеона Логофета: вместо Богорис он пишет Гоборис. Албоготур есть, конечно, слово сложное из ал или ар, и боготур или богатырь. Следовательно, мы имеем здесь прозвание вроде Яртура Всеволода в Слове о Полку Игореве1.
Чтобы не утомлять внимание читателей, ограничимся примером этих 12 имен из числа тех, которые Шафарик объяснил «незаключающими в себе ничего славянскаго». В числе остальных, им упомянутых, есть такие, которые принадлежат не Дунайским, а Камским Болгарам (Альм, Агмед и пр.), и, следовательно, совсем не идут к данному вопросу. Иные имена, по их искажению или просто по трудности найти их смысл, едва ли могут быть объясне-
1Почему-то у нас существует мнение, что слово богатырь не славянского происхождения, а заимствовано нами у Татар, и в доказательство приводят, что до Татарского владычества оно не встречается в письменных памятниках. Но, во-первых, есть мно­жество других слов, несомненно употреблявшихся народом и случайно не попавших в немногие дошедшие до нас памятники до-Татарской эпохи. Во-вторых, слова бог и тур несомненно славянские; почему же, будучи сложены вместе, они дадут та­тарское слово? В-третьих, слово богатырь есть у западных Сла­вян, т. е. у Поляков и Чехов. А приведенное здесь имя болгарс­кого военачальника показывает, что это слово задолго до Татар­ского владычества существовало и у южных Славян. Следова­тельно объяснение его татарским влиянием было основано на недостаточном изучении. Мне уже случалось указывать на то, что у нас продолжает господствовать очевидная наклонность всякое слово, сколько-нибудь трудное для объяснения, толко­вать иноземным влиянием, и что в лексиконе татаро-финских народов много общего с лексиконом народов арийских, особен­но восточно-славянских. Не надобно забывать исконное и тес­ное соседство этих народов еще в древней Скифии и средней Азии. Следовательно, лексикон той и другой группы народов отражает влияние времен еще доисторических, и скорее можно предположить влияние арийских народов, как более одаренных и ранее развившихся, на соседние народы Северной или Урало-Монгольской группы.

247
ны из какого-либо языка (вроде Ицбокля, Ехаций и т.п.). Наконец некоторые имена могут быть действи­тельно чужие, что весьма естественно и нисколько не нарушало принадлежности Болгарского племени к Сла­вянскому корню. Тут имели влияние бывшее господство Авар, соседство Угров и Валахов, родственные связи княжеских фамилий того и другого народа, кроме того, в числе бояр и дружины, как и у нас на Руси, были по всей вероятности люди действительно угро-тюркского или другого какого происхождения. Наконец Иорнанд прямо говорит: «Всем известно, что многая (чужия) име­на усвоиваются народом чрез употребление; так Римля­не часто заимствовали у Греков, Сарматы (Западные Славяне) у Германцев, Готы у Гуннов» (гл. IX. Он, оче­видно, смешивает вместе имена действительно заимство­ванные с именами общими по родству корней). Точно так же имена славянские встречаются у Авар и Угров (Баян, Лебедий, Вологуд и др.).
В своих статьях о норманизме мы уже замечали, что напрасно было бы между древними именами у разных славянских народов искать непременно таких, которые оканчиваются на слав. Последняя приставка начинает входить в моду только с IX века. Многие древние имена у всех почти славянских народов не поддаются славянско­му словопроизводству (Чех, Бех, Гериман, Мун, Бальде, Гатальд, Мик, Крок и пр.). А туранский оттенок особенно сильным должен был явиться у восточных Славян, т. е. Русских и Болгар. (Относительно русских имен см. выше статью «Еще о норманизме».) Впрочем Древнеболгарская история не чужда и таких имен, которые носили обще­славянский оттенок, каковы имена на мир: Драгомир в VIII веке, Добромир в X; в числе предшественников Богориса имеем Владимира, а в числе его преемников Властимира. По рассказу о св. Баяне, или Нравоте, этот после­дний был дядей Владимира; другой его дядя назывался Маломир, а отец Zvynitzes, следовательно вроде Звонимира или Звенислава. В упомянутой росписи Болгарских князей, кроме тех имен, которые мы уже приводили, с славянским оттенком встречаются: Гостун (напоминаю­щий нашего легендарного Гостомысла и князя Бодричей
248
исторического Гостомысла IX века), Безмер и Севар (пос­леднее, вероятно, одного корня с именем славянина Сваруны у Агафия, а этот Сваруна то же, что русский Сварно или Шварно), Ирник (с обычным у Славян уменьши­тельным окончанием). Роспись говорит, что Ирник жил 108 лет; чем он напоминает Остготского Ерманарика, который когда-то господствовал над народами Южной России, и, по словам Иорнанда, умер на сто девятом году своей жизни.
Кстати, о Готах. Для тех, которые любят выводить имена древнерусские и древнеболгарские из чуждых языков, я предлагаю ряд готских имен из книги Иорнан­да: Гальмал, Унильт, Аталь (чуть ли не Атель, т. е. Атила), Ансила, Мекка, Книва, Респа, Ведуко и пр. Пусть озна­ченные любители потрудятся объяснить мне эти имена из немецкого языка или найти такие же имена у других германских народов. Если же они не в состоянии сде­лать ни того, ни другого, то по их логике придется объя­вить Готский народ не принадлежащим к Немецкой группе1.
К числу болгарских княжеских имен можем отнести и те, которые встречались нам в истории Гуннов-Кутургуров и Утургуров, каковы Синнио, Заберган и Сандил. Первое напоминает уменьшительную форму Синко в Иго-ревом договоре. Заберган или его вариант Заберга может быть сближен по корню с Beurgus, аланским князем V века, о котором упоминает Иорнанд. Относительно име­ни Сандил и его варианта Сандилх, если возьмем в рас­чет древнее носовое произношение (СЖдил), то получим чисто славянское имя Судило или Судилко (и сложное Судислав).
Если обратим внимание на тех Болгар, которые встре­чаются в дружинах Велизария и обозначены у Прокопия

1Для тех, которые относят имена болгарские к татарским или финским на том основании, что они им кажутся неславянскими, не арийскими, укажу еще на следующий пример. В Ипатьев, лето­писи встречается ряд имен литовских вождей, каковы: Давъят, Юдьки, Бикши, Кинтибут, Рукля, Репекья, Бурдикид и пр. С перво­го взгляда они также звучат какими-то татарскими или финскими и вообще не арийскими; а между тем очень хорошо известно, что Литва племя арийское, родственное Славянскому.

249
под общими названиями Гуннов и Массагетов, то и здесь также можно усмотреть славянскую стихию. Во-первых, несколько раз упоминается один из предводителей кон­ницы Айган или Айга, родом Массагет. А у Менандра имеем Анагая или Анангая, предводителя Утургуров на берегах Меотиды (по-видимому, одного из преемников Сандила); вероятно, это имя есть вариант Прокопиева Айгана, хотя лицо не одно и то же1. Далее в «Готской войне» Прокопия между начальниками конных дружин встречаются Массагеты Дзантер, Хорсоман и Эшман, имена чисто арийские, а не тюрко-финские. Дзантер напоминает известного скифского царя Дантура или Идантура. Эшман, вероятно, имя тожественное с болгар­скими Сисманами или Шишманами. Хорсоман, с его ва­риантом Хорсомант, очевидно, произошло от славянско­го божества Хорса. (А мант соответствует окончанию немецких имен на мунд, литовских на мунт, славянских на мут и мид.)
Этот Хорсомант был настоящий славянский богатырь как по силе и мужеству, так по излишней отваге и при­страстию к крепким напиткам. («А Массагеты суть вели­чайшие пьяницы из всех смертных» — заметил Прокопий, De Bel. Vand. К. I. с. 12.) Однажды, когда Готы осаждали Велизария в Риме, Хорсамант с несколькими византийскими всадниками наткнулся на 70 неприятелей и гнал их до самого лагеря. Несколько времени спустя он был ранен в левую голень, так что не мог сесть на коня. Эта рана приводила его в гнев, и он грозил жестоко отомстить Готам. Когда ему стало лучше, то раз, по обы-

1В Росписи Болгарских князей при их именах большей частью повторяется, что они были из рода Дуло. Нет ли чего общего между этим родоначальником и означенным утургурским князем Сандилом? Точно так же утургурского Анангая позволим себе сблизить с упоминаемым в той же росписи родом Угаин, к которому принадлежал князь Телец. О Гостуне в росписи сказано, что он был наместник из рода Ерми. Это Ерми напоминает первую поло­вину в имени того же готского Ерманарика. Впрочем, у Алан также существовало подобное имя: в числе сыновей упомянутого выше Аспара был Ерминарик. А что имя Ермана или Германа не было чуждо Славянам, указывают древнечешское Гериман и древ­нерусское Ермак.

250
чаю своему напившись за обедом в полпьяна, он объявил, что идет на неприятелей один и пеший. Дойдя до Пинчианских ворот, он сказал страже, что имеет поручение от Велизария в неприятельский лагерь. Стража, зная распо­ложение к нему Велизария, пропустила его. Неприятели почли его сначала перебежчиком; но когда он стал пус­кать в них стрелы, то на него бросились 20 человек. Хорсомант побил их и пошел вперед. На него бросились новые толпы; наконец, окруженный со всех сторон, он пал, избив порядочное количество врагов. Да, это истори­ческое событие, засвидетельствованное Прокопием, яв­ляется как будто отрывком из наших богатырских былин! Вот еще пример из «Готской войны». Анкона едва не была взята Готами, если бы в крепости на тот раз слу­чайно не присутствовали два витязя, Улимун Фракиец и Вулгуду Массагет: они приняли участие в сражении, сво­ими мечами отразили неприятелей, но воротились в го­род сильно израненные. Вторая половина имени Вулгуду напоминает Гуды Олегова и Игорева договоров. С носо­вым звуком оно будет оканчиваться на гунд или ганд, и действительно в той же Готской войне встречается Гунн Ольдоганд и кроме того Гунн Улдах (с придыханием оно должно было произноситься Вулдах или Вулдай). Мало того, у Агафия из той же эпохи имеем Регнаря. Это имя, конечно, то же, что готское Рагнарь, о котором упомина­ет Прокопий в Готской воине; однако Регнарь Агафия не Гот: он родом Гунн из племени Витигоров (т. е. Утур­гуров). Ясно, что под именами Гуннов и Массагетов скрываются в данных случаях все те же Славяне-Бол
гаре.
Довольно об именах. Тюрко-Финская теория усмат­ривает и другие следы угорских наречий в языке Болгар, например слова: боиляды, таркан, аул. Но каким обра­зом слово «боиляды» (boilades) может быть доказатель­ством угорского происхождения, когда его совсем нет в финских языках? Означает ли оно былей Слова о полку Игореве или просто Русское боляре, во всяком случае оно должно быть поставлено в числе доказательств именно славянского, а не финского происхождения Бол-
251
rap. Константин Багрянородный в своем сочинении «О церемониях Византийского двора» упоминает о «шести великих болядах», как о высших сановниках при болгар­ском государе. Эти великие боляды как нельзя лучше соответствуют тем Русским «великим (или светлым) боя­рам», о которых говорится в Олеговом договоре. Тот же Константин приводит болгарские титулы Конартикина и Вулия Таркана (ibid. о KonarticeinoV cai d BouliaV TarcanoV); эти титулы, по-видимому, носили старшие сы­новья болгарского государя. Конартикин м. б. есть ис­порченное в греческой передаче слово, вместо Контаркан (в X в. в числе болгарских послов в Византии встре­чается Калутеркан), т. е. вторая половина слова та же, что в титуле Вулий Таркан. А последнее, конечно, озна­чает: Велий (великий) таркан. Не беремся объяснить происхождение слова «таркан». Предположим, что оно действительно принадлежит восточным языкам; но и в таком случае это не доказательство финского или турец­кого происхождения Болгар. Известно, что титулы легче всего заимствуются у других народов (наши титулы царь, император, граф и т. п. разве славянского проис­хождения?). Притом само слово «таркан» никем не объяснено филологически из финских языков; а что в нем заключено слово хан, по толкованию Шафарика, то и это толкование довольно произвольное; да нам и не известен титул хана у народов собственно финских. Шафарик считал Болгар Финнами. А слова на кан, хан и ган встречаются в различных языках. Для примера укажу на персидского полководца Нахорагана в VI веке и визан­тийского патриция Теодорокана в X. Последователи тюрко-финской теории хазаро-аварский титул кагана или хакана отождествляют с татарским ханом; но такое тожество еще не доказано. Вообще филология при объяснении подобных слов нередко доказывает свой произвол и свою несостоятельность в решении вопросов историко-филологических, если она не ищет поддержки в строгой исторической критике.
Что касается до слова аул-дворец, будто бы тоже­ственного с киргизским аиl или мадьярским ol, то здесь,

252
по всей вероятности, кроется какое-либо недоразуме­ние. Некоторые византийские писатели (Феофан и Зонара) упоминают, что Греки в 811 г. взяли Крумову авлу (aulhn): «так Болгаре называют жилище своего госуда­ря» — поясняет Зонара. Но каким образом слово «авла» можно относить исключительно к татарским или финс­ким языкам, когда оно существовало и в греко-латинс­ких наречиях? Очень может быть, что оно от Греков же перешло к некоторым варварским народам, если не при­надлежит к элементам общим лексикону Туранской и Иранской группы. Сверх того представляется вопрос: нет ли в означенной фразе какого пропуска у византий­ских писателей или собственно у Феофана, у которого заимствовали другие компиляторы; а он выразился сжа­то: «Крумову так называемую авлу». Может быть, следо­вало сказать: Крумову авлу или так называемый (двор? терем? палату? и т. п.).1
Вообще разве это научно-филологический прием: отыскать у Болгар несколько слов, похожих на татарские, и на этом основании утверждать, что они не Славяне? Между тем как Болгаре жили когда-то в соседстве имен­но с Урало-Алтайскими народами. В их лексиконе могло оказаться и несколько финно-тюркских элементов; осо­бенно эти элементы могли отразиться в личных именах, в названии высших титулов и т. п. На таком основании и древних Руссов можно было бы отнести к племенам тюркско-финским. Не говоря уже об эпохе после-татарской, оставившей некоторые следы в нашем лексиконе; но и в дотатарскую эпоху мы встречаем немало имен и слов, имеющих сходство с финскими и тюркскими, что совер­шенно естественно при давних и близких отношениях Восточных Славян к своим северо-восточным и юго-вос­точным соседям.

1 Это исследование наше напечатано было в 1874 г. (Русс. Архив, № 7). После того я встретил некоторое подтверждение своему предположению в «Филологических розысканиях» Я. К. Гро­та. Он приводит выписку Востокова из одного хронографа, где именно по поводу данного события местопребывание болгарских государей названо двором и кремлем. «Царь Никифор на болгары поиде... и победи их крепко, яко и глаголемаго двора князя их, иже есть кремль, пожещи его» (т. I. 254. Изд. 2-е).
253


VIII

Роспись болгарских князей с загадочными
фразами. Признаки чистого славянского
языка у древних Болгар. Заключение

Здесь я упомяну об одном отрывке, который, каза­лось, должен был доставить окончательное торжество Тюрко-Финской теории. Именно, в интересной и весьма добросовестно составленной монографии г. А. Попова Обзор хронографов русской редакции, 1866 г. (вып. I. стр. 25) обнародована вставка из одного хронографа, называемого «Эллинским летописцем», по спискам XVI века. Эта вставка заключает в себе ту роспись древних болгарских князей, о которой выше мы имели случай упоминать уже несколько раз. Тут мы находим какие-то загадочные фразы на непонятном языке.1 Последовате­ли Энгеле-Туцмановой теории поспешили объяснить эти фразы с помощью лексикона Мадьярского и других фин­ских наречий. Выходит, что каждому княжению соот­ветствовала формула, обозначающая его княжение. На­пример: «а лет ему дилом твирем», значит «я исполнен, я совершенен»; шегор вечем — «я есмь помощник»; вереиналем — «я живу в крови» и пр. (соч. Гильферд. I. 23). «Обычай давать прозвище году,— замечает Гильфердинг, — обычен на Востоке, и мы не можем полагать,

1 Приведем эту вставку вполне: «Авитохол жил лет 300. Род ему доуло, а лет ему дилом твирем. Ирник жил лет 100 и 8; род ему доуло, а лет ему дилом твирем. Гостун наместник сын 2 лета, род ему Ерми; а лет ему дохе твирем. Коурт 60 лет держа, род ему доуло, а лет ему шегор вечем. Безмер 3 лета, а род ему доуло; а лет ему шегор вечем. Сии пять князь держаша княжение обону страну Доуная лет 500 и 15 с остриженами главами. И потом приде на страну Дуная Исперих князь тожде и доселе. Есперих князь 60 и одино лето, род ему доуло, а лет ему вереиналем. Тервел 20 и 1 лето, род ему доуло, а лет ему текоучетем твирем. 20 и 8 лет, род ему доуло, а лет ему двеншехтем. Севар 15 лет; род ему доуло, а лет ему тохалтом. Кормисош 16 лет; род ему вокиль, а лет ему шегор твирим. Сии же князь измени род доулов, рекше вихтун винех; 6 лет, а род ему оукиль ему имяше горалемь. Телец 3 лета, род ему оугаин; а лет ему сомор алтем. И сии иного род оумор, 40 дний, род ему оукиль, а ему дилом тоутом».

254
что он был заимствован Болгарами еще когда они стран­ствовали между Волгой, Доном и Кубанью. В нашей записи каждое княжение имеет подобное прозвище. Эти прозвища представляют любопытный памятник языка завоевателей Болгар до слияния их с Славянами и слу­жат несомненным свидетельством происхождения орды Аспаруховой» (стр. 22).
Темные фразы приведенной записи, по мнению их толкователей, суть не что иное, как памятник того финс­кого наречия, на котором говорили древние Болгаре и который долго еще существовал рядом с Славянским языком. Но такое заключение по меньшей мере поспеш­но. Во-первых, значение самих фраз истолковано еще слишком гадательно, и они ждут своего разъяснения от знатоков восточных наречий. Затем нисколько не разъяснено происхождение данной записи и время, к которому она относится. Наконец, к какому бы инопле­менному языку ни принадлежали темные речения, мы не видим никакого повода заключать, что это именно тот язык, на котором говорили древние Болгаре. Если эти речения принадлежат языку финскому, то опять-таки не забудем близкого соседства Угров. В хождении Афанасия Никитина «за три моря» встречаются татарс­кие фразы; но можно ли отсюда заключать, что автор этого хождения был татарского племени? Или предполо­жим, что язык наших офеней, существующий и до сих пор, оставил бы след в каком-либо письменном памятни­ке до-Петровской Руси. Можно ли заключить отсюда, что эта Русь была не славянская? Итак, упомянутые за­гадочные фразы, по нашему крайнему разумению, нис­колько не подтверждают Тюрко-Финской теории. При­том не означают ли они скорее какой-либо счет, нежели формулу? Не имеют ли они какого отношения к секте Богумилов? Вообще, подождем более удовлетворитель­ного их разъяснения прежде, нежели делать какие-либо положительные выводы. А между тем укажем на следу­ющее обстоятельство. Помянутая запись или Роспись со­ставлена не ранее XI или X века. Выходит, что Болгары тогда еще сохраняли отчасти свой финский или тюркс-
255
кий язык. Возможно ли, чтобы он в те времена ничем иным не заявил себя, кроме нескольких фраз, записан­ных в каком-то хронографе?1
Итак, мы не видим никаких серьезных доказательств существования финского языка у древних Болгар. На­против, существуют неоспоримые свидетельства, что язык, на котором они говорили, был чистый славянский. Во-первых, их народное название Болгаре или Волгаре принадлежит Славянскому языку; оно происходит от славянского слова Волга, то же, что волога или влага. Далее, страна, в которой Болгаре жили перед своим пе­реселением за Дунай (по известию Феофана и Никифо-ра), называлась у них Онгл, т. е. Угл. А в южной России
1В пример неудачной филологии финноманов упомяну еще о доказательствах Рослера. В своей книге о Румунах он посвящает особую статью происхождению Болгар, где развивает Тюрко-Финскую теорию и старается подкрепить ее новыми филологическими соображениями. По этому поводу он предлагает следующий, по-видимому, весьма тонкий, прием. В Румунском языке встречаются слова, очевидно финского происхождения: а так как Румуны в течение нескольких столетий жили в Мизии посреди Болгар, отку­да потом постепенно перешли в северную сторону Дуная, то эти финские слова будто бы суть ни более, ни менее как именно те элементы, которые вошли в Румунский язык из древнеболгарско-го. Он предлагает примеры некоторых слов, которые сближает с угорскими, остякскими, самоедскими, эстонскими и пр. Но такое, по-видимому, тонкое соображение не выдерживает ни малейшей критики. Начать с того, что само исследование Рослера о проис­хождении Румунского народа, при всех внешних признаках учено­сти и добросовестности, по большей части построено на довольно шатких основаниях.
В одном из заседаний Московского Археологического обще­ства, именно в Марте 1871 года, я имел случай высказать свое мнение о происхождении Румунского народа. В основу его легло племя Даков; следовательно, вопрос сводится к следующему: к ка­кой семье народов принадлежали Даки? Я представил свои сообра­жения в пользу того мнения, что Даки, по всей вероятности, были племя Кельтическое. Я прибавил, что Румунская народность в бур­ную эпоху великого переселения, открывшегося движением Гуннов и закончившегося поселением на Дунае Болгар и Угров, сохрани­лась преимущественно в горных убежищах Седмиградии, а отсюда, после перехода главной массы Болгар за Дунай, Румуны снова колонизовали равнинную часть древней Дакии, т. е. северную сто­рону Дуная (См. Древн. Моск. Арх. Об. т. III. вып. 3). Потом мне случалось прочесть книгу Рослера, Romanishe Studien, которая выш­ла в том же 1871 году. Он доказывает, во-первых, что Даки были

256
до сих пор существуют реки с названием Углы или, как мы их произносим теперь, Ингула. После переселения за Дунай Болгаре, при князе Тервеле, заставили Греков ус­тупить южный склон Балканских гор около Черного моря. Патриарх Никифор прибавляет, что эта область «называется ныне» Загорье. Стало быть, прежде, т. е. до появления Болгар, она Загорьем не называлась. Не забу­дем при этом, что Феофан и Никифор писали в начале IX века; следовательно они сообщают болгаро-славянские названия еще в эпоху, которая предшествовала предполагаемому превращению финских Болгар в сла­вянских. Вообще с появлением Болгар на Балканском полуострове мы видим весьма быстрое умножение сла-

-----------------------------------------
племя Фракийское; во-вторых, что Румунская национальность во время переселения народов сохранилась на юге от Дуная, откуда она потом колонизовала его северную сторону. Здесь не место входить в разбор его доказательств: но мне они показались на­столько слабы, что не изменили моего мнения. Таким образом, слова из Румунского лексикона, которые он считает древнеболгарскими, я предлагаю объяснить соседством с другим народом, дей­ствительно финского происхождения, т. е. с Мадьярами, и особен­но чересполосным сожительством с ними в Седмиградии.
В языке Румун конечно существуют многие следы действи­тельно болгарского, т. е. славянского влияния. Замечательно, что Рослер изощряется иногда толковать финским происхождением слова, очевидно славянские. Напр., волошское lopata и болгарское лопата, в значении весла, он производит от остяцко-самоедского lap (254). Но и в Русском мы имеем слово лапа с его производными лапоть и лопата. Или Румунское tete сестра он сближает с само­едским tati младшая жена (256); но мы имеем слово тетя, тетка, которое означает сестру отца или матери. Далее румунское curcubeu -радуга Рослер сближает с остяцким названием радуги paijogot, что значит лук грома, и с самоедским Mumbanu-покров Нума или собственно покров медведя. С помощью разных натяжек он пытается доказать, что curcubeu имеет почти то же самое значение, следовательно представляет отрывок из древней самоед­ской мифологии (256—259), а отсюда прямой вывод: Дунайские Болгаре есть ветвь Остяцко-Самоедская! Более произвольных фи­лологических сближений и выводов, по нашему мнению, трудно и придумать. Здесь особенно оригинально то, что толкователь, объяс­няющий финский элемент в Румунском языке болгарским влияни­ем, не указывает никакой финской стихии в самом Болгарском языке. Но вместо разностороннего, научного анализа, подобные толкователи идут от предвзятой идеи, т. е.: так как древние Болга­ре были Финны, то и т. д.; а потому в своих натяжках и выводах они доходят иногда до наивного.

257
вянских географических названий в Мизии, Фракии, Македонии, Эпире и даже в самой Греции, и никакого признака названий финских. Тут мы начинаем встречать многие имена, как будто прямо перенесенные из Руси, каковы: Вышгород, Смоленск, Остров, Верея, Переяславль, Плесков и пр. Такая черта вполне соответствует наводнению этих провинций Славянами в VII и VIII вв., что и заставило Константина сказать: «ославянилась це­лая страна». Ясно, что с утверждением Болгар на Бал­канском полуострове Славянский элемент получил здесь сильное подкрепление; чего никак не могло бы случить­ся, если бы Болгаре были Финны или Татары, а не Сла­вяне. О столь быстром и коренном превращении господ­ствующего Турецкого или Финского племени в покорен­ную им Славянскую народность, как мы замечали, не может быть и речи: оно противно всем историческим законам.
Если предположим, что Болгаре были действительно Финское племя, подчинившееся влиянию покоренных, в таком случае оно теряло бы свою народность не вдруг, а постепенно; оно оставило бы не несколько слов, а глубокие следы в языке, и не в одном лексико­не, но и в грамматике. Мало того, в таком случае необ­ходимо должно было произойти смешение двух языков; а из этого смешения должен выработаться новый тип языка, даже и при полном преобладании Славянского элемента. Вместо того мы видим в IX и X вв. необыкно­венно богатое развитие болгарской письменности на чистом Славянском языке. И какой письменности! Ко­торая легла в основу всей славяно-христианской обра­зованности. А какой был разговорный язык Болгар в те времена? Нет ли на него каких указаний? Есть. В 1016г., во время войны императора Василия И с Болга­рами, раз болгарские лазутчики, испуганные приближе­нием самого Василия, поспешили в лагерь с криком: «бежите, Цесарь!» (Bezeite d Tzaisar. Кедрен). Это уже отрывок не из лексикона, а из грамматики (даже сохра­нено свойство церковно-славянского языка изменять г в з перед и, если только греческая з верно передала
258
звук). Одна эта фраза дает ясное понятие, что вся мас­са Болгарского народа в это время говорила чистым славянским наречием, что было бы совершенно невоз­можно, если предположить, что Болгаре были одного происхождения с Уграми, или с Турками.
Но если Болгаре были Славянами, то могут спросить нас: почему же они с самого начала не названы Славя­нами в источниках? Ответим то же самое, что говорили в своих рассуждениях о Руси, т. е. Болгаре, как и Русь, сами себя Славянами не называли. Это имя перешло к ним впоследствии, когда название Славяне стало обоб­щаться, т. е. из видимого делалось родовым. Первона­чально Славянами (собственно Склавинами) называлась часть Дунайских и Иллирских племен, соседних с Римс­кой империей (Словинцы или Хорутане). От ближайших соседей потом средневековые латинские и византийские писатели перенесли это видимое имя и на другие наро­ды, т. е. на те, которые были родственники Склавинам. Отсюда произошло обобщение данного имени, которое Славяне осмыслили, т. е. Склавов обратили в Славов. Что это обобщение произошло путем собственно-книж­ным, доказывает существующее доселе у большинства славянских народов неведение того, что они принадле­жат к Славянам, и если они узнают о том, то только из книг. Мало того, что Болгаре не называли себя Славяна­ми; но без всякого сомнения они говорили наречием, которое было отлично от языка Славян, еще прежде них обитавших на Дунае; ибо Болгаре были едва ли не самая восточная славянская ветвь. Без сомнения, она имела многие особенности в произношении сравнительно с от­даленными от нее Славянами юго-западными. Между ними отношение было приблизительно такое же, какое между Готами, т. е. восточно-немецкой ветвью, и Фран­ками или Алеманами, т. е. западно-немецкими племена­ми. Различие в языке между Готами и Алеманами или между нынешними Шведами и Немцами было более сильное, чем между восточными и западными Славянс­кими народами. Сами Готы в средневековых источниках не называются ни Тевтонами, ни Германами; отсюда, од-
259
нако, не следует, чтобы Готы принадлежали к иной, не Немецкой группе народов.
Переселение восточно-славянского народа на Дунай в соседство с Славянами юго-западной ветви и объясняет, почему на Балканском полуострове явились рядом два такие славянские наречия, как Сербское и Болгарское. Странно, что филологи, толкующие о турко-финском про­исхождении, всего менее при этом обращали внимание на Болгарский язык. Откуда же взялся этот древнеболгарский или церковнославянский язык, столь цельный, гибкий и богатый? Некоторая порча и изменения в этом языке начались собственно не со времени поселения Болгар за Дунаем, а с приливом народов действительно тюркских. Последователи Тюркско-Финской теории, пы-. таясь опереться на филологию, более всего погрешили против этой науки: указывая несколько непонятных для себя имен и слов, они совсем упустили из виду язык народа.
В заключение подведем итоги своего исследования, в пользу славянского происхождения Дунайских Болгар, против Тюрко-Финской теории Энгеля, Тунмана, Шафа-рика и их последователей:
1. У византийских писателей VI века Болгаре называ­ются или общим именем Гуннов или частными именами Котрагуров, Утригуров, Ультинзуров и пр. У писателей VIII и IX вв. они называются смешанно то Гуннами, то Болгарами. У последних писателей является легенда о разделении Болгар между пятью сыновьями Куврата и расселении их в разных странах только во второй поло­вине VII века. Немецкая и Славянская историография приняла эту легенду sa исторический факт, т. е. отнес­лась к ней без надлежащей критики, и на ней основала начальную историю Болгар; тогда как их предыдущая история и их движения на Дунай рассказаны писателями VI века (Прокопием, Агафием и Менандром), но только они не употребляют имени Болгаре, Одним словом, но­вейшая европейская историография вместо того, чтобы разъяснять путаницу народных имен в средневековых источниках, увеличивала ее своими искусственными тео-
260
риями. Она упустила из виду ясно обозначенную в источ­никах родину Болгарского народа, т. е. Кубанскую низ­менность; не заметила существования Болгар Таманских и Таврических с IV до X века включительно (т. е. с появления Утургуров до известия о т. наз. Черных Болга­рах), а связывала Дунайских Болгар непосредственно с Камскими и производила первых от последних. Так как коренные Гунны принимались до сего преимущественно за племя Угро-финское, а Камские Болгаре тоже счита­ются Финским народом, то историография объявила Фин­нами и Болгар Дунайских. Но Болгаре вообще не были ни Турками, ни Уграми; а вопрос о коренных Гуннах и смешанная народность Камских Болгар еще недостаточ­но разъяснены. Есть поводы думать, что последние были славяно-болгарской ветвью, постепенно утратившей свою народность посреди туземных татаро-финских племен. (Признаки ее славянства отразились особенно в арабс­ких известиях X века1.)
2. Доказательства в пользу Финского происхождения, основанные на сравнении народных нравов и обычаев,

1Теперь, когда мы знаем, что древней родиной Болгар была страна между Азовским морем и Нижней Волгой, что это был народ Славянского корня, для нас получают смысл те арабские известия о Камских Болгарах, которые казались странными и несовместными с Тюрко-финской теорией. Так, Ибн-Фадлан, лич­но посетивший Камскую Болгарию в первой половине X века, постоянно называет царя болгарского «царем Славян», город Бол­гар «городом Славян», и весь тот край «страною Славян». Ибн-Хордадбег называет Волгу «Славянскою рекою». А по известию Димешки, Камские Болгаре сами считали себя народом, смешан­ным из Турок и Славян. Более поздние мусульманские писатели также отличают Болгар от других туземных племен, например, от «диких» Башкир и Мещеряков (см. Березина— Булгар на Волге). Если бы Волжско-Камские Болгаре были Финского происхожде­ния, то они легко слились бы с местными угорскими племенами и образовали бы довольно плотную, однородную национальность. Однако этого мы не находим. Очевидно угро-тюркские элементы подавляли своей массой элемент болгаро-славянский, но не могли его совершенно усвоить. В свою очередь болгаро-славянский эле­мент, положивший начало государственному быту в том краю, был слишком слаб численно и слишком изолирован от других народов (особенно с принятием ислама), чтобы ославянить туземные угорс­кие и тюркские народцы. Эта борьба разнородных элементов и

261
не выдерживают никакой критики. Это или черты об­щие разным языческим народам, или прямо родствен­ные с другими Славянами, и преимущественно с восточ­ными. Но что более всего противоречит помянутой тео­рии, это быстрое и коренное превращение Дунайских Болгар в Славян, превращение, противоречащее всем историческим законам. Если бы Болгаре были Финны, то они не могли бы так легко усвоить себе народность покоренного племени, и тем более что Болгаре были не только господствующий народ, но и сильный, многочис­ленный народ. Притом же в близком соседстве с ним находились действительно финские народы, каковы Ма­дьяры, которые неизбежно должны были подкрепить на­родность Болгар, если бы она была Финской. (Одного существования Мадьяр довольно для того, чтобы опро­вергнуть всю искусственную теорию финноманов.) Вме­сто того мы видим, что с утверждением Болгар на Бал­канском полуострове славянский элемент получил здесь могущественное подкрепление, и началась сильная сла­вянизация византийских областей. С другой стороны если мнимо туранские Болгаре так быстро ославянились, будучи господствующим народом, то почему же вместе с ними не ославянились находившиеся под их владыче­ством Валахи или Румыны? Или: почему же Болгаре не орумынились, а ославянились?
3. Попытки финноманов подтвердить свою теорию филологическими данными, преимущественно личными именами древних Болгар, также обнаруживают недо­статки их критических приемов и особенно недостатки сравнительно-исторической филологии. Толкование дан­ных имен отличается произвольным, односторонним и поверхностным характером. Имена дошли до нас боль­шей частью в иноземной передаче, в искажении, без

-------------------------------------------------
объясняет отсутствие определенного национального типа и недо­статок прочности в государстве Камских Болгар, несмотря на до­вольно развитую гражданственность. Оно легко было стерто с лица истории наплывом Татарской орды. Но уже само существова­ние промышленных, торговых городов и вообще способность к цивилизации обнаруживают, что высший слой населения не был чисто Финский.

262
определенного их произношения. Притом личные имена легче всего переходили и заимствовались одним народом у другого. Вообще это не всегда надежный элемент для определения древних народов. Наконец в большинстве случаев есть возможность, при ближайшем рассмотре­нии отыскать славянские основы в болгарских именах. Отсутствие сколько-нибудь заметной финской стихии в языке Болгарского народа явно противоречит теории финноманов. А цветущая древнеболгарская или церков­нославянская письменность, которой Болгаре наделили и другие Славянские народы, окончательно уничтожает эту теорию.
По поводу этого исследования считаем необходимой следующую оговорку относительно того, что у нас назы­вается собственными или коренными Гуннами. Мы пока не касались господствующего теперь в науке мнения об их Угро-финской народности; ибо считаем этот вопрос нерешенным, т. е. подлежащим всестороннему и тща­тельному пересмотру. Что в известном толчке, породив­шем Великое переселение народов, мог участвовать ка­кой-либо угорский элемент, мы пока не отвергаем; но не даем ему важного значения. По многим признакам, глав­ная роль в этом толчке принадлежала именно народам Сармато-Славянским, и преимущественно Болгарам. Представляется вопрос: кому первоначально принадле­жало само имя Гунны? Очень возможно, что оно с самого начала принадлежало Славянам Болгарам, и от них уже перенесено греко-римскими писателями на некоторые другие народы, а не наоборот. Этого вопроса в настоя­щем исследовании мы не берем на себя решить оконча­тельно. Пересмотрев вопрос о Болгарской народности, мы пришли к убеждению, что историки и филологи силь­но погрешили против нее, считая ее неславянской. Этих выводов вполне достаточно для нашей задачи (имеющей в виду собственно Русскую историю). Не желая отвле­каться от своей задачи, мы оставили пока в стороне специальное переисследование вопроса о Гуннах IV века,
263
о царстве Аттилы и его собственных элементах. Это вопрос, достойный того, чтобы над ним попытал свои силы кто-либо из молодых и даровитых русских ученых. Но каково бы ни было его решение, оно, надеемся, не изменит наших главных положений, т. е., что Болгарская народность была чисто славянской, и племена Болгарс­кие, оставшиеся в южной России, играли видную роль в начальной Русской истории и наряду с другими южно­русскими Славянами участвовали в образовании великой Русской нации1.
1
Переисследование вопроса о Гуннах см. ниже.



БОЛГАРЕ И РУСЬ НА АЗОВСКОМ МОРЕ

Журнал М. Н. Пр. 1875 г. Январь и февраль


I
Гунны-Болгаре в Тавриде и на Тамани. —
Соседство с Херсоном, Боспором и Готией. —
Первый христианский князь у таврических
Болгар. — Действие византийской политики

В IV веке по Р. Хр. почти прекращаются известия о самостоятельном Боспорском царстве, существовавшем на общих сторонах Керченского пролива, в конце X века на тех же местах, по нашим летописям является русское Тмутраканское княжество. Откуда взялось это княжество, и какие были судьбы Болгарского края в течение периода, обнимающего пять или шесть веков? На эти вопросы доселе не было почти никакого ответа. В другом месте мы объясняем, что после изгнания Ост-Готов из Южной России часть Болгар, именно Кутургуры, двинулась за ними и заняла страну между Днепром и Дунаем, а другая часть, то есть Утургуры, осталась на обеих сторонах Азовского моря и в восточной части Крыма (см. выше: О славян. происхож. Дунайск. Болгар). Эти Утургуры на севере, по замечанию Прокопия, гра­ничили с бесчисленными племенами славянских Антов. На юге, кроме Херсонских Греков, соседил с ними не­большой остаток Готов Тетракситов, которые заняли горную область Южного Крыма, известную под именем Дори. Благодаря горам, эти Готы отстояли себя от окон­чательного истребления со стороны Болгар Утургуров.
267
По словам Прокопия они после отчаянной войны заклю­чили союз с своими врагами, но, очевидно, союз не совсем искренний: Готы отстаивали себя не одним ору­жием, но и хитрою политикой. Они отдались под покро­вительство Византии; отправляя к Юстиниану I посоль­ство с просьбой о назначении им нового епископа, они советовали императору поддерживать распри между со­седними варварами, то есть, между Кутургурами и Утургурами. Но поддержание подобных распрей и без того было обычною политикой Византии. Во время наше­ствия Кутургуров на империю в 551 году, по просьбе Юстиниана, Сандилк, князь Утургуров, пошел на своих родичей; он присоединил к своему войску 2000 Тетракситов. Отсюда можно заключить, что последние, призна­вая над собой покровительство Византии, в то же время играли иногда роль подручников и по отношению к сво­им сильным соседям Болгарам Утургурам.
Итак, в первой половине VI века, мы встречаем утургурские поселения примыкающими к Азовскому морю с его восточной, южной и отчасти западной стороны. Со­средоточием их являются преимущественно берега про­лива, то есть главная часть древнего Боспорского цар­ства, которому они очевидно нанесли окончательный удар. На восточной стороне пролива они завладели Фанагорийским или Таманским островом и его городами, которые, как известно, вели свое происхождение от древних греческих поселенцев. Завоевания эти, по обы­чаю варваров, сопровождались разрушением и опусто­шением. Прокопий называет два города, именно Кипы и Фанагорию, которые были разрушены варварами; но и другие, менее значительные города, конечно подверг­лись той же участи. По крайней мере, впоследствии мы видим, что здесь только один пункт получил некоторое значение в истории: это Таматарха или Тмутракань на­ших летописей, очевидно, возникшая на месте разорен­ной Фанагории. На другой стороне пролива находилась бывшая столица Боспорского царства, Пантикапея, у ви­зантийских писателей известная более под именем Боспора. Этот знаменитый город, благодаря своим укрепле-
268
ниям, некоторое время оборонял себя от напора Гуннов Утугуров; наконец, чтобы не попасть в руки варваров, он поддался Византии. Подчинение это, по словам Про­копия, относится ко времени императора Юстиниана I; «а до того времени Боспориты управлялись собственны­ми законами» (De Bell. Pers L, cap. 12) Нет сомнения, что варвары пытались завладеть всем Таврическим полуост­ровом; однако Византия успела отстоять от них не толь­ко Херсонес и Пантикапею, но и некоторые укреплен­ные пункты на восточном берегу, каковы Гурзуф и Алустон (их называет Прокопий; но были, вероятно, и дру­гие, которых он не называет, например, Сугдея). За ис­ключением таких пунктов, восточное побережье Таврики, по словам Прокопия, было занято варварами, и пре­имущественно Гуннами, то есть Болгарами Утургурами (De В. Goth. L. IV, с. 18).
Главная причина, почему остановились успехи Бол­гар, и они не могли овладеть всем Таврическим полуос­тровом, заключалась, конечно, в том, что они не имели единства. Борьба с Ост-Готами, очевидно, соединила их; но по окончании этой борьбы они снова раздели­лись и распались на отдельные роды, находившиеся под управлением своих мелких князей. Тогда не замедлила возыметь свое действие обычная политика Византии — сдерживать соседних варваров, посевая между ними раздоры (наследованное от древнего Рима: divide et impera). Императоры заключали отдельные союзы с князьями варваров против их же соплеменников; осы­пали их подарками; а относительно наиболее сильных князей эти подарки нередко обращались в постоянные и ежегодные, так что имели вид дани. Иногда визан­тийской политике удавалось поставить этих варваров в вассальные к себе отношения. Византия пользовалась их силами в своих внешних войнах, то есть нанимала их дружины в свою службу. Первое упоминание о най­ме болгарских дружин на Таврическом полуострове от­носится также ко времени императора Юстиниана I. Прокопий в своей Персидской войне (L. I, с. 12) расска­зывает следующее: Гурген, князь кавказской Иверии,
269
угрожаемый персидским царем Кабадом, обратился с просьбой о помощи к императору Юстиниану. Тогда последний отправил в Боспор Киммерийский с боль­шою суммою денег патриция Проба, который должен был нанять войско из Гуннов, обитавших между Херсо­ном и Боспором. Проб исполнил свое поручение, и Юстин часть этого войска отправил с другим военачальни­ком в Лазику на помощь Гургеню. Особенно видную роль играли болгарские наемные дружины в войнах Византии во времена Юстиниана I. Велизарий немало был обязан им своими успехами в Азии, Африке и Италии. Эти дружины вербовались в странах приазовс­ких и придунайских, следовательно между ветвями Бол­гарского народа, Кутургурами и Утургурами.
Для укрощения варваров на помощь Византии вско­ре является могущественный союзник, греческая рели­гия. Византия ревностно исполняла свое высокое при­звание на востоке — распространять христианство. От­части по духу Греко-восточной церкви, отчасти по недо­статку материальных средств, она в этом отношении со­ставляла совершенную противоположность с западною или Латинской империей, которая со времени Карла Ве­ликого вводила христианскую религию между язычески­ми племенами преимущественно силою меча. Византия же более действовала проповедью и притом проповедо­вала на языке туземцев; кроме того, она старалась при­влекать к христианству варварские племена блеском своей цивилизации, особенно великолепием своего цер­ковного обряда, красотою храмов, дорогими подарками, приветливым обхождением и т. п. Известны наши лето­писные предания о том, как Греки, при заключении до­говора с Олегом, показывали русским послам свои хра­мы и царские палаты, и как потом послы Владимира были поражены великолепием Софийского собора и патриаршего служения. Но подобное гостеприимство не было оказано одним Русским; это была обычная полити­ка Византии по отношению к соседним языческим наро­дам. Различие в латинском и греческом способах распро­странять христианство имело своим главным последстви-
270
ем и то обстоятельство, что народы, принявшие веру от Византии, получили Священное Писание на родном язы­ке; вместе с тем у них начала развиваться и своя соб­ственная письменность; тогда как народы, обращенные западными миссионерами и признавшие свою духовную зависимость от Рима, получали латинское богослужение и латинскую письменность. Известно также, что и нача­ло национальной немецкой письменности, то есть пере­вод священного писания на готский язык, который при­писывают Ульфиле, епископу IV века, принадлежит именно восточной половине Римской империи, а не за­падной.
Первое упоминание о христианстве между тавричес­кими Болгарами относится к тому же знаменитому цар­ствованию Юстиниана I. Начало же христианской про­поведи на Таврическом полуострове восходит к I веку по Р. Хр. Предание говорит, Апостол Андрей из Синопа приезжал в Херсон и здесь проповедовал христианство. Затем во времена Траяна прославился своею апостольс­кой деятельностью сосланный сюда римский епископ св. Климент, который и был здесь утоплен по приказанию императора, за свою проповедь. Христианство медленно возрастало и укреплялось на полуострове и должно было выдерживать упорную борьбу с эллино-скифскою рели­гией. Последователи его принуждены были скрывать свое богослужение в пещерах и катакомбах. Но со вре­мени Константина Великого появились здесь открытые христианские храмы, и успехи проповеди пошли быст­рее. Впрочем, христианство и эллино-скифское языче­ство и после того долго еще жили рядом в этих главных пунктах. В Херсонесе христианство восторжествовало ранее; а на Боспоре оно, по всей вероятности, оконча­тельно утвердилось только с присоединением к Визан­тийской империи, то есть в первой половине VI века. В это же время христианская проповедь начинает прони­кать и в среду соседних Гуннов-Болгар. Кроме влияния Херсона и Боспора, на них мог, конечно, действовать и пример соседних Готов-Тетракситов. Известно, что хрис­тианская религия распространилась между Готами пер-
271
воначально в форме арианской ереси; к этой эпохе при­надлежит деятельность их епископа Ульфилы и перевод Священного Писания на готский язык. Получили ли христианство таврические Готы от своих арианских со­племенников, или непосредственно из соседнего Херсо­на — в точности неизвестно; но последнее имеет более вероятности. В первой половине VI века у них встречаем уже собственного епископа. По поводу его смерти и готского посольства в Константинополь Прокопий заме­тил следующее: «Были ли эти Готы когда-либо арианс­кой секты, подобно прочим арианским народам, или ка­кой другой— я не могу утверждать». Отсюда прямое заключение, что в его время они были православными; да иначе они не обращались бы к Юстиниану с просьбой о назначении им нового епископа. Следова­тельно, таврические Болгаре с разных сторон соприкаса­лись православному населению, и византийское влияние не замедлило отразиться на них в деле религии.
Вскоре после воцарения Юстиниана I, именно в 528 году, князь Гуннов, соседних с Боспором, по имени Гордас, лично отправился к императору для заключения с ним союза и для принятия святого крещения. Император был его восприемником от купели и почтил дарами. В свою очередь князь обещался охранять от варваров рим­ские владения, особенно город Боспор, и кроме того доставлять известное количество рогатого скота; следова­тельно, в сущности признал себя вассалом и данником Византии1. Император послал еще некоторое количество войска под начальством военных трибунов для защиты Боспора от Гуннов и для собирания с них означенной дани рогатым скотом. «В этом городе, — прибавляют ви­зантийские историки, — значительная торговля Римлян с Гуннами». Приведенное свидетельство представляет для нас несомненную важность. Во-первых, само

1Феофан, Анастасий и Кедрен. Замечательно, что, по известию тех же историков, около того же времени принял крещение от императора Юстиниана князь придунайских Герулов Гретис с сво­ими приближенными и обязался почти теми же условиями (Mem. Pop. I. 430). Очевидно, ко всем соседним варварам Византия прила­гала одинаковые политические приемы.

272
прозвище гуннского князя, Горд или Гордый, обнаружи­вает, что дело идет о Болгарах славянских (так называе­мых Гуннах-Утургурах1). Во-вторых, путешествие Горда в Византию — и конечно, с значительною свитой — указы­вает на морские плавания таврических Гуннов, следова­тельно, подтверждает их славянский, а не угротюркский характер. В истории нашего христианства князь Горд является предшественником русской княгини Ольги, ко­торая почти по тому же поводу предпринимала плавание в Византию. Следовательно, ко временам Ольги подоб­ные путешествия вошли уже в некоторый обычай у вос­точных Славян.
Но этот первый христианский князь таврических Бол­гар имел печальную судьбу, по известию тех же визан­тийских летописей. Когда Горд воротился в свою страну, то он начал не только открыто исповедовать новую рели­гию, но и принялся истреблять языческие идолы, кото­рым поклонялись Болгары; а те, которые были сделаны из серебра и электрона, он приказывал расплавлять. Но язычество было еще очень крепко в народе, и уничтоже­ние идолов возбудило его к мятежу. По всей вероятнос­ти, к религиозной ревности присоединилось еще и неудо­вольствие на князя за вассальное подчинение Византии и за обязательство платить ей дань. Мятежники убили кня­зя и преемником ему поставили его брата Моагера. Вслед за тем, опасаясь мщения со стороны Римлян, занимавших Боспор, они внезапно напали на этот город и избили византийский гарнизон с трибуном Далматием. Но Болга­ре на этот раз недолго владели Боспором. Император отправил против них и морем, и сухим путем многочис­ленные войска, набранные «из Скифов» (конечно, глав­ным образом, из Славян). Очевидно, он решился употре­бить большие усилия, чтобы смирить таврических Болгар и упрочить свою власть в таком торговом и стратегичес-

1 Что это имя чисто славянское, доказывают русское Гордята («Гордятинъ дворъ». Лавр. 54 стр. нов. изд.) и встречающийся у Византийцев военачальник из варваров (Славян) Всегорд (Agathias III. 6.) Болгарин Гръд в XIV в. (Иречек 338 стр.), у Византийцев GridoV. Последнее имя в наших старых актах встречается в форме Гридя.

273
ком пункте, каков был Киммерийский Боспор. Усилия его увенчались успехом. Варвары, устрашенные вестью о приближении сильного войска, покинули город, и Визан­тийцы окончательно в нем утвердились. По-видимому, Боспориты или Пантикапейцы, признавшие над собой верховную власть императора Юстиниана I, чтобы иметь защиту от варваров, до этого времени еще сохраняли тень своего самоуправления; а теперь они должны были подчиниться византийским начальникам. Тогда же веро­ятно и были восстановлены Юстинианом обветшалые стены Боспора; император, по словам Прокопия, укрепил его преимущественно перед другими своими городами в Тавриде1.
Упомянутые события относятся к первой, то есть блестящей эпохе Юстинианова царствования, которая отличалась энергичной, многосторонней деятельностью государя и громкими подвигами его легионов. Не то видим во вторую половину этого царствования (явление довольно обычное в истории; для сравнения достаточно напомнить Людовика XIV). Когда Юстиниан устарел, упала его энергия; вместе с тем возросли, конечно, по­дозрительность и ревность к людям, выдвигавшимся своими талантами и заслугами; на место их получили влияние люди неспособные в государственном отноше­нии, но умевшие тонко льстить. Историк Агафий гово­рит, что упадок деятельности особенно был заметен в во­енном деле, которое не замедлило прийти в расстройство; вместо 645 000, которые должны были находиться под
1Что действительно Византийцам только в это время удалось окончательно подчинить себе Боспор, видно из следующего извес­тия Прокопия в его «Персидской войне» (L. II Сар. 3). В 540 году Армяне, отпавшие от союза с Византией и перешедшие на сторону Персов, жалуясь Персидскому царю на Юстиниана, между про­чим, говорили, что он, «пославши войско на Боспоритов, подчи­ненных Гуннам, присоединил к своим владениям их город, на который не имел никакого права». Судя по этим словам и той легкости, с какой Болгаре захватили город и истребили византий­ский гарнизон, можно предложить вопрос: не сами ли Боспориты или Пантикапейцы помогали им в этом случае? Может быть, у них была антивизантийская партия, недовольная образом действий Ви­зантии. Не надобно также забывать, что в данную эпоху население этого города было более варварское, нежели эллинское.

274
знаменами по положению, армия византийская в это время едва насчитывала 150 000 человек для защиты своих пределов, и эти войска были разбросаны на весь­ма отдаленных друг от друга пунктах, именно на Дунае, в Италии, Испании, Нумидии, Египте, на Персидской границе и на восточном берегу Черного моря. Это об­стоятельство, конечно, не замедлило отразиться на от­ношениях империи к северным варварам, и преимуще­ственно на отношениях к обеим ветвям Болгарского народа, то есть Кутургурам и Утургурам. Первые усили­ли свои набеги на империю; тщетны были те многочис­ленные укрепления, которыми Юстиниан покрыл бере­га Дуная. Болгаре массами врывались в Мизию и Фра­кию, и особенно пользовались для своих нашествий тем временем, когда Дунай замерзал.
В эту-то вторую эпоху своего царствования Юстини­ан усилил обычные приемы византийской политики по отношению к варварам; он откупался золотом от врагов, а также золотом приобретал себе между ними союзников и вооружал одних варваров на других. Самые значитель­ные вторжения Кутургуров, как известно, произошли в 551 и 559 годах. Хотя оба раза эти варвары подверглись нападению своих единоплеменников Утургуров; однако их междоусобия не могли вознаградить императора за те бедствия и опустошения, от которых страдала империя, и никакие крепости, никакие союзы не могли заменить сильных и хорошо устроенных легионов, которые долж­ны были охранять ее северные пределы. В союзе с Ви­зантией в эту эпоху снова усиливается восточно-болгарс­кое племя, то есть Утургуры. Таврические и таманские Болгаре составляли только часть этого племени; жилища других его ветвей, по-видимому, простирались тогда на запад приблизительно до Днепра, где они соприкасались с землями Кутургуров. Между тем как у последних из числа вождей выдвигался особенно Заберган, во главе утургурских князей является в то время Сандил или Сандилк (по нашему предположению то же, что Судило, Судилко, Судислав). Прокопий замечает, что это был муж, одаренный замечательным разумом, большой твер­достью духа и весьма опытный в военном деле (De В. G.
275
L. IV с. 18). Под его начальством Утургуры взяли верх над своими соплеменниками и заняли отчасти их земли; та­ким образом некоторые их ветви отодвинулись далее на запад. Враждуя между собой, Болгарские племена в то же время по некоторым признакам приходили в столкнове­ние и с другими Славянскими народами, особенно с многочисленными племенами Антов, обитавших к северу от Болгар. Кроме того, они, вероятно, сталкивались и вели войны с Угорскими ордами, кочевавшими тогда в степях Поволжских. Растяжением болгарских ветвей и их взаимными распрями вскоре воспользовались другие варвары, надвинувшие с востока. Мы говорим о Хазарах и Аварах.
Но что это были за варвары, и к какой семье народов они принадлежали?


II

Сбивчивые мнения о Хазарах.—
Пришлый турецкий элемент и туземный
хазаро-черкесский. — Двойственный состав
Аварского народа из Гуннов и Авар. —
Отношения к Антам и Болгарам

Если обратимся к начальным судьбам Хазар, то отно­сительно их найдем в исторических сочинениях почти такую же путаницу понятий, какую находим по отноше­нию к Болгарам. Историю Болгар обыкновенно начина­ют с половины VII века, то есть со времени Куврата и мнимого их разделения между его сыновьями, под пред­водительством которых они будто бы разошлись в раз­ные стороны. При этом упускают из виду весьма про­стое обстоятельство, а именно, что Болгаре за долгое время выступили на историческое поприще, уже давно разветвились на разные части (Кутургуры, Утургуры, Ультинзуры и пр.) и заняли большое протяжение земель. То же недоразумение по недостатку исторической кри­тики повторилось и относительно Хазар. Историю пос­ледних обыкновенно начинают со времени императора
276
Ираклия, когда они являются его союзниками в войне с персидским царем Хозроем, то есть с 626 года, и к этому именно времени приурочивают известие византийских писателей Феофана и Никифора о том, что Хазары при­шли из «внутренней Берилии» или «Берзелии». Без вся­кой проверки повторялось свидетельство тех же писате­лей, что Хазары только во второй половине VII века наложили дань на часть Болгар, которая осталась за Азовским морем, или на уделе Батбая, старшего Кувратова сына. А между тем почти за 60 лет до упомянутого союза с Ираклием более ранние византийские писатели повествуют о вторжении в Европу новых завоевателей, именно Турок, пришедших из-за Каспийского моря и покоривших некоторые народы Юго-восточной Европы, в том числе и Болгар Утургуров. Замечательно, что в данном случае вводили в заблуждение те же писатели, которые баснословят о Болгарах, то есть, Феофан и Никифор; у них впервые встречается и само название Ха­зар. Впрочем, вместе с тем они называют их и «восточ­ными Турками».
Известно, что народность Хазар до сих пор составля­ет вопрос в европейской историографии. Некоторые пи­сатели считают их народом турецким или татарским; боль­шинство относит к финскому семейству и считает сопле­менниками Угров; третьи называли их предками Черке­сов (Сум, датский ученый прошлого столетия); четвер­тые, наконец, считали их Славянами (Венелин). Сличив по возможности разные известия об этом народе, мы пришли к следующим выводам.
Около половины V века произошло второе великое движение Гуннских народов на восточную Европу. (Пер­вое было произведено в IV веке.) Начало этого второго движения восходит, впрочем, к половине V века; судя по известию Приска, византийского писателя того же века, какой-то закаспийский народ потеснил Авар и другие приволжские и прикавказские племена. (Excerpta de Legationibus.) Затем в течение почти ста лет византийс­кие историки молчат об этом народе, пока в VI веке он не выступил, под именем Турок, в качестве нового за-
277
воевателя Юго-восточной Европы. Около этого времени в среде кочевников алтайских и Северного Туркестана, по всей вероятности, произошли те же перевороты, ко­торые в XII веке совершились в среде родственных им и еще далее к востоку обитавших татаро-монгольских орд, то есть, возвышение какого-либо ханского рода и объе­динение под его верховенством значительной части ту­рецких племен. А следствием этих переворотов были такие же движения на юг и запад. В южных областях Аму и Сыр-Дарьи некогда процветала греко-бактрийская цивилизация, и существовали еще богатые промышлен­ные города. На юг распространение турецкого владыче­ства по-видимому, не пошло далее Туркестана, потому что встретило отпор со стороны сильного в то время Персидского государства. Но на запад от Каспийского моря Турки не нашли ни одного организованного про­тивника, а только разноплеменные народы, разделенные на мелкие владения и враждебные друг другу; а потому их завоевания вскоре распространились от Каспийского моря до Кавказа и берегов Азовско-Черноморских. Заво­евания эти перешли за Кавказ и проникли до Армении; но и в той стороне они столкнулись с теми же Персами. Хотя Турки делились на разные орды, под управлением особых ханов, однако первое время все они подчинялись великому хану, жившему в Туркестане. Это единство продолжалось недолго. Тут мы встречаем то же самое явление, которое видим впоследствии в истории татаро-монгольского ига. Турки, поселившиеся между Каспийс­ким и Азовским морями в VI веке, составили особый хаганат, сосредоточием которого сделался потом город Итиль, лежавший в нижнем течении реки Итиля, то есть Волги. Этот хаганат с городом Итилем был прямым предшественником Золотой орды с ее столицей Сараем. С VII же века он сделался известен преимущественно под именем царства Хазарского. Турки хазарские, под­чинив себе многие города и оседлые населения, сами сделались народом полуоседлым. А те орды, которые в своем движении с востока остановились в степях Яицких и Волжских, продолжали вести прежний кочевой
278
образ жизни; они встречаются потом в истории под раз­ными именами, преимущественно Печенегов, Узов и Куманов (Половцев). Печенеги сделались известны своими набегами на Хазарское царство, основанное их сопле­менниками.
Итак, Хазарское царство основано собственно турец­ким племенем; в этом едва ли может быть сомнение. Но почему же оно стало называться Хазарским? Было ли принесено это имя из Средней Азии турецкими завоева­телями, или оно было туземное?
Если мы не ошибаемся, оно принадлежало не при­шлым Туркам, а туземному прикавказскому народу.
Не восходя ко временам более отдаленным, в которых можно найти это имя, укажем на двух писателей V века: армянского историка Моисея Хоренского и греческого Приска. Моисей Хоренский упоминает о нашествии на армянские владения Хазиров, народа, обитавшего на се­верной стороне Кавказских гор, и это нашествие относит к концу II или началу III века по Р. X. (см. в переводе Эмина, стр. 134). Государя Хазиров Моисей Хоренский называет хаканом, словом, которое вообще означает у него владыку (ibid. 309)1. Греческий современник армянс­кого историка, Приск говорит о скифском народе Акацирах или Кацирах, обитавшем за Азовским морем около Кавказких гор. По его словам, этот народ управлялся многими князьями; старший из них, по имени Куридах, находясь в распре с другими, признал Аттилу судьей этих распрей и помог Гуннам подчинить себе народ Акацирский. Хотя зависимость эта окончилась при сыновьях Аттилы, но подобно соседним Болгарам, Акациры с того времени причислялись византийскими писателями к на­родам гуннским. В своем описании Скифии Иорнанд также упоминает храброе племя Акациров, которых по­мещает соседями Болгар, хотя, очевидно, не имеет точно­го представления об их географическом положении. По разным признакам Кациры и Казиры было одно из чер­кесских племен.

1 Г. Эмин выражает сомнение в турецком происхождении это­го слова. Титул «хакан» или «хаган», кажется, существовал у наро­дов прикавказских прежде пришествия туда завоевателей.

279
Около Каспийского моря византийские писатели по­мещают народ Ефталитов или Белых Гуннов, которые играли важную роль в войнах Византийцев с Персами, большею частью как союзники последних. По словам Прокопия, они отличались от других Гуннов более бе­лым цветом кожи и более красивой наружностью. По словам Менандра, какой-то знатный Ефталит, по имени Катульф, мстя своему государю за бесчестие жены, пре­дал своих соплеменников Туркам. Это произошло в 560-х годах. Вслед за тем Турки покорили некоторые прикавказские народы, между прочим принуждены были пла­тить им дань и азовско-черноморские Болгаре или Утургуры, ослабленные внутренними раздорами и удалением на запад значительной части своего племени. У визан­тийских писателей VIII и IX века завоеватели этих наро­дов являются иногда под своим названием Турок; но преимущественно они именуются Зазарами, то есть на них перешло имя покоренного ими черкесского народа Хазаров. Следовательно, то, что мы привыкли разуметь под словом «Хазары», в период приблизительно от VII до XI века, не представляло собственно одного определен­ного племени. Это было государство, составленное из разных народностей. Тут находились, во-первых, истые Турки, пришедшие из-за Каспийского моря, потом пле­мена мидосарматские или черкесские, некоторая часть восточнославянских народов и некоторые орды угорс­кие, кочевавшие в степях Волги и Дона. Кроме того, в городах этого царства рассеяно было значительное коли­чество еврейского населения. Довольно продолжитель­ное существование Турецко-Хазарского государства спо­собствовало, конечно, некоторому смешению этих наро­дов и их языков; по всей вероятности, здесь зарожда­лись новые, переходные типы. Но прочной и однород­ной национальности здесь не выработалось; это отчасти и объясняет нам, почему впоследствии Хазарское госу­дарство сошло со сцены, не оставив никакого опреде­ленного этнографического типа в истории. Существова­ние различных племен, не слившихся в один народ, объясняет нам и то замечательное разнообразие рели­гий, которое мы встречаем здесь в эпоху процветания
280
Хазарского государства. По некоторому родству языков, по образу жизни и по характеру турецкие завоеватели, поселившиеся главным образом около Нижней Волги, по всей вероятности, наиболее тяготели к народам Угорско­го племени. Но они неизбежно подверглись влиянию более одаренных и более развитых народностей славян­ских и особенно кавказских. Последний элемент, оче­видно, взял верх над всеми другими с тех пор, как при­шлые Турки отделились от своих среднеазиатских сопле­менников и составили особое государство. Посредством своих женщин хазарский или черкесский элемент по­влиял смягчающим образом конечно и на сам внешний тип турецких завоевателей1.

1 Эти выводы совпадают отчасти с мнениями В. В: Григорьева. См. его «О двойственной верховной власти у Хазар» (Россия и Азия. СПБ. 1876 г.).
На догадку о черкесской народности коренных Хазар между прочим навел нас рассказ Константина Багрянородного о хазарс­ком племени Кабарах (Кабардинцах?). В своем сочинении «об управлении империей» (гл. 39 и 40) Константин рассказывает, что Кабары составляли некогда одно из племен казарских, потом воз­мутились и произвели междоусобную войну, но были побеждены. Тогда часть Кабар ушла к Уграм, соединилась с ними и поселилась сначала в той стране, которую (во времена Константина) занимали Печенеги. Эта часть Кабар, соединясь с семью угорскими колена­ми, составила восьмое колено, которое в войнах первенствовало над другими своею храбростью. Оно доселе, (т. е. до времён Константина) сохранило между паннонскими Утрами свое особое наречие.
Недаром черкесское или хазарское племя отличалось своею наружностью, характером и языком посреди Угров еще в X веке, то есть в эпоху Константина. (Недаром и лучшее, самое почитаемое войско у них стало называться хусары, то есть хасары или хазары.) По этому поводу обратим внимание на известие русской летописи, которая делит Угров на Белых и Черных. Под Белыми Уграми обыкновенно историография разумела Хазар (впрочем, по смыслу летописи это название можно относить и к Аварам).
«Посем придоша Угри Белии, наследиша землю Словеньску (то-есть, Дунайских Славян); си бо Угри начата быти при Ирак­лии цари, иже находиша на Хоздоря царя Персидскаго». (В войне Ираклия с Хозроем равно участвовали и Авары, и Хаза­ры.) Белые Угры или Хазары (м. б. и Авары) у Русских позднее встречаются, по-видимому, под общим именем кавказских горцев или Черкесов; это последнее имя восходит ко временам глубокой древности (кавказские Керкеты или Черкеты у Страбона). Рас-

281
Одновременно с Турко-Хазарским государством, вы­ступает на историческое поприще другой народ завое­ватель, Авары. Хотя народность и история Хазар до сих пор остаются не выясненными, и известия о них очень мало разработанными критически, однако на их счет европейская историография имеет уже довольно бога­тую литературу. Назовем труды Стриттера, Сума, Лерберга, Френа, Доссона, Языкова, Григорьева, Дорна, Вивьенде-сен-Мартена, Бруна, Хвольсона и др. Но что серьезного или достойного внимания, кроме извлече­ний Стриттера из византийских историков, имеем мы для истории и этнографии Авар? Венелин в своей не оконченной (исходившей от предвзятой идеи) моногра­фии об Обрах справедливо заметил: «Если перелистуем каталог всем историческим изследованиям, то найдем, что Обры или Авары почти совершенно забыты, вместе с их империей, несмотря на то, что почти всякий изыс­катель или компилятор исторических сочинений, боль­ше или меньше спотыкается об Аварскую империю или об Обрский народ». (Чтения Общества истории и древ­ности 1847 г. № 3.) А между тем этот народ свиреп­ствовал в Средней и Восточной Европе в продолжение 250 лет.
Не вдаваясь в особое исследование об Аварах, мы предложим относительно их несколько своих замечаний и соображений, предоставляя будущему окончательное решение этого темного вопроса.
Об Аварах существуют такие же разнообразные мне­ния, как о Хазарах. Господствующим мнением доселе было то, которое относит их к племенам угорским и татарским. Мнение это основано на том, что часть ви-

---------------------------------------------
пространение хазарского владычества на Таврическую страну, а также известие Константина Багрянородного о переселении Кабар в западное Черноморье могут несколько объяснить нам, откуда явилось впоследствии именование южнорусских казаков Черкасами. (См. по этому поводу любопытные соображения профессора Бруна в записк. од. Общ. Ист. и Др., т. VII.) И само название казаки, вопреки всем попыткам объяснить его из та­тарских языков, есть, вероятно, то же, что Казары с его вариан­тами: Касахи у Константина Багрянородного и Касоги в нашей летописи.

282
зантийских писателей иногда смешивает Авар с Гуннами: особенно же подобное смешение заметно у важнейших латинских или западноевропейских летописцев VI—VIII веков, каковы Григорий Турский, Фредегарий и Павел Диакон. Но так как средневековые историки этого пери­ода вообще щедры на имя Гуннов, то подобное доказа­тельство требует еще подтверждения.
Первый из Византийцев, упоминающий об Аварах, был Приск, писатель V столетия. По поводу упомянутого нами выше движения закаспийских народов (Турок) он говорит, что потесненные ими Авары обрушились на Савиров, а последние — на другие гуннские народы. За­тем византийские известия молчат об Аварах до второй половины VI века, то есть до завоевания Турками стран, лежащих между Каспийским и Азовским морями. Тогда Авары, не желая сносить турецкое иго, вступили в пере­говоры с императором Юстинианом I и просили у него земель для поселения, обещая охранять его империю от внешних врагов. Император, по-видимому, был доволен их предложением, надеясь посредством этих новых вар­варов сдерживать Болгар, угнетавших северные провин­ции империи. Как бы то ни было, значительная часть Аварского народа из-за Дона и Азовского моря перешла на северную сторону Дуная в Паннонию. Но тут скоро оказалось, что Византийская империя приобрела себе соседа еще более свирепого и опасного, чем Болгаре. О переговорах с византийским правительством и переходе Авар в Паннонию повествует в особенности Менандр, писатель конца VI и начала VII века. Из того же писателя мы видим, что Турки смотрели на Авар, ушедших на Дунай, как на своих беглых рабов и требовали от преем­ника Юстинианова, Юстина II, чтоб он не давал убежища в своих землях их непокорным подданным. Но обстоя­тельства в то время немало покровительствовали этим новым завоевателям средней Европы, а именно: с одной стороны — слабость империи и ее отношения к Болга­рам, а с другой — взаимные отношения среднеевропейс­ких народов, побудившие Лангобардов искать союза Авар против Гепидов.
283
Затем обращу внимание исследователей на известие младшего современника Менандрова, Феофилакта Симокаты. По его словам, новые завоеватели, поселившиеся на Дунае в Паннонии, были не настоящие Авары. Он говорит, что Псевдоавары принадлежали собственно к племени Огор, которое обитало около реки Тиль (Атель или Волга), и что часть этого племени по именам двух своих древних князей называлась Вар и Хунни. Когда, убегая от Турок, они приблизились к Савирам, последние приняли их за Авар и почтили дарами. Тогда Вар и Хунни, заметив эту счастливую для себя ошибку, начали уже сами выдавать себя за Авар. «Ибо, — прибавляет Феофилакт, — из всех скифских народов Авары отлича­ются наибольшею даровитостию» (Theophilacti Historiarum lib. VII). В этом известии скрывается, конеч­но, какое-либо недоразумение, но должна быть и некото­рая доля правды. Несомненно то, что во времена Феофи­лакта паннонские Авары назывались отчасти Вар, отчас­ти Хунни (или сложным, искусственным словом Вархони-ты, как иногда находим у Менандра). Но что такое имя «Вар», как не то же «Авар» (как Тиль, вместо Атель)? Следовательно, этот народ состоял собственно из Авар и Гуннов. Феофилакт называет их Псевдоаварами и гово­рит, что они принадлежали к племени Огор, что такое было это племя, в точности неизвестно. Может быть, к нему относилась именно та часть народа, которая назы­валась «Хунни», и этих Гуннов действительно можно было назвать Псевдоаварами, но что другая часть, то есть «Вар», была настоящими Аварами. Одним словом, мы усматриваем два различные элемента в том народе, кото­рый под именем Авар долгое время господствовал на Дунае.
Притом движение из-за Азовского моря и Дона Аваро-Гуннов не ограничилось VI веком; по некоторым при­знакам оно продолжалось и после того1.

1Феофилакт Симоката сообщает, что во времена императора Маврикия турецкий каган окончательно покорил племя Огоров; причем число избитых людей этого племени простиралось до 300 000, так что трупы их были рассеяны на расстоянии четырех дней пути. После того часть покоренного народа удалилась к дунайским Аварам и присоединилась к ним в числе 10 000 человек.

284
Итак, Аварский народ, пришедший на Дунай во вто­рой половине VI века, состоял, по нашему мнению, из двух элементов: Аварского и Гуннского. Во главе этого союза, очевидно, находился Аварский элемент, более да­ровитый и храбрый. По известию Менандра, часть Авар, ушедшая на запад от турецкого ига, будто бы заключала в себе до 200 000 человек. Замечательно, что та же двой­ственность типа, какую мы находим в государстве, осно­ванном Аварами на Дунае, встречается и в государстве собственно Хазарском, то есть, около Кавказа. Пришлые Турки, заимствовав имя от туземцев Хазар, впослед­ствии хотя и смешались с ним отчасти, но очевидно, не успели совершенно слиться в один народ и выработать новый этнографический тип. Об этой двойственности их типа свидетельствуют арабские известия X века. Так, у Истахри говорится, что одни Хазары назывались Кара-Джур и были цвета столь смуглого, что казались черны­ми, другие же были белы, прекрасны и стройны (см. Мордтмана Das Buch der Lander von Istachri. 105). Ибн-Даста замечает, что воины хазарского вице-царя (иша) «красивы собою», и что они «одеты в прочныя брони» (Хвольсона Известия о Хазарах и пр. 18). О чистом турецко-татарском племени никак нельзя было сказать, что оно красиво, бело и стройно; это известие относи­лось, конечно, к туземным Хазарам, то есть, к Черкесам, между тем как весьма смуглая, некрасивая часть Хазар принадлежала к настоящему Татарскому племени. О присутствии этого некрасивого татарского элемента между Хазарами свидетельствует и следующее известие Симеона Логофета: однажды государственный секретарь сообщил императору Михаилу III, что патриарх Фотий проповедует о двух душах в человеке и что служители поэтому требуют двойного содержания. Император, рас­смеявшись, сказал: «Так вот чему учит эта хазарская рожа!»
Принадлежность Авар Кавказу или Прикавказью, наравне с Хазарами, подтверждается и общим у них титулом кагана или хагана — титулом, который, по-ви-
285

стр. 1
(всего 3)

СОДЕРЖАНИЕ

>>