<<

стр. 2
(всего 3)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

димому, первоначально упоминается у народов прикавказких1.
При своем движении из-за Азовского моря на запад, Аваро-Гунны должны были неизбежно столкнуться с южно-русскими Славянами, известными в те времена под общим именем Антов. Хотя последние были много­численны и храбры, но они еще не успели объединиться усилиями Днепровской Руси и управлялись своими мел­кими князьями или своими шумными вечами. Как всегда бывает в подобных случаях, оседлое население, рассеян­ное на большом пространстве (по свидетельству Прокопия) и не имеющее для своей защиты многих крепких городов, с трудом может устоять против пришлых орд, действующих подвижными и плотными массами; однако Славяне по всем признакам оказали мужественное со­противление. Феофилакт недаром назвал Авар самым изворотливым из скифских народов. Действительно в своей дальнейшей истории, особенно в своих отношени­ях к Византии, они являются довольно ловкими полити­ками и даже своего рода дипломатами, — чем помимо храбрости и объясняются их первые успехи и завоева­ния. Источники только мимоходом упоминают о их стол­кновениях с Антами. А именно, Менандр рассказывает, что, когда Авары начали своими набегами опустошать земли Антов, последние отправили к ним одного из сво­их старшин, Мезамира, для выкупа пленных. Мезамир, человек тщеславный и речистый, начал вести перегово­ры высокомерным тоном. Тогда некто Котрагег, нахо­дившийся в союзе и дружбе с Аварами, дал аварскому кагану такой совет: «Этот человек пользуется у своего племени большим значением и может вывести в поле столько людей, сколько захочет: надобно его убить, и тогда смело нападай на их земли». Авары послушались этого совета и, презрев обычаи, охраняющие особу по­сла, убили Мезамира. Действительно, с тех пор они еще

1Любопытную характеристику Авар и указание на их родство с Лесгинами, часть которых доселе сохранила название Авар, см. у Бера в его трактате о Макрокефалах (Memoires de 1'Acad. des Sciences. Т. II, № 6).

286
свободнее опустошали земли своих соседей, брали боль­шую добычу и уводили толпы пленных. Это известие Менандра бросает некоторый свет на отношения Авар к южно-русским Славянам в VI веке. Упомянутый Котра­гег есть, конечно, то же, что Котраг; а это слово, как известно, было одно из видовых названий болгарского племени: Котраги или Котригуры в то время обитали в Черноморье между Днепром и Дунаем. Под именем Котрага тут разумеется, вероятно, один из князей или знат­ных людей этого племени. Упомянутый совет намекает на обычное явление, то есть на раздоры и усобицы сла­вянских народов. Между Болгарами и Антами шла, оче­видно, мелкая вражда из-за земель или из-за добычи и пленных (то есть рабов). Авары, конечно, ловко пользо­вались этой враждой для своих целей.
Относительно Антов из византийских источников не видно, чтобы они находились собственно под аварским игом; вероятно, им удалось отстоять или вскоре возвра­тить свою независимость1. Но западную ветвь Болгар, то есть Гуннов Кутургуров, мы видим потом в течение 70 или 80 лет (то есть до времен Куврата) под игом Авар, которым они платят дань и дают вспомогательные войс­ка. Авары пользуются преимущественно болгарскими силами в своих войнах с Византией и дунайскими Сла­вянами. Например, уже в 574 году аварский каган Баян посылает 10000 Котригуров разорять Далмацию (Ме­нандр). Около того же времени он отправляет императо­ра Юстина II, чтобы та дань, которую его предшествен­ник, Юстиниан I, платил Котригурам и Утургурам, была теперь вносима Аварам, так как они покорили оба эти народа. На такое требование император отвечал отка­зом. Здесь, как мы видим, в числе покоренных упомина­ются обе ветви Болгар — и западная, и восточная. Но

1К этому-то столкновению Антов с Аварами, может быть, относится то смутное предание, которое наша летопись рассказы­вает по поводу хазарского нашествия на днепровских Славян: так как владения Турок, основавших собственно Хазарское государ­ство, никогда не простирались до Днепра, и они никогда не господ­ствовали в Киеве. По крайней мере, на это нет никаких достовер­ных свидетельств.

287
Утургуры тут должны быть понимаемы только отчасти; ибо большую их часть, обитавшую к югу и востоку от Азовского моря, в то же время мы встречаем под игом Турко-Хазар.


III

Союз Турко-Византийский. Посол Земарх
у Дизавула. Валентин и Турксант. Покорение азовских Болгар и Тавриды

В царствование Юстина II, именно в 568 году, в Кон­стантинополь прибыло посольство из-за Каспийского моря от Турок, и вот по какому поводу (Менандр in Excerptis de Legationibus). Турки покорили Согдаитов, обитавших в стране, занятой теперь ханством Бухарским (древняя Согдиана). Согдаиты были народ промышлен­ный и торговый, который между прочим вел торговлю шелком. По их просьбе турецкий хан Дизавул отправил посольство к знаменитому персидскому царю Хозрою с предложением своего союза и с просьбой дозволить Согдаитам свободно торговать шелком в пределах персидс­ких. Но, по совету Катульфа (того самого, который пре­дал Туркам своих соплеменников Ефталитов, а потом бежал к Персам), Хозрой отверг эту просьбу и не поже­лал быть в союзе с Турками. Тогда князь согдаитский Маньяк предложил Дизавулу отправить посольство к им­ператору Византийскому, говоря, что союз с ним будет выгоднее для Турок, а шелк у Греков в большем упот­реблении, чем у других народов. Маньяк вызвался сам руководить этим посольством. Дизавул послушал и от­правил его, снабдив дружеским письмом, а также бога­тыми подарками из шелковых тканей. Посольство это должно было проходить многие страны, болотистые про­странства, лесистые земли и высокие Кавказские горы, покрытые туманами и снегами. Наконец после долгого странствия они достигли Константинополя. Подарки и письмо были ласково приняты Юстином. Император много расспрашивал о турецком государстве. Послы от­вечали, что оно делится на четыре владения или ханства,
288
но что верховная власть над всеми принадлежит Дизаву­лу; рассказывали о покорении им сильного народа Ефта­литов и о завоевании их городов. Затем перевели речь на Авар, вопрос о которых составлял одну из задач по­сольства. Турки считали Авар своими беглецами и про­сили императора не принимать их в союз и не давать им земель; при этом они сообщили, будто число бежавших от них Авар простиралось до 200 000. Маньяку действи­тельно удалось заключить союзный договор с византийс­ким правительством. Союз этот имел будущность, пото­му что у Турок и Византийцев оказался один общий неприятель, могущественный царь Персидский.
Вслед за первым турецким посольством в Византию, последовало и первое византийское посольство к Туркам. Чтобы скрепить новый союз, император, при возвраще­нии турецких послов в Азию, отправил с ними киликийца Земарха, который тогда начальствовал в восточных горо­дах. Последуем за Менандром в его любопытном описа­нии этого посольства.
Земарх и Маньяк покинули Византию в августе следу­ющего 569 года. Много дней провели они в дороге, нако­нец прибыли в страну Согдаитов. Здесь встретили их заклинатели, которые почитались охранителями от вся­ких зол и бедствий. Приблизясь к Земарху и его спутни­кам, они начали шептать какие-то слова, ударяя в бубны и потрясая колокольчиками, а также производя окурива­ние ладаном. Они с неистовым шумом делали движения, которыми как бы прогоняли все, что иноземцы могли принести с собой зловредного. Затем самого Земарха обвели вокруг священного пламени, который имел очис­тительное значение. По совершению этих обрядов, по­сольство в сопровождении особо назначенных для того людей продолжало путь к той местности, которая называ­лась Экстаг, что означало: «Золотая гора»1. Она служила

1Другой византийский писатель, Феофилакт Симоката, пояс­няет, что место это получило у туземцев такое название вслед­ствие своего плодородия и обильных пастбищ, на которых паслись многочисленные стада и конские табуны. Этот Эктаг, может быть, есть та горная гряда, которая называется теперь Актау, в бывшей северной части Бухарского ханства, ныне в русских владениях.

289
тогда местопребыванием главного турецкого кагана, и здесь в одной долине расположено было его жилище. Послы были введены в ханский шатер и предстали пред лицом Дизавула. Палатка его была обита ярко-пестрыми коврами, а каган сидел на блиставшей золотом колесни­це, которая служила ему троном. Совершив обычные поклоны и представив императорские дары, Земарх от имени своего государя произнес высокопарное привет­ствие, а также пожелания постоянной победы над врага­ми и неизменной дружбы между Римлянами и Турками. Дизавул отвечал такими же пожеланиями всякого благо­получия для Римлян. Послов пригласили после того к ханскому пиршеству, за которым прошел весь остаток дня. Но их угощали не виноградным вином, к которому они привыкли, а каким-то особым варварским напитком, впрочем на вкус очень сладким (медом?). На другой день угощение происходило в иной ханской ставке, которая также была изукрашена шелковыми тканями с разными на них изображениями. Посредине расставлены были дорогие сосуды, вазы и золотые кувшины с напитками. Дизавул восседал на золотом ложе. Следующее угощение происходило опять в ином шатре, который был утверж­ден на деревянных столбах, покрытых золотыми листами, а золотое ложе кагана покоилось на четырех павлинах из того же металла. У входа стояли многие колесницы, на­полненные серебряною посудой и серебряными изваяни­ями животных, которые красотой и изяществом не усту­пали византийским изделиям этого рода и которые каган очень любил. Вся эта масса золотых и серебряных вещей свидетельствовала о промышленности и богатстве горо­дов Средней Азии, разграбленных турецкими завоевате­лями, или присылавших им большие дары, чтоб избавить­ся от их грабежа.
Дизавул щедро одарил византийское посольство, а самого Земарха почтил молодою пленницей из племени Керхис (Киргиз?). Отправляясь в поход против Персов, каган взял с собою посла с частью его свиты; эта часть состояла из 20 человек. Во время похода на встречу Дизавулу прибыло персидское посольство. Когда оно вме-
290
сте с римским было приглашено к столу кагана, то послу римскому воздавалось более почестей, чем персидскому, и первый был посажен на более почетное место. Во время пира зашла речь о причинах ссоры Турок с Перса­ми. Дизавул возвысил голос и начал осыпать упреками поведение Персов. Но и персидский посол, забыв соблю­даемый за столом обычай молчания, начал резко возра­жать, чем привел кагана в сильный гнев; впрочем, он ограничился только бранью. После того персидское по­сольство было отослано назад, а каган продолжал свой поход. Но Земарха он отпустил в отечество и вместе с ним отправил в Византию новое турецкое посольство, главою которого назначен был некто Тагма, имевший сан тархана, так как Маньяк в это время умер. По своей благосклонности к умершему, каган назначил его сына по имени также Маньяка, товарищем посла; молодой чело­век имел также достоинство тархана. Прямою целью вто­ричного турецкого посольства было упрочить союз с Рим­лянами и побудить их к немедленной войне против Пер­сии. Когда в Туркестане распространилось известие о новом посольстве в Византию, то князь какого-то племе­ни Холитов (Хвалитов, Хвалисов?) просил у Дизавула позволения отправить и с своей стороны несколько чело­век ради знакомства с Римским государством; остальные начальники племен обратились с той же просьбой. Оче­видно, на востоке в то время еще сильно было обаяние римского имени и греко-римской цивилизации. Дизавул дал позволение одному только начальнику Холиатов. В городе этого племени Земарх промедлил несколько дней и послал отсюда вперед себя гонца, чтоб уведомить импе­ратора об успехе своего посольства. Гонец взял с собой, кроме собственных людей, еще 12 Турок и поехал той же дорогой, хотя пустынной и безводной, но более корот­кой, то есть мимо южных берегов Каспийского моря. А сам Земарх, вероятно из опасения попасть в руки Пер­сов, с остальной свитой направился окольным путем вок­руг северной части того же моря.
В 12 дней, по песчаным, холмистым и местами топ­ким краям, караван достиг реки Гих (Аму или Сырь-
291
Дарья?); затем миновал реку Даих (Яик?), и по топкому Каспийскому прибрежью достиг реки Аттила (Волга), от­куда прибыл в степи Угуров. Князь этого племени, нахо­дившийся под рукой Дизавула, наполнил водой мехи путников, так как им предстоял еще путь по тем безвод­ным степям, где в наше время кочуют Ногайцы и Кал­мыки. Тот же угурский князь предупредил Земарха, что где-то за рекой Кофен (Кубань?) в лесистых местах скрывается 4 000 Персов, которые устроили засаду, что­бы захватить в плен посольство. Вследствие того, когда Римляне приблизились к болотам, с которыми сливается река Кофен, они остановились и выслали лазутчиков, чтобы проверить слух о персидской засаде. Лазутчики воротились и донесли, что никого не видали. Тем не менее посольство двинулось в страну Алан с большим опасением, потому что боялись племени Горомосхов (иначе Мосхов или Месхиев, где-то в западной части Кавказа. См. Memor. Pop. IV).
Князь Алан, Сародий, принял благосклонно Земарха и его римскую свиту, но отказался допустить к себе воору­женными турецких спутников. Три дня продолжались споры об этом предмете при посредстве Земарха; нако­нец Турки уступили и явились к князю без оружия. Сародий, так же как и угурский князь, увещевал Земарха не направлять пути через страну Миндимьян, ибо Персы приготовили засаду около Свании, но лучше воротиться домой так называемым Дариевым путем (DareinhV atrapou Дарьял?)1. Земарх последовал совету Сародия. Чтоб обма­нуть Персов, он отправил через страну Миндимьян де­сять коней, нагруженных пурпуровыми тканями, как бы свой передовой отряд; а сам пересек Кавказский хребет и направился в Апсилию, потом повернул к устью Фазиса или Риона, откуда морем поплыл в Трапезунд, а из Трапе-

1 Действительно, в это время владения Персов в Закавказье простирались почти на всю Лазику (Мингрелию) с примыкающи­ми к ней с севера областями. По известию Иоанна Епифанского, Персы старались подкупить Алан, чтобы последние истребили оба посольства, и римское, и турецкое, но, очевидно, без успеха. (См. в той же книге, где история Льва Диакова. стр. 168 рус. изд.)

292
мунда большой конной дорогой воротился в Константи­нополь.
Описание Земархова путешествия к турецкому кага­ну как нельзя более походит на путешествия Европей­цев в прикаспийской и среднеазиатской степи к по­зднейшим кочевым завоевателям, то есть к Татарам. Особенно сходные черты можно найти у Плано Карпини. Турецкие каганы с окружающими их обычаями и их двором являются прямыми предшественниками татарс­ких ханов. То же поклонение огню и те же обряды очищения, исполняемые шаманами над чужеземцами, которые должны предстать перед ханское лицо. Те же шатры, наполненные огромною добычей и особенно на­грабленным золотом, то же золотое ханское седалище, и само название резиденции Золотою Горою напоминает Золотую Орду. Те же отношения покоренных народов и одноплеменных ханов к главному или великому хану. Относительно турецких завоеваний мы видим, что до конца 60-х годов VI столетия эти завоевания распространились пока на страны Туркестана; а на западной стороне Каспийского моря им повинуется какое-то Угурское племя, обитавшее в степях Нижней Волги, и отчас­ти племена Хазарское и Аварское; другая часть после­днего удалилась на запад. Но Алане и народы внутрен­него Кавказа пока сохраняли свою независимость. Вме­сте с тем еще не упоминается о покорении Утургуров или азовско-черноморских Болгар.
За этим первым греко-римским посольством к Тур­кам последовал целый ряд других. Византийское прави­тельство, очевидно, дорожило своими союзниками про­тив могущественной монархии персидских Сассанидов. Наиболее замечательное после Земарха посольство было предпринято Валентином, спустя ровно десять лет. Описание его составлено тем же Менандром; уже сам факт описания свидетельствует, что это посольство было более торжественное, чем другие предшествую­щие ему, и вообще имело более значения. Официаль­ной задачей его было возвестить турецкому кагану о восшествии на престол императора Тиверия, Юстинова
293
преемника, и подтвердить союз, заключенный с Дизавулом против Персов. Кроме того, из хода событий выясняется, что Византия чувствовала теперь особую потребность дружеских отношений с Турками, ибо за­воевания их все более и более расширялись на запад от Каспийского моря, так что грозили захватить и сами греческие владения в Тавриде и на берегах Боспора Киммерийского.
В число своих спутников Валентин выбрал и 106 Ту­рок. Надобно заметить, что в Константинополе тогда проживало их довольно большое количество; они прибы­ли сюда в разное время, по разным поручениям, и пре­имущественно в свите возвращавшихся греческих по­слов, то есть Земарха, потом Ананкаста, Евтихия, Геродиана, Павла Киликийца и того же Валентина, который в 579 году ехал послом уже во второй раз. Валентин, бывший одним из приближенных императора Тиверия, сел с своим посольством в Константинополе на скоро­ходные «олькады» (olcades, ладьи?) и вдоль азиатского берега направился к Синопу; а отсюда повернул на се­вер к Херсонесу и таким образом пересек Черное море в самом узком его месте. Из Херсонеса он, вдоль юго-восточных берегов Тавриды, достиг страны Апатуров и других племен, живших на песчаных берегах Киммерий­ского Боспора и Тамани1. Здесь посольство с судов пере­село на коней и продолжало свой путь посреди болотис­тых низменностей реки Кубани, поросших камышом и отчасти лесом. Тут оно миновало страну Анкагас, на­званную по имени своей царицы, которая управляла ту­земными Скифами под рукой Анагая, начальника племе­ни Утургуров. После долгого и трудного пути посол при-

1На Таманском полуострове в древности упоминаются город Анатурос и храм Венеры Анатурской. В данную эпоху на этом полуострове жили уже другие народы, и главным образом, как мы видели, Болгаре-Утургуры; но византийские писатели, имевшие притязание на ученость, любили иногда употреблять географичес­кие названия из времен Птолемея и Страбона. Такие народы, как Анатуры, Аспурги, Синды, Цихи и другие, обитавшие на Тамани и ближнем Кавказском берегу, принадлежали, вероятно, к сармато-черкесским племенам, а может быть, некоторые из них были родственны сармато-славянскому племени Утургуров.

294
был наконец в те места, где непосредственно властвовал Турксант; так именовался каган одной турецкой орды, и именно той самой, которая расположилась в степях между Волгой и Кавказом.
Представ пред лицо Турксанта, Валентин с обычным византийским витийством приветствовал кагана и изло­жил цель своего посольства. Но прием, ему оказанный, совсем не походил на тот, с которым был встречен Зе-марх. Обстоятельства уже несколько изменились. По­сольство имело в виду все того же Дизавула; но после­дний только что умер перед прибытием послов, а сын его Турксант нравом своим не походил на отца. По всем признакам это был жестокий, высокомерный деспот. Притом Турки, по-видимому, уже несколько разочарова­лись в дружбе Византийцев, имея случаи ознакомиться с их льстивой дипломатией и с их коварной, по отноше­нию к другим народам, политикой. Очевидно, в борьбе с Персией Византийцы старались загребать жар преиму­щественно руками Турок, кроме того, повод к неудо­вольствиям подавали двусмысленные отношения Визан­тии к Аварам, которых Турки продолжали считать свои­ми беглыми рабами.
На речь Валентина Турксант отвечал упреками и уг­розами. Он показал ему свои десять пальцев, и сказал: «Вы, Римляне, с разными народами употребляете десять разных языков; но все они суть одна и та же ложь». В язвительных выражениях он распространился о том, как Римляне, обольстив какой-нибудь народ сладкими реча­ми и заставив его очертя голову броситься в опасности, потом пренебрегают им и стараются только воспользоваться плодами его трудов. «И государь ваш, — прибавил он, — заплатит мне за то, что, ведя со мною дружеские переговоры, он в то же время принял в свой союз на­ших рабов Вархонитов (Авар). А вы, Римляне, зачем по­слов своих отправляете ко мне через Кавказ и говорите, что нет другой дороги? Вы делаете это для того, чтобы трудностью пути отвратить меня от нападения на вас самих. Но я очень хорошо знаю, где текут Днепр, Истр и Герб, через которые перешли наши рабы Вархониты, чтобы вступить в вашу сторону. Я знаю также и ваши
295
силы. Мне же повинуется вся земля, которая начинается от первых солнечных лучей и кончается с последним (т. е. от востока до запада). Посмотрите, несчастные, на Аланский народ и даже на сами племена Утригуров. Одаренные крепостью тела и дерзостью духа, гордые своими многочисленными дружинами, они вступили в борьбу с непобедимым Турецким народом, однако обма­нулись в своих надеждах и теперь находятся в числе наших рабов».
На эти грозные слова Валентин отвечал смиренной речью. Он указал на обычаи всех народов, охраняющие особу послов; просил кагана смягчить свой гнев, не упре­кать во лжи императора и напоминал о дружбе Римлян с его отцом Дизавулом, который первый, по собственному желанию, отправил к ним посольство, предпочитая римс­кий союз персидскому. В заключение аудиенции Турксант заметил послам, что так как они прибыли в печаль­ное время, то есть вслед за смертью его отца, то и им надлежит почтить память умершего по обычаю турецко­му, то есть изрезать себе лица. Валентин поспешил ис­полнить желание варвара: он и его свита исцарапали свои физиономии остриями мечей. В один из этих дней печали Турксант, между прочим, принес в жертву покой­ному отцу четырех пленных Гуннов. Он велел умертвить их вместе с отцовскими конями, причем громким голосом поручил им отправиться к отцу вестниками от его народа. Когда все погребальные обряды были исполнены, Турк­сант допустил послов к себе для переговоров и затем отправил их во внутренние турецкие владения к своему родственнику Тарду. Последний имел пребывание на Зо­лотой Горе, следовательно, после Дизавула остался стар­шим в княжеском роде, то есть, верховным каганом.
Между тем как римское посольство пребывало у Ту­рок, Турксант находился в открытой войне с Римлянами. Войска его предприняли завоевание греческих городов на Киммерийском Боспоре. На берегах пролива уже сто­ял лагерем подручный Туркам князь утургурский, Анагай, с войском собственным и турецким; кроме того, Турксант в бытность у него Валентина послал с новыми
296
силами своего военачальника, Бохана, для скорейшего завоевания города Боспора или Пантикапеи. Римское по­сольство, после многих скитаний и унижений, наконец было отпущено Турксантом в отечество.
Описание Валентинова посольства замечательно для нас в следующих отношениях. Во-первых, само направле­ние его пути к Боспору Киммерийскому показывает, что морское плавание между Константинополем и Северным прибрежьем Черного моря совершалось не исключитель­но вдоль берегов, как мы привыкли думать на основании известного описания судовых русских караванов у Кон­стантина Багрянородного. Очевидно, для сообщения с Тавридой Греки пользовались самым узким местом Чер­ного моря и переплывали его именно между Синопом и Корсунем. Это указание объясняет нам известие Льва Диакона о том, что Игорь, после своего поражения у берегов Анатолии, отплыл не к устью Днепра, а именно в Боспор Киммерийский, то есть к восточным берегам Тав­риды. Далее, часть турецких орд, как видно, уже основа­лась на западной стороне Каспийского моря. Менандр не говорит, где именно находилось местопребывание Турк­санта, но, по всей вероятности, речь идет о степях соб­ственно Астраханских или нижней Волги. В этом отноше­нии орда Турксанта является прямой предшественницей орды Батыевой. Как потом Батый, Турксант отправляет европейских послов (а также, вероятно, и подчиненных князей) в Среднюю Азию на поклон верховному хану. Как волжские Татары отделились и составили особое ханство, так и волжские Турки составили вскоре особое, самостоятельное государство под именем Хазарского, сре­доточием которого сделался впоследствии город Итиль, предшественник Сарая. Турецкие завоевания VI века, впрочем, не имели, по-видимому, такого опустошительно­го характера, как монголо-татарские XII и XIII столетий; следовательно, при всей своей свирепости, Турки не были такими беспощадными дикарями как Монголы. Да и вся история показывает, что при столкновении с образован­ными странами первые обнаружили более восприимчи­вости к началам гражданственности, нежели вторые.
297
Затем, для нас очень важны в речи Турксанта не­сколько слов, относящихся к Аланам и Утургурам или азовским Болгарам. Во время Земархова посольства, о зависимости этих народов от Турок еще не было речи. Напротив, мы видели, что Аланский князь допустил к себе турецких послов не иначе как без оружия. Но в следующий затем десятилетний период турецкие завое­вания распространились до северо-восточных берегов Черного моря. Алане и Утургуры были приведены в зави­симость, несмотря на их храбрую оборону, на что прямо указывают слова Турксанта. Он называет их своими ра­бами; но, разумеется, подчинение выражалось по обыча­ям того времени данью и обязанностью выставлять вспо­могательные дружины. И действительно, мы видим, что князь утургурский Анагай вместе с Турками покоряет те боспорские города, которые принадлежали Византийской империи. Но этот князь на столько еще силен, что в свою очередь имеет и своих вассальных или подручных владе­телей; например, под его рукой находится княгиня пле­мени Анкагас.
Итак, покорив Гуннов-Утургуров, Турки приступили к завоеванию боспорских городов; но тут речь идет, конечно, о Пантикапее и других греческих колониях на западном берегу Боспорского пролива; ибо восточный берег, то есть Тамань, был уже во власти Болгар Утургуров и, следовательно вместе с их покорением перешел под турецкое владычество. Из описания посольства вид­но, что наиболее упорной защитой отличался город Боспор или Пантикапея, благодаря, конечно, своим крепким стенам, построенным при Юстиниане I. Об окончании осады Менандр не упоминает; но несомненно, что Турки и Болгаре овладели этим все еще значительным торго­вым городом. По всем признакам, они нанесли ему окончательное разорение, и Боспор после того уже не поднимался до степени важного и богатого города. О его древнем величии и богатстве доселе свидетельствует множество драгоценных предметов, находимых в бес­численных Керченских курганах, а также в развалинах его акрополя на так называемой Митридатовой горе. За
298
берегами Боспора последовало покорение всей северной и восточной части Таврического полуострова; вместе с тем подчинились Туркам и обитавшие здесь племена тех же Гуннов Утургуров, то есть, Болгар. Но всей Тавриды им не удалось завоевать. Спустя года полтора или два, именно под 582 годом, Менандр сообщает известие об осаде города Херсонеса; он опять не говорит об исходе осады; очевидно, однако, что она кончилась неудачно. Херсонес и его окрестная область, укрепленная многими замками и длинными валами, отстояли себя от ига вар­варов. Не покоренной осталась пока и Готия или южное горное прибрежье Тавриды, может быть, до Сугдеи (Су­дака) включительно.

IV
Древняя Болгария и Турко-Хазарское
государство. — Второй христианский князь
у Болгар. — Корсунцы и Юстиан Ринотмет. —
Иудейство в Хазарии

После известия Менандра о подчинении Гуннов Утур­гуров Туркам византийские историки уже не упоминают об Утургурах. Но это молчание нисколько не означает, чтобы последние исчезли из истории. У более поздних историков они являются под другим племенным названи­ем, но совершенно на тех же местах, где их оставил Менандр. А именно, Феофан и Никифор, писавшие два века спустя после Агафия и Менандра и около двух с половиной веков после Прокопия, уже не знают Гуннов Утургуров, а вместо них говорят о Гуннах Болгарах и Котрагах, которых родина, Древняя или Великая Болгария, то есть, там же, откуда Прокопий выводит своих Кутур-гуров и Утургуров. В известной легенде о разделении Болгар по смерти Куврата Феофан и Никифор говорят, что часть старшего Кувратова сына Батбая осталась на родине, где и была вскоре покорена Хазарами, которым платить дань «до сего дня» (то есть до времени Феофана и Никифора, писавших в первой четверти IX века). Несо-
299
стоятельность этой легенды очевидна: таврические и ку­банские Болгаре подпали игу восточных завоевателей не после смерти Куврата, то есть не во второй половине VII века, а гораздо ранее, во второй половине VI века, как это мы сейчас видели из рассказов Менандра, писавшего о событиях ему современных; только Менандр называет этих завоевателей Турками и не употребляет он имени Болгар, а называет их Утурурами.
Название Хазары впервые является у Феофана под 626 годом по поводу союза их с императором Ираклием и дружеского свидания его с из предводителем под стена­ми Тифлиса. Отсюда заключали обыкновенно, что Хаза­ры только в это время явились в странах прикавказских, и совершенно упускали из виду то, что повествует Ме­нандр о турецких завоеваниях в VI веке; хотя Феофан, употребляя впервые имя Хазар, поясняет, что так назы­вались «восточные Турки»; а его современник Никифор, рассказывая об упомянутом свидании Ираклия, союзни­ков его именует просто Турками, и потом оба они, Фео­фан и Никифор, не раз еще называют их Турками. Ники-фор впервые приводит имя Хазар в упомянутой легенде о Куврате и Батбае. По этому поводу оба писателя замеча­ют, что Хазары пришли из внутренней Верзелии (Фео­фан) или Верилии (Никифор), страны, соседней с Сарма­тами, и покорили все народы до Понта. На основании этих-то неточных указаний историография выводила зак­лючение о пришествии в прикавказские страны какого-то нового народа Хазар в VII веке; тогда как здесь надоб­но разуметь все тех же турок, на которых перешло ту­земное название древних Казиров или Акациров. Вообще в средневековой истории народов мы видим постоянную смену имен и довольно сбивчивое их употребление в источниках; это явление сильно отразилось также в исто­рии Руссов, Болгар и Хазар; но историография по боль­шей части упускала его из виду и, встречая новые народ­ные имена, обыкновенно разумела под ними и новые народы1.

1Не могу при этом не заметить, как филология, ложно при­меняемая, поддерживает эту сбивчивость. Например, мы знаем филологов, пользующихся известностью, которые продолжают

300
Уже в конце VI века мы находим у Турок междоусоб­ную войну из-за каганского престола. На этот раз вер­ховному кагану с помощью трех остальных удалось пода­вить мятеж (см. у Феофилакта Симокаты под 597 г.). Но междоусобия, конечно, потом возобновились, и Волжско-каспийская орда Турок (как впоследствии орда Батыева или Золотая), по всем признакам, отделилась от своих туркестанских родичей, и в VII веке составила особое государство, сделавшееся известным преимущественно под именем Хазарского. Здесь господствующее турецкое племя подчинилось влиянию покоренных народов, отчас­ти смешалось с ним и мало-помалу утратило свою перво­начальную дикость и свирепость.
После того как азовско-черноморские Болгаре вошли в состав Хазарского государства, история их в течение нескольких столетий скрывается иногда под именем Гуннов. Но все-таки есть возможность следить за нею и в этот период. Так во время знаменитой борьбы импера­тора Ираклия с Персами, союзниками Хозроя против Византии, как известно, были Авары. В 626 г. они под­ступили к Константинополю с европейской стороны, а на азиатском берегу Фракийского Боспора расположи-

------------------------------------------------------
рассуждать о финском происхождении Хазар на основании од­ного только названия их города «Саркел», толкуя его корни из финских наречий и преимущественно из Вогульского. Но, во-первых, эти филологи не подозревают того, что в данном случае название прикавказского народа Казиров перешло на пришлых из-за Каспийского моря Турок (впрочем, вина такого недоразу­мения падает на недостаток собственно исторической критики источников); а во-вторых, от Казар, кроме Саркела, осталось еще несколько названий географических и личных. Наконец, и само слово Саркел можно еще с большим успехом толковать из языков турецко-татарских (к чему склоняется и Леберг в своем исследовании о Саркеле); напомним только об участии татарс­кого слова кала, означающего крепость, в названии некоторых черноморских городов позднейшего турецко-татарского периода (Чуфут-кале, Ени-кале, Сухум-кале и пр.). При решении подоб­ных вопросов не надобно упускать из виду и родство многих корней в наречиях финского и тюркского семейства, а также переход названий, особенно географических, от одного народа к другому; хазары же являются смесью пришлых Турок с разными туземными элементами, каковы угорский, славянский и особен­но черкесский.

301
лось персидское войско. В числе вспомогательных дру­жин Аварского кагана находились и подчиненные ему дунайские Болгаре (в хронике Манассии названные Тавроскифами). Между тем союзниками Ираклия против Хозроя были Турко-Хазары, а вместе с ними, конечно, и те племена, которые состояли с ним в вассальных отно­шениях; следовательно, в числе хазарских войск находи­лись и азовско-черноморские Болгаре. Здесь мы видим некоторое продолжение тех же отношений, как и в VI веке при Юстиниане I, когда Болгаре Кутургуры были врагами империи, а Болгары Утургуры явились ее союз­никами и даже сражались за нее против своих родичей. Это соображение подтверждается и следующим извести­ем, которое свидетельствует о союзных отношениях азовских Болгар к Ираклию. По словам патриарха Никифора, в 618 году какой-то гуннский князь, в сопровож­дении своих родственников, приближенных и даже их жен, отправился в Константинополь и просил о дарова­нии ему святого крещения. Желание его было исполне­но; его воспринимал сам император, воспреемником знатных Гуннов и их жен были римские вельможи с своими женами. Новокрещенным сделали приличные на­ставления, чтоб укрепить их в новой вере; оделили бога­тыми царскими подарками и римскими титулами; при­чем самому князю дали титул патриция; затем их отпус­тили на родину. Это известие для нас очень драгоценно. Речь идет, конечно, о том же Гуннском племени, к кото­рому принадлежал князь Гордас; а последний, как мы узнаем из Феофана, 90 лет назад ездил в Константино­поль принять крещение из рук Юстиниана I. (Феофан и Никифор, как известно, Болгар называли и Гуннами.) Гордас погиб жертвой своей ревности к вере, и после того распространение христианства между таврически­ми Болгарами, конечно, замедлилось на некоторое вре­мя. Но потом оно делает успехи: мы видим, что другой князь принимает крещение с своими боярами и даже с их женами; причем источник не говорит, чтобы судьба его была похожа на судьбу Гордаса. Следовательно, хри­стианство с этого времени более прочно утвердилось
302
между азовско-черноморскими Болгарами; хотя большая их часть оставалась в язычестве; чему способствовало и их раздробление на разные племена, подчиненные раз­личным князьям.
Для истории этих Болгар важны также несколько дальнейших известий о Херсоне, Боспоре и Фанагории, сообщаемых по поводу Юстиниана Ринотмета или Безно­сого. Это был последний император из династии Ирак­лия, отличавшийся чрезвычайной жестокостью. Одним из тех переворотов, которые так обычны в Византийской истории, Юстиниан был свержен с престола и с обрезан­ным носом сослан в заточение в Херсонес Таврический, в 702 году. В ссылке он, по-видимому, пользовался неко­торой свободой, причем не скрывал своей надежды снова овладеть престолом. Херсониты не только не показывали охоты помочь ему, но, опасаясь преследования со сторо­ны нового императора Тиверия Апсимара, хотели или убить изгнанника, или схватить его и отослать к Тверию. Проведав о том, Юстиниан бежал сначала в город Дорос, то есть в соседнюю Готию, а отсюда к Хазарскому кага­ну. Последний принял его с честью и выдал за него свою сестру. После того Юстиниан с молодой супругой, на­званной в крещении Феодорою, поселился в Фанагории и здесь питал планы о возвращении престола с помощью своего нового родственника, то есть Хазарского кагана. Тогда Апсимар отправил посольство, которое обещанием великих даров склоняло кагана или выдать Юстиниана живым, или прислать его голову в Константинополь, Ка­ган не устоял против золота и поручил своим наместни­кам Папацу Фанагорийскому и Бальгицу Боспорскому убить его зятя, когда подан будет к тому знак. Об этом проведала Феодора и сообщила своему мужу. Юстиниан поступил с обычной ему решительностью и свирепостью: он пригласил наместников к себе на свидание поодиноч­ке и обоих задушил веревкой; затем, отослав жену к кагану, сам сел на корабль и бежал к Тервелю, царю дунайских Болгар. С помощью последнего ему удалось действительно воротить престол, после чего он призвал к себе и свою хазарскую супругу.
303
Злопамятный Ринотмет не мог простить Херсонитам их неприязни к нему во время ссылки и готовил им жестокое мщение. В 708 году он снарядил флот и войско и послал их в Тавриду, с тем чтоб опустошить Херсонс­кую область мечом и огнем; а правителем Херсона на­значил спафария Илью. Отправленное войско исполнило свое поручение и побило многих жителей Херсонской области. Между прочим, оно схватило здесь хазарского наместника или тудуна и знатнейшего из граждан Зоила с сорока патрициями города и подвергло их пытке, а двадцать других патрициев потопило в лодке, наполнен­ной камнями. Молодым людям была оставлена жизнь с тем, чтобы обратить их в рабство. Юстиниан велел при­вести их в Константинополь; но дорогой буря потопила корабли, причем погибло несколько тысяч Корсунской молодежи. Но месть Юстиниана все еще не насытилась. Он снарядил новый флот и отправил его с приказанием произвести в Корсунской области всеобщее беспощад­ное избиение. Известие о том привело Херсонитов в отчаяние; они единодушно восстали и отправили к кага­ну просьбу прислать им хазарский гарнизон. К этому восстанию присоединились и сами предводители импе­раторского войска, именно спафарий Илья и начальник флота Вардан. Тогда Юстиниан назначил в Херсон но­вых начальников и послал их с дружиной в 300 человек. Он приказал отослать к кагану тудуна и Зоила с извине­ниями. Корсунцы схватили новых начальников и умерт­вили, а их трехсотенную дружину вместе с тудуном и Зоилом выдали Хазарам. Дорогой к кагану тудун умер; сопровождавшие его Хазары (Турки) при его погребе­нии принесли в жертву своим богам всех триста Визан­тийцев. Между тем Херсониты отложились от Юстиниа­на и провозгласили императором помянутого Вардана, дав ему прозвание Филиппика. Юстиниан опять воору­жил новый флот и снабдил его осадными машинами для совершения разрушения херсонских стен и башен. Ма­шины эти начали действовать успешно и уже разрушили две башни (по имени Кентенарезий и Синагр), когда прибытие хазарского войска остановило их дальнейшие
304
успехи. Вардан убежал к Хазарскому кагану. Флот и войско, потерпев неудачу и опасаясь мстительного импе­ратора, предпочли пристать к мятежникам, признали го­сударем Вардана Филиппика и послали за ним к кагану. Последний взял с мятежников большой окуп и кроме того клятву, что они не изменят новому императору, и прислал им Филиппика. Этому претенденту вскоре уда­лось действительно свергнуть, убить Юстиниана и за­нять его место.
Так повествуют Феофан, Анастасий, Никифор и дру­гие более поздние компиляторы. Для нас в этих событиях важны, между прочим, отношения к Хазарам. Откуда явился в Херсоне хазарский тудун, у Никифора назван­ный архонтом, то есть наместником Херсона? Поведение Херсонитов относительно Юстиниана во время ссылки не вполне объясняет нам его ненасытное мщение. При­том он начинает эту месть только пять лет спустя после возвращения себе престола. Очевидно, источники пере­дают нам события не полно и не точно. Соображая все обстоятельства, позволяем себе предположить следую­щее. Херсонская область была собственно вассальным владением Византийской империи; она все еще сохраня­ла свою автономию, а также свои торговые привилегии, которыми конечно дорожила. Мстительный, деспотич­ный Юстиниан, вероятно, начал стеснять эту автономию. Тогда Корсунцы воспользовались соседством Хазарского государства, может быть, задумали отдаться под покрови­тельство кагана и приняли к себе хазарского сановника с его свитой. Отсюда-то, вероятно и возникла такая ожес­точенная война со стороны Юстиниана. Странно, однако, что Хазары, в конце VI века тщетно осаждавшие Херсон, не воспользовались обстоятельствами, чтобы завладеть им во время этой войны. Но Корсунцы, вероятно, совсем и не желали наложить на себя хазарское иго и не пуска­ли в свой город сильного хазарского гарнизона; они хоте­ли только воспользоваться помощью кагана для спасения своей автономии и для свержения Юстиниана, что им и удалось. За хазарскую помощь они заплатили деньгами и остались в соединении с Византийской империей. Свою
305
автономию и своих выборных правителей Корсунцы со­храняли до времен императора Феофила, то есть еще более столетия.
По отношению к таврическим и таманским Болгарам приведенные события подтверждают только их полную зависимость в то время от Хазар. Мы находим хазарских наместников на обеих сторонах пролива, то есть и в Боспоре, и в Фанагории. В течение VIII века уже весь почти Таврический полуостров подпал власти Хазар, за исключением Корсунской области; между прочим около этого времени они завоевали и соседнюю с Корсунью область Готию.
Во второй половине VII века Персидское государство, как известно, сменилось Арабским халифатом. Новые завоеватели вошли в столкновение с Хазарами в странах закавказских, которые всегда служили спорными владе­ниями для сильных соседних государств. Отношения Ха­зар к Византии почти не изменились с появлением му­сульманского халифата. Пунктами столкновения с визан­тийским правительством по-прежнему оставались владе­ния в Тавриде и отчасти на восточном Черноморском берегу; но столкновения эти, как и прежде, уступали место общим интересам по отношению к сильному азиат­скому соседу. Союзы против Арабов сделались продол­жением прежних союзов против Персии. Византийские императоры иногда вступали даже в родственные связи с хазарскими каганами. Так, после Юстиниана Ринотмета император Лев Исаврианин женил своего сына (Констан­тина Копронима) на дочери кагана. Эта хазарская прин­цесса, нареченная в крещении Ириной, впоследствии про­славилась во время иконоборства: она была почитатель­ницей икон, между тем как ее муж Константин и сын Лев, прозванный по матери Хазаром, были известные гонители икон.
Около этого времени Хазария сделалась поприщем борьбы между разными религиями, из которых ни одна не получила окончательного преобладания; что имело важное влияние на судьбу Хазарского государства.
Мы видели, что Турки, в VI веке пришедшие из-за Каспийского моря, были дикие огнепоклонники. Кроме
306
поклонения огню, они, по свидетельству Феофилакта, поклонялись ветрам и воде и слагали молитвы земле; однако чтили и верховное божество, творца вселенной, которому приносили в жертву коней, быков и овец. Они имели род жрецов-шаманов, которым приписывали дар прорицания. Христианская проповедь рано проникла в страну Турок, но, по-видимому, падала на бесплодную почву. Тот же Феофилакт рассказывает, что к императо­ру Маврикию (в конце VI века) раз привели пленных Турок. На лбу у них оказалось изображение креста, от­меченное черными точками. На вопрос, что это значит, Турки рассказали следующее. Однажды в их стране сви­репствовала моровая язва; некоторые жившие между ними христиане убедили их матерей отметить на лбу мальчиков крестное знамение, обещая им спасение от смерти. Эти спасенные, однако, остались такими же язычниками, какими были их отцы. Мы говорили, что Турки, поселившиеся на западной стороне Каспийского моря, подверглись влиянию покоренных ими народов. Влияние это отразилось конечно и на религии. В конце VII века появился между ними ислам, внесенный силой меча. По известию Эльмакина, во время халифа Абдул-мелека сын его Мослим после одного сильного пораже­ния, нанесенного Хазарам, многие их тысячи принудил принять магометанскую веру. Эта фантастическая рели­гия, конечно, более подходила к дикому турецкому пле­мени, нежели христианство, и действительно потом рас­пространилась между ними, однако не получила преоб­ладания. Она встретила здесь счастливого соперника в лице иудейства.
Евреи распространились на Кавказе и в Крыму из Палестины, Вавилонии и других мест Передней Азии еще до Р. Хр. Как народ промышленный, они рано встречают­ся в торговых греческих колониях и, между прочим, на Боспоре Киммерийском. Одна пантикапейская надпись, принадлежащая 81 году по Р. X., говорит об отпущении еврейского раба с согласия синагоги (Boeck Corp. Inscript. № 214), а синагога предполагает уже целую общину. Давнее пребывание Евреев в Крыму подтверждается так­же заметками на старых свитках Пятикнижия и надгроб-
307
ными надписями, особенно так называемой Иосафатовой долины в Чуфут-Кале1. Эти памятники заключают в себе указания на приток еврейской колонизации на Кавказ и в Крым из Передней Азии и Византийской империи, колонизации, продолжавшейся в течение всей первой половины средних веков. Особенно многочисленная ев­рейская община процветала в то время на восточном берегу Киммерийского Боспора в Фанагории или в Матарах, как она называется в еврейских памятниках. Эта община в свою очередь высылала колонии в ближние таврические города, например: в Керчь, Кафу, Солкат, Сугдею, Мангуп, и другие. В этом отношении с еврейски­ми памятниками вполне согласуется свидетельство визан­тийского историка Феофана. Говоря о Кубанской стране как о родине Болгар, он замечает, что Фанагурия (означа­ющая тут вообще Таманский полуостров) населена раз­ными племенами, причем поименовывает только Евреев; следовательно, в этой области они были особенно много­численны.
Этим обилием в том краю еврейского элемента, весь­ма подвижного и промышленного, притом имевшего в своей среде многих ученых мужей, и объясняется успех иудейской пропаганды между Турко-Хазарами. Успех был столь значителен, что является целая хазарская династия, исповедующая религию Моисея — событие единствен­ное в своем роде. О том, каким образом произошло это обращение, мы не имеем никаких достоверных свиде­тельств; ибо рассказы о принятии иудейства царем хазар­ским Булой или Буланом, около половины VIII века, дол­жны быть отнесены к легендам; они черпаются только из некоторых сомнительных еврейских источников и не под­тверждаются никакими другими. Царь, сомневающийся в истине язычества и испытывающий проповедников трех религий: иудейской, христианской и магометанской, —

1 Большое количество подобных свитков и надписей собрано было трудами еврея Фирковича. Выводы из этого собрания см. в сочинении г. Хвольсона: Achtzehn Hebraishe Grabschriften aus der Krim (Memoires de-1'Acad. VII-е serie. T. IX). Впрочем, г. Фиркович позволил себе внести много подделок в свое собрание, как это доказано преимущественно трудами г. Гаркави.

308
это весьма общий мотив для рассказов подобного рода1. Трудно сказать, в какой именно форме утвердилось иудейство между Хазарами, в виде раввинского талму­дизма или в виде караизма, издавна существовавшего в Крыму и на Кавказе. Вопрос этот спорный в ученом мире; но более вероятности, по нашему мнению, нахо­дится на стороне караизма. Во всяком случае существо­вание еврейской религии у Хазар не подлежит сомне­нию, ибо о нем свидетельствуют разные независимые друг от друга источники. Известен рассказ нашей лето­писи о прибытии иудейских миссионеров от Хазар. То же подтверждают и арабские писатели, особенно Ибн-Даста и Ибн-Фадлан. Последний впрочем поясняет, что остальной народ состоит из мусульман, христиан и языч­ников2.
Обращение хазарской династии в иудейство, по не­которым признакам, неблагоприятно повлияло на даль­нейшее развитие государства. Между тем как царь был иудеем, войска его состояли преимущественно из маго­метан и язычников; собственно же еврейское населе­ние, рассеянное в хазарских городах и занятое своими меркантильными интересами, представляло, конечно, весьма слабую опору для поддержания государственно­го единства и могущества. Соперничество разных рели­гий не могло содействовать образованию одной полной нации, и Хазарское государство до конца осталось со­бранием разных народностей. Постепенному упадку ха­зарского могущества способствовало и само раздвоение

1 Хотя г. Хвольсон в своем сейчас названном труде и настаива­ет на том, что ответ хазарского царя Иосифа испанскому еврею Хасдаю, заключающий упомянутую легенду, представляет подлин­ный памятник; но мы пока считаем недостаточно опровергнутым то мнение, по которому этот ответ есть не более как мистифика­ция, сочиненная каким-нибудь ученым Евреем (русский перевод его см. в Чт. Общ. Ист. и Др. Росс. 1847. № 6).
2 В другом месте Ибн-Фадлан говорит: «Хазаре и царь их все Евреи». Но тут под словом Хазаре должно разуметь также двор или хазарскую аристократию, как это с вероятностью толкует г. Гаркави (Сказания мусульманских писателей о Славянах и Рус­сах, 108). Вообще все арабские известия согласны в том, что иудейскую религию исповедовала наименьшая часть Хазар (см. Лерберга, 349).

309
власти. В руках верховного кагана (хазар-хакана, по Ибн-Дасту) с течением времени осталась власть почти номинальная, хотя особа его и была окружена чрезвы­чайным почитанием; а действительная власть сосредо­точилась в руках его наместника, начальствовавшего над войском. Последний назывался по Константину Багрянородному просто пех (то есть бег), по Ибн-Фадланну хакан-бег, а по Ибн-Дасту, иша (то есть почти то же, что шах, как объясняет г. Хвольсон в своей книге об этом писателе, стр. 56). Подобное раздвоение влас­ти, конечно, имело свою долю участия во внутренних смутах и разложении государства.
Мы думаем, что некоторый упадок хазарского могу­щества обнаружился уже в первой половине IX века по поводу построения крепости Саркела.

V

Хазарский Саркел, построенный для защиты
от Печенегов и Руси. — Посольство Русского
кагана в 839 году. — Ряд известий
о Роксаланском или Русском народе
от I до IX века включительно

Около 835 года Хазарский каган и Хазарский бег (рес), по рассказу Константина Багрянородного, присла­ли к императору Феофану послов с просьбой построить им на Дону крепость. Император исполнил их просьбу и отправил на своих хеландиях спафарокандидата Петрону с мастерами и рабочими. В Херсоне Петрона пересел на плоскодонные суда, которые могли ходить по Азовскому морю и по реке Танаису. Он доплыл до назначенного места этой реки и здесь остановился. Так как в том краю не оказалось камня, годного для зданий, то Греки устрои­ли печи, приготовили кирпичи, и затем воздвигли кре­пость, названную Саркел, что значит «Белая Гостиница», по объяснению Константина (а в русской летописи «Бела Вежа»). Современник Константина Леонтий (один из про­должателей Феофана), сообщающий то же известие о
310
построении этой крепости только в более коротких сло­вах, прибавляет, что в Саркеле находился хазарский гар­низон в 300 человек, которые время от времени сменя­лись. С построением Саркела связана важная перемена в жизни Херсонеса Таврического. Дотоле, как известно, этот город с своей областью пользовался автономией: внутренними делами его заведовали городские патриции под председательством выбранного из их среды протевона. По совету Петроны, воротившегося из своей экспеди­ции, Феофан, чтобы иметь Херсон в полной своей власти, назначил туда императорского наместника или стратига, которому подчинил протевона и патрициев. Первым хер­сонским стратигом был назначен тот же Петрона, как хорошо знавший местные дела; причем из спафароканди-датов он был повышен в следующее достоинство, то есть протоспафария.
Для защиты от какого народа построена была кре­пость Саркел?
Главный источник, то есть Константин Багрянород­ный, ничего не говорит на этот счет; но он указывает на Саркел как на пограничную крепосгь с Печенегами, оби­тавшими к западу от Дона; а Кедрен, писатель XI века, уже прямо говорит, что Саркел был построен для защиты от Печенегов. На это Лерберг в своем исследовании «О положении Саркела» заметил, что в эпоху его построе­ния Печенеги кочевали в степях поволжских, то есть к северу от Хазарского государства; а на западную сторону Дона они перешли несколько позднее; следовательно, эта крепость не имела целью защиту от Печенегов. По его мнению, еще менее могла она иметь в виду защиту от Руссов. Но при более точном и беспристрастном рассмот­рении обстоятельств, то и другое его положение должно оказаться несостоятельным.
Недаром Саркел стоял на судовом ходу Азовского моря в Каспийское: он, конечно, стерег этот важный путь. По всем признакам он находился там, где карава­ны должны были оставлять Дон и волоком перетаски­ваться в Волгу, то есть около того места, где эти две реки близко подходят друг к другу. Этот волок служил,
311
конечно, главным средством защиты против судовой рати, так как Турко-Хазары сами не были искусны в судоходстве и не имели флота. Саркел преграждал доро­гу Руссам, которые из Азовского моря Доном и Волгой переходили в Каспийское море с целью грабежа; следо­вательно, он должен был охранять от их нападений сто­лицу Хазарского царства Итиль. Лерберг отрицал такое предположение, как последователь норманской школы. (Ведь Руссы, если верить известной басне, еще не суще­ствовали на Руси в первой половине IX века: они только во второй его половине были призваны из-за моря!) Но для нас немыслимы народы и государства, внезапно упадшие с неба. Подтверждением нашего мнения о на­значении Саркела защищать Хазарию от Руси служат последующие события.
Арабский географ Масуди, писавший в первой поло­вине X века, в своих «Золотых Лугах» повествует о по­ходе Руси на Каспийское море в числе 500 судов, в 913 году. Он говорит, что Руссы вошли в рукав Нейтаса, соединяющийся с Хазарской рекой. Под именем после­дней разумеется Волга; а под рукавом Нейтаса (то есть, Азовского моря) надобно разуметь нижнее течение Дона от его устья до крутого изгиба на север. Масуди поясня­ет, что здесь стояла многочисленная хазарская стража, чтоб удерживать как проходящих Азовским морем, так и наступающих сухим путем. Он именно указывает на ту­рецких кочевников Гузов, которые обыкновенно прихо­дят к этому месту зимовать. Когда же реки замерзают, то Гузы переправляются по льду и вторгаются в страну Хазар; но летом они не имеют переправы (следователь­но, не могут обойти Саркела). Когда русские корабли — продолжает Масуди — подошли к устью рукава (то есть, к волоку между Доном и Волгой), то они послали к Хазарскому царю просить, чтобы он дозволил им войти в его реку (то есть, Волгу) и вступить в Хазарское море. Они обещали отдать ему половину из всего, что награ­бят у народов, живущих по этому морю. Царь согласил­ся. Исход предприятия известен. Руссы пограбили и опу­стошили прибрежные Каспийскому морю магометанские
312
страны и отдали по уговору часть добычи Хазарскому царю. Но мусульманский отряд, находившийся у него на службе, и другие мусульманские жители Хазарии выпро­сили у него позволение отомстить Руссам за избиение своих единоверцев. Далее в известии Масуди, очевидно, есть некоторая неточность: по его рассказу, битва про­изошла, будто бы, около Итиля. Руссы, увидав мусуль­ман, вышли на берег, сразились и после трехдневного боя были разбиты. Остаток их отправился на судах в страну, примыкающую к Буртасам; там они были окон­чательно истреблены Буртасами и мусульманскими Бол­гарами.
Но зачем же Руссам после их поражения надобно было отправляться в страну Буртас и Камских Болгар? Не естественнее ли было спешить домой тем же обыч­ным путем, то есть, Доном и Азовским морем? А также к чему им было выходить на берег и три дня сражаться с превосходным в силах неприятелем, когда они могли спо­койно уйти на судах, так как Хазары не имели флота, и путь на реке был более или менее свободен? Эти несооб­разности дают понять, что битва происходила именно в том месте, где Руссы, обремененные добычей, должны были покинуть Волгу и идти волоком в Дон. Здесь-то, около крепкого Саркела, враги, конечно, и загородили им дорогу. Тогда, не могши пробиться после трехдневной отчаянной битвы, остаток Руси естественно должен был сесть на суда и плыть вверх по реке на север — един­ственный оставшийся у них путь отступления. Но тут встретили их новые враги и доконали.
Описание этого похода, между прочим, ясно показы­вает, как неверны были представления норманской шко­лы о походах Скандинавов, которые, будто бы, свободно разгуливали по речным путям Восточной Европы, куда им вздумается, — и в Черное море, и в Азовское, и в Каспийское. Нет, походы эти были очень и очень труд­ны, а волоки делали их иногда невозможными. Далее из слов Масуди мы можем вывести заключение, что упомя­нутая им многочисленная хазарская стража на том мес­те, где рукав Азовского моря, то есть, Дон, подходит к
313
Волге, и есть в сущности не что иное, как гарнизон Саркела, хотя Масуди не приводит имени крепости. Этот гарнизон препятствовал Руссам перейти из Дона в Волгу, и они могли совершить переход только с дозволе­ния Хазар.
На основании того же известия мы думаем, что по­строением Саркела в одно время достигались две цели, ибо он занимал очень выгодное оборонительное поло­жение. С одной стороны, он препятствовал кочевым турецким народам вторгаться в Хазарское царство пе­решейком, лежащим между Доном и Волгой, за исклю­чением того времени, когда эти реки покрывались та­ким толстым льдом, который мог выдержать целую кон­ную орду; что в тех местах случалось не каждую зиму. Разумеется, перешеек этот был не настолько узок, что­бы гарнизон мог загородить дорогу коннице, и по всей вероятности в связи с главной крепостью устроен был ряд других укреплений, защищенный большим валом; длинные валы служили в то время обычным средством для защиты своей земли от неприятельских вторжений. Во время Масуди около этого перешейка кочевали Узы; но веком ранее на месте Узов жили Печенеги (изгнан­ные потом на западную сторону Дона Узами или По­ловцами); а следовательно, известие Кедрена, что Саркел построен против Печенегов, имело основание. С другой стороны, эта крепость своим положением около волока, очевидно, служила оплотом против судовых по­ходов Руси. Отсюда понятно, почему она так неприятна была для Руси, и почему Святослав взял Саркел и разо­рил его1.
Первое достоверное известие о существовании Рус­ского княжества в Южной России замечательным обра­зом совпадает по времени с известием о построении Саркела. Последнее происходило, по-видимому, в 835 году,

1Нашему мнению о положении Саркела на переволоке соот­ветствует известие о путешествии митрополита Пимена (Никон, лет.). Плывя по Дону, он видел городище Серклию перед тем, как обогнуть Великую Луку, т. е. колено Дона, подходящее к Волге. Леонтьев полагал это место несколько выше Качалинской станицы («Розыскания на устьях Дона». Пропилеи. IV. 524). Константин Б. также говорит, что «Танаис идет от Саркела». Позд. прим.

314
при Византийском императоре Феофиле. А спустя около четырех лет, то есть в 839 году, по известию Бертинских летописей, тот же император, отправляя к Людовику Бла­гочестивому посольство, препровождает вместе с ним и несколько человек, которые называли себя Рось. После­дние были посланы в Константинополь для изъявления дружбы от своего князя, именуемого хаканом; но так как враждебные варварские народы препятствовали им воро­титься домой тем же путем, каким они пришли, то Феофил просил Людовика дать им средства вернуться другим путем. Под именем этого хакана или кагана, конечно, разумеется Киевский князь, а не какой-нибудь из скандинавских владетелей, которые никогда каганами не назывались; равным образом никакой Руси в Скан­динавии того времени источники не упоминают. (Все натяжки норманистов, на основании неясной фразы «из рода Свеонов», перетолковывать это место в свою пользу остаются бесплодны.) Очень возможно, что упомянутое хронологическое совпадение не было про­стой случайностью. Возможно, что помощь, оказанная Греками в построении Саркела, то есть в защите Ха­зарских владений со стороны Печенегов и Руси, побу­дила также и Русского князя войти в непосредствен­ные сношения с Византийским двором, чтоб отвлечь его от союза с Хазарами. При этом возможно, конеч­но, и даже очень вероятно, что подобные сношения начались еще ранее, особенно по делам торговым, и что посольство это было совсем не первое; но хазарс­кие дела могли оживить и усилить стремления Рус­ских князей к непосредственным сношениям с Визан­тийским двором1.
Прежде нежели пойдем далее, спросим себя: отку­да же взялось это Русское княжество или каганство, о существовании которого с первой половины IX века

1Некоторую аналогию с известием о русских послах при дворе Людовика Благочестивого в 839 году представляет свидетельство хроники Регинона о послах княгини Ольги при дворе Отгона I в 959 году. То и другое свидетельство темно подвержено разноречи­вым толкованиям; но оба они несомненно относятся к Киевской Руси.

315
свидетельствует современное известие Бертинских ле­тописей?
Ответ на этот вопрос вытекает сам собой, если при­помним известия греко-латинских источников о скифо-сарматском народе Роксаланах или Рос-Аланах, и если отнесемся к источникам просто, без всяких умствова­ний. Для решения данного вопроса достаточно только привести в хронологическом порядке важнейшие из этих известий.
Наиболее ранние и вместе наиболее обстоятельные свидетельства принадлежат двум знаменитым писате­лям первого века по Р. Хр., Страбону и Тациту. Страбон говорит, что Роксалане жили между Доном и Днеп­ром; он считает их самыми северными из известных (ему) Скифов. Он рассказывает, что они принимали участие в войне знаменитого Митридата, царя Понтийского и Боспорского, с царем скифским Скилуром, как союзники последнего, в 94 г. до Р. Хр.; они явились на войну под предводительством Тасия, в числе будто бы 50000, в шлемах и панцирях из воловьей кожи, воору­женные копьями, луком, мечом и щитом, плетеным из тростника. Они потерпели поражение от полководца Митридатова Диофанта, имевшего 6000 отлично устро­енного войска. Этот народ живет в войлочных кибит­ках, окруженный своими стадами, питаясь их молоком, сыром и мясом и передвигаясь постоянно на равнинах, а зимой приближается к болотистым берегам Меотиды. (Strabo. Lib. II и VII).
По известию Тацита, сарматское племя Роксалане, числом 9000 конницы, вторглось в римскую Мизию в 69 году по Р. Хр. Сначала они имели успех и истребили две римские когорты. Но когда варвары рассыпались для грабежа и предались беспечности, римские начальники ударили на них с своими легионами и нанесли им совер­шенное поражение. Этому поражению способствовала наступившая оттепель; кони Роксалан спотыкались, всад­ники падали и нелегко поднимались при своем довольно тяжелом вооружении; они имели длинные мечи и копья, а у знатных панцири сделаны были из железных блях

316
или из твердой кожи; но щиты будто бы не были у них в обыкновении. В пешем бою они были неискусны. (Taciti Hist. L. I).
Кроме того в первом веке имя Роксалан встречается у Плиния в его «Естественной истории» и в одной надгроб­ной надписи из времен императора Веспасиана. В после­дней говорится именно о возвращении Римлянами князь­ям Бастарнов и Роксалан их сыновей (бывших, конечно, заложниками).
Во II веке о Роксаланах упоминают римские писатели Спартиан и Капитолин и греческие Птоломей и Дион Кассий. Первый говорит о договоре императора Адриана с князем Роксалан, который жаловался на уменьшение суммы, платимой ему Римлянами. Ко времени того же императора относят одну латинскую надпись, в которой упоминается Роксаланский князь Элий Распарасан (при­нявший имя Элия, конечно, в честь Элия Адриана). Капитолин в числе понтийских народов, угнетавших Римлян на нижнем Дунае, называет Роксалан. Географ Птоломей помещает их около Меотиды. Но ясно, что в это время жилища их простирались и на западную сторону Днепра, откуда они могли нападать на римские области Дакию и Мизию. Дион Кассий рассказывает, что император Марк Антонин позволил Языгам из их новых жилищ пройти через Дакию к Роксаланам.
В III веке Роксалане, по словам Требеллия Полиона, убили Регилиана, одного из так называемых тридцати тиранов. По словам Вописка, в триумфе императора Ав­релиана в числе других участвовали и пленники роксаланские со связанными руками. Относимые к III—IV вв. Певтингеровы таблицы помещают «Роксалан Сармат» вблизи Меотиды.
В IV веке Аммиан Марцелин приводит Роксалан в числе народов, обитавших все около того же Меотийского озера, к северу от Понта.
Иорнанд, писатель VI века, в числе народов, подвлас­тных готскому царю Германриху, приводит Рокасов (Rocas), которых в другом месте называет их сложным именем Роксалан и изображает их народом вероломным,
317
погубившим Германриха. Последний за измену одного знатного Роксаланина (по-видимому, передавшегося на сторону Гуннов) велел жену его Санелгу привязать к диким коням и размыкать по полю: тогда два ее брата, Сарус и Аммиус, мстя за смерть сестры, нанесли тяже­лую рану Германриху, так что он после того не мог сражаться с Гуннами и вскоре умер. (Сар. 24). Из этого известия с полной вероятностью можно заключить, что движение Гуннов произошло в связи с восстанием Роксалан против Готского владычества1. После удаления Готов и Гуннов на запад, Роксалане, по-видимому, снова заняли прежнее первенствующее положение в странах к северу от Понта; судя по словам того же Иорнанда, в его время Дакия (называвшаяся тогда и Генидия) опять на востоке граничила с Роксаланами. (Сар. 12).
Совокупность этих греко-латинских известий от I до VI века включительно, кажется, ясно указывает нам на сильный, многочисленный народ, которого средоточием был Днепр, а отдельные ветви простирались с одной стороны до Азовского моря, с другой до Днестра или до пределов древней Дакии. В первом веке по Р. Хр. он находился еще на степени кочевого или полукочевого быта; в те времена не только часть Славян, но и часть Германских племен еще не вышла из этого быта, что и объясняет нам последующую эпоху, известную под име­нем Великого переселения народов, и особенно передви-

1 Иорнанд сообщает и о дальнейшей вражде Готов и Роксалан; только последних он в этом случае называет Антами. Преемник Германриха Винитар напал на Антов и был сначала побежден, но потом взял их князя Бокса и распял на кресте с его сыновьями и семидесятью вельможами, которых оставил висеть на виселице, чтобы навести страх на Антов. Очевидно, он мстил Антам-Роксаланам за их восстание против готского владычества и за союз с Гуннами. Только благодаря этой племенной вражде двух главных туземных народов, царю Гуннов Валамиру удалось потом победить Винитара, и таким образом подчинить себе всех Остроготов. Обра­тим также внимание на роксаланские имена у Иорнанда. Санелга, очевидно, заключает в себе коренное древнерусское имя Ольга или Елга (в этой форме см. у Константина Багрянородного), встре­чающееся также в названиях рек Олег, Волга, ольга (болото) и пр. А ее брат Аммиус слышится в названии Миус и Калмиус, двух рек, впадающих в Азовское море и протекающих в стране древних Роксалан.

318
жение Готских народов от северных берегов Черного моря до пределов крайнего запада. Но в течение дальней­ших столетий Роксаланское или Русское племя, конечно, все более и более приобретало привычки быта оседлого, сохраняя однако свой подвижный, предприимчивый ха­рактер и охоту к дальним походам, на что указывают его столкновения с Римским миром. Те известия ясно свиде­тельствуют о присутствии у этого племени княжеского достоинства и знатного сословия, отличавшегося на вой­не более богатым вооружением.
Известна сбивчивость и путаница народных имен у средневековых писателей. Особенно велика эта путаница по отношению к народам Скифии или Восточной Евро­пы. Один и тот же народ не только в разные времена, но иногда в одну и ту же эпоху является у них под различ­ными именами. Так Роксалане в VI веке скрываются у византийских писателей (Прокопия и Маврикия) преиму­щественно под именем Антов, не говоря о более общих именах Скифов и Сарматов, которые долго еще не выхо­дили из употребления. Относительно византийских писа­телей естественно забвение имени Роксалан, ибо они никогда его и не употребляли в этой сложной форме; она встречается более у латинских писателей; но и тот же Иорнанд, перечисляя народы Скифии, забывает о Роксаланах, и на месте их ставит Антов. Однако название Роксалане (вопреки мнению норманистов) не исчезло из истории последующих веков. Мы его встречаем в IX веке, и опять у латинского писателя, именно у географа Равеннского. Он два раза упоминает в восточной Европе страну Роксалан, за которой далеко к океану лежит вели­кий остров Скифия или Скандза, то есть, Скандинавия. (L. I. с. 12 и L. IV. с. 4.)
Точно так же, вопреки норманской школе, народное имя Русь и Рось, вместо своей сложной формы Рос-Алане, упоминается некоторыми источниками по отношению к южной России ранее второй половины IX века, то есть, эпохи мнимого призвания Варягов-Руси из-за моря. Уже Иорнанд употребляет эту простую форму (ибо его Rocas есть не что иное, как Rox или Ross); далее, мы видели ее, по поводу народа Рось и Русского каганата, в Бертинских
319
летописях. Ту же простую, несложную форму употребля­ет географ Баварский, который наряду с Угличами (Unlizi) и Казарами (Caziri) помещает и Русь (Ruzzi). Упоминание о туземном народе Русь под этим ее именем встречается также у арабских писателей второй половины IX века, например у Хордадбега.
В течение восьми веков, протекших от Страбона до известия Бертинских летописей, Роксаланский или Рус­ский народ пережил, конечно, много испытаний и много перемен. Он выдержал напоры разных народов и отстоял свою землю и свою самобытность, хотя и не раз подвер­гался временной зависимости, например, от Готов, и отча­сти от Авар. Не одни чужие племена вступали с ним в борьбу и иногда угнетали его; соседние славянские племе­на также воевали с ним за земли, за добычу, за дань. Особенно сильные столкновения он должен был выдержи­вать с племенами Болгарскими, которые в V веке, то есть, после Остроготов из южной России, широко распростра­нились по Черноморским краям от Тавриды до Дуная. Но рано или поздно, мужественный, упругий Роксаланский народ брал верх над туземными и пришлыми соседями. Главная его масса мало-помалу сосредоточилась на сред­нем течении Днепра, к северу от порогов, в краю, обиль­ном цветущими полями, рощами и текучими водами, в стороне от южных степей, слишком открытых вторжению кочевых народов. В этом краю он построил себе крепкие города и положил начало государственному быту с помо­щью своих родовых князей, из которых возвысился над другими род Киевский. Здесь Русь развила свою способ­ность к политической организации. Отсюда, из этого сре­доточия, посредством своих дружин, она постепенно рас­пространила свою объединительную деятельность на род­ственные ей племена восточных Славян; разумеется, объе­динение это долгое время совершалось в первобытной форме, то есть, в форме дани. Как одно из наиболее даровитых и предприимчивых арийских племен, Русь с одинаковым успехом предавалась мирным и воинствен­ным занятиям, грабежу и торговле, сухопутным и морским предприятиям; дружинники русские с одинаковой отвагой владели конем и лодкой, мечом и парусом. Их смелые
320
судовые походы по рекам и морям не замедлили сделать громким русское имя на востоке и на западе.
Но возвратимся к русскому посольству 839 года, и спросим: кто были те жестокие варварские народы, кото­рые в эту эпоху препятствовали сношениям Киевской Руси с Византией?
Без всякого сомнения, это были если не сами Хазары, то их данники Угры или Мадьяры. По всей вероятности часть угорских кочевых орд была покорена Турками еще в VI веке. За хазарскими Турками явились, по эту сторону Урала, другие турецкие орды, именно Печенеги; эти пос­ледние и потеснили Угров волжских. Случилось то же, что и всегда происходило при подобных движениях в степях юго-восточной Европы: часть волжских Угров сменила ха­зарскую зависимость на печенежскую; а другая, и вероят­но еще большая, часть передвинулась далее на запад по пути, давно проложенному кочевниками, то есть, в степи черноморские. Судя по известию о построении Саркела, Печенеги в первой половине IX века уже находились в степях придонских; стало быть, последнее передвижение Угров в западное Черноморье совершилось не позднее конца VIII века. И действительно, в той же первой полови­не IX века мы встречаем их там, по свидетельству визан­тийских писателей (именно Льва Граматика и Георгия Мниха). Македонские пленники, поселенные болгарским царем Крумом на северной стороне Дуная, вздумали бе­жать оттуда с помощью греческих кораблей. Так как глав­ные силы Болгар в то время воевали Солунскую область, то болгарский царь Владимир пригласил на помощь Угров (которых Византийцы при этом называют и Гуннами, и Турками). Угры явились в большом числе на берега Дуная, однако не помешали бегству Македонян. А это событие происходило в эпоху императора Феофила (829— 842 гг.), то есть, именно в эпоху упомянутого выше посольства Днепровской или Киевской Руси к этому императору1.
Известие о русском посольстве к Феофилу, сохранен­ное нам Бертинскими летописями, есть драгоценный луч

1 Вот явное доказательство произвольной хронологии в нашей начальной летописи. Она помещает пришествие Черных Угров в южную Россию под 898 годом и ошибается при этом по крайней

321
света, прорезывающий тот мрак, который покрывает судьбы Руси перед ее грозным появлением под стенами Константинополя в 865 году. Это известие, несомненно указывающее на существование Днепровско-Русского княжества и на его мирные сношения с Византией уже в первой половине IX века, находится в полном согласии с последующим свидетельством патриарха Фотия о Руси 865 года. Он говорит, что «варвары справедливо разсвирепели за умерщвление их соплеменников; они благо-словно требовали и ожидали кары, равной злодеянию». И в другом месте: «Их привел к нам гнев их, но, как мы видели. Божья милость отвратили их набег». (Четыре беседы Фотия— архим. Порфирия Успенского). Из этих слов можно понять, что нападению Руси предшествовали ее посольские и торговые сношения с Византией, и не только сношения, но и договоры (ибо известные догово­ры Олега и Игоря являются только продолжением пре­жних). Ясно, что какое-то умерщвление Русских людей в Греции вызвало набег Руси на Константинополь.
Подобно латинскому известию о русском посольстве 839 года, византийское свидетельство о построении Саркела также бросает некоторый луч света на русскую историю того времени. Это свидетельство устраняет нашу летописную басню об Аскольде и Дире, освободивших Киев от хазарской дани; ибо оно и показывает, что уже в первой половине IX века границей Хазарского государ­ства на севере было нижнее течение Дона и Волги, и что Хазары стараются с этой стороны защитить себя от напа­дений других народов, именно Печенегов и Руси. Оче­видно, летописное предание или, как мы заметили, сме­шивало Турко-Хазар с Аварами, или спутывало Днепров­скую Русь с Русью Тмутраканской, собственно Болгарс­кой, которая действительно находилась в зависимости от Хазар. Точно так же невероятны известия летописи о

------------------------------------
мере на целое столетие. (Ранее означенного года Угры явились уже в Паннонии). По всей вероятности, наши книжники известие Византийцев о войне с Уграми Симеона Болгарского истолковали в смысле первого пришествия Черных Угров. А между тем истори­ография наша принимала на веру эту хронологию и пыталась согласить ее с событиями!

322
хазарской дани у Радимичей, Северян и Вятичей, если принять в расчет географическое их положение. Но воп­рос несколько изменяется, если названия двух последних племен примем в более обширном значении, нежели ка­кое они имеют у наших летописцев. Известно, что наша Севера есть то же, что Сервы или Сербы, имя, когда-то бывшее не видовым, а родовым названием для значитель­ной части Славянских племен. Точно так же и название Вятичи есть только видоизменение другого родового име­ни, то есть, Антов или Вантов, Вятов (Венетов). А «безчисленныя» племена Антов, как замечает Прокопий, со­прикасались своими жилищами на юге с таврическими и кубанскими Гуннами, то есть, Болгарами1.

1Что касается до Северян, то довольно трудно провести грани­цу между этой славянской ветвью и Гуннами Савирами. Византий­ские писатели, причисляющие Савиров к Гуннам, суть преимуще­ственно те же самые, которые Гуннами называют и славянских Болгар, то есть Прокопий, Агафий и Менандр. Иорнанд также относит к Гуннам Савиров или Авиров наряду с азовскими Болга­рами. Прокопий говорит, что «Савиры, народ гуннский, обитают около Кавказа», что они «очень многочисленны, чрезвычайно во­инственны и разделены на многия княжества». Агафий также отзывается о них, как о народе весьма многочисленном и очень опытном в войне и грабежах. По его известию, в 556 г. в римском войске, защищавшем закавказские владения от Персов, участвова­ло около 2000 тяжело вооруженных Савиров под начальством трех знаменитейших вождей, Балмаха, Кутилгиза и Илигера. А эти имена едва ли могут быть признаны за угро-финские, особенно последнее: оно весьма близко отзывается древне-русским Елг (Олег), латинским— Ольгерд и болгарским— Вульгер (который встречается в том же VI веке как предводитель Болгар, вторгшихся в Мизию. См. у Феофана и Анастасия). По известию Феофана, у Савиров кавказских была княгиня Боарис или Боарикс, которая наследует своему мужу Балаху, является также союзницей импе­ратора Юстиниана I в его войнах с Персами и сама предводитель­ствует войском. Имя ее, по всей вероятности, одного корня с славяно-русским Борис или Богорис. Не забудем при этом, что Кавказские края в древности почитались родиной Амазонок. На­звание Савиры или Савары слышится также в древнем названии Савароматы или Савроматы; а этот народ был известен своими воинственными женщинами, и по мнению древних, вел происхож­дение от Скифов, сочетавшихся с Амазонками.
Вообще, трудно найти где-либо более сбивчивую и запутанную массу народных имен сравнительно с именами тех народов, кото­рые вышли из стран Прикавказских. Как под именем Савиров могут скрываться наши Северяне, так и имя Алан когда-то распро-

323
Вообще, Славянские племена в те времена далеко рас­пространялись на юго-восток, до самого Кавказа и ниж­ней Волги. Только в течение длинного ряда веков много­кратным наплывом турецких кочевых орд, начиная с Турко-Хазар и кончая Татарами, юго-восточные ветви Славян были отторгнуты от своих соплеменников и впоследствии утратили свою народность. Но в эпоху, о которой идет речь, часть этих Славян входили в пределы Хазарского государства. О том в особенности свидетельствуют арабс­кие известия. В этих известиях Дон и Волга нередко встречаются под именем «Славянской реки». Баладури, писатель IX века, говорит, что арабский полководец Мерван, во время набега на Хазарию, взял в плен 20000 Сла­вян, которых поселил за Кавказом; а такая цифра ясно указывает на присутствие многочисленного славянского населения в пределах Хазарского государства. Масуди пря­мо говорит, что некоторые племена язычников, обитаю­щих в земле хазарского царя, суть Славяне и Руссы, что из них набираются отряды в его войско и что они населяют целую часть его столичного города Итиля.


VI
Судовой путь из Киева в Азовское море
и связи Днепровской Руси с Боспорским
краем. — Угличи и Тиверцы суть племена
Болгарские. — Черная Болгария и ее тожество
с третьей группой Руссов у арабских
писателей.

Сблизив, при помощи хронологии и других обстоя­тельств, построение Серкела с известием о Руси Бертин­ских летописей, мы подходим к уяснению исторической

------------------------------------
странялось на разные народы, о чем прямо говорит Аммиан Марцелин в IV веке. Впоследствии оно сосредоточилось преимущественно на одном кавказском племени, остатки которого мы узнаем в совре­менных Осетинах (Ясы наших летописей). Исследования филологов (особенно Шегрена) показали, что это последнее племя принадлежит к арийской семье, именно к группе сармато-мидийских народов, которая, по-видимому, была родственна с одной стороны с группой германо-славяно-литовской, а с другой с языками иранскими.

324
связи между Русью Днепровской и тем краем, который является потом под именем Тмутраканского княжества. До прихода Печенежских орд в Черноморские степи племена Антов, по всем признакам, еще жили почти сплошь от Днепра до Азовского моря. Последнее еще долго потом, до Половцев или даже до Татар, не было обнажено от славяно-русских поселений на северо-за­падных его берегах и славяно-болгарских — на юго-вос­точных. Если обратим внимание на положительное изве­стие Масуди о том, что Руссы живут на одном из бере­гов Русского моря, на котором никто, кроме их, не пла­вает, и если под этим морем признаем преимущественно Азовское (ибо о Черном никак нельзя было сказать того же), то убедимся, что еще в X веке Русь сохраняла свои поселения на Азовском побережье и свою связь с этим побережьем. Эта связь объяснит нам многое в началь­ной истории нашего государства. Обыкновенно думали, что Киевская Русь сообщалась с Тмутраканью и ходила в Азовское море Днепром и Черным морем, то есть вокруг Таврического полуострова. Такое мнение не вы­держивает более тщательного рассмотрения обстоя­тельств. Наша историография, очевидно, увлекалась кар­тинным описанием плавания Руси в Византию у Кон­стантина Багрянородного. Историография доселе не за­дала себе простого вопроса: Константин описывает толь­ко путешествие в Грецию, а каким способом Русь воз­вращалась назад в Киев? Если плавание сквозь пороги вниз по Днепру было сопряжено с такими трудностями, то как же оно могло совершаться вверх, против тече­ния? Чтобы Руссы переволакивали свои ладьи посуху мимо всех порогов, то есть на расстояние 70 или 80 верст, это совершенно невероятно. Из описания Кон­стантина видно, что когда они плыли вниз, то большей частью и не вытаскивали своих лодок на берег, а прово­дили их у самого берега по мелкому каменистому дну или спускали по быстрине. Притом Константин описы­вает собственно торговый караван; а как совершалось плавание военного флота в несколько сот и даже тысяч ладей, отправлявшегося грабить берега Черного или
325
Каспийского морей, и как он возвращался домой, этого не объясняет нам прямо ни один источник.
Не было ли еще какого пути из Киева в Азовское море?
Такой путь действительно был. На него указывает Боплан в своем описании Украины. Рассказывая о воз­вращении Запорожцев из своих походов по Черному морю, он поясняет, что кроме Днепра у них была и другая дорога из Черного моря в Запорожье, а именно: Керченским проливом, Азовским морем и рекой Миусом; от последнего они около мили идут волоком в Тачаводу (Волчью Воду?), из нее в Самару, а из Самары в Днепр. В настоящее время такие степные реки, как Миус или Волчья Вода, не судоходны. Но они, как видим, были судоходны еще в XVII веке. Судя по Боплану, простран­ство между Днепром, Самарой и Миусом в его время еще было обильно остатками больших лесов. В XIII веке Рубруквис, описывая свое путешествие к Татарам, также говорит о большом лесе на запад от реки Дона. Отсюда можно заключить, какие густые леса росли в более глубо­кой древности; а они-то и обусловливали значительную массу воды в реках этого края. Особенно в полную воду судоходство могло совершаться беспрепятственно, и сам волок между Волчьей Водой и каким-либо ближним при­током Миуса или Калмиуса, по всей вероятности, покры­вался водой.
Нет ли указаний на этот путь в древнейших источни­ках Русской истории?
Есть. Тот же Константин Багрянородный в своем со­чинении «Об управлении империей», говорит: «К северу Печенеги имеют реку Днепр, из котораго Россы отправ­ляются в Черную Болгарию, Хазарию и Сирию». Оче­видно, автор имел только общее сведение об этом пути и не знал его так отчетливо, как путь Днепровский или Греческий; однако указание это для нас очень важно. Прежде затруднялись, куда отнести эту Черную Болга­рию. Но для нас ясно, что тут речь идет о Болгарах Таврическо-Таманских, соседних с Хазарами. Сирия так­же запутывает это свидетельство, если под ней разуметь
326
известную страну, лежащую к югу от Малой Азии. Но чтобы достигнуть ее на судах, надобно было плыть мимо Константинополя в Мраморное море и т. д., о чем нет никакого помину. Поэтому толкование согласуется с по­ходами Руссов из Азовского моря Доном и Волгой в Каспийское, о котором рассказывают арабские писате­ли1. Далее, в том же X веке, кроме Константина Багряно­родного, мы имеем и другое византийское указание на азовско-днепровский путь. У Льва Диакона сказано, что Игорь после своего поражения у берегов Малой Азии с оставшимися десятью судами отплыл в Боспор Кимме­рийский. Если бы не существовало означенного пути, то зачем было ему плыть к Таврическому проливу, а не к Днепровскому устью?
Наконец в русских летописях есть намек на то же сообщение, именно там, где говорится о путях Соляном и Залозном (Ипат. лет. под 1170 г.). Профессор Брун в прекрасной своей статье «Следы древнего речного пути из Днепра в Азовское море» (Записки Одесск. Общ. т. V) весьма удовлетворительно разъясняет, что пути эти шли из Днепра к соляным озерам Перекопским, Геничским и Бердянским по рекам Калмиусу и Миусу. По его мнению, одну из них (вероятно последнюю) должно подразуме­вать под именем «Русской реки» у Эдриси, арабского писателя XII века, и на генуэзских картах XIV и XV сто­летий. То же судоходное сообщение, по словам г. Бруна, объясняет и заблуждение некоторых средневековых гео­графов, которые думали, будто Днепр одним рукавом изливается в Черное море, а другим в Азовское2.

1 Может быть, это та страна, которая в арабских известиях встречается под именем Серир, в соседстве с Хазарией (Альбалхи, Истархи и Ибн-Хаукал). Еще вероятнее, что здесь вместо Сирия надобно читать Зихия (так читает г. Куник); а эта область соседила с Таманью. Впрочем, Шафарик доказывал, что юго-западные бере­га Каспийского моря назывались Сирией (Ueber die Abkunft der Slaven).
2 Замечания г. Бурачка на статью Бруна об этих путях см. в Известиях Геогр. Общ. т. V. Соглашаемся с некоторыми из этих замечаний; но мы не предполагаем, чтобы те же ладьи, на которых Русь ходила по Черному морю, были употребляемы по pp. Миусу и Самаре. Позд. прим.

327
Таким образом для нас становятся понятны связи Киевской Руси с Тмутраканью. Кроме судового сообще­ния, было, конечно и сухопутное, существовавшее осо­бенно в зимнее время и необходимое для конных дру­жин. (Для примера напомним вспомогательную хазарс­кую или черкесскую конницу, приведенную Мстиславом Чермным против своего брата Ярослава.) Оно соверша­лось также при помощи Арабатской стрелки, как прав­доподобно толкует г. Брун, указывая на путешествие раввина Петахия в XII веке. О сухопутном сообщении между Днепром и побережьем Азовского моря свиде­тельствует и знаменитый поход наших князей в 1224 году: переправившись за Днепр около Хортицы, они во­семь или девять дней шли потом до берегов Калки (Калмиуса), где произошла несчастная битва с Татарами. Если в XIII веке Русские дружины хорошо знали пути к Азовскому морю, то тем более последние были им изве­стны в древнейшую эпоху, когда кочевые орды еще не успели оттеснить их от этого моря; судя по известиям Арабов, значительные русские поселения находились здесь несомненно еще в X веке. Если бы не свидетель­ство Масуди о том, что Русь живет на берегах Русского моря и на нем господствует, то нам трудно было бы и объяснить ее морские предприятия, торговые и воен­ные, за которыми можно следить от IX до XII века вклю­чительно, то есть до той эпохи, когда она была совер­шенно оттерта от морского побережья. Иначе нельзя было бы понять, почему Киевская Русь в IX и X веках является смелым мореходным племенем и каким обра­зом она могла объединить под своим господством такие славянские племена, как Таманских и Таврических Бол­гар, обитавших за морем. Жительство на берегах Азовс­кого моря и исконные связи Киевского края с этими берегами устраняют и сам вопрос о том, когда начались сношения Днепровской Руси с Азовско-Черноморскими Болгарами. Напомним известие Прокопия, что к северу от Гуннов-Утургуров живут племена Антов; следователь­но, уже в VI веке мы видим Болгар соседями Руси. От VI до IX века в ее положении еще не произошло больших
328
перемен; движение Авар и Угров хотя и внесло новые этнографические элементы в край, заключенный между Днепром, Азовским и Черным морем, но главная масса этих народов передвинулась далее на запад в Придунайскую равнину.
Многочисленный Болгарский народ во время движе­ния к Дунаю оставил значительную часть своих племен в южной России, на пространстве между Азовским морем и Дунаем. У писателей VI века (Прокопия и Агафия) мы встречаем здесь поселения Утургуров и Кутургуров; а более поздние писатели (Феофан и Никифор), в извест­ной легенде о разделе сыновей Куврата, отнесли это пространство к уделам его второго сына Котрага и тре­тьего Аспаруха. Котраг занял место на запад от реки Дона и Азовского моря, против части старшего брата Батбая, оставшегося на родине, то есть, за Азовским морем. Выше мы указываем, что эта легенда произошла из попытки объяснить широкое расселение болгарского семейства. Сближая разные известия, приходим к тому выводу, что приводимые нашей начальной летописью сами южные славянские племена, сидевшие по Днестру к Дунаю до самого моря, Улучи и Тиверцы, были именно племена болгарские. Летопись замечает, что племена эти (собственно место их жительства) у Греков назывались Великая Скуфь. Только пределы им она назначает слиш­ком тесные, так как они, по всем признакам, от Днестра сидели не только к западу до Дуная, но и к востоку до Днепра или до Азовского моря. Улучи, с их вариантами Уличи, Улутичи и Лутичи, обыкновенно отожествляются, и совершенно справедливо, с народом Угличи, у баварс­кого географа Unlizi, у Константина Багрянородного Oultinoi. Константин причисляет Ультинов к тем славянс­ким племенам, которые платили дань Руси. Восходя к более ранним источникам, мы встречаем тех же Ульти­нов в VI веке у Агафия, только с обычным в то время окончанием на гуры или зуры, а именно Улытинзуры (Oultinzoupoi). Агафий приводит их как подразделение Гуннского племени вместе с Котригурами, Утригурами и Буругундами; а под Гуннами у него являются не кто
329
другой, как Болгаре. У старшего Агафиева современника Иорнанда встречаем тех же Ультинзуров, но под вариан­том Ульцингуров (Ulzingures); он приводит их в числе народов, подвластных Гуннам (cap. LIII). Что наши юж­ные Угличи были племена Болгарские, подтверждает так­же упомянутая выше легенда. Она повествует, что Аспа-рухова часть пришла на Дунай от реки или от местности, которая «на их языке» (то есть на болгарском) называет­ся Онглон или Оглон (Унгул или Ингул, а без носового звука — Угол).
Что касается до Тиверцев, то мы отожествляем это название с византийскими Тавроскифами. Название Тавроскифы встречается очень рано, именно у греко-латин­ских писателей II века по Р. X. Птоломея и Юлия Капитолина. По их свидетельству, они жили в соседстве с Оливией около полуострова, который назывался «Бег Ахилла», то есть около Днепровского лимана и Кинбурнской косы. Какому народу первоначально дано было это имя, положительно сказать нельзя; оно намекает только на смесь древних обитателей Крымского полуострова или Тавров с соседними Скифами; а под этими после­дними мы разумеем в тех местах племена готские и славянские. У писателей византийских опять встречаем то же имя, начиная с VI века. Именно Прокопий в своем сочинении «О постройках» говорит, что города Херсон и Боспор лежали за Таврами и Тавроскифами. А в тех местах, как мы доказываем, жили тогда племена Болгар­ские. Манасия, писатель XII века, рассказывая о нападе­нии Аварского кагана на Константинополь, в числе его вспомогательных войск упоминает и Тавроскифов, вмес­то которых в данном случае у писателей более ранних (например у Феофана) поставлены Болгаре. Эти свиде­тельства заставляют нас предполагать, что Византийцы называли Тавроскифами сначала (приблизительно с VI века) часть Болгарского племени. Но позднее это имя перешло на тот родственный ему народ, который завла­дел этой частью, то есть на Руссов. Известно, что под именем Тавроскифов являются они в X веке у Льва Диакона, который замечает при этом, что на своем род­ном языке они называют себя Рось (а не Тавроскифы).
330
Но в то же время родиной их он считает страну, приле­жащую к Боспору Киммерийскому, — следовательно, или смешивает азовских Болгар с господствующим тогда у них народом, то есть Русью, или разумеет тут вообще Приазовские края. Между прочим, к Скифам или Тавроскифам он относит Ахиллеса (который будто бы по словам Арриана был родом из меотийского города Мирмикиона). Как на признаки его скифского происхожде­ния, он указывает на следующие его черты, общие с Русью: покрой плаща с пряжкой, привычка сражаться пешим, светло-русые волосы, светлые глаза, безумная отвага и жестокий нрав.
С мифом об Ахилле, не забудем, был связан в осо­бенности полуостров, образуемый Днепровским лима­ном и Перекопским заливом; полуостров этот носил на­звание «Тавроскифия», а примыкающая к нему Кинбурнская коса называлась «Ахилловым Бегом» (Georg. min ed Huds. Т. 11, p. 87. См. Skythien von Ukert. 164)1. Ho замечательно, что русские книжники, сколько известно, не выводили свой народ от Ахилла и его сподвижников, между тем как мнение о подобном происхождении встречается именно у книжников болгарских. Так, в од­ном болгарском памятнике, передающем легенды о Тро­янской войне, читаем: «Сий Ахиллеус имый воя своя, иже нарицахуся тогда Мурмидонес, ныне Болгаре и Унну». (Калайдовича «Иоанн экзарх Болгарский», 181.) Последнее слово ясно показывает, что болгарские книж­ники причисляли свой народ к Уннам или Гуннам, по­добно Византийцам, от которых они заимствовали и мнение о скифском происхождении Ахилла. Вообще, сказания о Троянской войне были любимым чтением у Дунайских Болгар2. Итак, по всем соображениям, Тав-

1От этого Ахиллова Бега или Дромоса византийские писатели называли Русь Дромитами, как то справедливо доказывает г. Куник. (О записке гот. топарха. 115). У Арриана нет помянутых слов об Ахиллесе.
2 Болгарские переводы и переделки этих сказаний переходили потом и на Русь и здесь распространялись между людьми книжно образованными. Это обстоятельство наводит нас на мысль, что «веци Трояни» Слова о полку Игореве, пожалуй, относятся не к императору Траяну, а собственно к Троянской войне. Впрочем, могло быть, что воспоминания о том и о другом перепутались.

331
роскифами Византийцы назвали собственно Черноморс­ких Болгар, а потом уже перенесли это название на родственное им и покорившее их племя Руссов. После­дние не называли себя Тавроскифами, а именем подоб­ным, или от того же корня происходящим, называли часть Черноморских Болгар, то есть Тиверцев (собствен­но Тыричи или Тавричи). Между тем, как племя Угличей жило преимущественно между Днепром и Днестром, Ти­верцы, без сомнения, обитали между нижним Днепром и Азовским морем, и здесь их поселения сходились с посе­лениями Руси или древних Роксалан.
Итак, связи между Русью с одной стороны, и Болга­рами Таврическими и Таманскими, с другой, существо­вали искони. Но начало русского влияния у этих Болгар можно приблизительно определить первой половиной IX века. Построение Саркела, имевшего назначением защи­щать хазарские пределы от Руси и Печенегов, и. посоль­ство русского кагана в Константинополь в 838—839 гг. могут свидетельствовать о том, что Днепровская или По­лянская Русь около этого времени значительно подвину­ла вперед свое дело объединения восточных Славян и выступила на более широкое историческое поприще, так что ее имя вскоре сделалось знаменитым и в Европе, и в Азии. Следующее за посольством 839 года византийское известие о Руси относится уже прямо к ее нападению на Царьград в 864—865 гг., нападению, которое так ярко рисуют нам беседы Фотия. В свою очередь, это нападе­ние подтверждает существование предварительных свя­зей Руси с Болгарскими поселениями на берегах Боспора Киммерийского; ибо только при таком условии воз­можно было возвращение русского флота на родину, что впоследствии повторилось и с флотом Игоря. Начало

---------------------------------
Фраза «Мурмидонес ныне Болгаре» находится уже в греческом тексте Малалы (по замечанию кн. Вяземского, в его «Слово о П. Иг.» стр. 121), следовательно древнее поселение Болгар во Фракии. Это указывает г. Васильевский в своей статье «Сказа­ния об Апостоле Андрее» (Русско-Визант. отрывки. Ж. М. Н. Пр. Февраль) на 177 стр. А на стр. 179 он говорит, что название Мирмидонян у Греков прилагается Славянским племенем. Позд. примеч.

332
русского влияния на Боспоре в первой половине IX века совпадает и с ослаблением хазарского могущества, кото­рое заметно обнаруживается около того же времени. Хазар начинают теснить со всех сторон враждебные им народы: с юга — Арабы и Закавказские племена, с севе­ра — Печенеги, с запада — Руссы; а некоторые покорен­ные племена свергают с себя их иго. Так, в первой половине X века, судя по известию Константина Багря­нородного, Кавказские Алане не только являются неза­висимыми от Хазар, но и своими нападениями препят­ствуют их сношениям с Черноморскими областями и с Таврическим полуостровом. А именно, в своем сочине­нии «Об управлении империей» Константин говорит: «Узы могут воевать Хазар как их соседи (на севере), равно и князь Алании, к которой прилежат девять ха­зарских округов; Аланин, если захочет, может грабить эти последние, тем причинять Хазарам великий вред и производить у них нужду; поелику из этих девяти окру­гов Хазары получают все свое довольство». И далее: «Если государь Алании предпочитает римскую дружбу хазарской, то в случае разрыва Хазар с Римлянами мо­жет причинить Хазарам большой вред, устраивая засады и нечаянно нападая на них в то время, когда они отправ­ляются в Саркел, в округи и в Херсон. Если этот госу­дарь постарается преградить им путь, то в Херсоне и в округах (климатах) будет полное спокойствие. Хазары, опасаясь аланских вторжений и будучи не в состоянии напасть с войском на Херсон и климаты, принуждены оставаться в мире, так как не могут в одно и то же время вести войну с обоими неприятелями».
Азовско-Черноморским Болгарам, разделенным на разные княжения и общины и притом жившим в равни­нах и низменных местах, было труднее освободиться от хазарской зависимости, нежели Аланским горцам, кото­рые, по ясному смыслу Константинова известия, сосре­доточены были под властью одного государя. Но на по­мощь Болгарам явились соплеменные Руссы. Целый ряд войн Руси с Хазарами, о котором вспоминает и наша летопись, очевидно, произошел не из-за Радимичей и
333
Вятичей, а именно из-за Боспорских или Черных Болгар. Окончательное освобождение последних от Хазар и под­чинение их Руси совершились, по всем признакам, в период между 911 и 945 годами, то есть в период между договорами Олега и Игоря. В первом, то есть в Олеговом договоре, еще нет никаких статей относительно Черных Болгар и Корсунской земли; а в договоре Игоря постав­лено условие, чтобы Русский князь не пускал Черных Болгар воевать страну Корсунскую. Очевидно, в эпоху последнего договора Черные Болгаре находились уже в вассальной зависимости не к Хазарам, а к князю киевс­кому. К этим Боспорским Болгарам, как известно, спасся Игорь с остатком своего флота в 941 г. Да и сам поход, по всей вероятности, был предпринят отсюда же, из Киммерийского Боспора. Он напал на вифинские берега Малой Азии; следовательно, путь его был тот же, о кото­ром мы говорили при описании византийского посоль­ства к Туркам, в VI веке; то есть: он туда и обратно пересек Черное море в самом узком его месте, между Корсунем и Синопом.
Откуда взялось название Таврических Болгар «Чер­ными» в Игоревом договоре?
Очевидно, оно буквально переведено с греческого, так же, как и весь договор. Замечательно, что и в визан­тийских источниках оно встречается только в ту же са­мую эпоху, ни прежде ни после. А именно, Черные Бол­гаре упоминаются только у Константина Багрянородного в его сочинении «Об управлении империей» и не более двух раз. В одном месте (которое приведено нами выше) он говорит, что из Днепра Руссы отправляются в Чер­ную Болгарию, Хазарию и Сирию. В другом месте Кон­стантин, по-видимому, хотел посвятить Черным Болга­рам целую главу, которую и обозначил так: «О Черной Болгарии и Хазарии». Но, к великому сожалению, поче­му-то под этим заглавием он ограничился только следу­ющими словами: «Булгария, которая называется Чер­ною, может воевать Хазар». То есть Черных Болгар, так же как и Алан, византийское правительство в случае нужды могло вооружить против Хазар. Следовательно, в
334
это время, повторяем, и Черные Болгаре, и Алане были уже независимы от Хазар.
Два одновременные свидетельства, Игорева договора и Константина Багрянородного, относительно Черных Болгар, соседивших с Хазарией и Корсунской областью, окончательно уничтожают всякое сомнение, с одной стороны в том, что Гунны Прокопия (Утургуры), при­шедшие с Кубани и поселившиеся между Херсоном и Боспором, были не кто иные, как Болгаре, а с другой, что эти Болгаре существовали там еще в X веке. Свиде­тельства эти подтверждают, что Русь Тмутраканская яви­лась на основе болгарской, то есть родственной славянс­кой. Отсюда понятно, почему Константин Багрянород­ный, сообщивший такие драгоценные сведения о Руссах, ничего не упоминает о Руси Черноморской или Тмутраканской. Дело в том, что эта область в его время у Византийцев была известна под именем Черной Болга­рии. А несколько ранее писатели VIII и IX веков, как мы знаем, называли ее Великой или Древней Болгарией. На­звание «Черная», по всей вероятности, находится в свя­зи с северным рукавом Кубани, который в настоящее время именуется Черной Протокой. Г. Брун, в упомяну­той выше статье, весьма правдоподобно отождествляет этот рукав с Константиновой рекой Харукуль, которая изливалась в Меотийское море с востока и славилась ловлей рыбы берзетикон. Это известие Константина со­впадает с известием Феофана о том, что около (полуост­рова) Фанагорий в реке Куфис (то есть Кубани) лови­лась булгарская рыба ксистос. Г.Брун эту рыбу считает за одну и ту же с Константиновой — берзетикон; а сло­во Харакуль, по его мнению, следует читать Карагул, что и будет соответствовать названию Черная Протока. Впрочем, и сама Кубань в нижнем своем течении отчас­ти называется Кара-Кубань; также называется один из ее притоков с левой стороны. А что касается до того, будто Харакуль или Карагул есть турецкое название, то это еще вопрос (ибо у восточных Славян встречаются названия рек, оканчивающихся на гул; есть у них и слово карий, в смысле темный).
335
Высказанное нами положение, что Черная Болгария окончательно подчинилась Руси в эпоху Игоря, находит себе некоторое подтверждение и в арабских известиях X века, а именно у тех писателей (Истахри и Хаукала), которые рядом с Киевом и Новгородом упоминают тре­тье племя Руси (Артанию); последнее иначе и объяснить нельзя, как Черной Болгарией или Тмутраканью. Сюда же надобно отнести известия (Ибн-Даста и Мукадеси) о Руси, живущей на лесистом, болотистом и нездоровом острове, под которым, очевидно, разумеется Фанагория или Тамань1.
Не встречается ли у Арабов этот край также и под своим собственным именем Болгар?
Думаем, что встречается, хотя и сбивчиво. До сих пор все, что у арабских писателей говорится о Болга­рах, толкователи обыкновенно относили или к Дунайс­ким, или к Камским. Но они упускали из виду суще­ствование третьей Болгарии, Кубанской, благодаря ко­торой известия арабские иногда получают более смыс­ла, чем имели его доселе. Например, Масуди в своих «Золотых Лугах» говорит, что город Бургар лежит на берегу Азовского моря. Это место сильно затрудняло толкователей, и они прибегали к разным натяжкам для его объяснения (для примера см. Хвольсона «Ибн-Дас­та» стр. 81). Но если возьмем в расчет Черных Болгар, то увидим, что под этим городом, вероятно, разумеется Таматарха. Тот же Масуди говорит, что Болгаре воюют Греков, Славян, Хазар и Турок. Толкователи думали, что он смешивает здесь Дунайских Болгар с Камскими;

1Этой характеристике особенно соответствует та низменная, северо-восточная часть Кубанской дельты, которая лежит между северным рукавом Кубани или Черной Протокой и Курчанским или Верхнетемрюцким лиманом. Эта низменность наполнена плавнями, т. е. тростником и болотами. Вследствие своей непро­ходимой почвы и нездорового климата, она обыкновенно не посе­щается ни естествоиспытателями, ни археологами; а между тем в древности она была обитаема, и, конечно, такому судоходному народу, как Руссы, доступ к ней не представлял затруднений, тем более что Черная Протока шире и глубже, чем сама Кубань. (См. Археологич. Топограф. Таманск. полуострова — К. Герца. Моск­ва. 1870.)

336
но Камские не могли воевать Греков, а Дунайские Ха­зар; поэтому с большим вероятием можно предполо­жить смешение Дунайских не с Камскими, а с Черны­ми или Кубанскими. Это предположение будет совер­шенно согласно с приведенным выше и современным известием Константина Багрянородного, что Черные Болгаре могут воевать Хазар; а судя по Игореву догово­ру, они воевали и Греков, то есть Корсунцев. Далее, некоторые черты болгарских нравов, приводимые у Масуди, также заставляют предполагать смешение Ду­найских не с Камскими, а с Черными. Бурджане, гово­рит он, суть язычники и не имеют священной книги; напротив того, у Дунайских в это время уже процвета­ла богословская литература, а Камские были Магомета­ми; между тем как Черные только отчасти были хрис­тианами, а большинство, по всем признакам, коснело в язычестве. К последним, вероятно, относится известие, что, когда умрет булгарин (конечно, знатный), то слуг его сожигают вместе с мертвецом, или что у них есть большой храм, и покойника заключают в этом храме вместе с женой и слугами, которые и остаются там, пока умрут. В известии этом, конечно, есть неточности; но в общих чертах оно достоверно. Два способа погре­бения указывают, что у языческих Болгар, с одной сто­роны, существовало сожжение как у Русских Славян, а с другой — заключали жену и некоторых слуг в могилу покойника (которую надобно разуметь под словом храм или покой); в том и другом случаях над ними, конечно, насыпали курган1. Второй способ погребения также су­ществовал у языческих Руссов по ясному свидетельству Ибн-Даста (Хвольсон, 40). Последнее еще более убежда­ет нас, что болгары Масуди в этом случае суть Черные болгары, которые не только имели с Руссами много общего в обычаях, но и находились в то время с ними в политическом единении. Далее, Масуди замечает, что Бурджане не имеют ни золотой, ни серебряной монеты, а все их покупки и свадьбы оплачиваются коровами и

1 Более тщательные изыскания в курганах Тамани и катаком­бах Восточного Крыма, может быть, подтвердят эти известия Ма­суди.

337
овцами. Это известие подходит и к Дунайским Болга­рам и к Черным, но особенно к последним, а равно и к языческой Руси. (Отсюда понятно, почему в древнерус­ском языке слово скот имело значение денег.) Нако­нец, в большом Словаре Якута сказано, что Булгария составляет область Хазарии и что мусульмане нападали на нее при халифе Османе. Это известие вошло в Сло­варь, конечно, из более древнего источника. Толковате­ли видят здесь необъяснимую путаницу (см. о том у Гаркави, стр. 20). Но вопрос решается очень просто существованием Черной или Кубанской Булгарии, тог­да-то действительно входившей в состав Хазарского го­сударства.
По поводу арабских известий о Болгарах, обратим внимание людей компетентных на то место «Золотых Лугов» Масуди, где он описывает племена Славян. «Из этих племен, — говорит он, — одно господствовало в древности над остальными; царь его именовался Маджак (Махак, Бабак?), а само племя называлось Валинана. Этому племени прежде подчинялись все прочие Славянские племена, ибо верховная власть была у него, и прочие цари ему повиновались». И несколько ниже: «Славяне составляют многия племена и многочисленныя роды. Мы уже выше рассказали про царя, коему повиновались в прежнее время остальные цари их; это был Маджак, царь Валинаны, каковое племя есть одно из коренных поколений славянских и общепочитаемое между ними. Но впоследствии пошли раздоры между их племенами; порядок был нарушен; оне разделились, и каждое племя избрало себе царя». (Relation de Masoudu, etc., par Charmoy, Bulletin de L'Academie. Vl-me serie.) Это любопытное место подвергалось различным толкованиям; но ни одно из них, очевидно, не попало на истину, за исключением самого имени Валинана, в котором с достоверностью узнают Волынян. Все ска­занное у Масуди об этом племени, по нашему мнению, замечательным образом совпадает, конечно в общих чертах, с историей Болгарского народа, если припом­ним его первоначальные судьбы. Он был могуществен
338
и страшен своим соседям, пока жил в юго-восточной Европе и не разделился, не рассеялся по разным стра­нам. Разделившись, он потерял прежнюю силу и подпал отчасти под власть других народов. Имя его царя чита­ется разным образом (о вариантах см. у Гаркави, 163); один из вариантов его, Бабак, не напоминает ли Батбая (иначе Баяна), который, по известию Византийцев, вла­ствовал когда-то над Болгарами Приазовскими? А имя Валынян разве не в связи с Каспийским морем, кото­рое в древней России известно было под названием Хвалынского или Валынского?
Имели ли какое отношение к Болгарам наши Волы­няне, сказать трудно: некоторые племенные названия у Славян повторялись и встречаются в совершенно раз­личных местах (например, Сербы или Севера, Друговичи, Поляне и Древляне). Но принимая в расчет невоз­можность определить, где кончались Угличи и начина­лись Волыняне, а также некоторый антагонизм между Киевской Русью и Волынской, которые постоянно стре­мились к обособлению, можно допустить, что Волынское племя, подобное Угличам и Тиверцам, было ветвью соб­ственно не Русского, а Болгарского семейства или, по крайней мере, имело значительную болгарскую примесь. Тогда, пожалуй, мы придем к возможности уяснить не­сколько вопрос, откуда пошли два главные наречия Рус­ского языка, то есть откуда взялось наречие Малорус­ское. Язык Киевской Руси, судя по письменным памят­никам, мы можем отнести именно к наречию Великорус­скому, а не Малорусскому. Предлагая свои догадки по этому вопросу, мы, конечно, еще не думаем о его реше­нии, а указываем только на тот путь, который может впоследствии привести к некоторым более положитель­ным выводам1.
Итак, Черные Болгаре являются в арабских извести­ях отчасти под собственным своим именем, но преиму-

1 Известие Масуди о господстве племени Валинана над осталь­ными Славянами не относится ли ко времени Гуннов Аттилы? Болгары, по некоторым указаниям, иначе назывались Хвалиссами; отсюда, вероятно, произошло название Хвалынян или Валынян. Позд. прим.

339
щественно под именем Руси. Арабские известия о деле­нии Руси на три части, Куяву, Славию и Артанию (или Артсанию), невозможно объяснить помимо Руси Азовско-Черноморской или Болгарской. Относительно пер­вых двух все согласны, что тут разумеются Киев и Новгород; но толкования Артании Мордвой Эрдзянами (Френ) или Биармией, то есть Пермью (Рено), не вы­держивают ни малейшей критики. Да и незачем отыс­кивать ее где-нибудь на севере, когда сама летопись наша с конца X века указывает на существование Руси Тмутраканской. А последняя, как мы доказываем, воз­никла на почве родственного нам племени, то есть Чер­ных Болгар1. Арабские известия об этой части относят­ся к тому времени, когда имя Руси уже сделалось слав­ным и громким на Востоке после их известных походов в Каспийское море и после ударов, нанесенных ими Хазарскому царству, и когда Черная Болгария была уже объединена с Русью под властью того могучего княжеского рода, который сидел в Киеве. Впрочем, и вообще имя Русь гораздо более было распространено в те времена на востоке, нежели на западе: между тем как Арабы указывают на поселения Руссов в Италии, на их торговцев в Камской Болгарии и в Хазарии, пря­мо называя их Руссами, Византийцы отчасти продолжа­ют именовать их Скифами и особенно усвоивают им название Тавроскифов.
Некоторые этнографические черты, сообщенные теми же арабскими известиями о Руси-Артании, под­тверждают наше предположение, что это край Азовско-Черноморский. А именно: Руссы, там живущие, будто бы убивают всякого попавшего к ним иностранца; они ведут торговлю водяным путем и ничего не рассказыва­ют про свои дела и товары. Судоходство, конечно, мо­жет указывать на приморское положение этой Руси; а слухи о жестоком обращении ее с иноземцами сильно

1У арабских писателей встречается один вариант названия Артания именно Утания. (Гаркави. Ж. М. Н. Пр. 1874. № 4.) Может быть, этот корень ут и есть то же, что Уты, Ут-ургуры, как иначе назывались Черные Болгары. Позд. прим.

340
напоминают древние басни о Таврах, которые приноси­ли в жертву своей богине всякого иноземца, занесен­ного на берег. Баснословная примесь в этих арабских известиях несомненна, ибо по другим арабским свиде­тельствам (например, Ибн-Дасты) Руссы именно отли­чались гостеприимством. «Из Арты, — говорит Истархи, — вывозятся чернью соболи, черные лисицы и сви­нец». Пушные меха были одним из главных предметов торговли у древних руссов; водились ли соболи и лиси­цы в самой стране Черных Болгар, трудно сказать; во всяком случае Русь Черноморская получала их от своих более северных единоплеменников. То же можно ска­зать и о некоторых металлах, если последние не добы­вались в горах Крыма и соседнего Кавказа; кроме того, они могли вымениваться у Греков, собственно у Корсунцев, и потом продаваться Русью в Хазарии и других восточных странах.


VII

Русская церковь по уставу Льва Философа. —
Сказание о хазарской миссии Кирилла
и Мефодия и его исторические данные. —
Достоверность известия о славянских книгах,
найденных в Корсуни

Мы сказали, что название Черных Болгар Русью встре­чается по преимуществу у арабских писателей X века. Но его можно встретить и у Византийцев. А именно в уставе императора Льва Философа (886—911 гг.) «О чине митро­поличьих церквей, подлежащих патриарху Константино­польскому», в списке этих церквей находим на 61-м месте церковь Русскую (Rwsia), рядом со следующей за ней церковью Аланскую; а далее, в числе архиепископий, под­чиненных Константинопольскому патриарху, находим на 29-м месте Боспор и на 39-м — Метраху (ta Metraca), то есть Таматарху или Тмутракань, рядом с Готией, Сугдией и Фулой (Codini de officiis. Париж, изд. Т. I, стр. 379 и след.). О какой Русской митрополии тут упоминается?
341
Едва ли под ней можно разуметь церковь, собственно Киевскую; скорее можно видеть здесь именно Черную Болгарию или Русь Азовско-Черноморскую. К этой-то Руси, вероятно, и относится известие Фотия о ее обраще­нии в окружном послании 866 года. Трудно предполо­жить здесь Киев, в котором во время Льва Философа княжил язычник Олег; не только Киевский князь, но и вся дружина его была языческой, ибо в Олеговом догово­ре о крещеной Руси не упоминается; последняя, а равно и христианский храм в Киеве, встречаются только со времени Игоря. (Оставляем в стороне легендарные лица Аскольда и Дира; а отдельные случаи обращения в Киеве до того времени, конечно, не могли составить особой митрополичьей церкви.) Поэтому мы вправе предложить вопрос: под именем России в уставе Льва Философа не следует ли разуметь соединенные Боспор и Таматарху? Не только у арабских писателей, но и в западных источ­никах встречаем иногда Боспор или Керчь под именем города «Росия» (например, в договоре Генуэзцев с Грека­ми в 1170 г. См. в упомянутой статье г. Бруна, стр. 132). Собственно Боспорская церковь существовала, по край­ней мере, с IV века, и упоминание Боспорской архиепис-копии рядом с Русской митрополией может быть объяс­нено тем, что Кодин приводил списки церквей, не разли­чая строго времени, к которому относились эти списки. Титул архиепископии Боспорская церковь имела во вре­мена более ранние; а в эпоху Льва Философа она могла быть повышена на степень митрополии с расширением своих пределов, то есть с соединением архиепископии Боспора и Таматархи в одну митрополию; подобный при­мер мы видим в соседних с ней архиепископиях Сугдейской и Фульской, которые были соединены в одну митро­полию (см. о том у преосв. Макария: «История христиан­ства до Владимира», стр. 86). Херсон, Сугдея, Боспор и Таматарха были именно теми пунктами, откуда христиан­ство постепенно распространилось между Болгарскими племенами, жившими по обеим сторонам Боспорского пролива. А примеры их обращения мы уже видели в VI и VII веках.
342
Те Черные Болгаре, которые исповедовали христиан­скую религию, по всей вероятности, получили богослу­жение на родном языке, а следовательно, уже имели перевод Священного Писания, по крайней мере наибо­лее необходимых богослужебных книг. Это предположе­ние, совершенно согласное с духом греческой проповеди и с примерами других восточных народов, приводит нас к известному спорному месту из жития Константина Философа. Славянский апостол на пути своем к Хазарам нашел в Корсуни Евангелие и Псалтирь, написанные русскими письменами. Теперь, когда мы знаем о суще­ствовании в те времена Таврических и Таманских Бол­гар и не сомневаемся в их исконных связях с Руссами, теперь мы не найдем ничего странного в этом известии, которое предыдущим исследователям казалось каким-то недоразумением. Очевидно, тут разумеется перевод Свя­щенного Писания на древнеболгарский язык, иначе на­зываемый у нас церковно-славянским. Почему же пись­мена в житии названы «русскими»? На этот вопрос можно отвечать двояко: или составитель жития употре­бил название Русь, под которым Черные Болгаре более были известны собственно в его время, приблизительно во второй половине X века; или это название употребля­лось для обозначения тех же Болгар уже во второй по­ловине IX века, то есть в эпоху Кирилла и Мефодия. Первое нам кажется вероятнее; но и второе было бы соответственно упомянутой выше «Русской митрополии» времен Льва Философа, которую мы также относим в страну Черных Болгар.
Но обратимся к самому сказанию о миссии Констан­тина в Хазарию. Напомним содержание этого любопыт­ного сказания по наиболее полному его житию, так назы­ваемому Паннонскому.
К императору Византийскому пришли послы от Ха­зар и сказали: «С одной стороны Сарацины, с другой Евреи стараются нас обратить в свою веру; просим у вас мужа, свядущаго в книжном учении: если он пере­спорит Евреев и Сарацин, то мы примем вашу веру». Царь послал к ним Константина Философа. Последний
343
отправился в путь и прибыл в Корсун. Здесь он научил жидовскому языку и письму и перевел восемь частей грамматики. Тут жил некий Самарянин, который дал ему свою книгу; философ с Божией помощью научился читать и самарянские книги; вследствие этого удивлен­ный Самарянин принял крещение. Константин нашел тут Евангелие и Псалтирь, написанные русскими пись­менами, и человека нашел, который говорил русским языком; беседуя с ним, он научился читать и говорить на этом языке. Потом, услыхав, что мощи св. Климента, папы Римского (сосланного в Херсонес во время гоне­ния на христиан при Траяне и утопленного здесь по его приказанию), все еще находятся в море, Константин, с помощью Херсонского архиепископа и клира, предпри­нял труд отыскать мощи, сел на корабль и действитель­но нашел их.
Между тем хазарский воевода осадил какой-то хрис­тианский город. Узнав о том, философ отправился к это­му воеводе и так подействовал на него своей пропове­дью, что тот обещал креститься и отступил от города. Вслед затем на философа во время пути напали Угры в тот час, когда он молился, и хотели его убить; но он не устрашился и продолжал свою молитву. Угры укротились, послушали его назидательных слов и отпустили невреди­мым со всеми спутниками. После того Константин сел на корабль и отправился в Хазарию по Меотийскому озеру, к Каспийским воротам Кавказских гор. Следуют прения о вере с хитрыми и лукавыми еврейскими учителями в присутствии Хазарского кагана о Св. Троице, о воплоще­нии Сына Божия, о Моисеевом законе обрезания, об иконопочитании и проч. Разумеется, Константин «пере­прел», то есть победил своих противников. Каган дал своим людям позволение креститься; из них было окре­щено двести человек. Сам каган, однако, ограничился похвалой Константину и благодарственным письмом царю Византийскому. Вместо предложенных ему даров Кон­стантин испросил у кагана освобождения двадцати плен­ным Грекам. После того он воротился в Корсунскую страну.
344
По соседству с этой страной лежала область Фульская, населенная каким-то племенем, хотя и приняв­шим уже христианскую веру, но все еще не покидав­шим своих языческих обрядов и суеверий. Здесь стоял большой дуб, сросшийся с черешней; жители называ­ли его Александром и совершали под его тенью свои языческие обряды; только женщинам было запрещено приближаться к заповедному дубу. Константин отпра­вился в эту область и начал уговаривать жителей оста­вить идолопоклонство и предать дуб огню. Жители отвечали, что почитание дуба они наследовали от сво­их отцов и привыкли обращаться к нему в своих нуж­дах, особенно с молением о дожде; что если кто дерз­нет коснуться его, то будет поражен смертью, и не будет им более дождя. Философ, взяв Евангелие, сво­им поучением наконец так подействовал на них, что старейшина сделал поклон и облобызал Евангелие; за ним последовали и другие. Константин роздал им за­жженные свечи и с пением молитв повел их к дубу. Взяв топор, он ударил тридцать три раза по дубу; за­тем велел срубить его и сжечь. В ту же ночь Бог послал обильный дождь.
Мы указываем преимущественно на эти подробности, потому что они имеют важность для вопросов, нас зани­мающих; а между тем главное внимание сказания о путе­шествии Константина к Хазарам посвящено прениям его с Евреями. Тут прямо указано, что рассказ об этих пре­ниях взят из книги Мефодия, который написал о них особое сочинение и разделил его на восемь глав. Тому же сочинению, конечно, принадлежат и указанные нами под­робности о путешествии Кирилла в Корсун и Хазарию, путешествии, в котором Мефодий сопутствовал своему брату. В то время, когда составлены были Паннонские жития обоих братьев, очевидно, деяния их сделались уже предметом легенды; так что нелегко выделить историчес­кий элемент. Первое составление этих житий соверши­лось не ранее X века; а редакция, в которой они дошли до нас, относится ко времени более позднему. Постара­емся теперь определить те исторические данные, кото-
345
рые можно извлечь из сказания о Хазарской миссии Кирилла.
Во-первых, само посольство Хазарского кагана к Византийскому императору с просьбой прислать учителя по вопросу о религии есть общий мотив для подобных сказаний. Но обыкновенно просьба о присылке учителей следует уже после принятия веры, собственно для утверждения в ней, и подобная просьба встречается не только в христианском мире, но и в мусульманском (например, у Камских Болгар по Ибн-Фадлану). А так как хазарские каганы уже с VIII века исповедовали иудейскую религию, то в действительности едва ли они могли обращать­ся к императору с просьбой о присылке христианских миссионеров. Правда, между их подданными, по извес­тию арабских писателей (впрочем X века), было много христиан; но и это обстоятельство едва ли могло побу­дить кагана к особой заботливости об успехах христиан­ской религии. Результат миссии при Хазарском дворе, очевидно, не был особенно блистательный; так как он ограничился крещением двухсот человек; причем сам ка­ган не принял христианской веры. Поэтому в просьбе верховного Хазарского кагана о присылке христианских проповедников мы сомневаемся. Но мы знаем, что хрис­тианская проповедь в странах Прикавказских была предметом постоянных забот и попечений со стороны византийского правительства. Примером этих попечений служит распространение христианства в Лазии (Мингрелии), Иверии (Грузии), Авазгии (Абхазии) и Зихии или соседней с Таманью части Кавказа. Мы знаем также примеры крещения у тех Гуннов, которые позднее явля­ются под именем Черных Болгар. Нет никакого сомне­ния, что византийское правительство неоднократно де­лало попытки обратить в христианство и народ Хазарс­кий. Но очевидно, оно встретило здесь сильное препят­ствие в лице иудейства, которое успело укрепиться при Хазарском дворе в VIII веке, то есть в том веке, когда греческая церковь была волнуема иконоборством, и сле­довательно, не могла сосредоточить свою энергию на борьбе с этим препятствием. Подобные соображения
346
приводят нас к вопросам: куда, собственно, путешество­вал Кирилл? Был ли он действительно у Хазарского ка­гана, где-то подле Каспийских ворот, то есть около Дер­бента? Эти «Каспийския ворота Кавказских гор» не представляют ли здесь какого-либо позднейшего иска­жения, когда миссия Кирилла облеклась уже в легендар­ную форму? Может быть, Кирилл плавал Меотийским морем (и отчасти рекой Кубанью) просто к подошве Кавказских гор (около Дарьяльского пути), туда, где жило настоящее Хазарское племя? Таким образом мы снова приходим к вопросу о двойственном составе Ха­зарской народности и решаемся предположить, что Ки­рилл путешествовал не к тем Турко-Хазарам, которые жили около Каспийского моря и Нижней Волги, а, соб­ственно, к Хазарам-Черкесам. Он мог частью Меотийс-кого моря приплыть в правый рукав Кубани, то есть в Черную Протоку, и потом пробраться в Кабарду, при­чем, собственно, Кавказские ворота (Дарьяльские) в пре­дании могли быть смешаны с воротами Каспийскими, то есть с Дербентом.
В языческой Черкесии в то время сталкивались про­поведники трех соседних религий: иудейской, магометан­ской и христианской. Христианская религия проникла сюда, вероятно, еще в предыдущем веке, и очень может быть, что некоторые черкесские князья обратились к Константинопольскому дворцу с просьбой прислать им учителей, которые могли бы утвердить их в вере и всту­пить в прения с проповедниками других религий, особен­но с еврейскими раввинами; последние действовали тем настойчивее, что их поддерживал и сам верховный каган. Миссия Кирилла у Черкесов могла быть гораздо успеш­нее, чем у Каспийских Турок: известно, что христианство потом действительно процветало в Черкесских горах; чему явным свидетельством служат остатки христианс­ких храмов.
Кроме Черкесов Кавказских, миссия эта могла быть связана с отношениями к Черкесам Таврическим. Извес­тно, что в VII и VIII веках Хазары были господствующим народом в Крыму, который они завоевали, за исключени-
347
ем только южной его части. Владычество Хазар-Черкесов оставило здесь глубокие следы, особенно в географических названиях. Так, еще в XIII веке Крым назывался у Генуэзцев Газарией, хотя владычество Хазар здесь давно уже перешло в область преданий. Некоторые топографи­ческие имена показывают, что сюда когда-то направля­лась хазарская колонизация, но не Турецкая, а собствен­но Черкесская — явление совершенно естественное при близких, соседственных отношениях Крыма и Кабарды. Таковы: замок Черкес-Кермен, развалины которого суще­ствуют недалеко от Бахчисарая; Черкес-Эли, деревня на реке Альме; Черкес, селение в Евпаторийском уезде, и другие названия разных урочищ, соединенные с именем Черкесов1. Что в этих местах жили когда-то Черкесы из племени Хазар-Кабарон, на это указывают и верховья реки Бельбека, именуемые Кабардою.
В житии Константина, как мы видели, упоминается какой-то хазарский вождь: он осадил христианский го­род, но уступил увещаниям проповедника и снял осаду. По всей вероятности, здесь идет речь о каком-либо ха­зарском или черкесском князе, находившемся в вассаль­ных отношениях к верховному кагану. Мы имеем здесь намек на борьбу, которая шла в то время между местны­ми племенами и пришлыми хазарскими дружинами. Не забудем, что вскоре потом, то есть в 864 г., мы встреча­ем уже Руссов, предпринимавших поход на Византию, и конечно, не без связи с Боспором Киммерийским, на берегах которого обитали их соплеменники Болгаре. Окончание этой борьбы и совершенное уничтожение хазарских владений в Крыму мы встречаем в начале XI века, когда, по известию Кедрена, соединенные гре­ко-русские силы покорили страну Хазар и взяли в плен их князя Георгия Чула. Последнее имя указывает на то, что эти Хазары или часть их была в то время христиа­нами.
В сказании о миссии Кирилла видна также историчес­кая связь Хазар-Черкесов с Уграми. Вслед за пребывани-

1О них см. в Крымском Сборнике Кеппена, стр. 251.

348
ем его в стане Хазарского вождя он попал было в руки Угров. Эти кочевники, по всей вероятности, встречались тогда и в северной степной части Крыма или являлись сюда в качестве хазарских союзников и подручников именно для войны с Греками, Болгарами и Руссами. Та­кие отношения совпадают с тем, что Константин Багря­нородный сообщает о хазарском влиянии на Угров и об их связях с Хазаро-Кабарами.
Далее, в житии упоминается какой-то язык или на­род Фульский, который уже принял христианскую веру, но еще так мало укрепился в ней, что продолжал совершать свои языческие обряды и жертвоприноше­ния. Что это за Фульский язык? Город Фулла встреча­ется в жизнеописании епископа Иоанна Готского, кото­рый жил в VIII веке. Потом в уставе Льва Философа о порядке церквей Фульская епархия приводится в числе архиепископий на 36-м месте, вслед за епархиями Готс­кой и Сугдейской. Впоследствии в уставе императора Андроника встречается епархия Сугдейско-Фульская, то есть Сугдея и Фулла были соединены в одну митро­полию. Все это ясно говорит, что Фулла находилась в соседстве Готии и Сугдеи (Судака), но положение ее мы можем определить только приблизительно1. Итак, под Фульским языком в житии Константина должно разуметь какое-то племя, обитавшее между Готией и Судаком. Это не могли быть сами Готы, потому что они вели свое христианство по крайней мере с IV века; у них упоминается особый епископ уже в первой полови­не VI века. Прокопий еще в то время засвидетельство­вал о их благочестии и преданности православию; сле­довательно, трудно предположить, чтобы в IX веке они еще совершали языческие обряды и приносили жертвы под дубом. Это не могли быть Хазары, ибо житие назы­вает их своим именем и ясно отличает от других наро­дов; притом Хазары-Черкесы если и жили в Крыму, то преимущественно в качестве дружин, рассеянных по

1 Название Фуллы не скрывается ли в названии Русскофулей или Ускрофиль на Никитском мысу около Ялты? (См. Крымск. Сборн. Кеппена. 132).

349
городам и замкам, откуда они собирали дани с подчи­ненных туземцев. Остается предположить, что это была какая-либо часть все тех же Черных Болгар или Гун­нов, по известию Прокопия занимавших всю восточ­ную полосу Крыма от Корсуня до Боспора. Мы уже приводили известия об их обращении в христианство в VI и VII веках. Разумеется, оно продолжало распростра­няться и в последующие века, и преимущественно по соседству с такими греческими центрами, как Корсун и Сугдея. Эти языческие обряды у народа, еще не твер­дого в вере, и это поклонение дубу совершенно соглас­ны как с общим ходом христианства у Черных Болгар в Крыму, так и вообще с языческой религией Славян. Следовательно, в данном случае Кирилл и Мефодий, обращаясь к туземцам, могли показать свое знание сла­вянского языка. Последнее обстоятельство приводит нас к вопросу об упомянутых в житии русских письме­нах, а также вообще к вопросу о письменах Славян и переводе Священного Писания на церковно-славянский язык.
По смыслу жития Константин (и Мефодий), прибыв в Корсун, остановился здесь на некоторое время и на­чал изучать языки соседних народов. Это известие весьма правдоподобно. Херсонес Таврический был в то время деятельным торговым посредником между визан­тийскими областями, лежавшими по западному и юж­ному берегу Черного моря, с одной стороны, и варварс­кими народами, обитавшими на север и восток с этого моря, — с другой. На Херсонском торжище сходились весьма разнообразные языки. Здесь, между прочим, можно было встретить Евреев, Хазар, Болгар и Руссов. Следовательно, этот город представлял большое удоб­ство для знакомства с языками упомянутых народов. Так, Константин здесь научился «жидовской беседе» и еврейским книгам. В данном случае я думаю, что жи­довская беседа и еврейские книги суть не один и тот же язык. Известно, что Евреи давно уже перестали говорить на своем древнем языке, а принимали обык­новенно речь тех народов, посреди которых они жили.
350
Следовательно, Константин с помощью книг действи­тельно мог изучать древнееврейский язык. В житии го­ворится именно о Самарянине, и может быть, Констан­тин выучился понимать книжное самаританское наре­чие1. А что касается до живой разговорной речи, кото­рой он научился от Евреев в Херсоне, то вероятно, это была речь Хазар или Черкесов, посреди которых жили Евреи, и часть которых они обращали в свою религию. Такое предположение тем более вероятно, что Констан­тин отправился именно к Хазарам и, следовательно, имел нужду ознакомиться с их языком. Далее в Херсо­не Константин нашел русские книги, Псалтирь и Еван­гелие, и человека, говорившего русским языком; у это­го Русина он выучился читать и говорить по-русски, «к удивлению многих».
На последнем известии мы остановимся и спросим: на каком языке были написаны означенные книги?
По всем соображениям эти книги были не что иное, как церковно-славянский, то есть болгарский перевод Священного Писания. Если бы подобный перевод су­ществовал в IX веке собственно на русском языке, то естественно представляется вопрос: зачем же Киевская Русь, принявшая христианство в X веке, не воспользо­валась переводом на своем родном наречии, а приняла церковные книги на языке болгарском? Если существо­вал русский перевод, то куда же он пропал? Затем: есть ли вероятность, чтоб около половины IX века был уже русский перевод, когда мы не имеем указаний на хрис­тианство Русского народа до этого времени? Между тем если обратимся к Болгарам, то увидим все данные на их стороне. Мы говорили о начатках христианской религии у Таврических Болгар в VI и VII веках. С того времени она, разумеется, утверждалась все более и бо-

1 Упоминание о Самарянине принадлежит к тем чертам, кото­рые свидетельствуют о достоверности этой части жития. Крымс­кие Евреи Средних веков считали себя именно выходцами Самарянскими и имели Самаританскую эру. См. о том в упомянутом выше исследовании г. Хвольсона: Achtzehn Hebraische Grabschriften aus der Krim. 1865.

351
лее, и около половины IX века значительная часть Чер­ных Болгар исповедовала греческую веру, между тем как другая часть оставалась в язычестве. Если христи­анство не получило еще между ними окончательного господства, то, конечно, вследствие их раздробления на мелкие общины и владения, то есть вследствие недо­статка централизации. Значение последней в этом от­ношении мы видим у Дунайских Болгар при Борисе и в Киевской Руси при Владимире: когда принимали кре­щение верховный князь и его дружина, то с помощью их могущественной поддержки крещение подчиненных племен пошло быстрее.
Если часть Болгар уже в течение нескольких столе­тий исповедовала христианство, то, следовательно, име­ла и богослужение на своем языке. Греческая пропо­ведь, как мы знаем, отличалась от латинской тем, что первая почти везде новообращенным народам давала бо­гослужение на их родном языке, а вместе с тем на их языки переводилось и Священное Писание. Если б у Болгар VII, VIII и первой половины IX века было бого­служение на греческом языке и греческие богослужеб­ные книги, то они успели бы настолько укорениться, что едва ли уступили бы потом без борьбы свое место сла­вянскому языку. Между тем никакой борьбы, никаких следов этого перехода мы не видим. Но если существо­вали болгарские переводы, то были и болгарские, то есть славянские письмена до Кирилла. Мы с достаточ­ной вероятностью можем утверждать, что сказания об изобретении славянских письмен Кириллом имеют ле­гендарную примесь.
Повторяем, из всех сказаний, вошедших в так назы­ваемые Паннонские жития Константина и Мефодия, сказание о путешествии к Хазарам, по нашему мнению, заключает в себе наиболее исторических данных, хотя и в нем есть легендарная, то есть позднейшая примесь. Этот более исторический характер подтверждает, что в основу его действительно легло сочинение Мефодия о хазарской миссии; тогда как для других частей жития основанием послужили сочинения и рассказы его учени­ков, и следовательно, эти части успели более проник-
352
нуться духом легенды. А потом данные из первого сказа­ния послужат для нас исходными пунктами, и именно данные, относящиеся к пребыванию братьев в Тавриде или собственно в Корсуни; так как здесь мы находим наиболее точные и обстоятельные указания. Напрасно ученые слависты относились с пренебрежением к этим указаниям и, так сказать, обходили их, предпочтительно давая веру другим данным, не согласным с ними и менее их достоверным. Они слишком легко решали вопрос о русских, то есть славянских Псалтире и Евангелии, най­денных в Корсуни, предполагая в них то готскую пись­менность, то глагольскую, то просто считая все это мес­то о русских письменах позднейшей вставкой. Впрочем, невозможно винить одних филологов в этом случае: главная вина должна пасть на историков, которые и не подозревали исконного существования Славяно-Болгарс­кого племени на таврическом полуострове в соседстве с Корсунской областью; а Русь IX века считали народом норманским1.

1 Исключение из ученых славистов в данном случае представ­ляет И. И. Срезневский, который на первом археологическом съез­де, происходившем в Москве в 1869 г., предложил некоторые новые соображения о начале славянской азбуки, связав их с изве­стием жития о русских письменах, найденных в Корсуни. Вот сущность его соображений. Он указал, во-первых, на то, что на­чертание букв или уставное письмо в древнейших славянских рукописях совсем не соответствует греческим рукописям IX—X веков, то есть эпохе, к которой относят изобретение Кирилла; в эту эпоху в греческих рукописях преобладает уже скоропись. Следовательно, буквы, вошедшие в славянскую азбуку, взяты из того греческого письма, которое господствовало в более раннее время, приблизительно в VI—VII веках. Далее он указывает на господство надстрочных знаков и правильное употребление знаков препинания в греческом письме IX века, чего нет в славянских рукописях. Наконец, он напомнил известие Константинова жития о русских письменах, найденных в Корсуни, известие, которое, несмотря на многочисленность рукописей, везде читается одина­ковым образом. Против готского языка, по его мнению, свидетель­ствует само житие, которое говорит, что Константин, услыхав Русского, должен был только прислушиваться к видоизменениям гласных и согласных и вскоре начал «чести и сказати», то есть читать и объяснять. Это указание, по замечанию г. Срезневского, очень важно, и его «не следует упускать из виду». (См. Труды съезда, т. I, стр. CXV.)
353


VIII
Вопрос об изобретении славянских
письмен. — Недостоверное сказание
Храбра. — Одновременное существование
кириллицы и глаголицы. — Принесение
первой из Корсуня Кириллом и Мефодием. —
Домыслы позднейших книжников. —
Труды ученых славистов

Константин и Мефодий были родом, очевидно, Гре­ки, и первоначально знакомились с славянским языком, конечно, благодаря соседству болгарских поселений с Солунью, или вероятному присутствию болгарского эле­мента в самом городе. Но едва ли они владели этим языком вполне. Особенно последнее можно сказать о Константине, который еще во времена отрочества был взят в Константинополе, где и получил свое образова­ние. Мефодий, вероятно, долее оставался на родине и ближе ознакомился с языком болгарским. Недаром же в одном древнем прологе сказано, что Кирилл упросил брата Мефодия сопутствовать ему в Хазарию, зане умняше язык словенск (О времени происх. слав. письмен — Бодянского, 73). Братья, по-видимому, очень хорошо зна­ли, что в Хазарии они прежде всего встретят Болгарское племя. В Корсуни они нашли некоторые книги Священ­ного Писания в переводе на славянские письмена. В то же время они воспользовались проживавшими в Корсу­ни Славянами, чтоб усовершенствовать себя и в разго­ворной речи.
Затем, славянский язык и найденный перевод Псал­тири и Евангелия проходят уже чрез все житие Солунских братьев1. Так, еще не выезжая из Тавриды, Констан­тин укрепляет в вере обитателей Фуллы и обращается к ним с речью, конечно, на их родном языке, а иначе они его не поняли бы: при этом он дает им целовать святое Евангелие. А мы уже заметили, что эти обитатели Фул­лы, по всем соображениям, были не кто иное, как часть

1См. паннонские жития Константина и Мефодия в Чтен. Общ. истор. и Древн. 1863 г., № 2 и 1865 г., № 1.

354
тех же Черных Болгар. После его возвращения из Тав­риды является к императору посольство от Моравских князей с просьбой прислать им учителей, и император отправляет к ним Солунских братьев, как хорошо знаю­щих славянский язык. Снаряжаясь в Моравию, братья, как повествует их житие, приготовляют прежде всего Евангелие и Псалтырь как книги наиболее необходимые для богослужения. Конечно, это были те самые книги, которые они нашли в Корсуни и, по всей вероятности, взяли с собой или списали. Во всяком случае, дело идет о переписывании готовых славянских книг и о продол­жении переводов, и едва ли имеет какую-либо вероят­ность известие жития о том, чтобы братья принялись изобретать славянские письмена только тогда, когда им­ператор решил отправить их в Моравию. Невозможно было бы в такой короткий срок составить алфавит и перевести хотя одно Евангелие. Да притом и не было нужды изобретать славянское письмо и переводить Евангелие, так как братья то и другое уже нашли в Корсуни. Впрочем, в житии и не говорится об изобрете­нии письмен; а употребляются неопределенные и весьма краткие выражения: «и тогда сложи письмена и нача беседу писати евангельскую». Это говорится в Паннонском житии Константина; а в житии его брата Мефодия по поводу отправления в Моравию сказано: «Да ту яви Бог философу словенскы книги, и абие устроив письме­на и беседу ставль»; а далее упоминается, что «псалтырь бо бе токмо и евангелие с апостолом и избранными службами церковными с философом преложил первые»; то есть это сделал Мефодий еще вместе с братом, отчас­ти в Моравии, а отчасти (как свидетельствует житие Константина) до прихода в Моравию. По смерти брата, когда Мефодий один подвизался в Моравии в сан архи­епископа, то он «отъ ученикъ своихъ посажь два попы скорописца зело, преложи въбързе вся книгы испълнь, разве Макавеви, от греческа языка въ словеньскъ шестию месяцъ». Уже само указание на время, то есть на шесть месяцев, и на скоропись исключает всякое вероя­тие, чтобы тут шла речь собственно о переводе почти
355
всего Священного Писания; оно отчасти было переведе­но прежде Константина и Мефодия, а отчасти сделано их трудами или под их руководством.
Что в житиях Константина и Мефодия обозначается еще неопределенными выражениями, допускающими разнообразные толкования, то в более позднем произ­ведении, именно в Сказании черноризца Храбра о письменах Славянских, облекается в более определен­ные формы. Последнее уже прямо приписывает Кон­стантину и Мефодию изобретение славянских письмен и переводов Священного Писания на славянский язык. Но в хронологическом отношении между житиями и Храбром существует непримиримое разногласие. По смыслу житий, изобретение письмен предпринято было только вследствие посольства Моравских князей, то есть в 862 году; этот год принимают и наиболее извест­ные слависты, например Шафарик и Бодянский. (См. доказательства, собранные в книге последнего: О вре­мени происхождения Славянских письмен.) Но Храбр приводит самый год изобретения, именно 855-й, и этого года держались некоторые другие слависты (например, Добровский и Гильфердинг). Но если принять после­днюю хронологию, то уничтожится сам повод изобре­тения, приводимый житием, то есть предстоявшая мис­сия в землю Моравских Славян, так как в 855 году еще не было о ней речи. Притом, по замечанию г. Бодянского, Храбр говорит, что письмена были изобретены во времена Михаила царя Болгарского, Растица князя Мо­равского и Коцела Блатенского, — между тем как Коцел наследовал своему отцу в княжестве Блатенском только в 861 году. Г. Бодянский указывает и другие обстоятельства, противоречащие 855 году, как времени изобретения письмен. Кто был черноризец Храбр, ког­да и где писал свое сказание, до сих пор остается неизвестным. Его относят обыкновенно к X веку и даже считают современником царя Симеона, преиму­щественно на основании следующего выражения: «суть бо еще живи, иже суть видели их», то есть живы те, которые видели Константина и Мефодия. Но это выра-
356
жение встречается только в одном списке сказания (в библиотеке Московской Духовной академии) и потому дает повод к некоторым сомнениям, то есть не есть ли это позднейшая вставка? А также: действительно ли под словом их надобно подразумевать Кирилла и Мефо­дия? Далее, мы не имеем списков этого сказания ранее второй половины XIV века; по смыслу же сказания со­всем не видно, чтобы сочинитель по времени жил очень близко к Солунским братьям.
По нашему мнению, исследователи недостаточно об­ращали внимания на полемический характер Храброва сказания. Оно, очевидно, было написано с целью защи­тить уже сложившееся представление о Солунских бра­тьях, как изобретателях письмен, от тех скептиков, кото­рые не согласны были с этим представлением. Например, он указывает на людей, утверждавших, что Константин и Мефодий не хорошо устроили письмена, так как они все еще продолжают устраиваться. А в конце сказания, обо­значая время изобретения письмен, сочинитель прибав­ляет: «суть же и ини ответи, яже и инде речем», то есть существуют и другие ответы или мнения об этом предме­те; но о них поговорим в другом месте. Следовательно, во времена Храбра были разные мнения о времени изобре­тения. Все это указывает, что он совсем не жил так близко к эпохе Кирилла и Мефодия, как то казалось. Мы полагаем, что сказание Храбра едва ли было написано ранее XI века, а следовательно, едва ли ранее того време­ни, когда деятельность Солунских братьев и происхожде­ние славянских письмен уже сделались достоянием ле­генды.
Храбр недаром намекает в своем сочинении, что были и другие мнения; и действительно, если сравнить между собой все известные нам источники, относящие­ся к деятельности Кирилла и Мефодия, то мы найдем значительные разноречия. Наибольшую цену для нас имеют, конечно, источники, современные Солунским братьям, именно латинские свидетельства папы Иоанна VIII и Зальцбургского анонима. Иоанн VIII в письме сво­ем 880 года к Моравскому князю Святополку говорит,
357
между прочим, следующее: «По справедливости хвалим письмена славянские, открытые неким философом Кон­стантином, по которым воздается должное славословие Господу» (Litteras denique sclavonicas a Conslantino quodam philosophic repertas, quibus Deo laudes debilae resonent, jure laudamus). А Зальцбургский аноним в сво­ей записке об обращении Баварцев и Хорутан, состав­ленной около 873 года, между прочим, выражается так: «Пока не появился какой-то Грек, именем Мефодий, со вновь изобретенными славянскими письменами» (noviter inventis sclavinicis litteris; см. соч. Бодянского). Что же можно извлечь из этих свидетельств? Главным образом то, что латинское духовенство того времени считало сла­вянские письмена недавно открытыми или изобретенны­ми. Это открытие, судя по словам Иоанна VIII, приписы­валось Константину; Зальцбургский аноним не назвал изобретателя, а заметил только, что Мефодий и принес в Моравию эти вновь изобретенные письмена. Мы не на­ходим здесь ясного отчетливого представления о самом открытии или изобретении; несомненно только одно, что письменность эта была новостью, принесенной в Моравию Кириллом и Мефодием. Отсюда вытекает воп­рос: в какой степени Кирилл и Мефодий могут быть названы изобретателями этих письмен? Чтобы разъяс­нить сколько-нибудь подобный вопрос, мы все-таки воз­вращаемся к их Паннонским житиям, в основание кото­рых легли достоверные факты, но впоследствии затем­ненные или запутанные некоторыми легендарными при­месями.
Упоминание о русских Евангелии и Псалтири, най­денных в Корсуни, мы считаем драгоценным известием, которое бросает луч света на вопрос об изобретении славянских письмен. Уж и прежде слышались возраже­ния против непосредственного изобретения; основатель­но указывали на то, что письмена обыкновенно не изоб­ретались вдруг, одним человеком; что они создавались постепенно, с помощью заимствований, переделок и приспособлений. Следовательно, говоря о Кирилле и Мефодий, невозможно понимать слово изобретение в
358
буквальном смысле. Сам Храбр говорит, что Славяне уже употребляли греческие и латинские письмена, но только с затруднениями, которые, конечно, происходили главным образом от недостатков знаков, способных вы­разить звуки шипящие и свистящие, почти чуждые клас­сическим языкам. Основание нашего алфавита или боль­шинство букв чисто греческое, и древний славянский устав в этом отношении немного отличается от устава греческого VI— VII веков. Следовательно, тут не было никакого изобретения, а прямое заимствование. Это за­имствование, мы думаем, возникло преимущественно там, где Восточно-Славянский мир соприкасался с Гре­ческим и находился с ним в деятельных сношениях, то есть на берегах Черного моря, в греко-скифских епархи­ях Херсона и Боспора. Впрочем, относительно прямого перехода 24 греческих букв в славянский алфавит те­перь почти никто не сомневается; вопрос заключается собственно в 12 или 14 знаках для передачи звуков но­совых, шипящих и свистящих и так называемых полу­гласных. Откуда они взялись, и можно ли изобретение их приписывать Солунским братьям? Мы думаем, что и эти буквы уже существовали, и что они не были сочине­ны или взяты Константином из других восточных алфа­витов. Что подобные буквы существовали, доказатель­ством тому служит другой славянский алфавит, извест­ный под именем глаголицы. Там есть также шипящие и свистящие буквы, но при этом почти весь алфавит сво­им начертанием не похож на греческий. Можно ли предположить, что и глаголица есть также изобретение какого-либо лица?
Известно, что Шафарик в последнее время своей жизни отказался от прежнего мнения и считал глаголи­цу изобретением Константина и Мефодия, а кирилли­цу — делом ученика Климента, который будто бы отсту­пил от изобретения своих учителей и приблизил славян­ский алфавит к греческому. Такое оригинальное мнение не нашло последователей и встретило сильные опровер­жения. И действительно, оно не подтверждается никаки­ми данными. Известен также спор между учеными сла-
359
вистами о том, какая азбука древнее: кириллица или глаголица? Главный источник подобного спора, так же как причина недоумения великого славянского ученого и вообще противоречивых мнений об этом предмете, заключается в том, что исходный пункт был не верен. Доселе ученые в своих мнениях исходили от изобрете­ния письмен, совершенного известным лицом в извест­ное время, — тогда как в действительности подобного изобретения не было. Уже само существование двух сла­вянских азбук, существование параллельное и стародав­нее, показывает, что намеренного изобретения не было: если одна какая-либо азбука издавна существовала у Славян, то Константину и Мефодию не было надобности изобретать другую. Толкование, что глаголица изобрете­на специально для отделения Славян католических от православных, не подтверждается никакими данными; католическое духовенство могло только воспользоваться для этой цели уже существовавшим алфавитом. Мы ду­маем, что два означенные алфавита и при самом начале своем так же относились друг к другу, как они относят­ся и теперь, то есть: это — алфавиты западнославянский и восточнославянский.
Некоторые (например, г. Григорович) полагали, что русские книги, найденные Константином в Корсуни, по всей вероятности, принадлежали собственно глагольской письменности. Но доселе ни один памятник не позволяет думать, чтоб эта письменность получила начало в Южной России. Почти все значительные глагольские памятники принадлежат Славянам Иллирийс­ким и Дунайским. (Некоторые отрывки, найденные в России, еще не могут свидетельствовать о русском про­исхождении глаголицы.) Когда возник этот алфавит, мы не знаем; но по всей вероятности, он издавна суще­ствовал у этих Славян. Замечательно, что на западе, то есть в латинском мире, он имел, между прочим, назва­ние алфавита «Булгарскаго» (Abecenarium Bulgaricum). Но и это название еще не указывает на его происхож­дение. Мы можем предположить, что Болгарские Сла­вяне нашли его у Иллирийских и Мизийских Славян,
360
которых они отчасти покорили в VI—VII веках. Между этими последними уже распространилось христианство, и очень вероятно, что у них уже существовали начатки
.переводов Священного Писания на славянский язык, написанных именно глагольскими знаками. Но впос­ледствии глаголица у Болгар была вытеснена так назы­ваемой кириллицей. Откуда же взялась последняя? По­лагаем, что это был восточнославянский алфавит, имен­но тот, которым были написаны русские книги, най­денные в Корсуни. Мы говорили, что между Черными Болгарами уже давно существовало христианство, а следовательно, можем предположить у них существова­ние славянского богослужения и славянских переводов Священного Писания. Известие Паннонского жития о русских письменах совершенно соответствует этому предположению. Оно согласуется и с тем выводом, что в распространении христианства здесь главную роль играл Корсун. Мы видели, что та Фульская область, в которой находилось полуязыческое, полухристианское население, лежала по соседству с Корсунской землей. Здесь-то в Корсуни, вероятно, были положены начатки восточнославянских переводов неизвестными миру миссионерами полугреческого происхождения, хорошо владевшими и тем, и другим языком.
Переводы эти в житии названы письменами русски­ми. Но такое название нисколько не должно нас зат­руднять. Оно могло быть уже в первоначальной запис­ке о путешествии Константина в Хазарию. В эпоху Солунских братьев Русь уже проникла в Крым; что подтверждается нападением ее на Царьград, нападени­ем, которое, как мы говорили, обуславливалось присут­ствием русского влияния или русского владычества на берегах Боспора Киммерийского (это присутствие Руси в том краю подтверждается и арабскими известиями). Но возможно также, что это название принадлежит собственно редакции жития, то есть тому времени, когда Русь, господствуя в стране Черных Болгар, уже получила болгаро-славянскую письменность, которую поэтому могли иногда вместо «славянской» называть
361
«русскою». Что корсунские Евангелие и Псалтырь были написаны собственно не на русском, а на болгарском языке, это ясно. Повторяем, никаких следов русского перевода мы не имеем; а если б он существовал на Корсуни, то крещеной Руси потом не было бы нужды усваивать себе богослужение и переводы на языке древнеболгарском. Между тем все данные подтвержда­ют, что и начало русского христианства было также в Крыму; что оно возникло между Руссами после их со­единения с Черными Болгарами, что в нашем христи­анстве первенствующая роль принадлежит все тому же Корсуню. Недаром и самый главный акт в истории нашего христианства, то есть крещение Владимира, со­вершилось именно в Корсуни. Археологические изыс­кания доказывают, что и первые Киевские храмы, на­пример Десятинная церковь, были созданы по плану и образцу именно храмов Корсунских.
Итак, мы полагаем, что Солунские братья действи­тельно нашли в Корсуни восточнославянскую азбуку и начатки собственно болгарских переводов. Они благора­зумно и искусно воспользовались этой письменностью для своей миссии к Славянам Моравским. Мы собствен­но отрицаем изобретение ими письмен; но затем остают­ся за ними огромные заслуги по устроению и распрост­ранению этой письменности. По всей вероятности, они привели в более стройный порядок славянскую азбуку, продолжали дело перевода, исправляли переводы пре­жние и особенно много заботились о списывании бого­служебных книг. Эти восточнославянские книги, прине­сенные ими в Моравию, действительно могли показаться там вновь изобретенными письменами. Что же касается Дунайских Болгар, то здесь эта письменность, по всей вероятности, была распространена собственно ученика­ми Солунских братьев, которые по смерти Мефодия при­нуждены были, вследствие гонений, покинуть Моравию и удалиться в Болгарию. Таковы знаменитые седмичисленники Горазд, Наум, Климент, Сава и Ангеларий. Ки­рилловское письмо тем легче могло восторжествовать здесь над другим письмом (глагольским), что само оно (то
362
есть кириллица) было собственно болгарского происхож­дения.
Краткое известие жития о русских письменах, най­денных в Корсуни, и о человеке, научившем Константина русской грамоте, не осталось без кривых толков и у наших старинных книжников. Оно служит наглядным примером тому, как неудобопонятные места древнейших памятников подвергаются произвольным толкованиям со стороны позднейших списателей. Упомянутое известие породило у русских книжников домысел о том, что рус­ская грамота никем не изобретена, но самим Богом явле­на в Корсуни некоему благочестивому Русину во дни царя Михаила и матери его Ирины, и что от этого Русина Константин Философ научился русской грамоте, кото­рую ввел между Моравами, Чехами и Ляхами, откуда она потом была вытеснена ревнителем католического обряда Войтехом. Это сказание встречается в рукописи XV века, принадлежащей Московской духовной академии, в той же рукописи, где находится Паннонское житие Констан­тина Философа (См. Общ. Ист. и Др. 1863 г., № 2). Достоуважаемый автор исследования «О времени проис­хождения Славянских письмен» справедливо называет это сказание позднейшим домыслом (стр. 101). Но мы не можем согласиться с его мнением, что этот домысел породил вставку о русских письменах в самом житии Константина. Очевидно, дело произошло наоборот, то есть, как мы выше заметили, плохо понятое известие Константинова жития породило сказание о русских пись­менах, явленных самим Богом некоему Русину. Читая известие, что Константин нашел в Корсуни русские пись­мена, пытливый книжник не мог не задать себе вопроса: а откуда же взялись эти письмена, — и решил его совер­шенно в духе своего патриотизма и благочестия1.
Рядом с этим толкованием возникло другое сказание о происхождении русских письмен. Это сказание при-

1 Константин философ Костенский в XV в. писал, что Кирилл и Мефодий переводили Св. писание главным образом на русский язык. (Иречек. Одесса 1878. 570. стр. Со ссылкою на Starine Даничича.)

363
писывает изобретение их епископу, крестившему Русь во времена императора Василия Македонянина. Оно дошло до нас в греческом сочинении, принадлежащем неизвестному автору и напечатано у Бандури в его Imperium Orientale с латинским переводом (т. II, стр. 112). Сказание это повествует об отправлении Русским князем послов сначала в Рим, потом в Константинополь для испытания обряда. Послы отдают предпочтение об­ряду греческому. Тогда великий князь Русский обраща­ется к императору Василию Македонянину с просьбой о присылке епископа с двумя товарищами, Кириллом и Афанасием. Эти мужи действительно крестили народ; но увидав его грубость и невежество, они составили для него азбуку из 35 букв, в число которых поместили 24 греческие буквы. (Следуют славянские их названия, то есть аз, буки, веди и пр.) Потом рассказывается встреча­ющееся и в других греческих источниках чудо с Еванге­лием, которое епископ по требованию князя и народа бросил в зажженный костер, и оно осталось невреди­мым. Все это сказание есть, очевидно, довольно позднее сочинение и представляет смесь разных легенд, по всей вероятности, более русского происхождения, чем гре­ческого. О том свидетельствуют славянские названия букв, заключающие следы южнорусского произношения (как доказывает г. Бодянский в помянутом выше иссле­довании). Тут с известными рассказами о посольстве русских мужей для испытания церковных обрядов свя­залась и легенда о Кирилле и Мефодии, как изобретате­лях славянских письмен: но изобретение это назначает­ся собственно для Русского народа. Подобное назначе­ние также указывает на русское происхождение самого сказания. Может быть, приведенное выше толкование о русских письменах, явленных некоему Русину самим Богом, отчасти имело в виду отпор другому мнению, которое считало их изобретением Греков. Все это свиде­тельствует о том, какие разнообразные мнения суще­ствовали в старину о деятельности Кирилла и Мефодия и о происхождении славянских письмен.
Для данного вопроса весьма важно то обстоятель-
364
ство, что во всей обширной литературе византийской мы не имеем ни одного греческого источника, современ­ного или близкого по времени к эпохе Константина и Мефодия, источника, который хотя бы одним словом упомянул о деятельности Солунских братьев в пользу Славян. Это полное молчание бросает сильную тень на достоверность сказаний об изобретении славянских письмен в IX веке. Трудно предположить, чтобы визан­тийские историки умолчали о таком важном деле двух своих соотечественников, если б это дело совершилось в действительности. Все попытки объяснить подобное молчание представляют крайние натяжки. Помянутое сочинение анонима у Бандури хотя и написано по-гре­чески, но, как мы заметили, есть довольно позднее про­изведение, основанное не на греческих источниках. То же самое можно сказать о другом памятнике, именно о Житии святого Климента, епископа Булгарского, суще­ствующем на греческом языке. Это сочинение приписы­вается болгарскому архиепископу Феофилакту (умерше­му в 1107 году), родом Греку1. Но, очевидно, оно состав­лено в Болгарии и на основании болгарских, а не гречес­ких источников. Житие это приписывает изобретение письмен обоим братьям Кириллу и Мефодию. Существу­ет еще другое, краткое житие Климента, также на гре­ческом языке (изданное г. Григоровичем в Журн. Мин. Народ. Просв. 1847 г. № 1). Последнее составляет, по-видимому, сокращение первого жития, но имеет сравни-

1 Некоторые слависты, впрочем, не признают его сочинением Феофилакта, а считают произведением собственно болгарской ли­тературы, переведенным впоследствии на греческий язык (см. у Бодянского, стр. 9). Доказательства последнего мнения мы не нахо­дим убедительными; они направлены к тому, чтобы житие это перенести во время, более близкое к Клименту (умершему в 916 г.) и приписать его кому-либо из учеников Климента; следовательно, эти доказательства отзываются предвзятой мыслью. Напротив, в самом житии существуют ясные указания на то, что оно написано не ранее конца X века, напр. выражение о «скифском мече, который упился в крови Болгарской»; тут разумеется завоевание Болгарии Святославом Русским. Это житие издано с переводом на русский язык профессора Меньшикова в «Материалах для исто­рии письмен». М. 1855.

365
тельно с ним разные прибавки и переделки. Так, в этом кратком житии встречается известие, которого нет в полном, именно о том, будто бы Климент изобрел «дру­гие знаки письмен, явственнее тех, которые открыты ученым Кириллом». Известие это сделалось источником сильных споров между некоторыми представителями славянской науки. Шафарик, на основании его некото­рых открытых памятников глагольской письменности, восходящих к X в., изменил свой прежний взгляд на кириллицу и начал доказывать, что письмо, изобретен­ное Кириллом и Мефодием, есть глаголица, а что так называемая кириллица произошла из глаголицы и введе­на трудами Климента (Ueber den Ursprung und die Heimatb des Glagolittismus. Von P. J. Schafarik Prag. 1858). Это мнение не было принято наукой, несмотря на вели­кий авторитет Шафарика; оно вызывало горячие опро­вержения и вообще заметно оживило вопрос о взаим­ном отношении кирилловского и глагольского письма1. Упоминание краткого жития Климента об. изобретении им других письмен можно толковать в смысле упроще­ния, улучшения и вообще дальнейшего развития кирил­ловского письма; что совершенно согласно с свидетель­ством Храбра о продолжавшемся устроении этого пись­ма и после Кирилла. То и другое свидетельство подтвер­ждает нашу мысль, что кирилловское письмо утвержде­но в Болгарии трудами не самих Солунских братьев, но преимущественно их учеников, удалившихся из Мора­вии в Болгарию; а процвело оно здесь постепенно уже трудами их преемников.
Известно, что деятельность Кирилла и Мефодия и происхождение славянского письма представляют по­прище, на котором пробовали свои силы многие славян­ские и некоторые немецкие ученые. Вопрос этот имеет

1В русской литературе укажу на возражение Гильфердинга; но самое обстоятельное опровержение доводов Шафарика и свод мнений по этому вопросу см. в статье г. Викторова: «Последнее мнение Шафарика о глаголице (Летописи Русской литературы: Изд. Тихонравова. Т. II и III). Перевод на рус. язык этого сочине­ния Шафарика в Чт. О. И. и Др. 1860. IV.

366
весьма богатую литературу; напомним только труды: Шлецера, Добровского, Клайдовича, Венелина, Шафари­ка, архимандрита Макария, епископа Филарета, отца Гор­ского, Копитара, Миклошича, Шлейхера, Ваттенбаха, Палаузова, В. И. Григоровича и И. И. Срезневского. Почти все эти предшествовавшие труды нашли себе тщательную оценку в упомянутом выше сочинении О. М. Бодянского: «О времени происхождения Славянских письмен» (Мос­ква. 1855 г.). Но и после этой книги разработка вопроса не прекратилась; напротив, он оживился и обогатился новыми трудами. Кроме сочинения Дюммлера, появив­шегося почти одновременно с книгой Бодянского (Die pannonische Ltegende vom heiligen Mthodius в Archiv fur Kunde osterreichischer Geschichts-Quellen. Vicn. 1854), ука­жу на Гануша (Zur slavischen Runen-Fragc. Ibid. 1857), Гинцеля (Geschichle der Slaven Apostel. Leitmeritz. 1857), Рачкого (Viek i djelovanje sv. Cyrilla i Methoda. U Zagrcbu 1859), Викторова («Последнее мнение Шафарика о глаго­лице» 1859—1861 годов и «Кирилл и Мефодий» 1865 г.), П. Лавровского (Кирилл и Мефодий. Харьков. 1863 г.), Срезневского («Древние памятники письма и языка юго-западных Славян» в Христиан. Древ. Прохорова. 1864), Лежера (Cyrille et Methode. Paris. 1868) и Бильбасова (Кирилл и Мефодий. 1868—1871 гг.).
Казалось бы, что можно прибавить к столь подроб­ной и многосторонней обработке предмета? Но в том-то и дело, что, несмотря на эту обработку, уже само разно­образие мнений говорит, что вопрос все еще далек от положительного решения. Следовательно, в нем самом, то есть в его постановке или в его исходных пунктах заключались условия, не благоприятствующие его разре­шению. Мы думаем, что эти условия прежде всего суть легендарный элемент, от которого наука все еще не мог­ла вполне освободиться. Исследователи по большей час­ти шли от изобретения письмен Кириллом и Мефодием и пытались определить: какое письмо изобретено преж­де, глагольское или кирилловское? Мы думаем, исход­ные пункты будут ближе к истине, если примем положе-
367
ние, что обе азбуки существовали до времен Солунскнх братьев и возникли независимо друг от друга, хотя и могли оказывать потом взаимное влияние1. Повторяем, наука доселе слишком мало обращала внимания на изве­стие Константинова жития о славянских письменах, найденных в Корсуни. Очень вероятно, что это восточ­нославянское письмо заключало в себе ту азбуку, кото­рая впоследствии была названа кириллицей; она, вместе с начатками переводов, была принесена Кириллом и Мефодием в Моравию, трудами их учеников и преемников утверждена в Болгарии, откуда вытеснила западносла­вянское письмо или глаголицу, существовавшую у ду­найских Славян. Надеемся, что нашим мнением не ума­ляются заслуги Солунских братьев. Бесспорно им при­надлежит честь лучшего устроения и приспособления восточнославянской азбуки к потребностям крещеного Славянского мира, а также ее утверждение и распрост­ранение посредством дальнейших переводов Священно­го Писания и деятельного размножения его списков. Уже само появление легенд, относящих к их деятельнос­ти все начало славянской письменности, показывает, что они действительно совершили великие подвиги на этом поприще и произвели значительный переворот в этом деле.
Далее, филологи, занимавшиеся вопросом о славянс­ких письменах, повторяем, и не могли прийти к удов­летворительному разрешению этого вопроса уже вслед­ствие неверного представления о народностях Болгарс­кой и Русской. Большинство их считало эти народности чуждыми Славянскому миру, и еще менее подозревало присутствие чистого Славяно-Болгарского элемента, притом элемента христианского, в Крыму по соседству с Корсуном, в эпоху пребывания там Константина и

1Говорим только о совместном существовании двух славянс­ких азбук в эпоху предкирилловскую: но не входим в рассмотре­ние вопроса об их происхождении и об их связи с древними рунами (которую старается доказать, например, Гануш) или с теми чертами и резами, на которые указывает Храбр. Этот предмет еще слишком мало обследован, чтобы делать какие-либо вероятные выводы.

368
Мефодия. Вот новое доказательство тому, в какой тес­ной связи находится филология и история при разре­шении подобных вопросов. Как бы ни была тщательна филологическая разработка предмета, но если к ней присоединились неверные исторические положения, то и выводы ее никогда не достигнут надлежащей яснос­ти. Мы далеки от притязания решить положительно вопрос о происхождении славянских письмен и о вза­имном отношении двух славянских азбук; но смеем на­деяться, что добытые нами выводы, относительно на­родности и разных ветвей великого Болгарского племе­ни, могут принести свою долю участия в решении по­мянутого вопроса.


IX
Вывод о времени русского владычества
в Черной Болгарии. — Известия о Руси
в житиях св. Георгия и св. Стефана. —
Свидетельство Таврического анонима
и его предполагаемое отношение к Игорю. —
Таматарха

Из всего предыдущего выводим, что тесные связи Черных Болгар с Руссами или Азовско-Днепровскими Роксаланами начались приблизительно в первой полови­не IX века.
Представим в сжатом виде сущность доказательств, на которых мы основываем это положение. По извес­тию византийских историков Феофана и Никифора, Кубанская или Черная — а по их словам Великая или Древняя — Болгария в те времена платила дань Хаза­рам: историки эти писали в первой четверти IX века. В 864—865 гг. Русь совершает морской набег на Царь-град; а мы доказывали, что подобные набеги сделались возможны только с ее появлением на берегах Боспора Киммерийского. Беседы патриарха Фотия дают пони­мать, что это нападение Руссов на столицу Византии произведено было в первый раз, но что сам народ Рус-
369
ский не был там неизвестен, то есть что русские послы и торговцы уже посещали Византию. Следовательно, утверждение Руси на берегах Боспора Киммерийского совершилось в период времени между Феофаном и Никифором, с одной стороны, и Фотием — с другой. И действительно, на этот период падают два свидетель­ства, которые могут бросить некоторый свет в темную эпоху, нас занимающую: это известие Константина Баг­рянородного о построении Саркела около 835 года и упоминание Бертинских летописей о послах русского кагана к императору византийскому Феофилу около 839 года. Мы говорили, что эти два известия, по всей вероятности, имеют связь между собой, то есть намека­ют на борьбу Руси с Хазарами, причем тот и другой народ искал союза с Византийской империей. Русское посольство не воротилось тем же путем в Киев по при­чине варварских народов. По всем признакам, на юге России и на Таврическом полуострове в то время кипе­ла жестокая война Болгар, с которыми соединились Руссы, против Хазар и Угров. Эти войны окончились освобождением Черных Болгар; но вместе с тем Хазар­ское иго они должны были променять на некоторую зависимость от Русских князей. Руссы, по всей вероят­ности, прежде всего утвердили свое господство на бе­регах Боспора Киммерийского, то есть изгнали хазарс­кие гарнизоны из городов Боспора (Керчи), Фанагурии (Тмутракани) и некоторых других и заменили их свои­ми дружинами; а разным племенам Черных Болгар, ве­роятно, предоставляли управляться по-прежнему свои­ми вечами и мелкими князьями. Вообще, первая поло­вина IX века по всем признакам была эпохой упадка Хазарской державы. С севера ее теснили Печенеги, с запада — Русь, с юга — мусульманские халифы. В то же время покоренные народы восставали и завоевыва­ли себе независимость. Так, около этой эпохи возврати­ли свою независимость Прикавказские Алане, ибо в первой половине X века, по свидетельству Константина Багрянородного, они уже не только свободны, но и теснят самих Хазар. Черкесские племена, то есть соб-
370
ственные Хазары и Кабардинцы, иначе Касоги, неохот­но сносили иго каспийско-волжских хаканов, на что ясно указывает известие Константина о кабарском вос­стании. Хотя время этого восстания и выселение части Кабар он не определяет; но, по всей вероятности, оно повторялось не один раз и подрывало крепость Хазарс­кой державы. В первой половине X века находим Чер­кесские племена только в вассальных отношениях к Итильскому верховному хакану, и под управлением своих собственных князей или каганов.
Мы уже говорили, что хазарское владычество в Кры­му держалось собственно черкесскими дружинами, и что с этими-то дружинами должны были бороться Черные Болгаре, Русь и Греки. Борьба была продолжительна, так как Черкесы-Хазары, очевидно, засели во многих укреп­ленных пунктах восточной и нагорной части Крыма; опи­раясь на эти пункты, они долго еще держались в Крыму и, конечно, не раз пытались вновь завоевать утраченные области. Их союзниками в этих войнах или просто наем­никами служили Угры, кочевавшие на западной и южной стороне Азовского моря. Одну из таких попыток мы усматриваем в приведенном выше свидетельстве жития Константинова об осаде Хазарами какого-то христианс­кого города. Город этот мог быть самим Боспором или Корчевом, который уже давно служил резиденцией осо­бого епископа.
Союз Руси с Греками против Хазар в начале XI века заставляет предполагать, что и прежде того хитрая, влас­толюбивая Русь, смотря по обстоятельствам, то дружила с Греками против Хазар, то наоборот воевала против Греков и нанимала в свою службу черкесские дружины (подобно Мстиславу Тмутраканскому, который имел у себя черкесские дружины в войне с братом Ярославом). До появления Руси владычество в Крыму разделялось между Хазарами и Греками. Русь втеснилась между ними и, справившись с Хазарами, не остановилась перед Гре­ками. Фотий намекает на убиение каких-то Русских лю­дей. На основании последующих отношений можем зак­лючать, что тут дело идет о русских торговцах; ибо Русь с
371
самого начала является народом не только воинствен­ным, но и торговым. Где произошло это убийство или обида русских торговцев, не известно; событие могло произойти также и в Корсуни, этом важном торговом пункте, лежавшем на пограничье Византийского мира с северными варварами. Мы заметили, что житие Констан­тина может указывать на присутствие Русских людей в этом городе около половины IX века.
Далее, если Русь в 864—865 гг. считала себя доста­точно сильной, чтобы напасть на сам Царьград, то, по всей вероятности, она уж имела и прежде столкновения с греками там, где их владения соприкасались с Русски­ми землями, то есть на северных берегах Черного моря, и преимущественно в Крыму, которого юго-восточный горный берег в те времена был покрыт греческими горо­дами и замками, именно пространство между Херсонесом и Сугдией. Известная осада Корсуня Владимиром была, конечно, только последним эпизодом в стремлении Русских князей присоединить к своим владениям этот берег. Точно так же, если Русь в 864 году отважилась сделать нападение прямо на Царьград, то понятно, что она уже хорошо была знакома с Черным морем и с его берегами; что, следовательно, этот первый набег на сто­лицу Византийской империи не был вообще ее первым морским набегом на пределы империи. Таким образом нам становятся более понятными известия о Руси, встре­чающиеся в житиях св. Георгия, епископа Амастрийского, и св. Стефана, епископа Сурожского. В этих извести­ях, несмотря на сильную легендарную примесь, мы мо­жем признать действительную, то есть историческую, основу.
В первом житии говорится, что русские пираты, разо­рив и пленив всю приморскую страну, начиная от Про­понтиды, напали, между прочим, на город Амастриду (на южном берегу Черного моря, в Пафлагонии). Они вторг­лись в храм, где покоились мощи св. Георгия, и начали раскапывать его гроб, думая найти там сокровища, но были схвачены внезапной немощью и остались как бы связаны невидимыми узами. Князь варваров, поражен-
372
ный чудом, раскаялся в своей жестокости и алчности и отпустил христианских пленников; усердными молитва­ми последних варвары получили исцеление и удалились, заключив мир с христианами (Acta Sanct. под XXI февра­ля, III, 278).
Другое житие дает еще более любопытные подробно­сти, хотя, впрочем, еще более заключает в себе легендар­ной примеси. Какой-то Русский князь, попленив всю стра­ну от Корсуня до Корчева, с великой силой приступил к Сурожу. После десятидневной битвы он вломился в город и устремился в храм Софии, где находился гроб св. Сте­фана. Забрав все золотые сосуды и драгоценные вещи, он захотел ограбить и сами мощи святого, покрытые многоценными наволоками. Но едва прикоснулся к нему, как упал на землю с искривленным лицом и пеной, исхо­дившей изо рта: какая-то сила давила его и едва позволя­ла ему дышать. Князь велел тотчас возвратить в храм все похищенное. Но тут он услыхал глас святого: «Если ты не крестишься в сем храме, то и не изыдешь из него». Князь изъявил готовность креститься, что и было немедленно исполнено; после того он получил исцеление. Вместе с ним крестились и все его бояре. По возвращении князь дал свободу всем своим пленникам и с миром отошел от города1.
Тот и другой святой жили в XIII веке, и события, на которые намекают их жизнеописания, могли совершить­ся еще в IX веке, чему не противоречит общий истори­ческий ход водворения Руссов на Таврическом полуост­рове, их морских предприятий и их постепенного обра­щения в христианскую веру. Относительно последнего обстоятельства укажем на окружное послание патриар­ха Фотия в 866 году. В этом послании говорится о крещении Руссов, которое последовало за их нашестви-

1 См. Зап. Одесск. Общ., т I. и Описан. Румянц. Музея — Востокова, 689. Житие Стефана Сурожского дошло до нас в списках XV и XVI веков и, очевидно, искажено разными прибавками. Так, князь Русский, нападавший на Сурож, будто прибыл из Новгорода и назывался Бравлин: имя это, как объясняют, переделано по­зднейшими писателями из прилагательного «бранлив».

373
ем на Константинополь. По всей вероятности, они в то время не ограничились одним нападением на столицу империи, а старались захватить или разграбить и гре­ческие города в Тавриде и, следовательно, могли между прочим взять Сугдей или Сурож. Впрочем, судя по неко­торым признакам, мы можем приурочивать обе легенды и к более поздним историческим событиям и лицам. Так, описания русского нашествия на Амастриду своими чертами напоминает византийские описания Игорева нашествия на Вифинские берега, то есть на места сосед­ние, и нет ничего удивительного, если во время этого нашествия Русь успела заглянуть и в Амастриду. А чудо, совершившееся с Русским князем в Суроже, и креще­ние его сильно отзываются известной легендой о кре­щении Владимира, только не в Суроже, а в Корсуне. Последнее сближение подтверждается чудесным исце­лением царицы Анны, о котором упоминает тоже житие св. Стефана.
Деятельность отважного и предприимчивого Игоря, по-видимому, составила важную эпоху в отношениях Черных Болгар к Русским князьям. Мы имеем поводы догадываться, что именно ему принадлежит окончатель­ное утверждение русского на берегах Боспора Кимме­рийского и более решительное подчинение Черных Бол­гар. Главным поводом для этой догадки служит сравне­ние двух известных нам договоров с Греками, Олега и Игоря. В Олеговом договоре 911 года нет помину ни о Черных Болгарах, ни о Корсунской земле; тогда как в Игоревом договоре 945 года прямо говорится о том, что­бы Русский князь не имел никаких притязаний на горо­да Корсунской области, не воевал бы этой страны и не позволял воевать ее Черным Болгарам. Следовательно, окончательное утверждение русского владычества в Тав­риде и подчинение Черных Болгар русскому княжеско­му роду, сидевшему в Киеве, совершилось в период между 911 и 945 годами; а этот период приходится в княжение Игорево. Что в Олеговом договоре не случай­но пропущено условие о Корсунском пограничье, под­тверждением тому служит следующий за Игоревым до-
374
говор Святослава: в последнем опять повторяется усло­вие не воевать страны Корсунской. Следовательно, со времен Игоря Византийская империя на этом своем по-граничьи пришла в непосредственное столкновение с Руссами. В Святославовом договоре мы не встречаем Черных Болгар. Это могло произойти или от того, что до нас не дошел договор вполне, и мы имеем из него толь­ко небольшую часть, или потому, что Черные Болгары к тому времени уже находились на такой степени слияния с господствующей у них Русью, что особое о них упоми­нание делалось излишним. Приписывая Игорю подчине­ние Таврических Болгар, мы, однако, не должны упус­кать из виду, что это было только дальнейшим шагом русского владычества в восточной части Таврического полуострова. Самое естественное для Азовско-Днепровской Руси стремление было прежде всего завладеть бере­гами пролива: через него проходил главный их судовой путь в Черное море и области Византийской империи. Во времена Олега между русскими владениями на Боспоре и Корсунской областью еще лежала земля Черных Болгар, хотя и освобожденная с помощью Руси от хазар­ского ига и находящаяся к ней в полузависимых отно­шениях; русские владения еще не пришли в тесное со­прикосновение с греческими владениями, и потому в Олеговом договоре нет условия об этих пограничных отношениях. Игорь распространил свои владения далее на юго-восточном берегу и прежние союзнические, по­лузависимые отношения Черных Болгар к русским кня­зьям обратил силой меча в отношения подчиненные. Та­кой поворот находился, конечно, в связи с хазарскими делами: русское владычество усиливалось по мере того, как вытеснялись Хазары. Пока борьба с Хазарами еще была трудна, сметливые Русские князья ограничивались союзническими или полусвободными отношениями Чер­ных Болгар; а когда удалось сломить хазарское могуще­ство, они стали действовать решительнее. Но борьба с Хазарами за обладание восточным Крымом и Таманью еще далеко не кончилась, и Русские князья иногда дей­ствовали против них в союзе с Греками. Это предполо-
375
жение мы выводим из того места Игорева договора, где Византия, взамен обязательства Руси не воевать Корсунской области, обещает давать Русскому князю военную помощь, сколько ему потребуется. Против кого могла быть направлена эта помощь? Естественнее всего пред­положить, что против соседних крымских и кавказских Черкесов-Хазар.
Мы позволяем себе привести в тесную связь с дея­тельностью Игоря на Таврическом полуострове один из греческих отрывков, изданных Газом (Leo Diaconus. Ed. Bon. 496—505, Nota ad p. 175). В этом отрывке какой-то греческий военачальник доносит о войне с варварами. Судя по тому, что он упоминает о Климатах, действие происходит в Тавриде, ибо Климатами называлась Гре­ческая область в южной части Крыма по соседству с Корсунем. Начальника варваров он называет «князем страны, лежащей к северу от Дуная». Эти варвары отли­чались прежде справедливостью, так что к ним «добро­вольно» присоединялись многие города и целые народы; но теперь они принялись без жалости грабить и опусто­шать землю даже своих близких союзников и подчинен­ных, чтобы поработить их совершенно. Они разорили более десяти городов и не менее 500 селений. Это опус­тошение приблизилось наконец к пределам греческим. Тщетно греческий начальник посылал с предложением о мире; неприятели ворвались в его область, то есть в Климаты, с великой конницей и пехотой и осадили ка­кую-то крепость, но после неудачных приступов отступи­ли. Однако война продолжалась. Автор донесения послал звать на совещание тех соседних жителей, которые были его союзниками (eos autem, qui ditionis nostrae erant). Когда они собирались, то он устроил совет из их старшин и держал к ним речь о мерах, какие надобно было при­нять в подобных обстоятельствах. Но те, «не имея поня­тия о действии императорского благоволения, или чужда­ясь греческих обычаев и любя независимость, или по соседству и сходству своих нравов с князем варваров, обладающим большой военной силой, решили заключить с ним союз», — к чему склоняли и греческого начальни-
376
ка. Тогда последний отправился в стан неприятельский. Князь варваров принял его очень ласково, возвратил ему Климаты, даже присоединил к тому еще целую область и определил в его пользу какие-то доходы с собственной земли.
Под именем князя варваров, владевшего землей к северу от Дуная, конечно, скрывается князь Киевской Руси, ибо никакой другой владетель подобной земли не мог в то же время иметь области в Крыму и вести там войну с Греками. Но исследователи терялись в догадках о том, кого из известных Киевских князей здесь можно разуметь. Одни предполагали Владимира и его поход на Корсунь. Но это предположение не вероятно. Тавричес­кий аноним говорит о нападении только на Климаты и неудачной осаде какой-то из второстепенных греческих крепостей в Крыму, после чего был заключен мир; тог­да как поход Владимира окончился взятием Корсуня и крещением князя, а на эти события тут нет никакого намека. Другие думали видеть здесь Святослава, и это предположение имеет за себя уже более вероятности. Русские и византийские источники довольно тесно свя­зывают деятельность Святослава с берегами Киммерий­ского Боспора, то есть с Крымом и Таманью. По нашей летописи, он воевал с Ясами и Касогами, следователь­но, в той же стороне; а договор с Цимисхием обязыва­ет его не нападать на Корсунскую область. Лев Диакон рассказывает, что император Никифор Фока, пригла­шая Святослава напасть на Дунайских Болгар, отправил к нему патриция Калокира, которого Кедрен называет сыном херсонского начальника, и мы можем догады­ваться, что сами эти переговоры происходили, вероят­но, в Крыму, то есть в русских владениях, соседних с Корсунью. Лев Диакон называет Киммерийский Боспор отечеством Тавроскифов или Святославовых Руссов, го­воря, что греческие суда на Дунае отрезали им бегство в ту сторону.
Оставляя за Святославом некоторую вероятность по отношению к помянутому отрывку, мы, однако, ду­маем, что еще с большей вероятностью можно отнести
377
рассказанное в нем событие к деятельности Святославова отца Игоря. Во-первых, отрывок повествует о по­рабощении князем варваров союзного и родственного племени; это племя было, конечно, не что иное, как Черные Болгаре, занимавшие восточные прибрежья Крыма; о подчинении же их Киевскому князю впервые упоминается в Игоревом договоре. Во-вторых, тот же договор упоминает и о Корсунской области; следова­тельно, владения Киевского князя при Игоре вошли в непосредственное с ней соприкосновение, с оконча­тельным подчинением Черных Болгар. В-третьих, в до­говоре Греки обещают военную помощь Русскому кня­зю, и мы уже говорили, что это, без сомнения, была помощь против общего врага, то есть соседних Хазар. Подтверждение нашему предположению можно найти и в известии Константина Багрянородного, который говорит, что в случае нужды против Хазар можно воо­ружить или Алан, или Черных Болгар. Недаром же варварский князь, если верить отрывку, легко поми­рился с греческим начальником и даже щедро наградил его; может быть, хазарские отношения имели тут неко­торую долю влияния. В-четвертых, Лев Диакон под­тверждает связь Игоревой деятельности с восточной частью Тавриды: он сообщает, что после поражения у берегов Малой Азии Игорь с остатками своего флота бежал в Киммерийский Боспор. Наконец, в-пятых, Игорь является первым Киевским князем, которого по имени знают византийские и западные писатели, и, конечно, потому, что это был князь предприимчивый, властолюбивый и жадный к добыче; он предпринимал дальние походы и заставлял много говорить о себе и о своих Руссах. Жестокость и жадность, высказанные им особенно по отношению к Древлянам и причинившие ему погибель, весьма походят на черты, которыми ано­нимный отрывок, не без примеси риторики, описывает его образ действия по отношению и к его Таврическим данникам, то есть к Черным Болгарам. Но главное ис­торическое значение его деятельности, конечно, было более важное, нежели разорение и вымогательства;
378
судя по всем данным, этот энергичный князь сильно подвинул вперед объединение Восточно-Славянских племен под властью великого князя Киевского. Он-то и совершил, вероятно, полное подчинение Черных Бол­гар, так что следующий за ним договор Святослава с Греками (или дошедший до нас отрывок этого догово­ра) уже не упоминает о Черных Болгарах, а говорит прямо о сопредельности русских владений с Корсунс­кой областью.
Но кто были туземцы данного отрывка, несколько зависимые от Греков, а в то же время соседние с князем варваров и подобные ему нравами? Очевидно, это была та часть Черных Болгар, которая обитала около гречес­ких Климатов и находилась под некоторым влиянием Греков, хотя и не успела еще проникнуться большим сочувствием к их обычаям, а сохраняла обычаи, сходные с другой частью того же племени, то есть с Руссо-Бол­гарским элементом в Тавриде. Мы едва ли будем далеки от истины, если предложим в этих туземцах тот Фульский язык, который во времена Константина и Мефодия хотя исповедовал уже христианскую религию, однако еще поклонялся своему священному дубу и соблюдал прежние языческие обряды. По всей вероятности, и лет 70 спустя, то есть во время Игоря, этот народ еще не далеко ушел в усвоении христианских нравов и все еще по своим понятиям и образу жизни был ближе к своим соплеменникам (также отчасти принявшим крещение), нежели к Грекам или к соседним Готам; последние уже во время Юстиниана I отличались преданностью христи­анству и были союзниками Греков против Утургуров-Болгар. Малая симпатия к греческому господству и осо­бенно племенное родство с Русью, конечно, увлекли Фульских туземцев на сторону Русского князя в войне с Греками1. Последние, как известно, старались привле-

1С христианским элементом у Таврических Болгар можно при­вести в связь и христианский элемент Игоревой дружины, о кото­рой упоминается в договоре. Этот энергичный и даже жестокий князь, очевидно, отличался терпимостью в отношении к христиа­нам; следовательно, религия не мешала Фульскому народцу всту­пить с ним в союз.

379
кать на свою сторону соседних варваров, обращая их в христианство или склоняя их подарками. Очень может быть, что греческие интриги между Таврическими Бол­гарами не остались без влияния на какие-либо их попыт­ки к отпадению от Русских князей, что, в свою очередь, могло послужить поводом к жестокому наказанию и окончательному подчинению этих Болгар, а также и к войне с самими Греками. Во всяком случае склонная к интригам византийская политика, умевшая сеять раздо­ры между соседями, очень хорошо всем известна. То, что автор отрывка говорит о награждении его областью и о доходах, назначенных в его пользу из собственных земель неприятельского князя, отзывается неточностью донесения, то есть некоторым хвастовством. Конечно, тут надобно разуметь возвращение какого-либо клочка земли, занятого варварами во время войны, и обещание помогать хлебом и скотом, в которых Греки нуждались и которые у варваров были в изобилии. Указание отрывка на доходы неприятельского вождя с собственных зе­мель, конечно лежавших по соседству, свидетельствует, что Русский князь не впервые только пришел и покорил соседнюю страну, но что дело идет именно об усмире­нии и окончательном подчинении Черных Болгар. А ина­че было бы непонятно, о каких доходах идет речь. Ко­нечно, эти доходы, то есть дани с туземного населения Киевскому князю, уже существовали; впрочем, теперь они могли быть увеличены1.

1Недавно появилось рассуждение А. А, Куника «О записке Готского топарха» (в XXIV томе Зап. Акад. Наук); так он называ­ет анонимный отрывок, о котором шла сейчас речь. -В этом рассуждении достоуважаемый ученый представляет несколько очень дельных соображений, но еще более таких, с которыми нет никакой возможности согласиться. При всей ученой обста­новке, то есть при богатстве ссылок на источники, рассуждение страдает выводами, лишенными оснований. Так, г. Куник два разные отрывка, изданные Газом, приписывает одному лицу и считает их автографами самого Готского топарха, хотя на это нет никаких серьезных доказательств. А главное, чтобы решить вопрос о народностях, подразумеваемых в отрывке, надо было прежде произвести точное исследование о том, какие народы в то время обитали в Крыму, и каковы были их взаимные отноше­ния. Так, г. Куник варваров, напавших на Климаты, считает

380
Таким образом, по нашему мнению, появление Руси на берегах Боспора Киммерийского восходит собственно к первой половине IX века; но окончательное утвержде­ние здесь Киевских князей и распространение их господ­ства на всю восточную часть Таврического полуострова совершилось не ранее эпохи Игоря, то есть приблизи­тельно во второй четверти X века. В это-то время, как надобно полагать, образовалось здесь то русское владе­ние, которое вскоре сделалось известно под именем Тмутраканского княжества. Русское название Тмутракан (по­зднее сокращенное Тамань), конечно, есть только видо­изменение греческого имени Таматарха. А последнее в свою очередь произошло от слитного названия Матарха или Метраха с членом ta. В церковном уставе Льва Фи­лософа — следовательно, IX века — в числе архиепископий, подчиненных Константинопольскому патриарху, на 39-м месте упоминается ta Meraca. Константин Багряно­родный, у которого впервые встречается слитное назва­ние Tamatarca, рядом с ним употребляет и название про­стое, то есть Matarca. Затем в источниках находим следу­ющие варианты этого названия: в средневековых еврейс­ких надписях — Материка, у Нубийского географа — Метреха, у Арабов и Генуэзцев XII века — Матерха, у Рубруквиса — Матрека и Матрага, и пр.

--------------------------------------
Хазарами, в особенности потому, что они являются тут могуще­ственным народом, хотя в X веке Хазары были уже стеснены в Крыму Печенегами и Русью. Между прочим он считает Алан в числе народцев, сопредельных с Корсунем, а Черных или Кубанс­ких Болгар помещает только на Кубани, хотя о положении Алан на севере от Кавказа, а не в Крыму, ясно говорит Константин Багрянородный, а на соседство Черных Болгар с Корсунской областью, то есть на жительство их в восточной части Крыма, указывает договор Игоря. Климаты, о которых говорится в от­рывке, действительно могут быть Готскими; но отсюда еще не следует считать Готами и тех союзных Грекам жителей, которые предались на сторону князя варваров, властвующего к северу от Дуная. Г. Куник идет далее и, связывая два разные отрывка, вместо поездки в стан неприятельского князя заставляет гречес­кого военачальника путешествовать в Киев, единственно на том основании, что этот князь властвовал к северу от Дуная. Но, владея Киевской землей, Русские князья в X веке господствовали и в восточной части Крыма, на что ясно указывают договоры Игоря и Святослава.

381
Таким образом, на месте Фанагории древних писа­телей и Фанагурии Прокопия и Феофана встречается у Константина Багрянородного Таматарха или Матарха. Но в период времени между Феофаном и Константи­ном в странах Азовско-Черноморских совершились до­вольно важные перемены. Хазарское могущество было сломлено восстаниями некоторых покоренных племен, а также усилиями двух соседних народов, Печенегов и особенно Руссов. Последние своими судовыми похода­ми в Азовское и Каспийское море нанесли сильные удары Хазарскому государству и уничтожили его гос­подство на берегах Киммерийского Боспора, где и ос­новали свою собственную колонию. Печенеги долгое время теснили Хазар с севера и опустошали их облас­ти; наконец, стесненные, в свою очередь, союзом Хазар и Узов, они устремились на западную сторону Дона и нахлынули на черноморские степи, занятые дотоле пле­менами Угров и отчасти Кабаров. Угро-Кабары не вы­держали этого нашествия и двинулись далее на запад в Дунайские равнины. Некоторая часть Печенегов оста­лась в своих прежних жилищах за Доном и Волгой, в соседстве с Команами; но большая часть их орд заняла огромное пространство от нижнего Дуная до нижнего Дона. Византийское правительство с помощью золота и ловкой политики не замедлило воспользоваться этими варварами, чтобы сдерживать своих соседей как на Балканском полуострове, так и в Черноморских владе­ниях, то есть Болгар, Руссов и Хазар. Впрочем, Печене­ги служили орудием обоюдоострым, то есть за плату и добычу давали вспомогательные дружины и тем, кото­рые воевали с Греками, например Русским князьям. Этот варварский народ, в свою очередь, внес еще боль­шее разорение и запустение в Черноморские области и расширил там господство степной природы. Он также начал затруднять Днепровской Руси ее связи с берега­ми Азовского и Черного морей. Но он далеко не отре­зал Русь от этих берегов, как отрезали впоследствии более многочисленные и еще более дикие варвары, то есть Половцы и Татары.
382
Печенеги, между прочим, выгнали Угров и Хазар также из северной, степной, части Крыма и таким обра­зом очутились на этом полуострове соседями греческих областей, то есть Херсона и Климатов. По словам Кон­стантина Багрянородного, они даже оказывали услуги Херсонитам в их торговых сношениях с Русью, Хазарией и Зихией, а именно, за условную плату перевозили в Херсонес и обратно разные товары, как-то: рыбу, воск, хлебные запасы, сукна, разные украшения одежды, пря­ности, дорогие меха и пр. Сами они доставляли Грекам быков, овец, кожи и прочие сырые произведения своего скотоводства.


X

Географические известия Константина
Багрянородного о Болгаро-Тмутраканском
крае. — Девять Хазарских округов. — Русское
Тмутраканское княжество и его судьбы

Константин Багрянородный сообщает нам некоторые любопытные географические подробности о Болгаро-Тмутраканской области, а также и вообще о Северном Черноморье.
Вот что говорит он в 42-й главе своего сочинения «Об управлении Империей».
«Пацинакия ограничивает всю Русь и Боспор до са­мого Херсона, а также до Серета и Прута. Морской берег от Дуная до Днепра (Днестра?) заключает 120 миль (milion — тысяча шагов, следовательно, около на­шей версты). Днестр от Днепра отстоит на 80 миль, и этот берег называется Золотым». «От Днепра до Херсо­на 300 миль; по середине встречаются гавань и озера, в которых Херсониты добывают соль. Между Херсоном и Боспором расстояние в 300 миль; тут лежат города Кли­матов. За Боспором находится устье Меотийского озе­ра, которое по его величине все называют морем; в него впадают многие и великие реки. Так, на севере он имеет Днепр реку, из которой Руссы отправляются в
383
Черную Булгарию, Хазарию и Сирию. Залив Меотиды достигает до Некропил, отстоящих от Днепра на четыре мили, и соединяется с ним там, где древние переплыва­ли море каналом поперек Херсона, Климатов и Боспора на расстоянии тысячи или более миль. Но с течением времени путь этот засыпался и обратился в густой лес, и теперь существуют две дороги, по которым Печенеги отправляются в Херсон, Боспор и Климаты. С восточ­ной стороны Меотийское озеро принимает в себя мно­гие реки, каковы Танаис, который идет от Саркела, и Харакул, в котором ловится рыба берзетик (berxhticon), кроме того — реки Баль, Бурлик, Хадырь и многие дру­гие. Устье Меотиды, изливающееся в Понт, также на­зывается Бурлик; здесь есть город Боспор; а напротив его лежит город, называющийся Таматарха. Это устье простирается на 18 миль, и посреди его находится боль­шой, низменный остров, называемый Атех. От Таматархи на расстоянии 15 или 20 миль есть река, именуемая Укрух, которая отделяет Зихию от (области) Таматархи. Зихия простирается на расстоянии 300 миль от Укруха до реки Никопсис, на которой находится город того же имени. Выше Зихии лежит страна Папагия, выше Папагии Казахия, над Казахией Кавказские горы, позади Кавказа Алания. Морской берег Зихии имеет острова, один большой и три малых, между которыми есть и другие острова, населенные и возделанные Зихами, то есть Турганерх и Чарбагани; кроме того, еще остров при устье реки, и еще около Птелеев; на последний спасаются Зихи во время нападения Аланов. От Зихии, то есть от реки Никопсиса, до города Сотериополя по морскому прибрежью лежит Авазгия на протяжении 300 миль».
Излишне было бы ожидать от подобных известий полной ясности и точности. Очевидно, северные берега Черного моря и особенно страны, лежащие к востоку от Азовского моря, были известны любознательному императору в общих чертах, и только местами он мог сообщить некоторые верные подробности. Наиболее темные и запутанные сведения относятся к какому-то
384
древнему каналу, который шел поперек Херсона, облас­тей и Боспора и потом обратился в густой лес с двумя сухопутными дорогами. Мы предложим следующий вопрос: в этом месте у Константина не скрывается ли отголосок древнейших преданий, вспоминающих о том времени, когда Крым был островом, и когда суда, на­пример из Ольвии, то есть Днепровско-Бугского лима­на, могли проходить в Азовское море и следовать до Боспора вдоль северных, а не южных берегов Крыма? А что касается до двух сухопутных дорог, ведущих в Крым из Печенежских степей, то здесь, может быть, подразумеваются Перекопский перешеек и Арбатская стрелка, которая только узким Геническим проливом отделяется от северного берега Азовского моря. После­дним путем, как мы замечали, по всей вероятности, происходили сухопутные сообщения Днепровской Руси с Тмутраканской областью, и, конечно, им пользова­лись в особенности при движении конницы. Далее из слов Константина можно понять, что сам Днепр как бы соединялся (каким-то протоком) с Азовским морем, и Русь ходила этой дорогой на судах в Черную Болгарию; Хазарию и Сирию. В этом представлении, повторяем, заключается подтверждение того, что действительно между Днепром и Азовским морем существовало вод­ное сообщение посредством Самары, Миуса и их при­токов, при небольшом волоке. Что касается до рек, впа­дающих в Азовское море с восточной стороны, то опять повторяем, под Харакулем можно разуметь се­верный рукав Кубани или так называемую Черную Протоку, Бал, Бурлик и Хадырь, по всей вероятности, суть не что иное, как другие рукава той же реки или протоки, наполнявшие Кубанскую дельту. Не забудем, что в X веке Тамань имела несколько иной вид, нежели в настоящее время: некоторые протоки заволокло пес­ком и землей, другие, вследствие засыпавшегося устья, обратились во внутренние лиманы; таким образом Ку­банская дельта получила характер полуострова. Но в X веке, по всей вероятности, она представляла еще груп­пу островов. Боспорский или Керченский пролив у
385
Константина называется устьем Меотиды, и действи­тельно его можно так назвать вследствие течения из Азовского моря в Черное. Упомянутый посреди этого пролива низменный остров Атех, конечно, есть не что иное, как часть южной Таманской косы, в те времена еще представлявшая совершенно отдельный остров. Области, лежавшие по восточному берегу Черного моря, то есть Зихия и Авазгия, обозначены верно; но те, которые находились далее внутрь страны, очевидно, в своем взаимном отношении определены только при­близительно, то есть Панагия, Казахия и Алания. Ала­ния будто бы находилась над Кавказом, а Казахия под Кавказом; выходит, что между ними лежал Кавказ. Но тут заключается явная неточность, и можно понять так, что они были разделены какими-либо отрогами Кавка­за. Судя по тому, что Алане могли заграждать сообще­ние Каспийско-Волжским Хазарам с Кавказскими, то есть с Кабардою или Папагией и Казахией, а также затруднять сообщение с Саркелом, надо полагать, что Алане были ограничены той горной областью, в кото­рой обитают предполагаемые их потомки, то есть ны­нешние Осетины1.
Нельзя также не обратить внимания на некоторые названия рек с их филологической стороны. Один из рукавов Кубани, именно самый южный, назывался Ук­рут, а другой рукав и вместе сам пролив именовался Бурлик — эти слова, очевидно, славянские и принадлежа­ли к названиям болгаро-русским. В Каракуле мы узнаем Кара-Ингуль или Черный (Карий) Ингуль (может быть, то же, что впоследствии Черная Протока); название Хадырь (Cadhr) представляет также славянскую форму. А слово Бал и до сих пор в польском языке означает бревно (у нас в уменьшенной форме балка), если же греческое b произносить как в, то получим другое славянское слово,

1Иосафат Барбаро, путешественник XV века, указывает на древние жилища Алан недалеко от восточного берега Азовского моря рядом с Черкесами Кабардинцами, которые жили на Кубанс­кой плоскости. Алане, по его словам, называли себя Ас (главы 1 и 10); это Ясы наших летописей, ныне Осетины.

386
«вал», которое могло означать первоначально вал или волну, а потом уже и земляную насыпь1.
В 53-й главе того же сочинения, в главе, посвященной рассказам из истории города Херсона и его борьбы с Боспорскими царями, Константин дает еще следующие подробности о Тмутракани и соседних с ней областях:
«За городом Таматархою находятся многие источни­ки, которые после питья производят сыпь во рту. Так­же и в Зихии, подле места, называемого Пагис, около Папагии, существует девять источников, производящих сыпь во рту. Но они имеют не одинаковые цвета: один красный, другой, желтый, третий темный. В Зихии, в месте, называемом Папага, по соседству с округом, именуемым Сапакси (Sapaxu), что значит «грязь», есть источник, который также возбуждает сыпь: существует и другой подобный источник в округе, называемом Хамух, по имени своего основателя Хамуха. Это место отстоит от моря на один день конного переезда. В обла­сти Дерзинес, подле двух округов, из которых один называется Сапикий (Sapiciou), а другой Епископий (Episcopiou), есть тоже производящий сыпь источник, а также и в области Чиляперт (Tziliapert) в округе Срехя-баракс (Sreciabarax)».
Очевидно, Константин описывает здесь вулканичес­кие грязи и источники Таманского полуострова и со­седнего Кавказа. Не заметно, однако, чтоб эти источни-

1 Как в X веке Киммерийский Боспор по имени рукава Кубани, а вместе и по характеру своему, назывался у славянских туземцев Бурлик (то есть Бурливый), так в XII веке встречаем название Балван, напоминающее другой рукав Кубани, то есть Бал. Мы разумеем тут известное место в Слове о Полку Игореве: «Дивъ, кличетъ верху древа, велитъ послушати земли незнаеме, Влзе и Поморию, и Посулию, и Сурожу, и Корсуню, и тебе, Тмутраканский балван». Много было сделано разных догадок для объяснения последнего выражения; но все они принимали слово балван в том смысле, в котором оно теперь у нас употребляется. Мы думаем, что ключом к разъяснению этого выражения может служить польское balwan, доселе употребляемое в смысле волны. Отсюда приходим к тому заключению, что Тмутраканский балван Слова о Полку Игореве просто означает «Тмутраканский пролив», в пере­носном значении «Тмутраканский край». (См. наши соображения о том в издании Москов. Общества Древности 1874 г.)

387
ки были известны в то время своими лечебными свой­ствами, так как Константин знает о них только то, что они для питья не годятся, ибо производят во рту сыпь. Интересны некоторые местные названия, здесь приве­денные. Представляем объяснение их знатокам кавказ­ских языков и обратим внимание только на слово Сапакси. (Следующее затем название Сапикиу, может быть, происходит от одного с ним корня.) Предложим вопрос: не есть ли это слово в несколько искаженной передаче славянское сопки, то есть именно вулканы, извергающие из себя грязные потоки? Далее: девять разноцветных источников где-то за Таманским полуост­ровом на западном конце Кавказа — это число не нахо­дится ли в какой-либо связи с названием «Девяти Ха­зарских климатов» (ta ennea clhmata thV CaVariaV), о которых Константин упоминает в 10-й главе того же сочинения?
Хазарские климаты или окрути надобно различать от климатов Греческих, которые лежали в юго-восточном углу Таврического полуострова, по соседству с Херсонс­кой областью. Мы говорим: надобно их различать, пото­му что у Константина иногда упоминание о них доволь­но сбивчиво. Например, во 11-й главе он говорит, что Алане могут преграждать Хазарам путь «в Саркел, Кли­маты и Херсон». Здесь под климатами в географическом смысле могут быть понимаемы и те, и другие, если взять в расчет, что те и другие лежали между Саркелом и Херсоном; но соображаясь с внутренним смыслом, на­добно здесь разуметь климаты Хазарские, о которых Константин говорит в предыдущей главе. В этой после­дней он объясняет, что девять Хазарских округов лежат по соседству с Аланией, и если Алане подвергали их опустошениям, то наносили тем большой вред Хазарам, так как из этих девяти округов Хазары получали все нужное для жизни. Очевидно, область этих округов ле­жала в западной части Кавказа около Кубанской дельты, то есть там, где находились упомянутые выше девять источников; по-видимому, то была часть Зихии и Папагии, подвластная собственным Хазарам, то есть Касогам
388
или Черкесам — Кабардинцам. Эта в сущности неболь­шая область была дорога для них, ибо, по словам Кон­стантина, отсюда они получали все нужное для жизни. Это все нужное, конечно, доставляла им торговля с Гре­ками и Руссо-Болгарами при помощи гаваней Азовских и Черноморских, из которых товары шли в Хазарию при посредстве области, прилегавшей к Кубанской дельте. Кроме греческих тканей и металлических изделий они получали отсюда хлеб и рыбу. Последняя особенно в изобилии ловилась в Кубанских лиманах. Так, Феофан преимущественно указывает на булгарскую рыбу ксист, а Константин на берзетик (по весьма вероятному мне­нию г. Бруна, это одна и та же рыба; но он не мог узнать, какая порода тут подразумевается. См. зап. Од. Общ. V. 147).
Берзетик ловился именно в Карагуле, то есть в север­ном рукаве Кубани. А страна, прилегавшая в этому рука­ву в те времена, может быть, еще не была отвоевана Руссами от Хазар, и следовательно, обитавшая здесь часть Черных Болгар еще платила дань Хазарам и, конечно, платила естественными произведениями. Вот почему в случае опустошения Аланами девяти округов Хазарам грозил голод. Это известие подтверждает нашу мысль, что тут надобно разуметь Хазар Кавказских, а не Волжс­ких. У последних, по известию Ибн-Фадлана, главной пищей служили рис и рыба; но рыбой снабжала их Каспийско-Волжская ловля; и рис они получали или от бли­жайших покоренных племен, или от торговцев, особенно восточных. Одним словом, нет вероятности, чтобы Волж­ские Хазары питались хлебом и рыбой, доставшимися с устьев Кубани или с Западного Кавказа. По всем призна­кам, Константин не имел ясного представления о поло­жении в разных частях Хазарского государства: он сме­шивал Хазар Волжских с Черкесами или Кавказско-Крымскими. Его известия могут быть отнесены по преимуще­ству к последним, тогда как арабские известия того же века относятся преимущественно к первым.
Итак, мы можем положительно сказать, что около первой половины X века Алане уже возвратили себе
389
независимость от хазарских государей и тем нарушили связь Каспийско-Волжской Хазарии с Западным Кавка­зом или Кабардою. Но источники не дают определенных указаний на то, в каких отношениях последняя находи­лась к Итилю. Мы можем только догадываться, что Черкесия или собственная Хазария во времена Константина еще сохраняла вассальные отношения к Итильским кага­нам. Но без сомнения, она также стремилась к независи­мости, и восстание воинственных Кабаров, о котором вспоминает Константин, вероятно, повторилось не один раз. Во второй половине X века, когда Хазарское госу­дарство ослабло под ударами Алан, Печенегов и особенно Руссов, которые разорили Саркел, тогда и собственные хазары, то есть Крымские и Кавказские Черкесы, по-видимому, возвратили себе самостоятельность и отдели­лись от Турок-Хазар Каспийских. Указанием на это об­стоятельство могут служить войны Руси и Греков в пер­вой половине XI века с Черкесскими князьями Георгием Чулом и Редедею1.
Теперь в коротких словах доскажем дальнейшую судь­бу Тмутраканской Руси.
Киево-русские князья, чтоб упрочить за собою обла­дание Тмутраканским краем, не раз должны были возоб­новлять борьбу с Хазарами-Кабардинцами, а иногда и с их соседями Аланами. Так, Святослав, по словам нашей летописи, воевал с Касогами и с Ясами. Затем мы имеем известие византийского писателя Кедрена о предприятии Греков против Хазар при императоре Василии И. В 1016 году он послал к Хазарии флот под начальством Монга; последний, «вспомоществуемый Сфенгом, братом

1Мы уже упоминали, что часть Кабаров ушла к Уграм и соеди­нилась с ними, и что хусарская конница, по всей вероятности, получила свое начало от этих Черкесов-Хазар. Точно так же и уланская конница ведет свое происхождение от кавказских Алан. У Татар под названием улан разумелось сословие благородных, что свидетельствует об их уважении к воинственным Аланам. Отличи­тельным оружием гусар, как известно, служит кривая сабля, а улан — копье; вероятно, это вооружение отличало и самые племе­на Касогов и Ясов. О кривой хазарской или гусарской сабле упоминает и наша летопись, противополагая ее русскому обоюдоо­строму мечу.

390
Владимира, того самого, который женился на сестре им­ператора Василия, покорил эту страну, взяв в плен в первой же битве князя ее Георгия Чула». Известие это, по всем признакам, не совсем точно; по крайней мере оно не совсем согласно с русской летописью, которая не знает у Владимира никакого брата с именем Сфенга. Далее, не ясно, о какой Хазарии здесь говорится, во всяком случае не о волжской, куда греческие войска не проникали; притом имя Георгия показывает, что он был христианин, а Итильские каганы исповедуют иудейскую веру. Здесь, по всей вероятности, речь идет о каком-либо Хазарско-кабардинском владении, которое уцелело до начала XI века в Тавриде, по соседству с Корсунской областью (может быть, там, где лежат развалины Мангупа и Черкес-Кермена). Русские помогали тогда Грекам и в этой стороне, конечно, так же, как помогали им в борьбе с Болгарами Дунайскими (вследствие родственно­го союза с Греческими императорами).
Вскоре потом, именно под 1022 годом, наша летопись помещает известие о войне с Касогами Владимирова сына Мстислава, которому отец назначил в удел Тмутракан. Эти Хазары-Касоги были соседями Тмутраканской Руси с восточной стороны, и, конечно, между ними происходили споры за границы. Но не видно, чтобы в эти споры вмешивались каганы Итильские; следовательно, Касоги-Кабардинцы в то время были уже самостоятельны и не имели политической связи с Хазарами Каспийско-Волжскими. Мстислав, как известно, одолел в единоборстве Касожского князя Редедю и заколол его; после чего, по условию, взял его семейство и наложил дань на Касогов, а по возвращении в город Тмутракан, исполняя обет, построил церковь Богородицы. Эта церковь стояла еще во время летописца, то есть в XII веке. Как сильно было в ту эпоху Тмутраканское княжество, показывает успех Мстислава в борьбе с старшим братом Ярославом. С своей руссо-болгарской дружиной и хазаро-черкесской конницей он победил Ярослава и заставил уступить себе восточную сторону Днепра. Мстислав перенес свою ре­зиденцию в Чернигов, где и умер (в 1036 году); не остав­ляя после себя детей, он все свои земли передал брату
391
Ярославу. Последний при разделе Руси между своими сыновьями отдал Тмутракань второму сыну, Святославу, то есть причислил ее к уделу Черниговскому. С тех пор она, за небольшим исключением, и оставалась в роде Черниговских Святославичей.
Святослав отдал Тмутракань в удел своему сыну Гле­бу. Деятельность Глеба Святославича в этом отдаленном конце древней Руси засвидетельствована дошедшим до нас камнем с следующей надписью: «В лето 6576 индикта 6 Глеб князь мерил море по леду от Тьмутороканя до Керчева... сажени»1. На этой надписи мы впервые встре­чаем болгаро-русское название Корчево или Корчев, от­куда явилось сокращенное Керчь. Это название заменило греческие «Пантикапея» и «Боспор», так же как имя «Тмутракань» сменило древнее «Фанагория». По-видимо­му, эти два города, лежавшие друг против друга на бере­гах пролива, уж успели несколько оправиться от разоре­ний, причиненных им во времена гунно-болгарского и потом турко-хазарского завоевания. Керчь-Пантикапея не достигала уже никогда своего прежнего блеска; одна­ко сохраняла свой торговый характер, благодаря выгод­ному положению на торном пути между Русью и Хазарией, с одной стороны, и Византийской империей, с другой. О торговом характере Тмутраканской Руси, как мы гово­рили, особенно свидетельствуют арабские известия. Тмут­ракань в это время имел верх над Корчевом, ибо был стольным городом княжества.
Отдаленное от Киевской Руси положение, смешанный, разноплеменный состав населения и соседство варварских народов, готовых доставлять наемные дружины всякому предприимчивому вождю, делали беспокойным и доволь­но шатким положение Тмутраканских князей, когда нача­лись междоусобия в потомстве Ярослава I. Положение это сделалось особенно шатким с того времени, как из-за Дона, около половины XI века, надвинулись в южнорус­ские степи новые орды кочевников, дикие Половцы, кото-

1 Камень этот найден был в 1792 г. на острове Тамани. Он имеет вид плиты, и надпись высечена на боковой ее стороне; хранится в Петербурге в Императорском Эрмитаже. Число сажен (лнд) подвер­гается разночтениям: по одним это 8054, по другим — 1400.

392
рые мало-помалу стали отрезать Тмутраканскую землю от остальной Руси и затруднять между ними сообщение.
Один из внуков Ярослава, Ростислав Владимирович, после смерти отца своего Владимира Новгородского, про­живал в Новгороде без удела. Этот смелый воинственный князь, вместе с Вышатою, сыном посадника Остромира, ушел на юг, набрал дружину и изгнал из Тмутраканя своего двоюродного брата Глеба Святославича. Отец пос­леднего, Святослав, явился было на помощь сыну и воз­вратил ему Тмутраканский стол (в 1064 г.). Но едва отец отправился назад в свой Чернигов, как Ростислав снова выгнал Глеба и снова занял Тмутракань, где и княжил до своей смерти. Но княжение это было кратковременно: оно продолжалось только два года. Храбрый Ростислав сделался грозен для своих соседей, то есть для Корсунских Греков и Кавказских Касогов; последние платили ему дань. Греки тяготились соседством такого воинственного князя и решились извести его. Летопись наша рассказы­вает, что какой-то греческий начальник или катапан при­ехал к Русскому князю, подольстился к нему и потом отравил его в то время, когда он по обыкновению пиро­вал с своей дружиной (1066 г.). Предание, записанное русским летописцем, прибавляет, будто катапан, успев­ший бежать в Корсунь, был побит камнями от самих Корсунцев, когда Ростислав умер; но последнее известие едва ли вероятно, так как, по словам той же летописи, сами Греки подослали его к Ростиславу. Этот князь по­гребен в том же каменном храме Богородицы, который был построен Мстиславом Владимировичем.
После Ростислава Тмутраканский удел снова перешел во владение Черниговских Святославичей. Там мы встре­чаем опять Глеба, потом его брата, Романа Святославича. Когда умер их отец Святослав Ярославич, наступили изве­стные междоусобия братьев его Изяслава и Всеволода с племянниками Святославичами, которые хотели воротить себе отцовскую часть, то есть Черниговскую землю. В 1078 году знаменитый Олег Святославич убежал к брату Роману в Тмутракань, куда еще прежде явился двоюрод­ный брат его Борис Вячеславич, тоже обделенный своими дядьями. Здесь эти беспокойные князья вошли в связи с
393
варварами, особенно с Половцами, и с их помощью начали ряд своих попыток против дядей. Олегу и Борису не по­счастливилось, и последний пал в битве на Нежатиной ниве. Тогда Роман с новыми толпами Половцев пошел на помощь Олегу, чтобы добыть Чернигов. Но варвары изме­нили братьям и заключили союз с их дядей Всеволодом, конечно, склоненные к тому золотом. Мало того, на обрат­ном походе варвары убили Романа. Олег, по смерти брать­ев сделавшийся наследником Тмутраканского стола, был схвачен и отправлен за море в Царьград (1079 г.). По поводу этих событий в нашей летописи упоминаются тмутраканские Хазары: они подговорили Половцев убить Ро­мана, они же схватили Олега и выдали Грекам (см. Ипатскую летопись, новое издание, 143—144). Итак, мы имеем ясное свидетельство, что часть населения в Тмутраканском княжестве, и, конечно, часть влиятельная, состояла из Хазар или Черкесов — Кабардинцев, которые прежде владели этим краем. В данном случае туземные Хазары, очевидно, действовали в согласии с великим князем Все­володом, то есть, по всей вероятности, были подкуплены деньгами или обещанием каких-либо льгот. По крайней мере после удаления Олега в Грецию мы видим в Тмутракани Всеволодова посадника Ратибора, но не надолго. В следующем году здесь явились два новые искателя уделов, Давид Игоревич и Володарь Ростиславич; они схватили Ратибора и завладели Тмутраканью. Все эти быстрые пе­ремены, конечно, делались не без участия все того же влиятельного элемента в Тмутракани, то есть Хазар.
Между тем наследственный Тмутраканский князь Олег Святославич из Константинополя был отправлен далее на остров Родос, где провел два года. Об этом пребывании его на Родосе упоминает известный палом­ник игумен Даниил при описании своего хождения в Иерусалим. В то время на византийском престоле цар­ствовал Никифор Вотаниат, который, конечно, был в со­юзе с врагами Олега; кроме того, Греки, вероятно, опаса­лись найти в нем такого же беспокойного соседа, каким был Ростислав Владимирович. Но когда Вотаниат был низвержен и на престол вступил знаменитый Алексей Комнен, обстоятельства, очевидно, изменились в пользу
394
Олега. В 1083 году он снова появляется в Тмутракани, которую, по всей вероятности, воротил себе с помощью прежних неприятелей, а теперь новых союзников — Гре­ков. Володаря и Давида он отпустил на свободу, но строго наказал крамольных Тмутраканских Хазар, предав смерт­ной казни своих главных врагов1.
После того, в течение целых десяти лет, ничего не слышно об Олеге. По-видимому, он в это время спокойно княжил в Тмутракани. Но в 1093 году умер Всеволод. Тогда Олег снова выступил на сцену: он опять явился с наемными Половцами добывать Чернигов у Владимира Мономаха, и на этот раз достиг своей цели. Может быть, к тому же десятилетнему периоду относится один вещественный па­мятник Олегова княжения в Тмутракани. Мы говорим о серебряной монете, которая несколько лет тому назад най­дена на Тамани. На одной стороне ее видно довольно неясное лицевое изображение, а на другой надпись: «Гос­поди, помози Михаилу». Олег Святославич в крещении назван Михаилом, и некоторые исследователи с большой вероятностью приписывают ему эту монету (см. Древности, издание Моск. Археолог. Общества, т. III, вып. II).
С переселением Олега Святославича в Чернигов в летописи нашей прекращаются все упоминания о Тмутраканском крае. Можем только догадываться, что этот край в XII веке был наконец оторван от Руси Половецкой ордой. Но Чернигово-Северские князья не забывали о нем и делали иногда попытки воротить его в свое владе­ние. На эти попытки указывает знаменитое Слово о Пол­ку Игореве. Оно прямо говорит, что Игорь Северский и его брат Всеволод Трубчевский предприняли поход на Половцев с целью «поискати града Тмутороканя». Вооб­ще это Слово не один раз и с заметным сочувствием упоминает о Тмутракани. Известно обращение поэта к «Тмутраканскому балвану». Мы уже имели случай пред­ставить свои соображения о том, что под словом болван тут не скрывается какой-то воображаемый идол, но что

1 Очень может быть, что именно к этим Тмутраканским Хаза­рам и соседним Касогам, платившим дань, относятся известные слова нашей летописи о том, что «володеют Русские князья Хаза­рами и до сего дня».

395
это значит пролив, а в переносном смысле здесь надобно разуметь весь Тмутраканский край. Какого-либо поло­вецкого идола нельзя здесь разуметь и потому, что этот край, оторванный от Руси, во второй половине XII века снова подпал господству Византии.
Византийская историография XIII, XIV и XV веков мимоходом бросает некоторый свет на дальнейшие судь­бы Тмутраканской Руси. В первой половине XIII века вместе с соседними Зихами, Абасгами и Готами она была покорена Татарами Чингисхана, по известию Никифора Грегоры (он называет здесь Черноморских и Азовских Руссо-Болгар Тавроскифами и Бористенитами). Писатель второй половины XIII века Георгий Пахимер говорит, что Алане, Зихи, Готы и Россы, покоренные Татарами, мало-помалу стали усваивать себе их нравы, а вместе с одеждой стали употреблять и их язык, будучи принуждены постав­лять Татарам вспомогательные войска. Одежда, а отчасти и нравы завоевателей довольно легко переходят к поко­ренным народам. Под этой переменой нравов, конечно, надобно разуметь постепенное огрубление и одичание, которому подвергались Тмутраканские Болгаро-Руссы под игом диких монголо-татарских орд, наводнивших юго-вос­ток Европы, Кавказ и Закавказье. Но что касается до языка, то он не так скоро утратился из народного употреб­ления и заменился языком господствующего народа. О Готах мы знаем, что они долго еще сохраняли свой язык. То же можем предположить и относительно Азовско-Черноморских Руссо-Болгар, пока христианство не было у них вытеснено мусульманством. По крайней мере во второй половине XIII века христианская церковь еще вполне со­блюдалась, судя по известию Кодина о том, что архиепис­коп Зихи и Метрахов был возвышен в сан митрополита.
В начале XV века Болгаро-Руссы еще раз упоминают­ся по поводу войны Тамерлана. По известию Дуки, в его полчищах находились дружины Тавроскифов, Зихов и Авазгов.
Открытие новых исторических источников и особен­но местные изыскания, может быть, дадут впоследствии более подробные сведения о судьбах этой Азовско-Чер-номорской Руси.



ОТВЕТЫ И ЗАМЕТКИ

I
К вопросу о названиях порогов и личных именах.
Вообще о филологии норманистов1

Исследуя вопрос о происхождении Руси, мы встрети­лись с Болгарами и не могли оставить в стороне вопрос об их народности, и не посвятить ему особого исследо­вания. Разъяснение народности и начальной истории Болгар в свою очередь осветило некоторые пункты на­чальной Русской истории, казавшиеся доселе не совсем понятными. Например, теперь, когда мы знаем, что Бол­гаре с IV или V века встречаются в исторических источ­никах живущими на Кубани и в восточной части Крыма и продолжают там жить еще в IX веке, теперь устраня­ется и сам вопрос о том, кто такое были и где обитали Черные Болгаре, упомянутые в Игоревом договоре и в сочинении Константина «Об управлении империей». А эти Черные Болгаре в свою очередь до некоторой степе­ни выясняют происхождение русского Тмутраканского княжества, отношения Руси к Хазарам в этом краю и ту роль, которую играл греческий Корсунь в истории наше­го христианства. Мало того, разъяснение Болгарской на­родности, могут сказать, неожиданно для меня самого бросило свет на тот пункт, который я не далее как в первых своих статьях о Варяго-Русском вопросе еще

1Из Сборника Древняя и Новая Россия. 1875. № 5. (По поводу рассуждений В. Ф. Миллера о названиях порогов.)

399
считал в числе почти безнадежно темных: на имена Днепровских порогов. Такие результаты, разумеется, ут­верждают меня на исторической почве по отношению к начатому направлению и все более убеждают в несосто­ятельности тех легенд и тех искусственных теорий, ко­торые затемнили собой начальную Русскую и вообще Славянскую историю.
Указывая на принадлежность Славянам обеих парал­лелей, славянской и русской, в названиях порогов у Кон­стантина Б., я заметил: «впрочем, какому именно племе­ни первоначально принадлежали так называемые сла­вянские имена порогов, Славянам северным или еще более южным, чем Киевская Русь, решить пока не бе­ремся». (См. выше стр. 210.) В настоящее время, когда мы знаем, что к югу от Киевской Руси жили племена Славяноболгарские (Угличи и Тиверцы), можем уже пря­мо предположить, что славянская параллель в именах порогов представляет ни более, ни менее как болгарские варианты более древних, т. е. славянорусских, названий. И если филологи без предубеждения взглянут на эти варианты, то убедятся, что они действительно заключа­ют в себе признаки церковнославянского, т. е. древне-болгарского, наречия. Например, Остроуни-праг и Вулни-праг. Здесь вторая часть сложных имен, т. е. праг, свойственна языку так наз. церковнославянскому или древнеболгарскому, а никак не славянорусскому, кото­рый во всех своих памятниках письменности имеет пол­ногласную форму этого слова т. е. порог. Точно так же славянское название порога Веручи более соответствует церковно-славянскому глаголу врети, а не славянорус­скому варити; тогда как последний мы узнаем в русском названии порога Вару-форос (почему и позволяем себе в параллель ему ставить Веручи, а не Вулнипраг, как сто­ит у Константина Б., очевидно, спутавшего некоторые параллели). Название порога Неасыть, параллельное рус­скому Айфар, также есть церковно-славянское или древ-неболгарское слово, и наконец последнее славянское на­звание Напрези тоже отзывается церковно-славянской формой, хотя смысл его доселе неясен и, вероятно, оно подверглось искажению.
400
Мы и прежде предполагали, что коренные древней­шие названия порогов у Константина суть те, которые названы русскими; а славянские представляют только некоторые их варианты. Это было видно уже из самого порядка, в каком их передает Константин; из того, что прибавленные к ним объяснения преимущественно отно­сятся к славянской параллели; наконец из неодолимой трудности провести эти объяснения через всю русскую параллель (хотя норманисты и провели их с помощью величайших натяжек). Невольно приходила мысль, что некоторые из русских названий по своей древности уже во времена Константина едва ли не утратили своего пер­воначального смысла; так что их объясняли уже с помо­щью осмысления. Разъяснение начальной Болгарской ис­тории подтверждает наши предположения. Болгарские племена передвинулись в Приднепровские края не ранее IV века, т. е. не ранее Гуннской эпохи; тогда как Роксала-не, по Страбону, уже в первом веке до Р. X. жили между Доном и Днепром.
Что во времена Константина действительно смысл некоторых Русских названий был уже потерян, доказа­тельством тому служит порог Есупи (Essouph). Констан­тин говорит, что по-русски и по-славянски это значило «Не спи». Но ясно, что тут мы имеем дело с осмыслени­ем, основанным на созвучии; само по себе это повели­тельное наклонение невозможно как географическое на­звание. Филология норманистов уже потому показала свою научную несостоятельность, что она до последнего времени относилась к слову «Не спи» как к действитель­ному географическому имени и подыскивала для него такую же форму в переводе на Скандинавские языки. По моему мнению, это могло быть одно из названий, сохранившихся от древнейшей, еще Скифской эпохи. Ключ к его происхождению, может быть, заключается в известии Геродота о том, что область, лежавшая между Гипанисом и Бористеном, на границах Скифов-земле­дельцев и Алазонов, называлась Ексампей (ExampaioV), и что это скифское название значило: «Святые пути». Мы можем видеть тут темное известие именно о Днепровс­ких порогах, около которых находилась священная для
401
Скифов страна Геррос. Каменные гряды, преграждавшие течение Днепра, вероятно, у туземцев были связаны с мифическим представлением о каком-либо божестве или герое, переходившем реку по этим скалам, или набросав­шем их для перехода на другой берег, или вообще с чем-либо подобным1. Слово Ексампи (при сокращенном окон­чании) или Ессампи с утратой носового звука (вроде славянского Ж) должно было произноситься «Есупи». Так сначала назывались вообще Днепровские пороги; а потом, когда их стали различать отдельными названиями, Есупи осталось за первым. Затем явилось его осмысление в форме: «Не спи». Еще позднее, под влиянием этого осмысления, один из порогов стал называться «Будило», то есть названием, более соответствующим духу языка при данном осмыслении. Конечно, все это предлагаю не более как догадку; но надеюсь, что во всяком случае она имеет за собой большую степень достоверности, нежели забавное название «Не спи» с его переводным ne suefe или eisofa.
Второй порог, Ульворси, норманисты продолжают превращать в скандинавское holmfors: ибо только при таком превращении у этого названия получается одина­ковый смысл с стоящим против него славянским Островунипраг. Что русское хольм обратилось у Константи­на в ул, по-прежнему доказывается «непривычным» греческим ухом, «вероятным» смешением аспирантов, переходом таких-то звуков в такие-то, и пр. Одним словом, неверная передача этого названия будто бы совершилась по известным фонетическим законам. А между тем все подобные ссылки на законы языка унич­тожаются следующим соображением. Иностранные слова действительно произносятся на свой лад, но это бывает обыкновенно в том случае, когда народ усваива­ет себе или часто употребляет какое-либо чужое слово. Но когда образованный человек записывает иностран­ное название, то он старается передать его как можно

1Для аналогии укажу народную легенду о происхождении ка­менной гряды, разделяющей на две части озера Свибло Витеб. губ., Себеж. уезда. Гряда эта называется «Чертовым мостом» («Па­мятники Старины Витеб. губ.»). Позд. прим.

402
ближе к настоящему произношению, а не переделывать его непременно в духе своего родного языка. Доказа­тельством тому служит тот же Константин, который передает в своих сочинениях множество варварских названий всякого рода; причем часто сохраняет их про­изношение, совершенно не соответствующее духу гре­ческого языка, а иногда сообщает их в очень искажен­ном виде. Вообще подобные ошибки и неточности под­вести под известные законы и с помощью их восстано­вить точные данные по большей части бывает невоз­можно. Например, на основании каких фонетических законов русский Любеч у Константина обратился в Телюча? и т. п. Это-то столь простое соображение норма­нисты упускают из виду.
Третий порог, Геландри, по новому толкованию, есть собственно сравнительная степень от скандинавского причастия настоящего времени gellandi — звенящий, а может быть, звук р тут только послышался Константину. Славянским же языком нельзя объяснять это название, потому что у Славян будто бы нет слов, начинающихся с ие и по славянской фонетике и в таком случае должно перейти в ж. Нет будто бы у Славян и слов, оканчиваю­щихся на андр. Но, во-первых, название данного порога исправляется по-своему, т. е. выбрасывается звук р и удваивается л; а иначе не совсем удобно предположить собственное имя в сравнительной степени. Мы также, хотя и примерно, предполагали только маленькую по­правку: вместо Геландри читать Гуландри, и это слово совершенно подходило бы к толкованию Константина, по которому оно означает шум или гул. Во-вторых, не совсем верно, будто в славяно-русском языке нет и не могло быть слов, оканчивающихся на андр. Мы уже ука­зывали некоторые примеры (глухандря, слепандря и т. п.; прибавим тундра, форма своя, а не чужая, хандра малорус. халандра и пр.); они представляют остаток ка­кой-то весьма древней формы, для нас уже утратившей свой грамматический смысл. (Впрочем, по мнению фило­логов норманнской школы, кажется, подобные слова стоят вне всяких законов славяно-русского языка?) В-третьих, неверно также и положение, что Славянский
403
язык не терпит слов, начинающихся с ге. На основании какого же фонетического закона в одном из древней­ших наших памятников, в Повести Временных лет, мы постоянно читаем «генварь» вместо «январь»? Укажу еще на следующий пример. У Бандури в известном гре­ческом рассказе Анонима о происхождении Славянской азбуки приводятся славянские названия букв с помощью греческой транскрипции. При этом не только все назва­ния, начинающиеся по-славянски буквой е (есть, ер, еры, ерь), но даже н, ю и оба юса переданы с ие, а именно geesti, geor, gerh, ger, geat, giou, geouV, gea. О. М. Бодянский в своем сочинении «О врем. происхожд. Славян, письмен» указывает, что так, вероятно, записано по-южнорусскому или малорусскому произно­шению1.
Для русского названия порога Айфар, соответство­вавшего славянскому Неясыть (пеликан), норманисты, по новейшему их толкованию, подыскали голландское слово oievar, что означает аиста. Уже сама по себе эта комбинация невероятна. У Скандинавов не водились пеликаны и не существовало их название; но им надоб­но было во что бы ни стало перевести славянское на­звание «неясыть», и вот они берут для того у Голланд­цев слово, означающее все-таки аиста, а не пеликана. Так объясняют А. А. Куник и Я. К. Грот. Выше (на стр. 325) мы уже упоминали об этом толковании. После на­шей заметки на него встречаем то же толкование и в том же виде во втором, «пополненном» издании «Фило­логических разысканий» Я. К. Грота (Сиб. 1876 т. I стр. 422 и след.). Причем опять повторяется как неопровер­жимый факт, что норманисты ездили по Днепру в Царьград и, следовательно, переводили туземные назва­ния на родной язык; хотя я и спрашивал: где же несом­ненное, историческое свидетельство об этих плаваниях до второй половины X века? Снова является ссылка на Петра В., который один из кораблей назвал по-голланд­ски Айфар или Ойфар; хотя нет никаких свидетельств,

1 Еще напомню греческую передачу имени Ярослав — Гиеростлавос. Могло также быть, что в Геландри буква г принадлежала не самому имени, а его византийской передаче. Позд. прим.

404
что корабль назван был именно голландским словом. Против нашего предположения о принадлежности двух параллелей двум наречиям Славянского языка приво­дится положение, что такое явление «не встречается в области географии»; хотя я прямо указал на свидетель­ство летописи («река Ерел у Руси зовется Угол»), кото­рое подтверждает, что действительно были у южно­русских Славян варианты к некоторым географическим названиям1. Тут любопытно между прочим следующее сообщение А. А. Куника. Лейденский профессор Фрис напечатал целое исследование под заглавием Aifar, в котором вопреки нашим норманистам отвергает произ­водство этого названия от голландского слова (439 стр.). Г. Куник, конечно, не соглашается с Фрисом; но мы не видим убедительных оснований для этого несогласия. Например, голландский автор замечает, что в Сканди­навии нет и следа подобного названия. Но это ничего не значит, возражает А. А. Куник, «потому что слово то, заимствованное мореплавателями, только им и могло быть известно». Едва ли может быть что-либо более искусственное, более придуманное, чем подобное воз­ражение. И опять оно основано на том же ничем не доказанном предположении, что еще до второй полови­ны X века Скандинавы массами плавали по Днепру, и притом именно те же моряки, которые в то же время посещали Голландию, где занимались естественноисторическими и филологическими наблюдениями!
О названиях Днепровских порогов мы неоднократно говорили и утверждали, что только выходившие из пред­взятой мысли толкования могли объяснять т. наз. русские

1Я. К. Грот в издании 1876 г. продолжает ссылаться только на мою первую статью (О мним. призв. Варяг.), напечатанную в 1871 г., в ней я еще слегка коснулся вопроса о порогах, а более развил свои соображения в следующих статьях. Он продолжает приписы­вать мне толкование Холмборы, вместо Ульборси, хотя я такого толкования собственно не предлагал, а говорил, что если обращать ул в holm, то и в славянском языке есть слово холм, и тогда вместо Улборси примерно можем получить не Holmfors, а Холмоборы. Но дело в том, что я с самого начала отвергал превращение ул в хольм, как неестественное и сочиненное искусственно для получения известного смысла.

405
имена исключительно скандинавскими языками. Повто­рим вкратце те выводы, к которым мы во время своих работ постепенно пришли по этому отделу Варяго-Рус­ского вопроса:
1. Русские названия суть основанные, первоначаль­ные, восходящие к глубокой древности. В некоторых из них можно видеть остаток еще Скифской эпохи.
2. Славянские названия суть варианты русских и принадлежат наречию древнеболгарскому, так как к югу от Полян в V—X вв. жили племена болгарские (Угличи и др.).
3. Названия порогов дошли до нас в весьма искажен­ной передаче. У нас нет средств проверить их даже самим Константином Б., потому что он приводит их толь­ко один раз. Сравнение с другими географическими име­нами в его сочинении, а также и сами славянские вари­анты подтверждают мысль об этом искажении. Кроме того, Константин в некоторых случаях перемешал соот­ветствие славянских вариантов с русскими.
4. Первоначальный смысл некоторых русских назва­ний утратился, и Константин приводит собственно их позднейшее осмысление. Напр., название первого порога Есупи (которое я позволяю себе сближать с скифским Exampaios) по созвучию осмыслялось словом Неспи; но последнее как противное духу языка не сделалось соб­ственным именем, а отразилось в более позднем назва­нии Будило.
5. Старания норманистов объяснять русские названия исключительно скандинавскими языками сопровождают­ся всевозможными натяжками. Мы думаем, что с мень­шими натяжками можно объяснять их языками славянс­кими, но и то собственно некоторые из них, потому что другие, вследствие утраты слова из народного употребле­ния, или потери своего смысла, или по крайнему искаже­нию, пока не поддаются объяснениям (Есупи, Айфар и Леанти).
6. Те объяснения славяно-русского языка, которые мы предлагаем, не считаем окончательными, а только при­мерными, ибо отвергаем возможность делать точные вы-
406
воды там, где нет ни точных данных, ни средств опреде­лить степень их неточности. Вообще географические на­звания какой-либо местности часто бывают необъяснимы из языка того народа, который употребляет их в данную минуту; тут всегда возможны постепенные наслоения, позднейшие осмысления и т. п.1
7. Что действительно в Южной России существовали когда-то при некоторых русских названиях варианты сла­вянские, указывает и наша летопись в известных словах: «И стояша на месте, нарицаемом Ерел его же Русь зоветъ Угол». И в данном случае русское название более древ­нее, чем славянское, потому что первое утратилось, а второе осталось доныне (р. Орель).
Эти выводы наши остаются пока во всей силе; хотя норманисты и продолжают настаивать на скандинавских словопроизводствах. Всякая новая попытка их подкре­пить эти словопроизводства порождает только новые и новые натяжки.
Точно так же остаются пока никем не опровергну­тые мои доводы о том, что имена наших первых исто­рически известных князей, т. е. Олега и Игоря, несом­ненно туземные. Это имена почти исключительно рус­ские (Олега встречаем еще только у Литовцев в слож­ных именах Олегерд и Ольгимунд); тогда как между историческими именами Скандинавов их, можно ска­зать, совсем нет. И наоборот, наиболее употребитель­ные исторические имена скандинавских князей, каковы Гаральд, Эймунд, Олаф и т. п., совсем не встречаются у наших князей. Относительно туземства Олегова имени

1Просим обратить внимание на последние два вывода (5 и 6), так как норманисты приписывают мне попытку объяснить все из славянского языка. Между тем я именно указывал, что мы имеем много слов и названий, издревле принадлежащих Славянам, и никак не можем уяснить их смысл из одного славянского языка, например: Перун, Днепр, Бог, Хорс, Мокошь и пр. и пр. И притом это не какие-нибудь искаженные слова, которых мы не в состоя­нии проверить. Не надобно еще упускать из виду, что и доселе существуют многие славянские слова, которых первоначальный смысл может быть объясняем с помощью Готских и вообще древ­ненемецких памятников письменности; что весьма естественно по родству корней.

407
г. Костомаров справедливо указал на слова, происшед­шие от того же корня, каковы льгота, вольгота и пр. В одной из предыдущих статей мы сближали личные име­на Олег и Ольга (которую летопись иногда называет Вольга или просто Волга) с названиями некоторых рек и преимущественно с названием главной Русской реки, т. е. Волги (и следовательно, с словом влага или волога). После того в интересном издании г. Барсова Причита­ния Северного Края я встретил слово ольга, которое и доселе употребляется в том краю в смысле болота (сле­довательно, заключает в себе понятие воды или влаги). Лучшего подтверждения для своего сближения я, ко­нечно, и не желал. Выше я тоже указывал на имя знат­ной роксаланской женщины Санелги (по Иорнанду); вторая часть этого сложного слова, очевидно, есть та же Ольга или Елга, как она называется у Константина Б. Следовательно, с какой же стати выводить подобные имена из Скандинавии? А по поводу Игоря и нашего произношения св. Георгия Егором пользуюсь случаем упомянуть о том, что по этому поводу писал ко мне профессор Харьковского университета Н. Я. Аристов в марте 1874 года. Соглашаясь с моими толкованиями, он идет еще далее и между прочим приводит имя Игоря в связь с языческим великаном наших былин Святогором (Свят-Игор). Прибавка слова «свят» к имени Игоря, по его мнению, получилась под влиянием христианства и применившегося представления о св. Георгии. Что дей­ствительно первоначальное его имя было несложное, Н. Я. Аристов подтверждает стихом былины:
Был на земле богатырь Егор-Святогор1.
Что же касается до имен дружинников, приведен­ных в договорах Олега и Игоря, то это отрывки из Русской ономастики языческого периода; часть их встречается потом рядом с христианскими именами в

1Укажу еще на речку Ингорь, впадающую с правой стороны в Волхов. («География Началън. Летописи». Барсова. 169.) Что с принятием христианских имен их переделывали на старый, язы­ческий лад, о том заметил и Морошкин («О личных именах Рус. Славян» в Извест. Археол. Об. IV. 517). Позд. прим.

408
XI, XII и даже XIII веках в разных сторонах России, и только несовершенство филологических приемов мо­жет объяснять их исключительно скандинавским пле­менем. Если некоторая часть этих имен напоминает по­добные имена в древней северно-германской ономато­логии, что весьма естественно по многим причинам (выше не раз указанным), то другая часть их сильно отзывается восточным или каким-то мидо-сармато-литовским, а некоторые, пожалуй, и угро-тюркским ха­рактером, и это все-таки не мешает их славяно-русской народности (Алвад, Адун, Адулб, Алдан, Турд-ов Мутур, Карш-ев, Кары, Карн и т. п. Последнее, т. е. Карн, очевидно, по происхождению своему и смыслу то же, что карна— печаль или беда в слове о П. Игор.). Вообще этимология личных имен по своей сложности, по разнообразным отношениям и влияниям, политическим и этнографическим, может составить особый отдел сравнителъно-исторической филологии, и приступать к решению вопросов с такими нехитрыми приемами, как это доселе делалось, несогласно с настоящими требова­ниями науки. Если бы в упомянутых договорах нашлось два, три (не более) имени действительно варяжских, то это подтвердило бы только мысль, что, начиная с Олега, в Новгороде содержался наемный варяжский гарнизон и что некоторые знатные люди из Варягов уже с того времени могли появляться в самой киевской дружине. Повторим то же, что и прежде не раз высказывали: обыкновенно там, где этимологические выводы проти­воречат историческому ходу событий, при более внима­тельном и многостороннем рассмотрении эти выводы оказываются неверны и указывают только на несовер­шенство филологических приемов.
Известно, что главный и постоянный враг истории как науки — это элемент вымысла, басни, с которым ей приходилось бороться от самых древнейших до самых новейших времен. Этот элемент так переплетается с ис­точниками собственно историческими, что часто нужны величайшие усилия, чтобы выделить его. Но кроме вы­мысла у исторической науки есть и другие неприятели, напр. недостаток свидетельств, недостаток беспристрас-
409
тия и проч. А в данном вопросе, как мы видим, ей приходится бороться с ошибочными филологическими приемами.
Филология стремится стать наукой точной; но до полной точности ей еще очень далеко; приблизительно верных выводов она может достигать только там, где имеет для того достаточный материал. Но во многих случаях, особенно относящихся к векам прошедшим, она бессильна представить удовлетворительные объяс­нения, хотя это и не избавляет ее от обязанности де­лать к тому попытки. Движение ее в этом отношении находится в тесной связи с движением вообще истори­ческой науки, которая, как известно, имеет в виду всю сложность явлений. Нет сомнения, что наука славяно­русской филологии сделала уже много успехов; но как она еще слаба при объяснении самой истории языка, лучше всего показывает следующее. Перед нами вели­корусское и малорусское наречие в полном своем со­ставе; мы имеем обильные письменные памятники, ко­торые восходят до X столетия, и, однако, русская фило­логия не объяснила нам доселе, откуда взялось Мало­русское наречие, когда оно сложилось, в каких отноше­ниях было к ветви Великорусской и т. д. Есть по этому поводу некоторые попытки, некоторые мнения, но до решения вопроса еще очень далеко. Это решение зави­сит от более тщательной разработки древнейшей Рус­ской истории. Точно так же филологическая наука еще не в состоянии определить, где кончается церковно­славянский язык и начинается собственно русский в древних памятниках нашей письменности. Если после стольких трудов, посвященных вопросу, на каком сла­вянском наречии сделан был перевод Священного пи­сания, все еще продолжаются о том споры записных филологов, то ясно, как еще слаба филологическая на­ука по отношению к истории языка. И этот вопрос не

1(на сл.стр.) Какие, например, могут быть точные выводы о древнеболгарском наречии, когда самих Болгар записные филологи считают Финской и Турецкой ордой, отстаивая теорию, основанную на одних недоразумениях. Они, например, хватаются за несколько

410
может быть решен без помощи более точных исследо­ваний по древней истории Славян1. Часто еще слабее оказывается филология там, где она пытается разъяс­нять географические, народные и личные имена, до­шедшие до нас от веков давно минувших. Тут обшир­ное поприще для всякого рода догадок, предположений, вероятностей и проч., и в этих случаях только те догад­ки получают вес, которые могут опереться на историю. Считаю не лишним напомнить о всех этих истинах вви­ду усилий норманизма: за недостатком исторических данных на своей стороне искать поддержки преимуще­ственно в области филологии1.

--------------------------------
непонятных фраз в одном славянском хронографе, Бог знает на каком основании предполагая, что эти фразы суть остаток настоя­щего болгарского языка. (А м. т. даже Волжских Болгар в X в. Арабы называют Славянами.)
1 Обращу внимание на одно неразъясненное доселе женское имя в древнем княжеском семействе.
В Лавр. лет. под 1000 годом сказано: «Преставился Малфредь. В сеже лето преставился и Рогнедь, мати Ярославля». То же извес­тие буквально повторяется и в Ипат. лет.: «Преставися Малъфридь» и пр. Что это за Малфрида или Малфредь? Обыкновенно ее считают одной из жен Владимира Великого и ее имя относят к именам норманнским. Но эти заключения совершенно произволь­ны. По всей вероятности, это есть не жена, а мать Владимира, известная Малуша, по Лаврен. лет. «ключница», а по Ипат. «милостница» Ольги. Брат ее был известный воевода Добрыня, а отец любечанин Малко (уменьшительное от имени Мал: такое же имя носил, как мы знаем, один древлянский князь). Следовательно это была чисто славянская семья. Малуша, конечно, получила свое ласкательное имя или прозвание по отцу (как Любко и Любуша и т. п.). А когда ее сын Владимир сделался великим князем Киевс­ким, то, естественно, ради почета ее имени придали одно из тех почетных окончаний, каковыми были слав, а также мир или фрид, и вместо Малуши получилась Малфрида или Малфредь. Только таким образом можно объяснить упоминание о смерти ее как лица известного; тогда как прежде ни о какой Малфриде не говорилось. Летописец, отмечая ее кончину, как бы указывает именно на любопытное совпадение; в одном и том же году умерли обе мате­ри: и Владимира, и сына его Ярослава. Имя Малфредь, подобно Рогнедь, было долго в употребление в русском княжем семействе, так в Ипат. лет. под 1167 упоминается туровская княжна Малфрид, а под 1168 смоленская Рогнедь, сестра в. князя Ростислава Мстиславича. Пример этот подтверждает только мое положение, что в древних именах Скандинавских и русских было много общих элементов. Позд. прим.
411


II

Ответ В. Г. Васильевскому1

В № 12 «Древней и Новой России» за 1875 год В. Г. Васильевский почтил меня ответом на мою рецензию его исследования о Византийских Варангах (ibid № 5).
Обращусь прямо к наиболее важным аргументам, ко­торыми автор «Ответа» возражает на мою рецензию, и начну с главного, т. е. с известия Атталиоты об экспеди­ции против города Афира. Мой оппонент выводит из него тождество Варангов и Руси; мы же, наоборот, этого тождества совсем не видим. Атталиота не перечисляет отрядов, которые входили в состав экспедиции; мы толь­ко из самого рассказа узнаем, что в ней участвовали Русь и Варанги. И замечательно, что здесь, в XI веке, встреча­ются именно русские корабли (конечно, с русскими вои­нами), подобно тому, как они встречаются на византийс­кой службе еще в X веке у Константина Багрянородного («Об управлении империей»). По поводу означенного от­рывка я поставлен в неприятное положение упрекнуть достоуважаемого противника в не совсем точной переда­че и в неверном толковании подлинного известия Аттали­оты. Отсылаю интересующихся делом к переводу этого известия и к его толкованию (Древ. и Нов. Рос. № 12, стр. 397—398).
В переводе я укажу на следующую неточность: «В одном и том же месте собралось сухопутное и морское войска; но воины сухопутного отряда, отправившись вперед к городку, уклонились с своего пути» и пр. Здесь, во-первых, неточно употреблено 2 раза слово сухопут­ный вместо буквального пеший, и из рассказа видно, что действительно тут речь идет о пехоте. Во-вторых, оппо­нент переводит так, как будто все воины сухопутного отряда уклонились с своего пути. Латинский перевод, приложенный к Боннскому изданию, вернее передает смысл подлинника, говоря о воинах, «которые были из отдела пехоты». Это относительно перевода: а в периф-

1Из Сборника Древняя и Новая Россия. 1876 г. № 2.

412
разе своем г. Васильевский предлагает толкования, еще более не согласные с подлинником. По смыслу последне­го выходит так: между тем как часть пехоты пустилась преследовать неприятелей, которые находились в поле, и потеряла на это время, Варанги (также входившие в состав пехоты), верные знаку, поданному с русских ко­раблей (подступивших к городу с моря), ранним утром начали штурмовать город и ворвались в него. Тогда при­верженцы Вриенния, будучи конниками, ускакали из го­рода. После того подъехали главные вожди экспедиции, Урсель и Алексей Комнен, которые, видя бегство про­тивников, хотели их преследовать, конечно, имея при себе конный отряд; но не нашли повиновения у соб­ственных воинов. Между тем некоторые неприятели, ос­тавшиеся в крепости, частию пали от русских, частию взяты в плен как ими, так и конницею (прибывшею с вождями). Следовательно, только Варанги и Русь дей­ствовали согласно с заранее составленным планом: ран­ним утром первые штурмовали город с сухого пути, а вторая приступила с морской стороны. Если не удалось окружить неприятелей и захватить их «как бы в сети», то виною тому была другая часть пехоты, которая откло­нилась от этого плана. В своем толковании г. Васильевс­кий вместе с нею заставляет самих предводителей, Урселя и Алексея, гоняться за неприятелями, расположенны­ми в поле, и делает таким образом их самих виновника­ми неполного успеха. Между тем из подлинника выхо­дит наоборот, что эти предводители с своею конницею явились на место действия уже после того, как упомяну­тая пехота отклонилась от своего назначения, а Варанги вломились в город. Из подлинного известия Атталиоты совсем нельзя заключить, что экспедиция разделялась на два отряда: «один русский — пеший на кораблях, другой греческий конный — сухим путем». Там мы видим более разнообразия, а именно: 1) русский морской отряд; 2) пехота Варангов; 3) пехота, уклонившаяся с пути и 4) конница, прибывшая с предводителями. Какой народно­сти были два последние отряда, подлинник не говорит. А Скилица-Кедрен, упоминающий об этой экспедиции еще в более сокращенном виде, говорит только о русских
413
кораблях и сухопутном войске без всяких дальнейших указаний.
Итак, где же Атталиота называет Варангов Русью или Русь Варангами? Где же он их отождествляет? Между тем мой противник выражается следующим образом: «Самая твердая наша опора — рассказ Атталиоты, кото­рый пишет о том, что сам видел— рассказ, в котором упоминаются русские и Варяги, но совсем не как что-либо отличное одно от другого». И далее: «Из него (т. е. из этого рассказа) несомненно следует тождество Варя­гов и Руси, хотя Д. И. Иловайский и относится несколько иронически к нашему убеждению. Пусть судят читатели, кто прав и кто не прав». Если в предыдущей рецензии мы только иронически относились к этому убеждению, то в настоящей статье, надеемся, фактически указываем на его несостоятельность. Исследователь прибавляет, что он «по крайней мере двадцать раз читал и перечитывал этот отрывок», и никак не мог понять его иначе. Мало того, он «предложил этот отрывок на обсуждение в од­ном частном ученом собрании, где достаточно было лиц, знающих греческий язык и, конечно, не лишенных здра­вого смысла. Они также не нашли возможным другого объяснения». Меня нисколько не удивляет подобный ре­зультат. Дело в том, что никто из присутствующих, веро­ятно, не взял на себя труда серьезно вдуматься в смысл предложенного отрывка, и все охотно согласились с тол­кованием исследователя; а толкование последнего сло­жилось под влиянием засевшей в голове мысли о тожде­стве Варангов и Руси. Я, с своей стороны, не только предоставляю читателям судить, кто прав, но и предлагаю составить специальную комиссию из ученых и бес­пристрастных знатоков дела для решения вопроса, кто из нас ближе к истине при объяснении упомянутого известия Атталиоты. Прежде нежели усмотреть здесь отождествление Руси с Варангами, следовало предло­жить себе вопрос: да возможно ли, чтобы Атталиота одних и тех же людей, на расстоянии нескольких строк, называл то Русью, то Варангами, нигде не оговариваясь, что эти названия означают одно и то же? Ни он, ни
414
другой какой-либо писатель нигде не сделали такой ого­ворки (подобно тому, как это сделал Лев Диакон относи­тельно Тавроскифов). Следовательно, прав ли я был, на­падая на критические приемы В. Г. Васильевского, на та­кие приемы, с помощью которых можно приходить к самым неожиданным выводам.
Итак, «самая твердая опора» оказывается просто не­доразумением, недосмотром, неточным толкованием тек­ста, хотя на текстах мой противник главным образом и старается, так сказать, меня допечь. Конечно, недоразу­мения и недосмотры могут случаться со всяким исследо­вателем, и мы нисколько не желаем на подобном осно­вании умалять всем известные ученые достоинства В. Г. Васильевского. Жаль только, что это случайное не­доразумение послужило главным основанием его глав­ного вывода.
Затем автор «Ответа» снова возвращается к тем хризовулам, в которых стоят рядом Русь и Варанги, и в трех случаях без разделительной частицы или. Автор хочет непременно читать их «слитно», Русь-Варяги или Варяго-Русь. Повторяю то же, что сказал в рецензии: из этих грамот отнюдь не следует заключать о тождестве Варан­гов и Руси. По моему мнению, истинная критика отнес­лась бы иначе к данному факту и, вместо того чтобы преувеличивать значение частицы или, поискала бы в условиях того времени ответа на вопрос: почему в самом деле эти два имени стоят рядом во всех четырех грамо­тах? Она обратила бы внимание на тесные, дружеские связи, установившиеся между Варягами и Русью при Владимире и Ярославе, на постоянное присутствие в эту эпоху наемной варяжской дружины в Киеве и на то, чтобы из Киева Варяги ходили также и на службу в Византию. Весьма вероятно, что русские военные люди нередко вместе на одних кораблях (русских, конечно, а не варяжских), отправлялись в Грецию, и там хотя их дружины разделялись по своей народности, но могли составить и отряды соединенные. В конце своего иссле­дования г. Васильевский как бы забыл об исландских сагах, о которых он довольно подробно говорит в начале
415
и середине исследования. Саги эти положительно указы­вают на существование скандинавской дружины Верингов из Византии в XI веке. Напомним историю Гаральда Смелого, который начальствовал подобною дружиною и который отправился в Царьград именно из Руси после службы при киевском дворе. Г. Васильевский в своем исследовании только мимоходом заметил, что Скандина­вы составляли часть византийских Варангов, а другая более значительная часть состояла из славянской Руси. Если бы он остановился на этом предположении о двой­ном составе варангского войска, то, пожалуй, еще мог бы упомянутые в хризовулах два имени читать слитно Варанго-Рось; что означало бы соединенные отряды из двух различных народностей (вроде, например, употреб­лявшегося в крымскую войну названия англо-францу­зы). Но, признав мимоходом существование скандинавс­ких Верингов в Византии, автор потом усиливается дока­зать, что византийцы отождествляли славянскую Русь с Варангами по племени, и толкует источники так, как будто бы скандинавских верингов и не было в византий­ской службе. Во всяком случае, как ни объясняйте упо­мянутое место хризовулов, никакая истинно историчес­кая критика не выведет из них племенного тождества Варягов и Руси. Если бы существовало такое тождество по понятиям греков, то им не было бы никакой нужды постоянно употреблять плеоназм, т. е. называть оба име­ни; достаточно было бы сказать просто «русь» или про­сто «варанги»1.

1 Это наше возражение на мнение В. Г. Васильевского получи­ло подтверждение в его собственных дальнейших изысканиях. Недавно он извлек из одного рукописного греческого сборника, хранящегося в Москов. Синод. библиотеке, любопытные записки какого-то византийского вельможи XI века и подробно познако­мил ученую публику с их содержанием, присоединив к ним свои комментарии. Между прочим в § 78 этих записок говорится следу­ющее: «В Италии при море есть город Отранто. Его охранял уро­женец Отрантский Малопетци, имея гарнизон, состоявший из русских и Варягов (Rwswn cai BaraggouV), пехотинцев и моряков». (Советы и Рассказы византийского боярина XI века — Ж. Мин. Н. Пр. 1881. Июнь, стр. 277—8.) Здесь опять находим ясное свидетель­ство, что в XI веке на византийской службе пребывали наемные варяжские и русские отряды, которые встречаются почти всегда

416
Означенные хризовулы и отрывок из Атталиоты, по сознанию автора, сугь его важнейшие доказательства. Остальные он называет второстепенными, над которыми, по его словам, я в своей рецензии «останавливался несо­размерно долго». В настоящем письме я уже совсем не буду останавливаться над ними, а повторю то же самое: сколько бы ни сличали тексты Атталиоты, Пселла и Скилицы и какие бы натяжки ни делали, а племенное тожде­ство Варягов и Руси из них никто не докажет.
Перейду к свидетельству тех греческих историков, которые, говоря о Варангах, указывают на их нацио­нальность, не имеющую ничего общего с Русью. Это именно Скилица, Вриенний и Анна Комнен. Г. Васильев­ский устраняет всех троих, полагая, что их известия суть или позднейшая вставка, или анахронизм, или увлечение стилистической обработкой материала. Относительно Скилицы-Кедрена еще можно допустить позднейшую вставку, хотя и она все-таки имеет значение. Но относи­тельно Вриенния и Анны мы не видим ни вставки, ни увлечения стилистикой. Вообще, странным может пока­заться ряд ошибок в источниках именно в одну сторону и такое согласие в отсутствии указаний на русское про­исхождение Варангов. Несколько раз греческие источ­ники говорят об их национальности и хотя бы один раз указали на русское происхождение. С конца XI века в состав варангской дружины приливают выходцы из Анг­лии, и затем вместо скандинавского элемента в ней по­лучает преобладание элемент англо-саксонский. Разуме­ется, такой переход совершился не вдруг, а в течение значительного времени. Я имел полное право сказать в своей рецензии, что этот переход совершался на глазах упомянутых историков; но они не замечали его, благода­ря родству элементов, и совсем другое дело было бы, если бы английская народность сменила славянскую, чуждую по племени и по религии: подобная перемена не

--------------------------------
рядом друг с другом, но не смешиваются в одну народность. Любопытно далее известие этого нового источника о Гаральде Смелом и его Варягах на византийской службе (ibid. Август. 327). И здесь опять не видим ни малейшего смешения их с Русью. Позд. прим.

417
могла остаться незамеченною. Мой оппонент пытается устранить мои соображения заявлением, что «таких ис­ториков, на глазах которых совершался переход, не было». Как не было? Да именно Вриенний и Анна Комнен жили во время этого перехода. Положим, они писа­ли уже при Мануиле Комнене, т. е. после 1043 года; но разве наблюдения писателя над современной историей ограничиваются только временем его сочинения, а не эпохою его жизни? Анна Комнен родилась в 1083 году; Вриенний был ее ровесник. Прекрасно. Но хризовул Алексея Комнена, приведенный самим оппонентом, от­носится к 1088 г. Там упоминаются и Рось, и Варанги, по толкованию г. Васильевского «русские варяги». Стало быть, прежняя их национальность еще существовала в полной силе, и если она потом постоянно менялась, то именно на глазах Анны Комнен и Вриенния, и после­дние лучше, чем кто-либо, могли наблюдать этот пере­ход. Но они его не замечали еще и потому, что начав­шийся приток Варангов из Англии не всегда мог озна­чать собственно англо-саксонскую народность. В Англии в то время существовал многочисленный датско-норманнский элемент, еще не успевший слиться в одну нацию с англо-саксонским.
А будто бы Анна Комнен под островом Фуле разуме­ла не просто далекий остров северного океана, но имен­но Англию, это не более как догадка. Вообще, мы дума­ем, что византийцы того времени едва ли имели ясные, точные географические представления о северных ок­раинах Европы, например о взаимном отношении Брита­нии и Скандинавии. Анна и ее муж Вриенний, конечно, имели одинаковые понятия о Варангах. Вриенний же заметил, что они «родом из варварской страны, сосед­ней океану». Почти так же выражается и Скилица-Кедрен в известии о русском походе на Византию 1043 года. Он говорит, что в этом походе участвовало и союзное войско из народов, «обитающих на северных островах океана». Русские летописи подтверждают действитель­ное участие наемных Варягов в походе. Да и сам г. Васильевский признает здесь Скандинавов. Напрасно он не обратил должного внимания на это известие Скили-
418
цы и на его соответствие с тем, что говорят Вриенний и Анна Комнен о родине Варангов, а также на их согласие с известиями исландских саг. Все это вместе взятое ясно доказывает, что в XI столетии греки нисколько не дума­ли смешивать Русь с Варягами или считать их людьми одной и той же национальности.
Г. Васильевский укоряет меня за то, что я не оценил открытий, сделанных им в сочинениях Атталиоты и не­давно изданного Пселла. Какого рода открытия, сделан­ные у Атталиоты, мы видели выше. А что касается до Пселла, то издание его действительно составляет бога­тый вклад в историческую науку. Но вопрос был о тех выводах из этого писателя, с которыми нельзя согла­ситься. Притом оппонент в некоторых случаях преувели­чивает значение Пселла для русской истории. Например, поход 1043 года Пселл описывает как очевидец и сооб­щает несколько интересных подробностей о главной битве. Но в то же время он говорит явную несообраз­ность о беспричинности похода, о том, будто варварское русское племя в этом случае было движимо просто ка­кою-то ненавистью к греческой игемонии и т. п. О при­сутствии Варягов в русском войске он не упоминает. Поэтому в данном случае мы все-таки отдаем преимуще­ство младшему современнику Пселла, Скилице, который описывает тот же поход обстоятельнее и беспристраст­нее. У Пселла есть известие о том, что наш Владимир после брака с царевной Анной послал ее брату импера­тору Василию II вспомогательное войско, с которым тот подавил восстание Варды Фоки. Почти то же самое было нам известно из Скилицы. Г. Васильевский с помощью весьма сложных соображений и сопоставления разных текстов, доходит до вывода, что именно вспомогательное войско, посланное Владимиром, образовало тот варяжс­кий корпус в Византии, о котором упоминают историки XI века. Повторяем, с таким открытием никак не можем согласиться. Кроме явных натяжек насчет текстов, тут еще, по-видимому, смешиваются два разные понятия: русские войска, которые наши князья иногда посылали на помощь грекам, и наемные дружины из русских лю­дей, дружины, которые встречаются почти постоянно в
419
течение X и XI веков. Нет никаких указаний на то, чтобы Владимир не просто послал войско на помощь зятю, а подарил ему в вечное и потомственное владение дружину в 6000 человек.
Между прочим г. Васильевский в своем «Ответе» го­ворит о какой-то западне, в которую я попал по поводу церкви Варяжской Богородицы. По актам XIV века ока­зывается, что эта церковь была православная. Очень хо­рошо; но это не мешает нисколько варягам XI века быть латинского исповедания, а не греческого, о чем я, соб­ственно, и говорил. Только из названия церкви Варяжс­кая и из того, что она находилась где-то подле св. Софии, мой оппонент заключает о православном (русском) испо­ведании варягов. Повторяю, вывод очень смелый и очень поспешный — при таких скудных данных. Мы не знаем, когда и кем построена эта церковь, почему она называ­лась варяжскою, принадлежала ли Варягам XI века или более поздним, даже существовала ли в этом веке, и т. п. Наконец, так ли велико уже было различие в обрядах и церковной архитектуре; были ли придворные Варяги та­кими ультрамонтанами, что они, например, не могли по­лучить от императоров для своего богослужения одну из многочисленных часовен или небольших храмов, примы­кавших к дворцовым зданиям? Повторяю, можно ли при полном отсутствии необходимых сведений заключать о православии Варягов XI века? В своем исследовании г. Ва­сильевский относительно храма Варяжской Богородицы сослался на сочинение Белэна; но Белэн именно указыва­ет на существование латинских церквей в Константино­поле в XI веке и на то, что некоторые храмы, вследствие разных переворотов, переходили от одного исповедания к другому.
В «Ответе» г. Васильевского мы все-таки не находим сколько-нибудь понятного ответа на наши недоумения: почему греки, называвшие в X веке наемную Русь ее собственным именем, вдруг со времени вспомогательно­го войска, посланного Владимиром, стали именовать ее Варангами? С какой стати та же Русь, которая в X веке называла себя Русью, в XI величает себя Варягами? Мой оппонент пытается устранить подобное затруднение пред-
420
положением, что слово варяг означало на Руси и в Визан­тии иностранца; потому русские и называли себя варяга­ми в Константинополе. Не понимаем, каким образом серьезный историк (каким мы считаем своего противни­ка) мог придумать такое толкование. Неужели надобно еще доказывать, что хотя варяг в данную эпоху и означал на Руси иностранца, но иностранца известной страны, известной народности, и народности именно католичес­кого исповедания? Напомню о существовании в древних Киеве и Новгороде варяжских или латинских божниц. Наши церковные писатели XI века именуют латинство верою варяжскою.
Но довольно о системе доказательств моего оппонен­та. Скажем несколько слов о поводе к нашей рецензии.
В числе главных оснований моей теории о происхож­дении Руси находится положение, что «византийцы ниг­де не смешивают Русь с варягами». В. Г. Васильевский в начале своего исследования о византийских Варангах за­явил, что он не считает себя компетентным в вопросе о происхождении Руси и не намерен вмешиваться в спор, снова мною поднятый. Он задался только мыслию дока­зать, что служебные византийские Варяги в XI веке были не что иное, как славянская, православная Русь. Если бы автор сохранил заявленный им нейтралитет, едва ли мне пришлось бы печатно разбирать его иссле­дование. Мои выводы главным образом опираются на писателей IX и X века, каковы преимущественно патри­арх Фотий, Константин Б. и Лев Диакон, т. е. на совре­менников той самой Руси, которую норманисты считают чисто норманнскою. Притом основное положение г. Ва­сильевского (славянство самих варангов в XI в.) не толь­ко не служит каким-либо подтверждением для моих про­тивников норманистов; наоборот, оно, если бы было верно, могло послужить подкреплением для тех ученых, которые производили и производят Русь от балтийских Славян.
Ясно, кажется, что мне не было особой нужды упот­реблять свое время на опровержение нового взгляда по отношению к византийским Варангам. Но В. Г. Васильевскому в течение своего исследования угодно было
421
радикально изменить свое отношение к предмету спо­ра. В ноябрьской книжке Журнала Мин. Нр. Пр. за 1874 г. он заявляет о своем нейтралитете и даже обна­руживает наклонности к антинорманизму, что и есте­ственно, если взять во внимание его основной вывод. В февральской книжке 1875 года он начинает покидать свой нейтралитет в пользу норманизма; а в мартовской уже является решительным приверженцем норманнс­кой теории, говоря, что он не желает расходиться с наукою. Каким образом он соглашает свой норманизм с главным выводом своего исследования, этого мы не знаем. Но, вследствие нарушенного нейтралитета, я не счел удобным оставлять без разбора это исследование. Обращу внимание читателей на следующее обстоятель­ство. Пишется историческое исследование со всеми внешними признаками ученой добросовестности, с по­стоянными и критическими ссылками на источники и с обильными из них выдержками. А в конце своего труда исследователь провозглашает, что моя теория есть толь­ко неудачная попытка поколебать норманнскую систе­му, прочно утвержденную на научных столпах. Много ли нашлось читателей, которые взяли на себя труд вникнуть в сущность исследования и поняли, что меж­ду нею и только что приведенным заявлением нет ни­чего общего; что автор его не прибавил ни одного дока­зательства в пользу норманнской теории; а между тем провозглашает ее непоколебимость, как будто речь идет о простой подаче голосов для решения весьма сложных научных вопросов.
В ответ на рецензию мой оппонент снова не прибав­ляет ни одной черты в пользу норманизма и тем не менее снова провозглашает, что моя теория есть не более, как заблуждение, и что на стороне моих противников «все преимущества метода и научности». Интересно было бы знать, кто уполномочил В. Г. Васильевского голословно говорить от лица науки в данном случае? Ответ на этот вопрос можно найти в его собственных статьях. Едва ли мы ошибемся, если скажем, что уполномочил его глав­ным образом многоуважаемый А. А. Куник. В упомянутой выше февральской книжке исследователь упоминает о
422
«приятном внимании» к его труду со стороны А. А. Куника; последний сообщил ему, тогда еще не вышедшую из печати, свою статью, приложенную к Каспию академика Дорна. В этой статье А. А. Куник, по замечанию г. Васи­льевского, наносит сильные удары противникам норман­нской теории. В «Ответе» он опять упоминает об А. А. Ку-нике: последний сообщил ему сведение, с помощью кото­рого оппонент устраивает упомянутую выше мнимую за­падню.
Как сильны удары, наносимые приложением к Кас­пию, это надеюсь показать в следующем письме. Я обра­щусь к этому приложению тем с большею охотою, что автор его совращает в норманизм таких русских ученых, от которых русская наука могла бы ожидать многого. По этому поводу укажу на новое сообщение В. Г. Васильевс­кого «Русско-византийские отрывки» (Журнал Мин. Нар. Проев. 1875 г., декабрь). Здесь он опять извлекает из византийских памятников, издаваемых достопочтенным Савою, интересный материал, который относится к сно­шениям византийских императоров с русским княжес­ким домом в XI в. Г. Васильевский на этот раз снабжает свой материал весьма дельными комментариями; можно не согласиться разве только с двумя-тремя толкованиями второстепенной важности1. Между прочим здесь в одном

1Чтоб не быть голословным, замечу следующее. Объяснение двух писем Михаила VII и определение лица, которому они были .адресованы (Всеволоду Ярославичу), сделаны не только с ученою добросовестностию, но и с искусством. Относительно выводов второстепенной важности не могу согласиться с тем, чтобы Леон Диогенович был женат не на дочери Владимира Мономаха, а на его сестре и чтобы Василько Леонович и Василько Маричич были два разные лица. Я нахожу удачным предположение г. Васильевс­кого, что у Романа было два сына с именем Леона, один от первой жены, а другой от Евдокии; но думаю, что зятем Владимира Моно­маха был не старший Леон, а младший. Таким образом, разрешает­ся мое недоумение насчет зятя Владимирова: он оказывается не только не самозванец, но истинный царевич и даже порфирород­ный. В сражении с печенегами в 1088 г., вероятно, погиб старший Леон. Такому выводу не противоречат источники, и на его стороне особенно хронология, т. е. относительный возраст обоих братьев. То сватовство Диогена, на которое намекают письма Михаила VII, вероятно, окончилось одним обручением, а не браком. (Не относи­лось ли оно к известной Янке, сестре Мономаха?). Кстати, автор

423
письме императора к русскому князю встречаем следую­щие знаменательные слова: «Научают меня священные книги и достоверные истории, что наши государства оба имеют один некий источник и корень». В. Г. Васильевский довольно правдоподобно указывает на связь этих слов с преданиями о посылке венца русскому князю и о даровании придворного титула Константином Великим тоже русскому князю. Но, по-видимому, он и не замечает того, что приведенные слова письма и его собственные объяснения к ним прибавляют лишний аргумент против норманнской теории. Ясно, что византийцы XI века, при­том знакомые и с историей прошлых веков, нисколько не сомневаются в древнем и туземном происхождении рус­ских князей.


III

Ответ А. А. Кунику1

В конце 1875 года вышло из печати сочинение изве­стного нашего ориенталиста, академика Дорна, озаглав­ленное «Каспий, или О походах древних русских в Таба-ристан». Эта объемистая книга по содержанию своему распадается на две неравные части. Большую ее полови­ну занимает труд Б. А. Дорна. Он представляет тщатель­ный и подробный свод не только всех дошедших до нас восточных свидетельств о русских морских походах на берега Каспия, но и доводит этот свод до позднейшего времени. Труд этот есть богатый вклад в историческую науку, и мы можем только благодарить его автора. За­тем вторую, меньшую, половину книги составляют рас­сеянные по разным местам замечания, приложения, до­полнения и рассуждения другого нашего академика,

------------------------------------
«Отрывков» мимоходом поправляет меня в чтении года на Тмутораканском камне. В этом отношении он совершенно прав. Я ждал только удобного случая оговорить свой недосмотр, касательно ин­дикта. Прибавляю: хотя летопись не упоминает о возвращении Глеба в Тмуторакань по смерти Ростислава, но о том свидетель­ствует Нестор в житии Феодосия Печерского.

1Из Сборника Древняя и Новая Россия. 1876, № 3.

424
достоуважаемого А. А. Куника. В большинстве случаев эти приложения и дополнения не имеют внутренней связи с первою частью и могут быть рассматриваемы совершенно отдельно; вместе взятые они составляют не что иное, как полемическое сочинение, направленное в защиту пресловутой норманнской теории по вопросу о происхождении Руси. Мы упомянули об отсутствии внут­ренней связи между частями книги. Действительно, во всем труде Б. А. Дорна, т. е. во всех приведенных им восточных известиях о Древней Руси, нет ни единой черты, которая бы указывала на их норманнское проис­хождение. А между тем, благодаря примечаниям и до­полнениям, по наружности выходит, как будто вся книга служит защитою норманизма. Итак, строго различая эти две части, мы остановим внимание читателей только на второй, т. е. полемической; причем коснемся самых су­щественных ее сторон и постараемся быть возможно краткими.
Во-первых, отдаем полную справедливость нашему многоуважаемому противнику за тщательно рассмот­ренный им вопрос об одном византийском свидетель­стве, которое антинорманисты полагали в числе своих доказательств. Разумеем rousia celandia 773 года. Остав­ляя в стороне все, что говорится в этом трактате посто­роннего, а принимая в соображение только фактичес­кий свод доказательств по отношению к данному воп­росу, я должен признать за ними значительную долю убедительности и согласен, что вернее перевести «красные хеландии», нежели «русские хеландии». (До­полнение III стр. 359 и след.) Охотно вычеркиваю эти хеландии из системы своих аргументов. Но мне показа­лась излишнею являющаяся по этому поводу филиппи­ка против антинорманистов (стр. 371). По крайней мере лично ко мне она едва ли может относиться. В одной из первых своих статей я сказал: «Относительно неко­торых соображений второстепенной важности мы мо­жем ошибаться; но от того не пострадают наши глав­ные положения» (Рус. Вест. 1872, декабрь). Слова эти исполнились буквально; нам пришлось пока сделать две, три поправки, которые нисколько не имеют влия-
425
ния на существенные стороны вопроса о Варягах и Руси. Упомянутые хеландии в первой статье я отнес к доказательствам спорным, а потом раза два упомянул о них мимоходом; но не выдвигал на первый план и не поместил их в тексте тех тридцати важнейших основа­ний, на которых построены мои выводы (ibid.). Точно так же г. Куник много распространяется о Табариевых Руссах VII века, объясняя это известие позднейшею вставкою. Предоставляю другим решать вопрос о Табари, о котором я тоже упоминал мимоходом; ибо прежде всего ценю свидетельства современные или близкие к ним по времени. Те мои основания (№№ 21 и 22), на которых построен вывод, что арабские свидетельства о Руси несогласимы с норманнской теорией и что все они более или менее тяготеют к южному происхожде­нию Руси, а не к северному, эти основания остаются в полной силе (см. выше стр. 340)1.
Затем нам приходится указать на несостоятельность тех критических приемов, которые норманизм в лице нашего противника прилагает к другим, более важным, доказательствам. Во-первых, известие «Венецианской хроники» о gentes Normannorum, которые в 865 году

1 Г. Куник, между прочим, сетует на С. М. Соловьева, который занял, так сказать, среднее направление в данном вопросе: он отрицает хронологию начальной летописи и признает за Русью если не славянское происхождение, то по крайней мере более древнее пребывание на берегах Черного моря, ссылаясь преиму­щественно на согласные свидетельства арабских писателей. (См. «Историю России», т. I, издание пятое. Примеч. 150.) Такое отступ­ление от догматов норманнской системы наш многоуважаемый историк обнаружил еще в первом издании. Он указывает также на окружное послание Фотия, из которого видно давнее знакомство Византийцев с Русью. А. А. Куник хорошо понимает, что это сред­нее направление не может удержаться долго и что силою логики оно должно прийти впоследствии не к примирению иноземных свидетельств с нашим летописным сказанием о призвании Варяго-руссов, а к полному отрицанию последнего (459). Из личных сно­шений мы знаем и других русских ученых (не называем имен, не имея на то полномочия), которые держатся того же среднего положения в нашей борьбе с норманизмом. Но как скоро эти ученые, признающие существование русского народа в Южной России до времени так называемого Призвания, попытаются сооб­щить дальнейшее развитие своему взгляду, то они несомненно придут к Роксаланам.

426
напали на Константинополь в количестве 360 кораблей. Автор этой хроники, Иоанн Диакон, писавший в XI веке, повторяет выражение предшествовавшего ему пи­сателя Лиутпранда. Последний заметил о Руссах, что это народ, живущий к северу от Константинополя меж­ду Хазарами и Булгарами, в соседстве печенегов и угров, и что «Греки по наружному качеству называют его Руссами, а мы (Итальянцы) по положению страны Нордманами». Следовательно, gentes Normannorum Венеци­анской хроники просто значит «северные народы»; из­вестие об их нападении, конечно, пришло из Констан­тинополя; а греки не только русских, но и другие наро­ды, соседние северному Черноморью, называли Гипер­бореями. Если бы Лиутпранд и Венецианская хроника действительно разумели Скандинавов, то вышло бы яв­ное противоречие; оба известия (о нападениях 865 и 941 гг.) получены от Византийцев, а последние в обоих случаях говорят только о Руси, которую знают очень хорошо и нигде не смешивают ее с Варягами. Не раз­бираю ссылки на писателя XV века Блонди, который повторяет известие Иоанна Диакона, причем смешива­ет вместе разные события и разные народы (375 стр.). Подобные источники только годны для того, чтобы за­путывать вопрос и отвлекать внимание от современных свидетельств о языческой Руси, от тех свидетельств, которые изображают ее сильным туземным народом Восточной Европы.
Сколько исследователи ни разыскивали в средневеко­вых хрониках целой Европы, а до сих пор важнейшими источниками для вопроса о народности Руссов остаются византийские писатели IX и X веков, в особенности пат­риарх Фотий, Константин Багрянородный и Лев Диакон. А эти писатели, совершенно не зависимые друг от друга, согласно указывают на исконное существование тузем­ной Руси.
По поводу упомянутого нападения на Константино­поль в 865 году вновь обращу внимание людей интересу­ющихся на следующий критический прием норманизма. А. А. Куник все еще продолжает относиться к рассказу русской летописи об этом походе как к известию само-
427
стоятельному и на основании его продолжает рассуж­дать об Оскольде как предводителе похода, не обращая никакого внимания на мои возражения. Я говорил и подтверждаю, что известие это не самостоятельно; са­мое поверхностное сравнение с хроникой Амартола и его продолжателей убеждает, что оно взято буквально из этой хроники или из ее славянского перевода, даже удержано число 200 кораблей, тогда как известие Вене­цианской хроники, насчитывающее их 360, конечно бли­же к действительности. Летописец к простому переводу греческой хроники только приклеил имена Аскольда и Дира. Мой оппонент согласен, что Кий, Щек и Хорев лица мифические, сочиненные на основании географи­ческих названий (396); но Аскольда считает все-таки сподвижником Рюрика и предводителем Руссов 865 года. О Дире же он умалчивает и считает их за одно лицо, хотя в летописи ясно указаны Оскольдова могила и Дирова могила, лежавшие в разных местах. Если кто при­нимает летописную легенду о них за достоверное собы­тие, то простая логика требует согласно с летописью принимать их за два лица, а не за одно1.
Мы же повторяем, что поводом к рассказу об Ос­кольде и Дире, без сомнения, послужили названия двух урочищ: Оскольдова могила и Дирова могила. Если бы у

1 Авторитет А. А. Куника в данном вопросе вводит в заблужде­ние и других писателей, особенно иностранных. Для примера укажу на статью г. Альфонса Куре: La Russie a Constantinople в Revue des Questions historiques. Pars. 1876. № 1. Статья эта пред­ставляет образец легкомыслия и отсутствия критики, до которых могут доходить последователи норманнской системы. Здесь вы найдете сказочный поход Олега на Константинополь, изображен­ный весьма картинно. «Полунагие обитатели лесов, Древляне, Ра­димичи, Тиверцы и Хорваты, вооруженные отравленными стрела­ми и ременными лассо; финны с Белаозера и верхней Волги, рыжевласые с суровым взглядом и темно-смуглою кожею, одетые в медвежьи шкуры с тяжелыми дубинами на плечах; чудские всадники из Финляндии и Эстонии, галопирующие на своих мало­рослых конях» (по морю-то!) и т. д. — Это все состав Олегова войска! Абсолютное молчание Византийцев о его нападении очень просто объясняется их национальною гордостью. Скандинавская колония, основавшая Русское государство, исчисляется ни более, ни менее как во 100000 человек и уподобляется Спартиатам в Лаконии; а пришла она из Литвы или вероятнее из окрестностей

428
летописца были свои домашние сведения об их походе на Константинополь, то не мог он взять без перемен известие из византийской хроники и только приклеить к нему голые имена предводителей. Ясно, что своих сведений не было, а приклейка эта совершенно произ­вольная. Но А. А. Куник не считает нужным отвечать на подобное возражение. Точно так же взято в русскую летопись из продолжателей Феофана и Амартола извес­тие о морском походе Игоря на Византию. Ясно, что и для этого времени все еще не было домашних сведений о русских походах в Черное море; о походах же в Каспийское наш летописец совсем не упоминает, буду­чи незнаком с арабскими писателями. Правда, о походе Олега в 907 году и вторичном походе Игоря в 944-м мы имеем летописные рассказы, не зависимые от визан­тийцев, которые совсем не знают этих походов; но по­тому-то наши рассказы и носят баснословный характер, в особенности о походе Олега. Новое доказательство, что собственных исторически достоверных сведений о морских походах Руси до второй половины X века у летописца под рукой не было. Обстоятельство это уяс­няется еще более при сравнении с известиями о пред­приятии 1043 года.
По русской летописи в морском походе Владимира Ярославича участвовала наемная дружина Варягов. Ее участие засвидетельствовано не древнейшими списками летописи, Ипатьевским и Лаврентьевским, а поздней­шими сводами, Воскресенским и Никоновским; но без сомнения свидетельство это не выдумано, а взято из более древних списков начальной Киевской летописи. Это свидетельство подтверждается византийскою хро­никой Скилицы-Кедрена, которая говорит, что в числе русских войск находились союзники, «обитающие на

------------------------------------
Упсалы. И это все обставлено, как следует, ученою внешностию, т. е. ссылками на источники и пособия. В числе последних встре­чаем самые разнообразные имена: Карамзина, Куника, Шторха, Муральта, Ворсо, Риана, Шницлера, Жеребцова, Ламбина, Рамбо и многих других; есть упоминание о Костомарове и обо мне. Кажет­ся, у автора не было недостатка в средствах; ему недоставало только трезвого взгляда или исторической логики.

429
северных островах океана», т. е. Варяги. Русское извес­тие в этом случае самостоятельное, не зависимое от греческих источников: оно заключает такие подробнос­ти, которых нет ни у Пселла, ни у Скилицы-Кедрена; наш летописец почерпнул их из рассказов стариков, современников самому событию1. Ввиду этих двух не зависимых друг от друга известий, русского и визан­тийского, присутствие Варягов в русском войске 1043 года уже несомненно. В походах же 865 и 941 годов Варяги не участвовали ни по византийским свидетель­ствам, ни по русской летописи, которая в обоих случа­ях представляет только перевод византийских известий. Но в 1043 году, как только Варяги появились перед Боспором в числе русских войск, Византийцы не пре­минули о том упомянуть. Ясно, что в предыдущих морс­ких походах их не было; так как их присутствие не могло остаться не известным для Византийцев, особен­но ввиду множества пленных, захваченных после пора­жения Игоря. Откуда же являются иногда Варяги на­шей летописи в IX и в первой половине X века? Я уже говорил, что исходною точкою зрения для летописца служили времена Владимира и Ярослава, при которых наемные варяжские дружины действительно участвова­ли в русских войнах и даже занимали почетное место в русском войске. В XI веке к ним уже так привыкли, что не мудрено было летописцу и другим его современни­кам предположить их участие и в прежние времена, о которых в сущности он знал очень мало. Но там, где он черпал известия прямо из греческого источника, там Варягов нет. Следовательно, большая часть летописных известий о Варягах на Руси в IX и X веках есть плод домашних домыслов, ничем не подтвержденных.
А. А. Куник много трактует в Каспие о походах 1043 года: но он нисколько не думает критически сли­чить известия об этом походе с известиями о походах предыдущих и сделать выводы о самостоятельности на­ших летописных свидетельств, на основании их провер­ки с свидетельствами византийскими. Кажется, здра-

1Главную роль, вероятно, играли тут рассказы Яна Вышатича. О том см. ниже. Позд. прим.

428
вый критический прием не мог бы обойти подобную проверку. Нисколько не пытаясь систематически опро­вергнуть мои доводы, противник просто голословно продолжает уверять, что первые русские походы на Константинополь были совершены не кем другим, как Скандинавами. Ссылка на известное летописное выра­жение «бе путь из Варяг в Греки» (422) равняется чис­тому голословию. Мы уже говорили, что эта неопреде­ленная фраза относится только к XI веку, а не к IX, о котором наш летописец имел так мало исторических сведений. Ее нельзя отнести и к первой половине X века, потому что Константин Багрянородный, описывая русский путь в Византию, начинает его от Новгорода и ничего не говорит о хождении Скандинавов. Но подоб­ные препятствия нисколько не затрудняют норманистов, и они преспокойно продолжают повторять некото­рые летописные басни и домыслы как несомненные факты. Между прочим, г. Куник все еще относится к рассказу об осаде Константинополя Олегом как к дос­товерному историческому свидетельству, не представ­ляя для того никаких исторических оснований. Он счи­тает его достоверным просто потому, что о нем говорит Нестор. Войско Олега под Константинополем состояло, конечно, из Скандинавов, потому что Нестор говорит о Варягах Руси. А Скандинавы плавали через Россию в Царьград еще в IX веке, потому что тот же Нестор сказал «бе путь из Варяг в Греки». Призвание варяжс­ких князей чудью и славянами не подлежит сомнению, потому что о нем повествует Нестор. А что Варяги и Руси одно и то же, это ясно из слов Нестора: «мнози бо беша Варязи христиане». Вот тот круг доказательств, в котором упорно вращается норманизм. Мой достоува­жаемый противник, впрочем, не ограничивается повто­рением одних летописных домыслов; иногда он сам без всяких источников сочиняет целые события; к таковым относится поход Норманнов из устьев Дуная в Каспий­ское море в 944 году (см. 521 стр.).
Немудрено, что с такими приемами спор может длиться до бесконечности, ибо нет никакой возможнос­ти поставить норманистов на историческую почву, т. е.
431
сделать для них точками отправления факты несомненно исторические. От норманизма требуется доказать тожде­ство Варягов и Руси; а он это тождество считает не подлежащим сомнению и делает его исходным пунктом. Ему доказывают, что сама наша летопись первоначально не смешивала Русь с Варягами, а начала смешивать по­зднейшие ее редакции. Он на эти доказательства не отвечает, хотя говорит о какой-то окончательной редак­ции, в которой слово Варяг означало уже не дружинни­ка, а торговца (стр. 422). Норманизму указывают, что нет никаких европейских свидетельств о путешествии варяжских дружин в Царьград через Россию ранее вто­рой половины X века. А он отыскал одну сагу, из кото­рой можно вывести заключение, что один исландец ез­дил в Константинополь в первой четверти X века; впро­чем, с некоторыми натяжками получается и еще один таковой же исландец; причем предполагается, что они служили там в отряде Варангов (424). Но, во-первых, это единичные случаи, и исландцы путешествовали в Гре­цию через Западную Европу, а не Россию. Во-вторых, Византийцы о Варангах упоминают только с XI века, тогда как о народе Русь они ясно говорят еще в IX веке. Способ, посредством которого норманизм устраняет последнее возражение, есть верх совершенства относи­тельно критических приемов. Что Византийцы не упоми­нают о Варангах в IX и X веках, это совершенно есте­ственно — отвечает норманнская теория: — они говорят о Руси, а ведь Руси и Варяги одно и то же. Блистатель­ным подтверждением этому тождеству служит один ви­зантийский памятник конца XII века: там есть замеча­ние, помещенное в скобках, что название Варанги при­надлежит общему, разговорному, языку (426). Отсюда будто бы ясно, что — даже в IX веке — их литературное этническое название было Рось (428).
Что можно отвечать на подобные соображения и вы­воды? Замечательно, что даже такой добросовестный, основательный ученый, как А. А. Куник, не может не прибегать к голословным, гадательным выводам, защи­щая скандинавское происхождение Руси. Он игнорирует столь известный факт, что название Рось принадлежало
432
именно простому народному языку, а в более литератур­ном стиле византийцы заменяли- его словом Тавроскифы. Но таково уже свойство норманнской теории: без край­них натяжек ее защищать невозможно.
Не более имеет значения и повторяющаяся ссылка на Бертинские летописи по поводу русского посольства в 839 году, т. е. на фразу ex gente Sueonum. Мы уже не раз говорили, что о шведах здесь не может быть речи, потому что у них не существовало титула хакана или кагана, тогда как у русских славян он был. Данное изве­стие Бертинских летописей разделяется на две части, неравные по качеству. В первой части послы объявляют, что они принадлежат народу Рось и что государь их называется хаканом. Эта часть есть данное несомнен­ное, не подлежащее спору; автор латинской хроники не мог его придумать. Затем он прибавляет, что навели справки (конечно, потому, что народ Рось не был еще хорошо известен при франкском дворе) и оказалось, что это были люди из племени Свеонов. Но если тут разу­меть шведов, то вторая часть известия несогласима с первою. Первая сообщает факт бесспорный, а вторая только мнение автора или франкских придворных, мне­ние, которое всегда может быть случайно и ошибочно; притом неизвестно, подтвердилось ли это мнение, и нет никаких сведений о дальнейшей судьбе русского посоль­ства. Мы имели полное право предположить здесь или этнографическое недоразумение со стороны людей, по­дозрительно смотревших на неведомых пришельцев, или ошибку переписчика. Подобные этнографические недо­разумения или просто описки очень нередки в средневе­ковых источниках, и сами норманисты часто находят в них ошибки или позднейшие вставки, особенно там, где это полезно для их теории. Например, автор «Дополне­ний» старается доказать, что Gualani одной латинской хроники не означают Alani, а их надобно читать Guarani = Guarangi = Barangi (655); что в другой хронике стоит Wandalorum вместо Warangorum (658), и затем с помо­щью разных натяжек этих Гваланов — Варангов приуро­чивает приблизительно к половине X века (659); напрас­ные усилия, так как все еще далеко до половины IX
433
века, т. е. до времени, в которое Русь громко заявляет о себе в Византии. Упомянутое выше известие Табари о Руссах VII века, как было замечено, г. Куник пространно доказывает позднейшею вставкою (379). Он делает и многие другие поправки в источниках. (А между тем продолжает читать у Дитмара ex velocibus Danis вместо подлинного Danais, стр. 451.) Но относительно Бертинс­ких летописей мой противник не допускает недоразуме­ния или ошибки и не сомневается, что тут надобно разу­меть шведов (631); хотя и соглашается, что нарицатель­ное хакан нельзя обратить в собственное имя Гакон (681); следовательно, ничем не объясняет безвыходного противоречия. Правда, он затрудняется несколько пред­положить деятельные сношения шведов с греками в первой половине IX века, так как ни в Швеции, ни на острове Готланде не находили золотых византийских мо­нет той эпохи; но это затруднение легко устраняется рассказом Нестора об Оскольде и Дире, которые около 862 года отпросились у Рюрика на службу в Византию, конечно, уже имея некоторое знакомство с ее делами (423). Таким образом археологический факт должен ус­тупить баснословному рассказу. Любопытно, что, отстаи­вая басни так называемого Нестора, уважаемый оппо­нент исправляет его хронологию и полагает, что призва­ние Варягов совершилось прежде 862 года (394 стр.).
Как бы то ни было, а, оставаясь при первой части в упомянутом известии Бертинских летописей, при той ча­сти, которая неопровержима, мы получаем ясное ино­земное свидетельство о существовании Русского княже­ства в Восточной Европе еще в первой половине IX века, следовательно во времена до-Рюриковские. Что же касается до второй части известия, то заметим следую­щее: если и встречаются две, три сбивчивые фразы от­носительно Руси, то именно у некоторых западных, ла­тинских писателей, мало или совсем ее не знавших, тог­да как Византийцы, хорошо знакомые с нашими предка­ми, не подали ни малейшего повода смешивать их с Норманнами.
Далее обратим внимание на критическое отношение нашего противника к Славянорусскому племени. Оказы-
434
нается, что если бы Русь была славянским народом, то морские походы на Византию не были бы возможны. Почему же? Да просто потому, что славяне неспособны не только к морскому, но и к речному судоходству. Дру­гое дело Норманны, которые «проволакивали свои ладьи мимо Днепровских и Двинских порогов» (393). Во-пер­вых, я уже докладывал, что такое переволакивание ло­док мимо порогов есть плод пылкого воображения; о нем не говорит ни один источник; известно, что Константин Б. описывает, как Руссы проводили свои ладьи сквозь Днепровские пороги1. Во-вторых, что эти Руссы были Норманнами, требуется еще доказать. Вообще рассужде­ния о том, что Русь была хорошо знакома с морем, а следовательно, не могла быть славянскою, что славяне, живя внутри страны, не могли освоиться с морем вне­запно (378) — все подобные рассуждения более или ме­нее гадательны. Сам автор упоминает о существовании Сербских пиратов; укажу еще на мореходство у славян Балтийских и славян Новогородских; следовательно, о неспособности славян к морскому делу не может быть и речи. Затем, прежде нежели говорить о внезапном зна­комстве с морем, надобно было опровергнуть доказа­тельства исконного существования Руси на берегах Азовского моря, между прочим опровергнуть относяще­еся сюда известие Масуди. Наконец, казацкие походы XVI и XVII веков в Черное и Каспийское моря совер­шенно уничтожают помянутые рассуждения: известно, что казаки принадлежали к Славянорусскому племени и жили даже не на морских берегах. Новгородцы также жили не на Балтийском море, по которому они плавали. Для русских славян, даже обитавших внутри страны, дорога к морю была открыта, благодаря большим судо­ходным рекам.
В том же гадательном роде находим соображения, отрицающие тождество Руси и Роксалан. Это тожде­ство есть одно из самых главных оснований моей тео-

1 Ни один источник не говорит о перетаскивании судов по сухопутным волокам и мимо Двинских или Волховских порогов; а о перегрузке на порогах и волоках ясно говорят договоры Новго­рода с Ганзою и Смоленска с Ригою.

435
рии; против него я не встретил доселе ни единого серь­езного возражения. А. А. Куник в настоящем своем тру­де широко распространяется о многих предметах вто­ростепенной и третьестепенной важности; но относи­тельно Роксалан он голословен и очень краток, как и относительно других важнейших моих оснований. Ког­да-то он написал рассуждение: «Псевдорусские Роксала­не», где с помощью многих натяжек, исторических, этимологических и этнографических, старался доказать, что Роксалане и Русь не одно и то же и что Роксаланский народ с появлением Гуннов исчез из истории. В прежних статьях мы уже указывали на несостоятель­ность такого вывода. Но мой противник думает, что навсегда покончил с Роксаланами. Он только мимохо­дом напоминает о своих главных доказательствах: Рок­салане не могли быть славянами, потому что это степ­ные наездники (367), степной народ (362); «причисле­ние диких Роксалан к славянской семье обнаружило бы совершенное незнакомство с сравнительной историей военного быта у кочующих и у оседлых народов» (ibid.). Такими-то фразами почтенный ученый отделы­вается от неприятных для него Роксалан. А любопытно было бы хотя слегка познакомиться с тою сравнитель­ною историей военного быта, на которую он ссылается; вероятно, мы узнали бы тогда много удивительных фак­тов. Но как бы то ни было, а эти несносные Роксалане существовали и совсем не думали исчезать из истории. О них свидетельствуют не только исторические писате­ли, но и знаменитые Певтингеровы таблицы, которые обнимают время от Августа до Юстиниана включитель­но. (Так утверждает известный их знаток Дежардэн. См. Revue historique 1876. № 1.) Здесь Роксалане поме­щены там же, где потом находим и народ Рось, между Днепром и Доном; притом они, как сильное племя, обо­значены более крупными буквами, нежели их соседи. Отвергать тождество Роксалан и Роси, по моему мне­нию, все равно что спорить против очевидности.
Итак, Роксалане будто бы не могли быть Славяне, потому что имели конницу; а Русь не могла быть сла­вянскою, потому что имела судоходство и еще потому,
436
что она объединила народы, разбросанные на обшир­ных равнинах (393). Оказывается, что славянское племя совершенно обижено судьбою. Даже финны, и те, ока­зывается, гораздо более одарены от природы и более способны к разнообразной деятельности. Так, в этом мало подвижном, преимущественно лесном племени встречаем с одной стороны пиратов (на Балтийском море), с другой — целый степной, конный народ (угры), и притом такой народ, который основал значительное государство. Туркмены, тип степного, конного народа, и те имели своих пиратов на Каспийском море. Не приводя других примеров для сравнения, укажу опять на славянорусских казаков XVI и XVII веков: они жили в тех же местах, в которых встречаем древних Рокса­лан и Русь. И что же? Казаки одновременно являются и конницей, и пиратами, а при случае и пехотой. Странно как-то столь известному ученому указывать на столь известные факты. Обратимся к самым древним временам. Скифы вообще представляются степным, ко­чевым и конным народом. А между тем у них были также морские пираты; у них была пехота. Так, в рас­сказе Лукьяна Токсарис пехота является еще в большем числе, нежели конница. Повторяю, любопытно было бы познакомиться с тою сравнительною историей военно­го быта, которая доказывает, что русские славяне ни­когда не находились в диком состоянии, никогда не были кочевниками, никогда не были знакомы с морем и никогда не были способны к созданию государствен­ного быта. И при этом г. Куник упрекает своих против­ников в том, что они «страдают незнанием оснований этнологической критики» (452).
Голословно отрицая всякую связь между Роксаланами и Русью, автор «Дополнений» к Каспию не раз спрашива­ет, почему же ни один источник не говорит о морских походах Руси до так называемого Рюрика. Ответ на этот вопрос уже был мною предложен; но по обыкновению норманисты не обратили на него внимания. Я говорил в том смысле, что Русь, конечно, и прежде была знакома с Каспийским и особенно с Черным морем; когда же она объединилась и достигла известной степени могущества,
437
то уже не ограничивалась более мелким пиратством или плаванием для торговых целей и для найма в иноземную службу, а стала предпринимать походы в больших силах, и в 865 году сделала нападение на самый Константино­поль. Это нападение и заставило Византийцев громко заговорить о Руси, хотя по всем признакам они уже давно были знакомы с нею. (О том, например, свидетель­ствует патриарх Фотий в своих «беседах».) Наш летопи­сец почерпнул начало Русской истории из византийского рассказа о нападении 865 года и приурочил к этому событию мнимое призвание Варягов с Рюриком и Оскольдом во главе. Я уже замечал, что если бы нападение на Константинополь случилось столетием ранее, то Рю­рик и Оскольд в нашей летописи, конечно, были бы отнесены на сотню лет выше. Если противник не согла­сен с таким заключением, то пусть прежде всего потру­дится доказать, что известие нашей летописи о событии 865 года совершенно самостоятельное, а не заимствовано буквально из хроники Амартола.
Но довольно о доказательствах исторических и эт­нографических. Нам остается сказать еще несколько слов о столпах норманнской системы; столпами она на­зывает свои доказательства филологические. Мы с своей стороны говорили и повторяем, что вообще филология, как наука, имеет более или менее развитые стороны, но что самую слабую составляют словопроизводства. В этом отношении постоянно возникают споры или новые объяснения. А где есть возможность делать разнообраз­ные выводы, там невозможно требовать точности. Если происхождение слов, даже взятых из современного язы­ка, часто совсем не находит себе объяснения или объяс­няется гадательно, то можно ли ожидать точного опреде­ления слов отживших, известных только по письменным памятникам? Всего менее можно ожидать его при разбо­ре названий собственных, личных и географических. Норманизм, однако, претендует на эту точность. Мы уже указывали на слабую сторону славянорусской фило­логии, именно на весьма распространенную привычку отказываться от русских слов. Если корень слова и его
438
история не поддаются легкому объяснению из славянс­кого языка, то оно немедленно относится к заимствован­ным из немецкого, или из финского, или из татарского; или просто замечают, что это слово не русское. Почему же оно не русское? Да оно звучит не по-славянски. Другими словами, оно кажется не славянским, и на этом кажется нередко строят филологические выводы. Много обнаруживается промахов вследствие подобного приема. Некоторые слова считались заимствованными у татар, потому что они якобы звучали по-татарски, а потом эти слова оказывались в памятниках дотатарской эпохи; не­которые русские названия считались финскими, а они отыскивались у Дунайских или у Западных славян. Кста­ти укажу на следующий курьез. Еще недавно записные филологи считали (в «Слове о полку Игореве») карна и жля именами двух половецких ханов, тогда как они оз­начают скорбь и жалость, а слово жля в том же значе­нии встречается и в летописи. Эти половецкие ханы продолжали существовать даже после того, как их несо­стоятельность была указана. И кем указана? Вельтманом, которого никто и не считал глубоким филологом. Или напомню оригинальную историю с греческим сло­вом гира, которым Константин Багрянородный объяснил русское полюдье; нашлись ученые, которые дуга считали словом русским, a polydia греческим, т. е. совершенно наоборот. Много еще неверных, но общепринятых словопроизводств обращается и до настоящего времени. Между прочим, филологи, открывая разные законы, дол­го не замечали такого простого закона, как народное осмысление слов, утративших свой первоначальный смысл; при своих словопроизводствах они иногда совсем не замечают того, что имеют дело не с коренным значе­нием слова, а с его позднейшим осмыслением, основан­ным на созвучии. Например, для них немец доселе про­исходит от немой (вроде летописного объяснения Переяславля от перея славу). Лингвистика нередко дает нам смелые и положительные объяснения там, где добросо­вестность требовала сказать: «не знаю». Норманизм, как увидим ниже, не только употребляет явные натяжки,
439
чтобы объяснить некоторые древнерусские слова, но и выставляет иногда такие законы в русском языке, кото­рые в действительности не существуют1.
Как в русской истории г. Куник держится системы исчезания целых больших народов неизвестно куда, так и в русской филологии он держится системы объясне­ния русских слов преимущественно чрез заимствование их у инородцев. Напр., слово враг или ворог, заимствова­но из готского языка (406), вор из финского (408), якорь и костер из шведского (416), топор из какого-то каспий­ского языка (71 и 678) и т. д. и т.д., всего не перечтешь. Если поверить подобной этимологии, то наш язык, по крайней мере наполовину, окажется сбродом слов, заим-

1Так, многоуважаемый Я. К. Грот выразился в том смысле, что русский язык не допускает слов, начинающихся с буквы а (Жур. М. Н. Пр. 1872. Апрель. 289). Положение неверное: и в настоящем языке существуют такие слова, а прежде их было еще более. Многие слова, произносимые прежде через а, теперь произносят­ся через я; это последнее есть тоже а, только смягченное, йотиро­ванное. (Напр., в договоре Игоря встречаем русское имя Акун, а позднее в летописи то же имя уже пишется Якун.) Далее, есть немало слов, которые пишутся с о, а произносятся через а, если нет на этом о ударения.
Нелишним считаю напомнить: я полемизую только против одной слабой стороны славяно-русской филологии; что, конечно, не мешает мне ценить ее успехи и многие замечательные труды наших ученых на этом поприще и, между прочим, отдавать спра­ведливость богатому содержанию Филологических Разысканий Я. К. Грота. (Выше заявленное правило мы находим здесь уже в смягченном виде: буква а, «столь редкая в начале славянских слов».) В этом труде автор хотя и обнаруживает наклонность объяснять иногда чисто русские слова через заимствование, но все-таки не в той степени, как г. Куник. В пример этой наклонно­сти приведем: Пинега будто слово финское, означающее «Малая река» (I. 242. А что же будет значить Пина, река западной России? Стало быть, и Волга или Влага тоже имеет финское окончание)? Ладога будто есть переиначенное скандинавское Альдога и про­изошло от финского Acelto — волна (245. В таком случае славянс­кий бог Ладо тоже заимствован у финнов?) Мордва, по объясне­нию Кастрена, будто по-фински значит «народ у воды» (243). Мы думаем, что ва в этом случае чисто русский суффикс, имеющий собирательное значение; а иначе Литва, простонародное Татарва и т. п. тоже все финские слова? Укажем также на летописные Волх­ва вместо Волохове, Жидова вм. Жидове. Если принять догадку Кастрена, все это будут народы, живущие у воды, что представляет явную несообразность.

440
ствованных у всех соседних и даже не соседних наро­дов. Какое смешение эпох, влияний и отношений в истории языка! Какое смешение созвучий с тождеством и общих родственных по корню слов с заимствованиями. Вообще у наших противников, как скоро зайдет речь о словопроизводствах, тотчас начинают смешиваться по­нятия о принадлежности известных слов известному на­роду с определением их корней при помощи сравнитель­ной филологии. Г. Куник с особенным усердием останав­ливается на объяснении названий Варяги и Русь (400 и след.). Это целая этимологическая диссертация. Между прочим, он много возражает против толкования слова варяг— волками и врагами, хотя в настоящее время едва ли какой-либо серьезный ученый держится этого толко­вания. Он доказывает, что это слово произошло от скан­динавского Waring, соответственно древнерусскому poтник или присяжник, в смысле наемного воина. Может быть, это и верно; но трудно следить за всеми перипети­ями, которым автор подвергает соединявшиеся с данным названием понятия, проводя их по разным странам и народам. Много тут гадательного, и сам автор прибегает иногда к помощи вероятно, кажется и разным ссылкам на сказочные свидетельства, между прочим, на басню нашей летописи о Варягах. Так как мы никогда не ут­верждали, что слово Варяг славянского происхождения, то и не будем останавливаться над ним. Что же касается до имени Русь, то г. Куник снова возвращается к отож­дествлению его с финским Pomси; так финны называют шведов (437 и 672). Он предполагает здесь первоначаль­ную гото-шведскую форму Hrods, которая перешла к финнам от шведов. Эту мысль он пытается подтвердить целым рядом всевозможных натяжек, исторических и этимологических. Не считаем нужным углубляться в эту путаницу. Мы только напомним, что прежде, нежели предпринимать ее, надобно было, во-первых, доказать тождество названий Ротси и Русь. Если это тождество, а не созвучие, то почему же финны именно русских-то и не называют Ротсами? Если это название перешло к финнам от шведов, то почему же сами шведы себя так никогда не называли и почему история не знает никако-
441
го народа Рось или Русь в Скандинавии? Мы предпочи­таем то мнение, которое видит в этих названиях только внешнее подобие, но разные корни и разное значение. А во-вторых, и это самое важное, можно ли доказывать происхождение названия Русь от предполагаемой шведс­кой формы Hrods и даже от Hrodthgotов (441), когда уже была указана несомненная связь названия народа Русь или Рось с именами рек Восточной Европы? Преж­де надобно было опровергнуть эту связь; к сожалению, норманизм мало внимания обращает на важнейшие до­казательства своих противников.
Точно так же г. Куник продолжает стоять на чисто норманнских именах русских князей и дружинников, ни­чем не опровергая моих доводов. Я не брал на себя удовлетворительно объяснить все русские языческие имена и все русские названия порогов; да подобную задачу никто и не в состоянии выполнить при настоя­щих средствах науки. Достаточно и того, что большая часть имен Олегова и Игорева договоров встречается в последующих столетиях в разных частях России, чем доказывается их принадлежность русскому народу, то есть их туземство. Однако некоторые частные объясне­ния свои я позволяю себе считать такими, против кото­рых мои противники не могут представить никаких се­рьезных опровержений. Например: тождество имени первого исторически известного русского князя Олег, женское Ольга, с названиями рек Олег и Волга, большая древность и большая порча русских названий порогов сравнительно с их славянскими вариантами; принадлеж­ность последних наречию более южному, чем славяно­русское, а именно славяноболгарскому; осмысление не­понятного Есупи с помощью созвучия «Не спи», и пр.1.

1 Не отвечая на мои важнейшие доказательства в пользу сла­вянства болгар, г. Куник, однако, нашел случай по поводу моего исследования «Болгаре и Русь на Азовском поморье» приписать мне и такие промахи, которых у меня нет; например, относительно Россов в житии Георгия Амастрийского, которых я будто бы при­писываю VIII столетию, и относительно русина, научившего Ки­рилла русской грамоте (632). У меня доказывается, что эта грамота была собственно не русская, а болгарская. Если г. Куник не согла­сен, что Болгаре были славяне, то пусть попробует не голословно,

442
Уже одно то, что норманисты серьезно считали суще­ствовавшим название Неспи и соответственно ему приискивали повелительное наклонение в скандинавских языках, показывает, как мало они были знакомы с духом славянорусского языка и с его истинными законами. Или: на основании даже не большинства русских лич­ных имен, а только некоторых, имеющих подобие с име­нами в скандинавских сагах, утверждать, что Руссы яви­лись в истории с норманнскими именами — этот прием годился только для норманистов прошлого столетия, ког­да сравнительная филология еще находилась в состоя­нии блаженной наивности. А между тем норманизм не может даже отнять у Славяноруссов имя Карлы. (Инте­ресно было бы слышать его объяснения, откуда взялся половецкий хан Кобяк Карлыевич!) По этому поводу укажу на то, что г. Куник славянское окончание в име­нах Гуды и Карлы считает просто ошибкой писца, и произвольно ставит Гуд и Карл (461. А Кары, Бруны, Моны, Туклы?) Число чуждых имен на Руси он увеличи­вает еще Глебом, который будто бы заимствован или у каких-то иранцев, или у хазар (680). Повторим то, что говорили и прежде: с объяснением собственных имен, географических и личных, нельзя обращаться так легко, как доселе обращались норманисты, и нет столбов более шатких, как те, на которые думает опереться норманская теория.
Пока норманизм огулом отрицает принадлежность данных имен и названий славянорусскому племени, ссы­лаясь на какие-то этимологические законы вообще, спор, конечно, не может прийти к ясным выводам. Но как скоро он пытается войти в подробности и разъяс­нить нам эти законы языка, то вместо несомненных, строго научных положений мы видим по большей части одни гадания. Повторяю, особенно грешит он тем, что принадлежность слова или целой группы слов известно­му языку смешивает с возможностью объяснять их кор-

-----------------------------------
а систематически опровергнуть мои главные доводы; пусть между прочим докажет, что загадочные выражения в известном хроног­рафе принадлежат не иному какому языку, а именно древнеболгарскому.

443
ни и значение с помощью сравнительного языкознания; причем и эта возможность иногда бывает только кажу­щеюся, и от нее еще далеко до действительного, поло­жительного объяснения. Достоуважаемый А. А. Куник представляет следующий пример филологических гада­ний, выдаваемых за положительные законы языка. Не­которые слова, оканчивающиеся в германской группе на ing, в славянорусском языке являются с окончанием яг, напр.: веринг— варяг, шилинг— шеляг и т.п. Отсюда вывели уже общее правило, закон, что если в русском встречается слово на яг, то, значит, оно заимствовано от иноземцев. Г. Куник именно настаивает на этом мнимом законе (409); к подобным словам он относит Ятвяг и Колбян, которые будто бы заимствованы у немцев. По­зволяю себе усматривать здесь большое недоразумение: ятвяги были окружены славянами и с одной стороны примыкали к Литве, следовательно их название отнюдь не изобретено немцами; а под колбягами, как теперь с достоверностью можно сказать, разумелись кочевые или полукочевые инородцы южной Руси, между прочим, «Черные Клобуки» нашей летописи, и название их так­же никоим образом не заимствовано от немцев или от норманнов. Quasi — научная этимология забывает о су­ществовании у древних славян носового произношения, которое и доселе осталось в чистоте у поляков; вот поче­му у последних ятвяги имеют форму ядзвинги, а колбяги в византийских хризовулах XI века Кулпинги (вероятно, по произношению собственно славяноболгарскому, с ма­лым юсом, т. е кулпянги, между тем как по русскому произношению кулпяги или колбяги). Следовательно, суффикс ing совсем не есть какая-то исключительная принадлежность германской группы и не есть непремен­ный признак заимствованных слов. Подобный суффикс существовал и в литовском языке.
На беду для этой этимологии, в русском языке ока­зывается целый отдел слов с тем же суффиксом только в женской форме, т. е яга (в польском еда), каковы: бродяга, бедняга, портняга, плутяга, скупяга, скряга и т. д. Как же г. Куник устраняет это противоречие с вы­шеприведенным законом о заимствовании? Он говорит,
444
что этот суффикс «относится к сравнительно позднему периоду образования языка и произошел от более древ­него eka» (410). Во-первых, eka и еда это все равно, и, стало быть, с одной стороны г. Куник признает, что подобный суффикс существовал и в древнеславянском языке. (Впрочем, тут объяснение несколько запутано и, по-видимому, говорится о древности этого суффикса только в литовском языке, как будто славянский язык находился под сильным влиянием литовского, и даже после XI столетия!) Во-вторых, он пытается собрать все русские слова с окончанием на яга (455 и 460) и насчи­тывает их до 30 или более; число значительное, ясно показывающее, что это суффикс собственный, русский, а не заимствованный от немцев или от литовцев, и тем более, что тут же приведены аналогичные слова и в других славянских языках. Но автор «Дополнений» дале­ко не исчерпывает их запас: существует много и других слов, которые способны принять тот же суффикс, когда требуется выразить известный смысл; чего никак не могло бы случиться, если бы таковой суффикс не был родным, привычным1. Следовательно, вывод о его по­зднейшем происхождении совершенно гадательный. Притом неизбежно возник бы вопрос: позднейшее срав­нительно с каким временем? Например, существовал ли он в XI веке, когда в славяно-русском языке еще могли сохраняться некоторые следы древнего юсового произ­ношения? Итак, был ли я прав, говоря о разных этимо­логических гаданиях, которые пускаются в ход под име­нем законов языка.
Глядя на подобные трактаты, можно только пожалеть, что так много труда и эрудиции потрачено для того, чтобы отстоять басню или по крайней мере запутать вопрос. Не отвечаем на те филиппики и на те эпитеты, которые обнаруживают некоторое раздражение со сто­роны норманизма, весьма, впрочем, понятное. Будучи

1 Напр.: бродяга, верещага (откуда Верещагин как от сипяга Сипягин), моняга (неудалый человек. См. Этнографич. Сбор. VI. Не в связи ли с этим словом имя одного из послов Игорева договора, т.е. Моны?) и т.д. Или: от дурной— дурняга; от доб­рый — добряга и пр.

445
довольно беспощаден к норманнской системе вообще, я едва ли могу себя упрекнуть в том, чтобы в предыдущих своих статьях относился без должного уважения к уче­ным заслугам автора «Дополнений». Во всяком случае, поблагодарим А. А. Куника за то, во-первых, что он дает нам возможность сделать две, три поправки второстепен­ной важности и устранить доказательства, так сказать, излишние, а далее за то, что его «Дополнения» оконча­тельно убеждают нас в несостоятельности норманнской теории. Вот уже около пяти лет, как я веду с ней борьбу, отвечая почти всем оппонентам. Надобно было поддер­жать интерес к данному вопросу и не дать ему снова заглохнуть на страницах весьма почтенных, но мало чи­таемых изданий; надобно было подвинуть на ответ про­тивников более солидных, ибо полемика с ними ясней всего могла обнаружить те шаткие основания, на кото­рых доселе держалась норманнская теория. Между про­чим, я именно ждал ответа от г. Куника, которого считал наиболее добросовестным и компетентным из ее защит­ников. Настоящий его труд не уничтожает ни одного из главных оснований, на которых построено мое мнение; большинство их даже не затронуто. Замечу при этом мимоходом: я убедился, что противники большею частию даже не давали себе труда прочесть внимательно систему моих доказательств; они часто повторяли свои аргумен­ты, ничем не опровергая моих возражений или совсем их игнорируя.
В числе важнейших моих оснований стоит невоз­можность быстрых, неуловимых превращений одной на­родности в другую, чуждую ей. История не представляет таких примеров; они противоречат всем ее законам. На­против, мы повсюду видим большую или меньшую жи­вучесть языка и других племенных особенностей у наро­дов, поселившихся в чужой земле. Противники мои даже не пытались отвечать что-нибудь на подобное ос­нование.
Норманизм именно заслуживает следующего упрека: ссылаясь на мнимые лингвистические законы, он совер­шенно игнорирует законы исторические, те законы, кото-
446
рые неизменно действуют и проявляются в жизни наро­дов, в происхождении и развитии человеческих обществ, называемых государствами. Если бы защитники пресло­вутой теории серьезно вникали в эти законы, то они не могли бы смешивать факты литературные с фактами ис­торическими, наивные домыслы старинных книжников выдавать за достоверное историческое свидетельство, да еще отстаивать их в той бессмысленной форме, которую они получили по невежеству позднейших списателей. За­коны политико-исторические так же непреложны, как и естественно-исторические: происхождение русской на­ции не может быть исключением. Сказочное, внезапное возникновение великих народов и государств с истори­ческой точки зрения есть бессмыслица.
Повторяю, настоящий спор может продолжаться до бесконечности с помощью тех приемов, на которые я не раз указывал, а также с помощью многих соображений и рассуждений, совсем не идущих к делу. Но серьезно, систематически, научно доказать скандинавское проис­хождение невозможно; таково мое убеждение. Объяснив туземное начало Русского государства, насколько это было в моих средствах и силах, я уже перешел к последу­ющей эпохе Русской истории. Дальнейшую обработку данного вопроса предоставляю будущим исследователям. Мне остается только пересмотреть и собрать воедино свои исследования и заметки, разбросанные по разным изданиям1. Впрочем, я не отказываюсь и впоследствии возвращаться к тому же вопросу, но только тогда, когда найду это нужным, например в случае его нового запуты­вания и затемнения. А запутать его весьма не трудно: стоит только сделать еще два, три мнимых открытия вроде того, что византийцы в литературном языке Варя­гов называли Русью, что славяне неспособны к морепла­ванию, и т. п.
Справедливость, впрочем, требует прибавить, что в конце книги многоуважаемый А. А. Куник уже не с та­кою уверенностью борется с антинорманизмом, как в

1 Что я и привел в исполнение настоящею книгою (т. е. первым изданием Разысканий о начале Руси).

447
начале; он сознается, что в предании о «призвании Рю­рика уже пробито несколько брешь» (696). Мы еще не теряем надежды, что всем известная ученая добросовес­тность со временем приведет его и к другим уступкам.


IV
Могильные данные в отношении к
вопросу о Руси и болгарах

Кроме истории и филологии, которыми злоупотребля­ла норманнская система для того, чтобы утвердить басню о призвании никогда не бывалых Варяго-Руссов на якобы научных основаниях, приверженцы этой системы немало злоупотребляли и археологией. Такие раскопки могиль­ных курганов давали повод везде находить следы Варя­гов, к которым относили все то, что принадлежало Руси. Впрочем, такое заключение было естественно в то время, когда в тождестве этих двух народов не сомневались. Но вот что говорят археологические факты.
Византийские золотые монеты, найденные в числе нескольких сот подле Ненасытетского порога на острове Майстрове, обнимают время по крайней мере от VII века до XI включительно1. Отсюда ясно следует, что плавание русских караванов по Днепру из Киева в Грецию восхо­дит ко времени не позднее VII или первой половины VIII века, т. е. к тому времени, когда о Варягах на Руси еще не было и помину.

1Графа А. С. Уварова «О древностях Южной России». Автор видел из них две монеты: одну императора Ираклия, VII века, а другую Константина Дуки, XI-го. «Разные люди уверяли нас, — замечает он, — что эти монеты были найдены в различных местах. Другие, наоборот, говорили, будто они открыты вместе в одном глиняном кувшине». Едва ли вероятно, чтобы в одном кувшине хранились монеты пяти веков. В таком случае пришлось бы, пожа­луй, предположить, что какой-либо любитель византийской нумиз­матики во второй половине XI века зарыл здесь свою коллекцию. Не было ли на этом островке чего-либо вроде разбойничьего притона, в котором прятали добычу с разграбленных или с потер­певших крушение судов? Или не существовало ли здесь какого святилища, где путники клали свои жертвоприношения ради бла­гополучного плавания сквозь пороги?

448
Затем обращаю внимание читателей на те в высшей степени любопытные результаты, которые получены раскопками варшавского профессора Д. Я. Самоквасова, произведенными в 1872—73 годах в пределах земли Се­верян. Множество разрытых им могильных курганов вполне подтвердило русские, византийские и арабские известия о погребении покойников чрез сожжение у Славянорусских язычников; а вместе с тем представило разнообразные вещественные памятники и самого наро­да. Означенные могилы и находимые в них предметы вооружения и другие вещи с арабскими и византийски­ми монетами, во-первых, свидетельствуют об исконном пребывании могучего Русского племени в области Дес­ны, Семи, Суды и вообще в Приднепровском краю, а во-вторых, о воинственном характере этого племени и его деятельных торговых сношениях с миром Восточным и Греческим еще в эпоху так наз. Дорюриковскую, следо­вательно о его уже значительно развитой гражданствен­ности (разумеется, сравнительно с другими языческими народами Средней и Северной Европы того времени). С результатами раскопок г. Самоквасова и с значительней­шими его находками (особенно из Черниговского курга­на, известного под именем Черного) мне впервые при­шлось познакомиться на Киевском Археологическом съезде летом 1874 года. Мои главные выводы, добытые пересмотром вопроса о Варягах и Руси, тогда уже были закончены, и мне пришлось скорее, чем я мог надеяться, найти такое неопровержимое, вещественное подтверж­дение этим выводам1.

1 Интересующихся этими данными отсылаю к отчету самого Д. Я. Самоквасова «Древние земляные насыпи и их значение для науки». (Древн. и Нов. Россия. 1876. № 3 и 4.) Единственное мое замечание, которое можно сделать по поводу этой статьи, относит­ся к ссылкам на легендарные свидетельства летописи, например о погребении Олега, Аскольда и Дира. Каким способом они погребе­ны, в летописи не говорится, это известие несовременное, притом же два последние лица не исторические. Другое дело известие той же летописи о погребении у Вятичей, а также рассказы Ибн Фадлана и других арабов о погребальных обычаях Руси — это свидетельства современников и очевидцев. Далее, в среде русских славян, по всем признакам, рядом с сожжением и притом не всегда одинаковым в подробностях, существовал и другой, хотя не

449
Я не знаю, к каким натяжкам прибегнет теперь норманнская школа, чтобы отрицать эти очевидные данные и настаивать на существовании небывалого народа Варягоруссов, пришедшего из Скандинавии во второй полови­не IX века. По моему мнению, для нее остается един­ственный исход: согласиться с первоначальной летопис­ной редакцией, по которой Русь, Славяне и Чудь призы­вали Варяжских князей, и, следовательно, отстаивать эту легенду в ее первобытном, т. е. династическом значении. Но, по всей вероятности, норманисты этого не сделают; они очень хорошо понимают, что тогда и басня о призва­нии уничтожится сама собою. Сильному, воинственному Русскому племени, объединившему восточных славян и грозному для соседей, не было никакой нужды призы­вать к себе чужих князей из-за моря: оно издавна имело своих собственных. Исторические источники упоминают о Роксаланских князьях еще в первые века по Р. X. (См. выше.)
Одновременно с означенными раскопками в При­днепровском крае сделано весьма любопытное открытие далее на юге, именно в окрестностях Керчи. Открытие это, как сейчас увидим, имеет некоторое отношение к вопросам о Древней Руси и болгарах. Приведу сообще­ние, сделанное мною не далее как в марте 1876 года в одном из заседаний Московского Археологического об­щества1:
Нельзя не отдать справедливости добросовестному исследованию г. Стасова, исследованию, которое он по-

--------------------------------------------
столь распространенный обычай погребения, т. е. чрез зарывание трупа; но кем именно и в каких случаях он употреблялся, еще нельзя определить с достоверностию. Наконец, достоуважаемый исследователь старается с точностию определить границы соб­ственно русского обычая сожжения трупов. Намеченные им пре­делы, т. е. область Северской Руси, вполне подтверждают древние свидетельства о месте жительства Роксалан между Днепром и Азовским морем; тем не менее подождем еще ограничивать эти пределы, пока не приведено в известность содержание большин­ства могильных курганов и в других частях Южной России. В настоящее время достаточно и того неопровержимого вывода, что Русь, на основании могильных раскопок, является также племенем туземным, южнорусским, а не пришедшим откуда-то с севера.

1Из Трудов этого Общества. Т. VI. Вып. 2

450
святил объяснению фресок, найденных в 1872 году в одной Керченской катакомбе1. Сближение их с памятниками восточными, преимущественно иранскими, по моемy мнению, очень удачно. Сходные черты в костюмах, вооружении и орнаментах, встречающиеся здесь, дей­ствительно указывают на связи с Востоком, с Азией и на восточное происхождение самых племен, представители которых изображены на данных фресках. Но за этим общим положением возникает неизбежный вопрос, нельзя ли еще точнее определить, какие именно племена, какие народные типы, какую эпоху имеем мы перед собою?
Время, к которому должны быть отнесены означен­ные фрески, г. Стасов полагает между началом II и кон­цом IV века по Р. X. По всем данным такое положение надобно считать верным или весьма вероятным. Следова­тельно, мы имеем перед собою последнюю эпоху Боспорского царства, эпоху династии Савроматов. Известно, что в самом начале первого века по Р. X. Боспорским краем овладело сарматское племя Аспургов. Это было одно из тех Сарматских племен, которые издавна жили между Азовским морем и Кавказом, и отчасти на Таманском полуострове, т. е. в самых пределах Боспорского царства. Князья Аспургов, захвативших это царство, по дошедшим до нас монетам, носили по преимуществу имена Савро­матов и Рескупоридов. Эти варварские князья, однако, уже настолько были знакомы с эллино-римскою цивили­зацией и настолько искусны в политике, что вначале они сумели приобрести покровительство самих римских им­ператоров, начиная с Августа и Тиверия. Разумеется, чтобы обеспечить за собою Боспор, они признали себя покорными вассалами римских императоров, и показыва­ли им особую преданность; это видно, между прочим, из того, что они к своим именам присоединили имена своих покровителей; отсюда мы встречаем на монетах и надпи­сях Тиверия Юлия Савромата или Тиверия Юлия Реску-

1 Отчет Императорской Археологической комиссии за 1872 год с атласом. Спб. 1875 г.

451
порида1. Но подчинение Риму продолжалось только до тех пор, пока в самой Римской империи не наступил смутный период, т. е. до второй половины III века. Тогда Савроматская династия не замедлила воспользоваться этими смутами, чтобы приобрести самостоятельность.
Находясь в тесных отношениях с миром Эллино-римским, подчиняясь влиянию его цивилизации, Савроматы в то же время, очевидно, сохраняли нравы и предания, вытекавшие из восточного происхождения. Они заклю­чали родственные связи с потомками Митридата Понтийского, который одно время, как известно, владел Боспор-ским царством, и вследствие этих связей последняя Боспорская династия может быть равно относима к Савроматам и Ахеменидам. Я именно позволяю себе в главных фигурах, которые изображены на фресках, усмотреть представителей этой Савроматской эпохи в Пантикапее, разные бытовые черты, здесь встречающиеся, без сомне­ния указывают на двойственное влияние, т. е. римское и восточное.
Герой этих фресок, т. е. лицо погребенное в данной катакомбе, есть, конечно, один из предводителей, отли­чившийся своими подвигами в войнах с соседними варва­рами; а известно, что соседние варварские народы в эту эпоху все более и более теснили Боспорское царство, пока впоследствии не разрушили его окончательно. Тип главного героя и его воинов, а также и вооружение их совершенно соответствуют известиям древних и средне­вековых писателей о народах сарматских. А Сарматы, как это утвердительно можно сказать, принадлежали к Арийской семье и в ближайшем родстве находились с народами Мидо-иранской группы. Означенные воины покрыты чешуйчатым панцирем, конусообразным шле­мом и имеют копья, у всадников по одному длинному, а у пехотинцев большею частию по два коротких. На Траяновой колонне мы именно встречаем сарматских всадни­ков, покрытых такою же чешуйчатою бронею. Тацит

1Любопытно, что князья Роксалан точно так же поступали в отношении к некоторым римским императорам. В одной латинс­кой надписи упоминается роксаланский князь Элий Распарасан, по-видимому, современный Элию Адриану.

452
говорит, что знатные Роксалане (а Роксалане было сарматское племя) носили чешуйчатые панцири из желез­ных блях. Аммиан Марцелин сообщает о Сарматах, что они были вооружены длинными копьями и носили полот­няные кирасы, на которых была нашита роговая чешуя, сделанная наподобие птичьих перьев. Конусообразные шлемы суть также одна из принадлежностей сарматских народов; они встречаются и на сарматских всадниках Траяновой колонны, и у древних Руссов. (Мы же, как известно, доказываем, что древняя Русь тождественна с Сарматами — Роксаланами.) Эта форма шлемов, конечно, имеет восточный характер; конусообразные шапки пре­обладали всегда у иранских народов. У самого предводи­теля Пантикапейского сверх того наброшен на плечи плащ, развевающийся позади. Этот плащ есть также одна из принадлежностей знатных лиц у Сарматских народов. Лев Дракон именно упоминает о таком плаще как об одной из отличительных черт Руси от греков. Еще преж­де того Прокопий нечто подобное говорит о болгарах. Я не утверждаю тождества Аспургов ни с болгарами, ни с Роксаданами или Русью; я только говорю об их общей принадлежности к Сарматскому семейству. Рядом с об­щими чертами встречаем и некоторые отличия, например овальная форма и небольшой размер щитов не походят на большие и суживающиеся книзу щиты древней Руси. Впрочем надобно взять в расчет и разницу эпох: между IV и X веком могли, конечно, произойти разные переме­ны в вооружении и привычках сарматских народов. К таким переменам, например, надобно отнести и употреб­ление стремян; известно, что у греков и у римлян не было стремян. Их мы не находим и на данных фресках. Тогда как древняя Русь употребляла их; по крайней мере это можно сказать о IX и X веке. Укажу на раскопки, произведенные г. Самоквасовым в Приднепровском краю; в могилах языческой Руси найдены между другими пред­метами и стремена.
Затем обращу внимание еще на отличительную черту типа, встречающегося на означенных фресках. Пантикапейские воины являются здесь без всяких признаков бороды и усов; а из-под шлемов их совсем не видно
453
волос. Но бритые подбородки и оголенные головы, как известно, составляли принадлежность древних руссов и древних болгар; а оба эти народа принадлежали первона­чально к Сарматской группе и жили около Азовского моря, т. е. в Сарматских краях. Разница с типами фресок заключается только в том, что на последних отсутствуют и усы. Но, во-первых, обычай бритья, конечно, видоизме­нялся по разным племенам; а во-вторых, не забудем раз­ницу нескольких столетий между данными фресками и временем Святослава; моды могли несколько меняться. Самые руссы X века, по известию арабов, не все брили бороду; некоторые отпускали ее. Замечательно, что лица русских воинов в известной рукописи XIV века, заключа­ющей Сказание о Борисе и Глебе, эти лица так же, как на данных фресках не имеют ни бороды, ни усов. Кроме того известно, что римляне брили не только бороду, но и усы, и можно также предложить вопрос: не отразилась ли эта мода и на Боспоре Киммерийском? Под шлемами Пантикапейцев, как я сказал, совсем не видно волос. По этому поводу напомню известие Лукьяна, греческого пи­сателя II века по Р. X. В своем рассказе Токсарис он сообщает, что Скифы и Алане походят друг на друга и говорят близкими языками, но Скифы носят более длин­ные волосы, и один из героев рассказа, Скиф, выдающий себя за Алана, должен был обрезать свои волосы по-алански. И действительно, известные нам по памятникам фигуры Скифов обыкновенно снабжены длинными воло­сами и бородою. Алане принадлежали все к той же груп­пе народов Сарматских, как боспорские Аспурги, как древние руссы и болгаре. Известно, что наш Святослав имел оголенную голову с чубом; языческие болгарские князья, по замечанию одного хронографа, были «с остри-жеными главами». А Прокопий еще в VI веке говорит, что гунны-болгаре имели оголенные щеки и подбородок, а также подстриженную кругом голову с пучком волос наверху.
Но кроме пантикапейских воинов, покрытых шлемом, мы видим еще три фигуры из того же ополчения, с открытыми головами. Они также без бороды и усов, но имеют волосы на голове, спускающиеся до ушей или
454
немного ниже. Эти три фигуры не имеют ни шлема, ни панциря, а вооружены щитом и двумя короткими копья­ми. (По словам Маврикия, два копья-дротика составляли обычное вооружение славян.) Мне сдается, что это фигу­ры женские, особенно две последние, у которых волосы как будто скручены назад и лица совсем не мужские. Известно, что именно у Сармат женщины отличались воинственными привычками, что они ходили на войну вместе с мужчинами и носили мужское платье. У некото­рых племен был даже обычай, что девушка не может выйти замуж, пока не убьет хотя одного неприятеля. Эти сарматские женщины и послужили источником для гре­ческих сказаний об амазонках. Если обратимся к Руси и болгарам, то найдем у них ту же сарматскую черту. По известиям того же Прокопия, писателя VI века, после сражений византийцев с болгарами обыкновенно на поле битвы между павшими варварами находили женские тру­пы. Точно то же заметил и Лев Диакон о руссах Святос­лава. То же самое подтверждает арабский писатель Масуди о болгарах в X веке. Он говорит следующее: «когда они отправляются в поход, то строятся в ряды; стрелки из лука образуют передний строй, а женщины и дети задний». (Гаркави. 126.) По моему мнению, известие это замечательным образом совпадает с Керченскими фрес­ками, именно с IX таблицей атласа, на которой изобра­жена пехота: впереди два воина в шлемах и панцирях, а позади три без панцирей и шлемов. Из последних две самые задние фигуры я принимаю за женщин, а третью, помещенную в середине, я готов счесть за мальчика.
Что касается до остальных фигур, т. е. до неприятелей Пантикапейцев, то г. Стасов, по справедливости, различа­ет между ними два типа. Первый, изображенный на таб­лице X, близок к той же Сарматской народности. У него также нет ни бороды, ни усов; но он отличается густыми и довольно длинными волосами. У воинов этого типа нет ни шлемов, ни панцирей, ни щитов, и даже у главной фигуры, т. е. у предводителя. На плечах у последнего, однако, наброшен плащ, похожий на сарматский; а на левом боку довольно большой меч; вместо панциря ему по-видимому служит кожаная кираса. Это по всем при-
455
знакам какой-то соседний степной, конный народ. Но второй тип, изображенный на таблице VI, уже гораздо более удален от Пантикапейского. Он представлен в од­ном только лице. Это мужчина с резкими чертами лица, густыми, отброшенными назад волосами и черною гус­тою бородою. Он пеший, также без шлема и панциря, но вооружен широким ножом или кинжалом и ромбовид­ным щитом. Мы можем предположить в нем представи­теля какого-либо из соседних черкесских горных племен. Очень может быть, что здесь изображен поединок между пантикапейским предводителем и вождем неприятельс­кого войска. Вместо общего сражения решать дело по­единком было иногда в обычае у варварских народов, и между прочим у народов прикавказских. Напомним еди­ноборство тмутраканского князя Мстислава Чермного с касожским или черкесским князем Редедею. А гораздо ранее того у Конст-на Багрянородного в его соч. об Управл. Империей встречаем рассказ именно о едино­борстве боспорского царя Савромата VII с протевоном или вождем Херсонитов Фарнаком. Это единоборство, решившее судьбу их войны, происходило, как надобно полагать, в IV веке по Р. X., следовательно, в эпоху, к которой можно отнести данные фрески. Но не этот эпи­зод здесь изображен. Единоборство с Фарнаком окончи­лось смертью Савромата; тогда как здесь пантикапейский предводитель, очевидно, торжествует; притом Савромат был поражен копьем, а у пешего воина в руках только меч. Странно только одно, почему противники сражают­ся при неравных условиях: один на коне и лучше воору­жен, а другой пеший, но зато со щитом, которого нет у Пантикапейца. Может быть, варвар понадеялся на свою силу и ловкость и сам пожелал сражаться при этих усло­виях. Но могло быть и то, что он уже потерял коня и теперь, с кинжалом в руке, готовится дорого продать свою жизнь.
Обращу также внимание ваше на следующее обстоя­тельство. Из всех трех данных типов мы не находим ни одного, который бы напоминал присутствие в тех стра­нах народностей угорского, турецкого или монгольского корня. Это подтверждает высказанное мною мнение о
456
принадлежности настоящих Скифов и Сармат к арийско­му семейству и о том, что турецко-татарские народы появляются в тех краях довольно поздно, приблизительно около VI века. (Что, между прочим, важно и для решения вопроса о каменных бабах.)
Мне остается еще сделать одно сближение. Перехо­дом к нему может послужить упомянутое мною выше известие Масуди о болгарах. Известие это по всем при­знакам относится не столько к Дунайским болгарам, сколько к Черным, т. е. к тем, которые жили на Кубани и на Боспоре Киммерийском, ибо он говорит о язычниках; тогда как у Дунайских болгар в его время процветало христианство. В своих исследованиях я именно доказы­вал, что болгаре приблизительно в V веке завладели по­чти всем Боспорским царством и жили здесь еще в IX и X вв., когда этот край был освобожден от хазарского ига и покорен Русью и там основано известное Тмутраканское княжество. Следовательно, господство Сарматских Аспургов здесь сменилось господством болгар и потом Руси, племен тоже сарматских. Эта смена происходила посте­пенно; причем кроме сходства нравов, без сомнения, на последние племена продолжало действовать и влияние древней боспорской цивилизации.
Масуди говорит, что у языческих болгар сожигали мертвеца или заключали его в храмину вместе с женой и слугами. Но такой же двоякий обычай погребения, т. е. чрез сожжение и зарывание трупа, существовал и у язы­ческой Руси. Обряд сожжения подробнее всего описан у Ибн Фадлана. Между тем Ибн Даста, писатель X века, так же, как Масуди и Фадлан, говорит следующее о Руссах. «Когда умирает кто-либо из знатных, то выкапы­вают ему могилу в виде большого дома, кладут его туда и вместе с ним кладут в ту же могилу как одежду его, так и браслеты золотые, которые он носил; далее опускают туда множество съестных припасов, сосуды с напитками и чеканенную монету. Наконец кладут в могилу живою и любимую жену покойника. Затем отверстие могилы зак­ладывается, и жена умирает в заключении» (по переводу Хвольсона, стр. 40). Очевидно, Ибн Даста о Руси повторя­ет с большими подробностями то же, что сказал Масуди
457
о болгарах Таврическо-Таманских. Но Ибн Даста по всем признакам также говорит о Руси именно Тмутраканской или Таманской; он изображает ее живущею на сыром, болотистом острове.
Но что же это за дом или храмина, в которой погреба­ли знатных болгар и руссов в Таврическо-Таманском крае?
Нет сомнения, что тут идет речь о катакомбах, подоб­ных той, фрески которой мы имеем перед собою. Следо­вательно, весьма вероятно, что дальнейшие розыски в катакомбах Боспорского края приведут к открытиям пред­метов из другой, более поздней эпохи, сравнительно с Аспургианской династией Савроматов, то есть из эпохи болгаро-русской.


V

Тмутраканская Русь г. Ламбина1

В нашей исторической литературе, особенно в отделе исследований, заметно делает успехи следующая черта (впрочем, заимствованная от других): во что бы то ни стало сообщать своим произведениям внешний вид глу­бокомыслия и обширной учености. С этою целью они обставляются многочисленными, кстати и некстати при­веденными, цитатами и ссылками на источники, а также удивительными соображениями и сопоставлениями; толь­ко логика и вообще мыслительная работа остаются в некотором пренебрежении. Авторы их не особенно хло­почут о том, чтобы предварительно вдуматься в факты, проверить известия, перебрать их со всех сторон, выяс­нить до возможной степени и потом уже приступать к изложению. Последний прием, конечно, потребует более времени и более усилий; но зато и результаты были бы несравненно плодотворнее. Такие или тому подобные мысли иногда приходят нам в голову при пересмотре

1Из журнала «Русская Старина». 1874. Март. Эта статья, по хронологическому порядку, собственно должна быть помещена перед исследованием «О славянстве болгар», но случайно не попа­ла на свое место.

458
трудов той исторической школы, которая известна под именем норманизма. Интересно особенно следить за ее усилиями с помощью подобранных цитат, произвольных догадок и не всегда остроумных соображений доказать невозможное, т. е. утвердить, якобы на научных основа­ниях, ту басню, которая служит исходным пунктом нор­маннской теории. Но результаты всегда будут одни и те же: никакие натяжки не помогут, и для науки басня всегда останется баснею. А наружно-ученая обстановка может сбивать только читателей, или предубежденных или совершенно некомпетентных.
В январской книжке журнала Министерства Народ­ного Просвещения мы с интересом прочли исследование г. Ламбина: «О Тмутраканской Руси», которое, как сказа­но в оглавлении, представляет отрывок из сочинения: «Опыт восстановления и объяснения Нестеровой летопи­си». Несколько времени тому назад мы имели случай отвечать на возражения г. Ламбина против нашего мне­ния о несостоятельности норманнской теории («Рус. Стар.» 1873 г., сентябрь). А может быть, мы отнеслись к его возражениям несколько сурово; но их тон и содержа­ние давали нам на то полное право. Новый труд г. Ламби­на подтверждает за ним репутацию трудолюбивого ис­следователя; но, увы, он также подтверждает вновь и несостоятельность его теории. Чтобы не быть голослов­ными, передадим сущность этого труда.
Г. Ламбин задался мыслию, что Тмутраканское кня­жество основано Олегом и его норманнскою дружиною. Первое известие нашей летописи о связях киевского князя с Тавридой встречается в договоре Игоря. Там есть условие, чтобы русский князь не имел притязания на Корсунскую область и не позволял бы нападать на нее Черным болгарам. То же условие не воевать Корсунской области повторяется и в договоре Святослава. Это усло­вие ясно указывает на существование русских владений в Тавриде, по соседству с Корсунью, т. е. на существова­ние Тмутраканского княжества еще во времена Игоря. Но каким князем оно было основано? В Олеговом дого­воре о Корсунской стране не упоминается; а этот дого­вор, судя по летописи, заключен в последний год его
459
княжения. Следовательно, договоры не дают никакого ос­нования приписать Олегу начало Тмутраканского княже­ства. Однако г. Ламбин упорствует в своем мнении и старается подкрепить его рядом совершенно произволь­ных догадок и выводов. Так, по его мнению, условия о Корсунской стране суть не что иное, как «отдельный трак­тат, заключенный между Русью и херсонцами и включен­ный в общий договор с греками». Это произвольное пред­положение, в свою очередь, опирается на другое предпо­ложение, точно так же произвольное, о каких-то грабежах и набегах на Херсонскую область, которые русские «доз­воляли себе при Игоре» именно потому, что об этой обла­сти не было упомянуто в Олеговом договоре (59). Таким образом, обиды корсунцам очень просто объясняются забывчивостию и непредусмотрительностию греческой дип­ломатии при заключении Олегова договора. Но, в таком случае, условие о Корсунской области в договоре Святос­лава также предполагает грабежи и набеги. Стало быть, русские «дозволяли себе» эти набеги, несмотря на Игорев договор; а следовательно, причем же тут Олегов договор? Вот к каким обратным заключениям могут иногда приво­дить блистательные догадки автора.
Дальнейшие соображения г. Ламбина относительно того, что в статье Игорева договора о Корсунской стране под словами русский князь подразумевается не Игорь, а кто-то другой, представляют такую путаницу, которую в коротких словах передать невозможно. Справедливость, однако, требует прибавить, что посреди этой путаницы встречается и дельное соображение, а именно о Черных болгарах: эти болгаре не были ни Дунайские, ни Камс­кие, а должны почитаться Кубанскими.
Представим теперь образцы того способа, каким ав­тор восстановляет первоначальный текст нашей летопи­си. Дело идет все о той же статье Игорева договора. В летописном своде по Лаврентьевскому списку сказано: «А о Корсуньстей стране. Елико же есть городов на той части, да не имать волости князь Руский, да воюет на тех странах, и та страна не покаряется нам». Г. Ламбин, на основании вариантов по другим спискам, восстановляет следующее чтение: «да не имате волости, князи рустии,
460
да воюете на тех странах, и та страна не покаряется вам». Автору, для его смелой догадки, что в Игоревом договоре речь идет не об Игоре, желательно было слово князь руский обратить в звательный падеж множествен­ного числа. Прекрасно; но каким образом, предполагая здесь разные ошибки в списках летописи, он не видит самой главной и оставляет бессмыслицу? Можно ли чи­тать «да воюете на тех странах». Выходит, что греки, стараясь оградить Корсунскую область от притязаний русских князей, в тjже время позволяют им воевать ее. Каким образом не догадаться, что здесь пропущена час­тица «не» («да не воюет»). Этот пропуск очевиден и по дальнейшему условию, чтобы русский князь не пускал Черных болгар нападать на Корсунскую область. То же условие не воевать этой области подтверждается и в договоре Святослава.
О Черных болгарах в том же договоре сказано: «А о сих, оже то приходять Чернии болгаре и воюют в стране Корсуньстей, и велим князю Русскому да их не пущаеть и пакостять стороне его» (по Ипат. списку). Что такое значит «стороне его»? Это место, очевидно, дошло до нас в испорченном виде, и Тимковский если не вполне, то приблизительно исправил чтение таким образом: «да не пущает пакостить стране той». Но г. Ламбин именно эту-то бессмыслицы и отстаивает. По его мнению, надобно читать: «и велим князю русскому да их не пущает: пако­стят и стране его». Выходит, что греки в договоре с русским князем условие о недопущении болгар в страну Корсунскую мотивировали тем, что они вредят и его собственной стране (т. е. владению русского князя). Так именно и объясняет нам г. Ламбин. Объяснение, как ви­дите, в высшей степени произвольное; но оно нужно г. Ламбину, чтобы подкрепить свою теорию о положении Тмутраканской Руси. Последняя, по его мнению, находи­лась в Тавриде, где-то между Корсунью и Черными бол­гарами или хазарскими округами; хотя город Тмутракань, как известно, лежал на Таманском, а не на Таврическом полуострове.
Далее г. Ламбин делает самое неожиданное предполо­жение. Тмутраканская Русь оказывается у него ни более
461
ни менее, как Аланское княжество, о котором Констан­тин Багрянородный упоминает в своем сочинении «Об управлении империи». Описание Константина не допус­кает и мысли, чтобы речь шла о каких-либо других Ала­нах, кроме Кавказских. А по мнению г. Ламбина, «о Кав­казской Алании у него здесь не может быть и речи». Эта Алания у него оказывается в восточной части Крыма. Тут встречается маленькое затруднение: у Константина гово­рится, что князь Алан может подстерегать хазар на пути к Саркелу, лежавшему на Дону. Относительно народа, обитавшего на северной стороне Кавказа, такое известие понятно; а относительно обитателей Тавриды оно было бы очень странно. Г. Ламбин из этого затруднения выпу­тывается весьма просто: он предполагает, что у Тавричес­ких Алан были корабли, на которых они ходили в Азовс­кое море, а следовательно, и в Дон. Для полной вероятно­сти такой догадки остается еще предположить, что хаза­ры жили не на восток от Азовского моря, а на запад. Автор исследования согласен, пожалуй, допустить, что Константин тут «спутался» и что известия его «нуждают­ся в строгой критической оценке»; но то несомненно, «что у него под названием Алании почему-то сокрыта Русь Черноморская». Конечно, при таких наивно-крити­ческих приемах сомнение и невозможно.
В числе доказательств, что Тмутраканское княжество основано отнюдь не Игорем, а Олегом, важную роль играют их характеры. Игорь оказывается князем слабым, ленивым и невоинственным; Олег же имел совсем проти­воположные свойства. Мы уже имели случай заметить, что иностранные свидетельства рисуют нам Игоря кня­зем чрезвычайно предприимчивым и деятельным, а что Олега история знает только по имени, ибо о делах его у нас нет никаких известий, кроме летописных легенд. Но что могут значить подобные замечания для таких глубо­комысленных исследователей!
Дальнейшие рассуждения г. Ламбина представляют все тот же ряд самых произвольных догадок и удивитель­ных соображений, которые передавать мы не беремся. В конце своей статьи он возвращается к известным гречес­ким отрывкам, найденным Газе и помещенным в его
462
издании Льва Диакона. Относительно их г. Ламбин опять позволяет себе все те же вопиющие толкования. Во-первых, оба отрывка он приписывает одному и тому же автору; на что нет ровно никаких доказательств. Напро­тив, по содержанию их можно прийти к выводу совер­шенно противоположному. Во-вторых, он думает, что ру­копись, в которой найдены эти отрывки, представляет собственное письмо предполагаемого Херсонского на­чальника, что они суть его «черновые автографы». И эта догадка вполне произвольная. В-третьих, по мнению Газе, письмо отрывков принадлежит X или даже XI веку; а г. Ламбин относит их к IX веку, и опять совершенно произвольно, единственно для того, чтобы приурочить их ко времени Олега и открыть его в том князе варваров, о котором говорится во втором отрывке. Нельзя же счи­тать серьезными доказательствами те крайние натяжки, с помощью которых автор усматривает «поразительно тес­ную связь» между двумя упомянутыми отрывками и дву­мя из писем патриарха Николая Мистика (помещенных в «Specilegium Romanum», t. X). Например, у патриарха в одном месте упоминается об опасном пути и благополуч­ном прибытии в «город Херсонитов». Г. Ламбин считает это письмо ответным на первый отрывок, где описывают­ся переправа через реку Днепр и трудный поход в город Маврокастрон. Не говоря уже о различии Маврокастрона от города Херсонитов, тут не может быть связи и потому, что сообщение Византии с Корсунем производи­лось морем, а в отрывке говорится о сухопутном походе. Но к каким догадкам и выводам нельзя прийти с подоб­ными критическими приемами!
Г. Ламбин упорствует в том мнении, будто второй из упомянутых отрывков заключает в себе намек на пресло­вутое призвание князей из Скандинавии. Для большей убедительности он перепечатывает весь этот отрывок в латинском переводе и подчеркивает соответственные с своею целью выражения. Но сколько бы ни перепечаты­вали данный отрывок, ни один серьезный исследователь не найдет там искомого намека. А что касается до варва­ров, чуждавшихся греческого образа жизни, сопредель­ных князю, властвующему к северу от Дуная, и нравами
463
ему подобных, то весьма мало оснований видеть в них Таврических готов Тетракситов. Эти готы представляли небольшое племя, уцелевшее в горной, южной части Кры­ма. Они издавна (еще с IV или V века) исповедовали христианскую религию, и, по всей вероятности, их нравы в данное время совсем не походили на языческую Русь. Невероятно, чтобы они возымели к последней более со­чувствия, чем к грекам, и передались на ее сторону. Их недружелюбные отношения к Руси слышатся еще и в XII веке в «Слове о полку Игореве». Отрывок указывает именно на ту часть варваров, которая подчинена нам, т. е. грекам. (Хотя тут же оказывается, что подчинение было более номинальное.) Следовательно, была и другая часть этих варваров, грекам не подчиненных. Г. Ламбин утвер­ждает, будто, кроме готов, история не знает никаких других обитателей Тавриды, сходных обычаями с Русью. Но прежде нежели делать подобные выводы, следовало уяснить вопрос: какие племена могли обитать в то время в Тавриде? Кроме готов, мы имеем положительные сви­детельства о пребывании на полуострове печенегов. Да­лее, г. Ламбин упустил из виду очень важное свидетель­ство Прокопия о гуннах, поселившихся в юго-восточной части Крыма, между Боспором и Херсонесом. Эти-то таврические гунны, по нашему мнению, и есть искомый народ.


ДАЛЬНЕЙШАЯ БОРЬБА
О РУСИ И БОЛГАРАХ
и гуннский вопрос

То, что следует далее, написано после первого издания Разысканий о начале Руси, т. е. после 1876 года, и составляет дополнение к настоя­щему, второму, изданию.


ДАЛЬНЕЙШАЯ БОРЬБА
О РУСИ И БОЛГАРАХ

I
Славяно-Балтийская теория1

Свою борьбу с норманнской школой по вопросу о происхождении Руси мы можем считать почти окончен­ною. В течение полемики, длившейся около шести лет, она не опровергла научным, систематическим способом ни одного из моих главных выводов и доказательств; но я весьма благодарен ей за некоторые поправки второсте­пенной важности, а главное — за поднятый ею труд воз­ражений, помогших мне еще более разъяснить шаткость ее оснований. Хотя некоторые представители этой систе­мы и продолжают отстаивать ее с помощью обычных приемов, но такие приемы могут вводить в заблуждение только людей некомпетентных или пристрастных. Напри­мер, в последнее время норманизм с особым рвением ухватился за какую-то сочиненную им теорию конных и пеших народов, с помощью которой пытается отвергнуть тождество Роксолан и Руси. Любопытно главное основа­ние для этой попытки. В первом веке по Р. X. Роксолане

1Из журнала «Русская Старина». 1877. Март. По поводу сочи­нения С. Гедеонова «Варяги и Русь». Спб. 1876 г.; два тома.

467
совершили набег за Дунай в числе девяти тысяч конни­цы, которая обнаружила неискусство в пешем бою; а в X веке, т. е. спустя ровно девятьсот лет, Русь явилась за Дунай в виде приплывшей на судах пехоты, которая оказалась неискусною в конном сражении. Не говоря уже об огромном промежутке и в течение его происшед­ших изменениях в народном быте, самые известия о том и другом походе могут быть рассматриваемы только кри­тически, в связи с воззрениями их авторов и со многими другими обстоятельствами. У норманистов же выходит, что присутствие конницы есть прямой признак татарско­го племени, а пехоты — арийского. Но древние персы, мидяне, даже лидийцы славились своею конницею; пар­фяне являются самым конным народом; литовцы из сво­их лесов делали конные набеги на Русь еще в XII и XIII вв., и они же пили лошадиное молоко. Разве это все были народы монголо-татарского, а не арийского семейства? А Днепровская Русь, которая, по мнению норманистов, буд­то бы в X веке уже не имела конницы, в XI веке имеет ее в значительном числе, по прямым свидетельствам лето­писца-современника. Первые битвы Руси с половцами были по преимуществу конные. «Дай нам оружие и ко­ней; хотим еще биться с половцами» — говорили велико­му князю Изяславу киевляне, т. е. не дружина собствен­но, а народ. В это же время один только удельный князь Черниговский вышел в поле с трехтысячным конным отрядом и разбил половцев. По указанию летописи, все княжеские дружины и в X, и в XI вв. были конные. А если русские князья того времени нанимали иногда тол­пы конницы из кочевых народов, то, с другой стороны, они же нанимали и отряды пехоты, особенно из Варягов. Раскопки же курганов ясно говорят о русских конниках в XI и в предшествующие века1. Впрочем, постоянно вновь и вновь опровергать все натяжки норманизма представ­ляется делом хотя и нетрудным, зато длинным и довольно скучным. Свою настоящую заметку я посвящаю соб­ственно другой системе.

1Кроме известия летописи о Святославе, раскопки г. Самоквасова также свидетельствуют, что языческая Русь не только ездила верхом на конях, но и употребляла их в пищу.

468
Если доселе я вел борьбу исключительно с норманнс­кой теорией происхождения Руси, то потому, конечно, что она была у нас господствующею и имела за собою, кроме укоренившейся привычки, наружный вид строгой научной системы. Другие же теории имели значение преимущественно отрицательное по отношению к этой господствующей, но не представляли такой положитель­ной стороны, с которою можно было бы в настоящее время вести серьезную борьбу. Между ними первое ме­сто по количеству и таланту сторонников и по объему литературы занимает теория Варягов-Руси, пришедших с Славяно-Балтийского поморья. Она возникла на началах довольно естественных и логичных. Еще в прошлом сто­летии некоторые русские ученые (например, Ломоносов) начали сознавать нелепость призвания князей из племе­ни не только чуждого, но и враждебного. Отсюда есте­ственно было перейти к мысли: если Новгородцы и при­звали себе варяжских князей из-за моря, то не от Скан­динавов, а от родственного племени поморских славян; кстати же, там была область Вагрия, народ вагиры — почти что Варяги. Эта мысль привилась и произвела на свет целую систему, которая блестит именами Венелина, Максимовича, Морошкина, Савельева, Ламанского, Котляревского, а в прошлом году закончилась трудами гг. Гедеонова и Забелина. Эта система, как мы видим, явилась в отпор норманизму; но их исходный пункт один и тот же: обе теории идут от призвания князей, считают его историческим фактом. Наши доказательства тому, что это не факт, а басня, полагаем, достаточно известны.
Г. Гедеонов задумал свой труд «Варяги и Русь» еще с 1846 г., следовательно, ровно за тридцать лет до его окончания. Очевидно, этот труд был вызван известным сочинением А. А. Куника (Die Berufung der Schwedischen Rodsen. S.-Petersb. 1844—1845), в котором норманнская система доведена, так сказать, до своего апогея. В 1862— 1863 гг. в Записках Академии наук г. Гедеонов предста­вил ряд отрывков из своего исследования. До какой сте­пени обнаружились в них эрудиция и логика автора, можно судить по тому, что представители норманнской
469
школы тотчас признали в нем опасного противника, и принуждены были сделать ему некоторые довольно су­щественные уступки. В своих первых статьях по варяго-русскому вопросу мы отдали полную справедливость уче­ным заслугам г. Гедеонова и его успешной борьбе с норманизмом. Но тогда же мы заметили, что положитель­ная сторона его собственной теории не имеет надежды на успех, поскольку эта сторона проглядывала в отрыв­ках. В настоящее время, когда имеем перед собой уже полный и законченный труд, нам приходится только по­вторить то же мнение.
Там, где г. Гедеонов борется с доказательствами норманистов, он наносит им неотразимые удары и весьма метко разоблачает их натяжки филологические и этног­рафические. Казалось бы, норманизму остается только положить перед ним оружие. И это действительно могло бы случиться, если бы автор исследования остановился на своей отрицательной стороне. Но рядом с ней он предлагает принять факт призвания варяжских князей с славяно-балтийского поморья. Здесь-то и открывается слабая сторона исследования; в свою очередь, начинают­ся очевидные натяжки и гадания. Тут, на почве призва­ния, норманизму легко справиться с своим противником, имея у себя такого союзника, как самый текст летописи. Что летописная легенда указывает на варяго-норманнов, по нашему крайнему разумению, это несомненно. Лето­пись знает славянских поморян и лютичей; но нисколько не смешивает их с варягами, которые приходили в Рос­сию в качестве наемных воинов и торговцев; а призван­ных князей, очевидно, считает соплеменниками этих Ва­рягов (что касается до указания на Прусскую землю, то оно принадлежит позднейшим летописным сводам). Предположим, что князья были призваны, и призваны именно из славяно-балтийского народа. Но в таком слу­чае, стало быть, у новгородцев были деятельные сноше­ния с этим народом в IX и X веках? Однако не только деятельных, автору не удалось показать никаких сноше­ний за это время; вместо фактов мы находим одни пред­положения, ничем не подтверждаемые. Например, лето­пись говорит, что Владимир в 977 году бежал «за море»,
470
откуда через три года пришел с варягами. Она ясно говорит здесь о варягах-скандинавах; саги исландские также рассказывают о их службе у Владимира. Однако автор исследования отсылает Владимира куда-то на Сла­вянское поморье и его трехгодичному пребыванию там придает большое значение. Так, из Вендского поморья Владимир вывез особую ревность к языческой религии (350) и поклонение Дажьбогу (хотя его имени мы и не встречаем у поморских славян), откуда же он, по-види­мому, привез на Русь «или готовые уже изображения богов, или по крайней мере вендских художников» (353), и даже чуть ли в ту же поездку не заимствовано оттуда слово «пискуп» (312). Если же наши князья клялись Перуном и Волосом, а не Святовитом и Триглавом, то они поступали так по политическим соображениям (349). Точно так же гадательны все те «следы вендского нача­ла», которые автор пытается отыскать в языке, праве, обычаях и общественном устройстве древней Руси. При­веденные на эту тему факты и сближения указывают только на родство славянских наречий и племен, а нико­им образом не предполагаемое вендское влияние. В XII веке упоминаются в Новгороде заморские купцы, пост­роившие церковь св. Пятницы. Но отсюда еще далеко до возможности видеть здесь Вендов, проживавших в Нов­городе и принявших православное исповедание (348). Напомним автору, что «Гречники» в Киеве означали не греческих купцов, а русских, торговавших с Грецией. Во всяком случае, на подобных догадках трудно возвести какое-либо здание.
Любопытен научный прием, с помощью которого г. Гедеонов находит в русском языке следы вендского влияния. Известно, что древние Венды не оставили нам письменных памятников на своем языке. Но так как, по мнению Копитара и Шафарика, полабский язык состав­лял средину между чешским и польским, то г. Гедеонов и прибегает к этим последним, чтобы объяснить заим­ствованием от Вендов такие встречающиеся в русских памятниках слова и выражения, как: уклад, рало, смильное, свод, вымол, чин, утнет, поженет, кмет, комонь, хоть (супруга), болонь, уедие, яр-тур, Стрибог, Велес,
471
отня злата стола, свычая и обычая, онако, троскотать, убудити (разбудить) и пр. и пр. (см. 309 стр. и след.). Натяжки на мнимое вендское влияние слишком очевид­ны, чтобы о них можно было говорить серьезно. Этому мнимому влиянию приписывается, между прочим, и то, что принадлежало несомненно влиянию церковно-славянского языка. А если такие слова, как павороз (верев­ка), серен (роса) и т. п., в настоящее время утрачены, сделались для нас непонятными и смысл их может быть объяснен с помощью польской и чешской письменности, то это есть самое естественное явление, и нет никакого основания объяснять его призванием варягов с вендско­го поморья.
Также гадательны доказательства вендского влияния на обычаи. Например, бритая голова Святослава сближа­ется с описанием Святовитова идола и с изображением чехов на миниатюрных рисунках XI и XII вв. (360 и след.); но при этом упускается из виду, что древнеболгарские князья тоже ходили с «остриженными главами». Обычай русских князей и дружины ездить на конях будто бы перешел к нам от вендов, и при этом несколь­ко ссылок на источники, которые показывают, что дей­ствительно князья и воеводы у поморян и чехов ездили верхом на конях (367). Да и самые воеводы, с их значе­нием судей и наместников, явились на Руси вследствие вендского влияния; ибо «о воеводах у вендов, ляхов, чехов свидетельствуют все западные источники» (следу­ют ссылки на Мартина Галла, Кадлубка, Богуфала и пр. (390— 292 стр.). Увлекаясь подобною аргументацией, ав­тор рискует вызвать следующий вопрос: известно, что наши князья и бояре в XII веке обедали и ужинали; не был ли этот обычай принесен к нам в IX веке с Балтийс­кого поморья?
По мнению автора, «Рюрик привел с собой не более трех, четырех сот человек» (172). Цифра, конечно, взята совершенно гадательная; однако выходит так, что эти три, четыре сотни не только устроили государственный быт многочисленных восточнославянских народов, но и внесли значительные новые элементы в их язык, религию и обычаи. Таким образом г. Гедеонов, сам того не заме-
472
чая, вступает на тот именно способ норманофильских, доказательств, который он столь победоносно опроверга­ет в отрицательной части своего труда. Известно, что норманисты-историки всякое историческое свидетель­ство, относящееся к Древней Руси, перетолковывали по-своему; норманисты-филологи множество чисто русских имен и слов производили из скандинавских языков; а норманисты-археологи, раскапывая курганы, везде нахо­дили следы целой массы норманнов. Такой же ряд натя­жек представляет IV глава данного исследования, посвя­щенная Призванию. Автор находит даже «темное преда­ние» об этом призвании у арабского писателя Эдриси (137), хотя в приведенной им цитате нет ничего даже подходящего. Мифический Гостомысл является «предста­вителем западнославянского начала в Новгороде» (139). «Вместе с Рюриком вышли к нам и Морозовы» (143. Ссылка на Курбского, как будто на какое-либо несомнен­ное свидетельство. А в примеч. 53 прибавляется, что «Mrozici— древне-вендский род»; откуда взято это при­бавление — не сказано; во всяком случае оно ничего не доказывает). Автор признает существование князей у сла­вян восточных, но полагает, что новгородские славяне предварительно прогнали своих старых князей на юг, а потом и призвали к себе новых с Балтийского поморья (146), и т. д. и т.д.
Но почему же искусный обличитель норманофильс­ких натяжек должен прибегать к натяжкам еще менее состоятельным при созидании своей собственной тео­рии? Очень просто. Потому что он идет от одного с ними исходного пункта, т. е. считает историческим фак­том басню о призвании варяжских князей. А на этой почве, как мы сказали, норманизм всегда будет сильнее своих противников, потому что летопись говорит о варя­гах скандинавских, а не вендских, в чем невозможно сомневаться. Варяго-скандинавские дружины X и XI вв. нанимались в службу русских князей не только по изве­стию нашей летописи, но и по свидетельствам инозем­ным, каковы Византийцы и саги исландские. Куда же деваться с этими несомненными скандинавами на Руси, о том г. Гедеонов, кажется, и не подумал серьезно. Мы
473
же утверждали и повторяем, что именно присутствие этих наемных дружин, а также дружественные и род­ственные связи наших князей с скандинавскими (осо­бенно Владимира и Ярослава) и самая слава норманнов послужили поводом к происхождению басни о призва­нии варяжских князей. О каких-либо славяно-балтийс­ких князьях и дружинах при этом нет и помину. Жаль, очень жаль, что г. Гедеонов, уже 30 лет тому назад задумавший вступить на борьбу с норманизмом, в тече­ние этого довольно долгого срока не напал на мысль: подвергнуть историко-критическому анализу самую ле­генду о призвании. Напади он на эту мысль, при его несомненном критическом даровании и соответствую­щей эрудиции, он наверное пришел бы к иным выводам и многое разъяснил бы в нашей первоначальной исто­рии. Хотя окончание его исследования совершено три-четыре года после начала нашей борьбы с данною леген­дою, но понятно, что уже было поздно вновь пересмат­ривать самые основы большого труда, почти законченно­го. При этом не могут же главнейшие представители какой-либо системы легко с нею расстаться. И если мы вели усердную борьбу с противниками, то имели в виду не столько убедить их самих, сколько раскрыть их сла­бые стороны и поставить дальнейшую разработку вопро­са на почву историческую (по нашему крайнему разуме­нию). Такие примеры, как Н.И.Костомаров, благородно отказавшийся от Литовской теории, редки.
Г. Гедеонов мимоходом упоминает обо мне в предис­ловии; причем сообщает нечто для меня совершенно но­вое и неожиданное. Он говорит о каком-то «неподдель­ном, радостном сочувствии, с которым была встречена норманнскою школою вновь вызванная г. Иловайским к (кратковременной, кажется) жизни, мысль Каченовского о недостоверности дошедшей до нас древнейшей русской летописи» (IX стр.). Признаюсь, я и не подозревал, что мои противники-норманисты только по наружности вор­чали на мою Роксоланскую теорию, а что в действитель­ности они ей очень обрадовались. Не знал я также, что Каченовский предупредил меня в систематическом опро­вержении легенды о призвании князей. Сам я полагал,
474
что могу относить себя к школе историка-критической; но меня стараются уверить, что я только последователь скептической школы Каченовского. Пожалуй, из-за на­званий спорить не будем.
Затем г. Гедеонов слегка полемизует со мною в пер­вом примечании к своему исследованию. Он не отвечает на мои «общенаучные соображения» относительно несо­стоятельности легенды о призвании, уверяя, что на них «можно найти готовые ответы у Шлецера, Эверса, Круга, Погодина и других». Может быть, у этих других, мне неизвестных, и существуют означенные ответы, но упо­мянутые ученые, как известно, состоятельность самой легенды ничем не доказали, да о ней почти и не рассуж­дали, принимая ее просто за факт. Г. Гедеонов берет только мое мнение о летописных редакциях: причем при­писывает мне положение, что «киевская летопись варя­гов не знала», что «они плод воображения новгородского составителя» и что второе «извращение древней летопи­си» произошло в XIV—XV вв. Тут мнение мое передано более чем неточно. Я говорил о том, что легенда в извес­тной нам летописной редакции не сохранила своего пер­воначального вида, — это главное мое положение — и затем, что она, вероятно, новгородского происхождения. О последнем можно спорить, тогда как первое я считаю фактом и представил свои доказательства, которых никто доселе не опроверг. Я утверждал, что первоначальная летописная легенда отделяла Русь от Варягов, а более поздняя ее редакция (не ранее второй половины XII века) смешала их в один небывалый народ Варяго-руссов. Г. Гедеонов такое «умышленное» искажение текста списателями считает «неслыханным, беспримерным фактом»; хотя об умышленном (в нашем смысле) искажении никто не говорил. Подобные возражения со стороны норманистов нас не удивляли; но удивительно их слышать от автора того исследования, которое служит очевидным подтверждением моего мнения об искажении первона­чальной редакции. Г. Гедеонов признает Русь народом туземным (см. XIII главу), а варягов пришлым с поморья. Известная же нам летописная редакция несомненно по­нимает варягов-русь как один пришлый народ. Каким
475
именно образом г. Гедеонов объясняет себе это противо­речие, из его исследования трудно понять. Вообще он в одно и то же время признает легенду с ее искаженною редакцией и позволяет себе существенные отступления названия русской земли от пришлых варягоруссов; но исследователь считает это производство домыслом само­го Нестора (463), а имя Руси ведет от рек. Аскольда и Дира он называет пришлыми варягами; исследователь же считает Аскольда венгром, наместником хазарского хагана, а Дира потомком Кия (492). Приведенных примеров, надеюсь, достаточно, чтобы судить о том, имеет ли славя­но-балтийская система какую-либо будущность в нашей науке1.
Один очень почтенный историк, отдавая справедли­вость отрицательной стороне исследований г. Гедеонова и не соглашаясь с его положительной стороной, приба­вил: «То же должно сказать об исследованиях г. Иловай­ского». Я не совсем понимаю это тождество, так как моя положительная сторона сама собою вытекает из отрица­тельной. Я доказываю, что Русь не была пришлым и неславянским народом; а если так, то отсюда ясно следу­ет, что она была народом туземным и славянским. Следо­вательно, никакой искусственной, придуманной теории я не создаю, а просто произвожу критическую ампутацию того легендарного нароста, который уселся на самом кор­не русской историографии. Поднимать при этом вопрос о достоверности летописи вообще, по моему мнению, зна­чит уклоняться от вопроса прямого. Никто этой достовер­ности в настоящее время не отвергает; дело идет только о некоторых проникших в летопись легендах, которые ничем не подтверждаются. Мы только сейчас указали, что сами ученые, отстаивающие басню о призвании варя-

1К той же системе примыкает и теория г. Забелина, какою она является в первой части его «Истории русской жизни». М. 1876. До половины IX века он для истории Южной Руси держится Роксаланской теории; но около этого времени сворачивает на легенду о призвании князей, которых ведет с славяно-балтийского поморья. В призвании, по его мнению, участвовали с новгородца­ми и киевляне (437 стр.). Приложенная к его труду карта Помера­нии XVII в., сама по себе любопытная, ничего не доказывает по отношению к данной системе.

476
гов-руси, принуждены отступать от нее в некоторых су­щественных ее чертах. Точно так же упомянутый выше достоуважаемый историк по отношению к данному воп­росу принадлежит к той группе норманистов, которые признают, что Русь уже существовала на юге России до так называемого призвания варягов, но каким-то образом думают примирить этот факт с баснею о призвании. Такое примирение, конечно, уничтожится само собою, как скоро от возражений отрывочных и частных они перейдут к систематическому, научному построению сво­ей средней теории. Идя логическим путем от того поло­жения, что Русь несомненно существовала у нас до вто­рой половины IX века, они неизбежно придут к Роксоланам. Приведу пример их отрывочных возражений. «Мож­но ли предположить, что сыновья Ярослава, правнуки Рюрикова внука, забыли о своем происхождении?» Отве­чаю: очень и очень возможно. Притом «Повесть времен­ных лет» написана даже не при сыновьях Ярослава, а при его внуках, спустя 250 лет после мнимого призвания князей («История России» Соловьева. Т. I. Изд. пятое. Примеч. 150).
Кстати, пользуюсь случаем сказать несколько слов по поводу рецензии на мои две книги многоуважаемого Н. И. Костомарова (см. «Рус. Стар.» 1877, № 1), собствен­но по поводу его замечаний на «Розыскания о начале Руси». Он, по-видимому, сомневается, относительно фи­лологического тождества Роксалан и Руси. Но это тожде­ство мы считаем несомненным; слова Рось и Алане, сло­женные вместе, у греко-латинских писателей никакого другого имени (книжного) не могли и произвести — как Роксалане. Некоторые из этих писателей причисляют их к Сарматам; но что под именем Сарматов тогда скрыва­лись и славянские народы, в том также едва ли ныне может быть какое сомнение. Тождество самой страны, в которой являются и Роксалане и Русь, не допускает предположения, чтобы в их именах могло быть только случайное созвучие. Что касается до моих филологичес­ких доказательств, особенно по поводу русских и бол­гарских имен, то вообще мои оппоненты, сколько я за­метил, не обращают внимания на самое главное. Объяс-
477
нения мои в большинстве случаев только примерные, о чем ясно и неоднократно сказано в моей книге. Только за некоторые свои филологические выводы я стою ре­шительно; они тоже указаны, и никто их пока не опро­верг. Я постоянно повторяю, что в настоящее время не признаю за филологией возможности объяснить удов­летворительно даже и сколько-нибудь значительной час­ти древнерусских и древнеболгарских имен. Приемы, употребленные ею до сих пор, вертелись или на созву­чии, или на родстве корней, или на общности некоторых имен у славянских и германских народов. Обращу вни­мание при этом на следующее обстоятельство. Объясня­лись славянские имена из скандинавских языков, или из финских, или из татарских; русские ученые обыкновен­но молчали и не находили даже ничего странного в таких объяснениях. Но это происходило главным обра­зом от незнакомства с упомянутыми языками, и вопию­щие словопроизводства казались прежде строго филоло­гическими объяснениями.
Мои же попытки обзываются натяжками, произво­лом и т.п., хотя я и не думал в этом случае давать положительные словопроизводства, а только указываю на возможность иных объяснений и допускаю к ним бесконечные поправки. Но тут ясно выступает на сцену не раз указанная мною привычка русских ученых отвер­гать принадлежность славянскому языку тех слов, кото­рые с первого же взгляда не поддаются объяснению из этого языка. Между тем я постоянно твердил и повто­ряю, что к личным и географическим именам, особенно древним, невозможно так относиться; что всякие их объяснения — только гадательные, при настоящих при­емах и средствах науки. Укажу и на пример г. Гедеоно­ва. В его книге многие древнерусские имена объясняют­ся с помощью славянских наречий, и при всей ученой обстановке этих объяснений только часть их имеет не­которую степень вероятности; а положительно они не могут быть доказаны. Говорил я также не раз, что не только древние имена, в которых могли быть искаже­ния, заимствования, наслоения, но и самые употреби­тельные наши слова не могут быть объяснены из одного
478
славянского языка, а только с помощью других арийских ветвей, да и то объяснены приблизительно и отнюдь не окончательно; например: Бог, Днепр, конь, тур, боярин, сокол и пр. и пр. Любопытно также, что не только уче­ные люди на веру соглашались с словопроизводствами, например, древнеболгарских имен из татарских или финских языков, но и сами словопроизводители не зна­ли этих языков. В подобном обстоятельстве мы должны, между прочим, упрекнуть и знаменитого Шафарика. Имена болгар Дунайских и Камских он собирает в одну группу (что повторяет и мой рецензент); причем и те, которые очевидно были занесены на Каму от арабов вместе с исламом, пошли также в доказательство не сла­вянского происхождения Болгар. Титул, которого проис­хождение неизвестно, вроде «Булий (т. е. велий) таркан», который мог быть и заимствован, также пошел в число этих доказательств. Разве слово эсаул может дока­зывать неславянство наших казаков? Несовершенство филологической науки относительно этимологических вопросов лучше всего обнаружилось в том, что она не подозревала широко распространенного закона осмыс­ления и часто принимала за коренное значение то, что было только позднейшим осмыслением. Попросил бы я также выписать из Ипатьевской летописи все имена ли­товских князей и попытаться хотя бы половину их объяснить из одного литовского языка.
Славянство болгар я не только не считаю сомнитель­ным, а, напротив, позволяю себе упрекнуть историков и филологов, когда они упускают из виду один из самых крупных исторических законов. Говорю о трудности и медленности, с которыми сопряжено перерождение од­ного народа в другой. История нам представляет, наобо­рот, живучесть народностей и их языков. А таких при­меров, чтобы сильный народ завоевателей легко, скоро и радикально обратился в народность совершенно ему чуждую, им покоренную и очевидно сравнительно с ним слабую, таких примеров не только не было, они и не­мыслимы. Приведенные против меня аналогии, каковы балтийские славяне, мордва и литва, не опровергают этого закона, а вполне его подтверждают; при всем под-
479
чиненном положении своем, сколько веков сохраняли они свою народность, а частию сохраняют ее и доселе, когда приемы ассимилизации сравнительно с средними веками значительно усовершенствовались (школа, цер­ковь, администрация, судопроизводство и т. п.). История не знает болгар другим, неславянским народом. Толки о их неславянстве основаны главным образом на запутан­ном употреблении имени гуннов в источниках. Какому народу принадлежало это имя первоначально, пока ос­тавляем вопросом. Я не имел в своем распоряжении столько времени, чтобы пересмотреть его специально, систематически, всесторонне, и потому оставил его от­крытым, указав, однако, на вероятность его решения в пользу тех же славяно-болгар. Но чтобы поселившиеся на Дунае болгаре были турецкая или финская орда, быс­тро превратившаяся в славян, это я считаю мнением предвзятым, ненаучным, антиисторическим. Понятно, что за неимением прочных основ оно пробавляется не­которыми трудно объяснимыми именами или нескольки­ми фразами неизвестного происхождения и неизвестно откуда попавшими в один болгарский хронограф, кото­рого время и место составления также неизвестно. Лю­бопытно и то, что противники славянского происхожде­ния обращаются с своими соображениями то к финнам, то к татарам, как будто это одно и то же! Эти противни­ки даже не потрудились задать себе самый простой воп­рос. До основания Болгарского царства на Балканском полуострове мы знаем славян только сербской ветви. Стало быть, пришлые болгаре должны были бы усвоить себе сербский язык или произвести язык смешанный, вроде романских. А вместо того мы видим, что, наряду с сербским, является другой такой же чистый славянский язык, распространившийся от Нижнего Дуная и Черного моря до Архипелага. Скажите, пожалуйста, откуда взял­ся этот цельный, богатый и гибкий славяно-болгарский язык, если болгаре были не славяне? Противники могут спорить сколько им угодно; но они никогда не опроверг­нут непреложных исторических законов и исторических фактов. Говорю все это к слову, и только по поводу упомянутой рецензии, а никак не в виде препиратель-
480
ства с ее достойным автором, который, сколько я мог заметить, в сущности, ставит вопросы, но не принимает решительно ни той, ни другой стороны1.
Postscriptum. После того как статья моя была написа­на, на днях получил я первую книжку Historische Zritschrift Зибеля за текущий год. Там в литературном обозрении есть рецензия Альфреда фон Гутшмид на Каспий, известное сочинение нашего академика Б. А. Дорна, снабженное дополнениями и примечаниями другого, А. А. Куника. По поводу «варангомахии» последнего ре­цензент не преминул заметить, что вне России даже

1 Заговорив о рецензии Н. И. Костомарова, приведу и еще одно его возражение по поводу другой, не славяно-балтийской теории. Ни с чем несообразное мнение о финском происхожде­нии руссов время от времени находит тоже своих последовате­лей. Для любопытствующих укажу на теорию Волжско-Финской Руси г. Щеглова: «Новый опыт изложения первых страниц Рус­ской истории» (Спб. 1874) и «Первые страницы Русской исто­рии» (в Ж. М. Н. Пр. 1876. Апрель). Теория эта несерьезна, и если бы норманизму приходилось иметь дело только с подобны­ми домыслами, то его господство было бы бесконечно. В после­днее время достоуважаемый В. В. Стасов выступил с статьей, в которой пытается доказывать, что руссы Ибн Фадлана не есть славянский и вообще арийский народ, а скорее должны быть признаны финским или тюркским народом. («Заметки о Русах Ибн Фадлана и других арабских писателей». Ж. М. Н. Пр. Август. 1881 г.) Доказательства его основаны на разных этнографических соображениях, в высшей степени натянутых и гадательных. Тем не менее Н. И. Костомаров принял сторону этого мнения, и в подтверждение его выставил приводимое еще г. Щегловым изве­стное место русской летописи под 1229 г.: «победи Пургаса Пурешов сын с Половци и изби Мордву всю и Русь Пургасову». Г. Костомаров думает, что это не просто какая-нибудь русская сбродная дружина, бывшая на службе у мордовского владетеля Пургаса, а что эта Русь есть целый особый народ финского или турецкого племени. Он руководствуется тем соображением, что «в данную эпоху только Киев и прилегавшие к нему земли назы­вались Русью», а что население северных областей летопись Ру­сью не называет. В доказательство чего приводит ряд цитат из летописи (Вестник Европы. 1881. Декабрь). Ни с чем несообразно было бы предположить, что летопись наша знала о существова­нии какого-то особого финского народа Русь и проговорилась о нем только один раз, мимоходом. При том если бы эта Русь была

481
трудно понять, каким образом еще может существовать вопрос: были ли древние руссы и варяги норманнами или славянами? Русские историки, говорит он, делятся на школы, норманнскую и антинорманнскую, а г. Куник в «Каспие» вновь дает «научно единственно возможное решение вопроса в норманнском смысле». Между про­чим, рецензент указывает на трактат г. Куника о русых хеландиях, и прибавляет, что эти хеландии «одним из корифеев антинорманнской школы, г. Иловайским, были выставлены как решительный исторический факт» в свою пользу.
Во-первых, как известно, антинорманисты не состав­ляют одной школы, утверждающей, что русь и варяги были славянами. Всего менее может относиться такое положение ко мне, хотя я и назван одним из корифеев этой школы. Варягов я отнюдь не считаю славянами. Во-вторых, уже год тому назад я заявил свое согласие с доказательствами г. Куника, что пресловутые хеландии надобно понимать в смысле красных, а не русских. При­том я не только никогда не выдвигал их вперед как решающий исторический факт, а, напротив, совсем не поместил их в число своих 30 пунктов. Вообще рецен­зент, по всем признакам, незнаком с настоящим положе­нием вопроса; а между тем говорит о нем самым положи­тельным тоном, берет под свою защиту якобы униженно-

----------------------------------------
финское племя, над которым княжил Пургас, то к чему же рядом с ним отдельно упоминается Мордва? Но тут же в летописи Пургасова волость названа не русскою, а мордовскою. Самый же важ­ный недосмотр достоуважаемого Н. И. Костомарова заключается в том, что он не обратил внимание на известие той же летописи, занесенное под тем же годом, несколькими строками ниже, по поводу мученической смерти Авраамия в Болгарах. «Се бысть иного языка, не русского, крестьян же сы», «Его же Русь крестьяне вземше тело положите в гробе, иде же все крестьяне лежать». Вот эта славянская Русь, торговавшая в Великих Болгарах, равно опро­вергает домысел и В. В. Стасова, и Н. И. Костомарова. В первой половине XIII века она точно так же является там торговым людом, гостями, как и в первой половине X века, при Ибн Фадлане; только теперь она не языческая, а христианская. То же место летописи поясняет, что киевское население называлось по преимуществу Русью в сравнении с другими русскими областями, а в сравнении с инородцами и северное население также называлось Русью, Русским языком. Позд. прим.

482
го Нестора и грозит какою-то Немезидой дурно понято­му патриотизму, дерзнувшему «отстаивать чисто славян­ское происхождение Русского государства».
Подобные статьи невольно возбуждают вопрос: от чего это немцам так неприятна мысль о чисто славянском происхождении Русского государства и с какой стороны рельефнее выступает дурно понятый патриотизм, про­никший в область науки?



II
К вопросу о болгарах1

В 1874 году впервые было напечатано мое исследова­ние «О славянском происхождении Дунайских болгар». Как и можно было ожидать, исследование это, идущее вразрез с накопившимися воззрениями на славян, многи­ми было встречено неприязненно. Мнение о вялости, пассивности и неспособности славян к созданию госу­дарственного быта, пущенное в ход и своими и чужими авторитетами и поддержанное нашею модною наклонно­стью к самоотрицанию, до того укоренилось, что, напри­мер, даже люди, специально занимающиеся славянством, иногда оказываются нежелающими самостоятельно, критически отнестись к этому мнению, проверить его по источникам и фактам. Пока дело ограничивалось голос­ловным отрицанием и никто не брал на себя труда высту­пить против меня с критическими и фактическими опро­вержениями, то и я не имел случаев подтвердить свои выводы. Только в последнее время начали представ­ляться подобные случаи, которыми я полагаю воспользо­ваться в настоящей своей заметке.
Известный специалист по славянству, профессор Вар­шавского университета г. Макушев, в своей критике «Ис­тории болгар» Иречка, коснулся и моего исследования об их происхождении (Ж. М. Нар. Пр. 1878 г. Апрель). Этому основному в истории болгар вопросу он посвятил немного внимания, всего около пяти страниц; но и тут

1Из журнала «Русская Старина». 1879. Май. Ответ гг. Макушеву и Кунику.

483
успел высказать довольно много погрешностей фактичес­ких и критических. Кому сколько-нибудь знакомому с данным вопросом неизвестно, что главным основанием для Шафарика и других считать болгар не славянами послужила их связь с гуннами. В моем исследовании указано на это основание и приведены самые источники, где болгарские народы причисляются к гуннам. Г. Макушев замечает, что «это положительно неверно», т. е. что такого основания не было. И затем приводит из Шафари­ка цитату, меня подтверждающую, прибавляя, что Шафарик «говорит не об имени, а о родстве болгар с гуннами». Да родство-то это на чем же он основывал, если не на том, что болгары у некоторых писателей называются гуннами? Дело в том, что я в своем исследовании старал­ся выделить болгар из общей массы тех народов, на которые распространялось имя гуннов; вопрос о гуннах Аттилы считаю пока открытым; «но каково бы ни было его решение, болгаре во всяком случае останутся чисты­ми славянами» (Розыск. о нач. Руси, 410. Перв. изд.). Следовательно, как же можно было утверждать, что на­звание болгар гуннами не послужило главным основани­ем для теории Шафарика и других о финском или угорс­ком происхождении болгар.
Далее г. Макушев говорит, что «арабские писатели строго отличают болгар от славян и Руси и сближают их с хазарами». Опять не понимаем, как можно говорить подобную неправду, вопреки самым положительным сви­детельствам. А главнейшие свидетельства мною указаны. В действительности арабские писатели не только не раз­личают строго, а напротив, смешивают болгар со славя­нами, и сами Камские болгаре считали себя народом, смешанным из турок и славян. Таким смешанным наро­дом я их и признаю. О моих филологических доказатель­ствах г. Макушев выражается кратко, что они «несостоя­тельны и произвольны». По его словам выходит, будто я положительно объясняю Куврата коловратом, Батбая батюшкой и т. д., а между тем я предлагаю только при­мерные сближения. Какие из них окажутся удачны, ка­кие неудачны, пусть решит беспристрастная филологи­ческая наука; может быть, некоторые она примет к све-
484
дению. Но пока никто не дал ровно никаких объяснений для этих имен; мы встречаем только голое заявление, что они якобы не славянские и не могут быть славянскими. Возьмем хоть имя Кормисош. Спрашиваю: «почему бы оно не могло быть славянским? почему, например, оно не может быть одного корня с словами кормило и кормчий, или корм и кормилец?» В самом деле, пусть г. Макушев по всем правилам филологического искусства попытается доказать, что этого не может быть на основании таких-то и таких-то лингвистических законов. Голословно-то отри­цать может всякий; для этого не нужно быть ученым специалистом.
Любопытны также рассуждения г. Макушева об эт­нографических чертах, которые будто бы ясно как день доказывают неславянство болгар. Правда, от некоторых из этих черт, сгруппированных Шафариком, он уже от­казывается (клятва на обнаженном мече, употребление человеческих черепов вместо чаш, и проч.), но все еще решительно стоит за другие, которые, по его словам, «противоречат положительным нашим сведениям о быте, нравах и обычаях не только славян, но и родствен­ных (т. е. арабских) народов». В числе этих ужасных туранских черт все еще находятся — конский хвост вместо знамени, тюрбаны на головах, сидение поджав ноги и проч. Замечательны эти тюрбаны или чалмы, которы­ми толкуются слова источника ligatura lintei (буквально: полотняная повязка). Во-первых — почему это непре­менно означает ничто другое, как чалму? А во-вторых — откуда г. Макушев почерпнул такое сведение, что чалма есть признак финской народности? (Он считает болгар финнами вслед за Шафариком.) Из источника видно, что новообращенные болгаре, входя в церковь, не снимали свой обычный головной убор. В глазах Шафарика это был явный признак неславянства; для его времени оно и неудивительно. Но г. Макушеву, заявляющему притяза­ния на «положительные сведения о быте» славян, долж­но бы быть известно, что, например, русские князья еще в конце XI века слушали богослужение в храме, не сни­мая клобуков. Для Шафарика и «принятие святыни рас­поясавшись» было признаком неславянства. А между
485
тем митрополит Киприан еще в 1395 году в своем посла­нии псковскому духовенству поучает, чтобы мужчины, приступая к святому причастию, припоясывали свои шубы и опашни (Ак. Ист., I, 18). Или что это за доказа­тельство туранского происхождения, если на знаменах болгар-язычников (или выходящих из язычества) разве­вался конский хвост? Откуда мой противник почерпнул убеждение, что такое знамя могли употреблять только финны (прибавим и турки) ? Известно ли ему, что монголо-татарские ханы на главных своих знаменах, предпоч­тительно перед конскими, употребляли хвосты яков, т. е. буйволов.
Мы не обвиняем г. Макушева в недостатке сведений. Его труды по некоторым отделам славянских древностей известны и весьма почтенны. А всего знать невозможно. Мы хотим только сказать, что не следует так поверхност­но относиться к одному из важных вопросов, входящих в круг его специальности. Чтобы высказывать свой реши­тельный приговор над моим исследованием, надобно было подкрепить этот приговор какими-либо действительно научными доводами.
Г. Макушев говорит, что учение Шафарика о финс­ком происхождении болгар было развито Гильфердин-ом и Дриновым. Кто справится с трудами этих уважае­мых славистов, найдет там простое последование за мне­нием Шафарика, а не какое-либо научное развитие этого мнения. В том-то и дело, что, не подвергая его всесторон­нему критическому анализу, они сделали его исходным пунктом для своих трудов относительно болгар. Возьмем главное сочинение Дринова, «Заселение Балканского по­луострова славянами», сочинение, исполненное эрудиции и многих дельных суждений. Он доказал, что переселе­ния славян на полуостров начались с конца II века по Р. X. и потом все усиливались, так что в VII веке славян­ское население является уже сплошною массою. С севе­ра, из Паннонии и от Карпат, перешли сюда племена сербо-хорвато-словинской ветви. Дринов основательно отвергает рассказ Константина Багрянородного о пересе­лении всего сербского племени за Дунай и Саву только в VII веке, во времена императора Ираклия, и вообще
486
западная, т. е. Сербская часть полуострова выяснена у него удовлетворительно. Но нельзя того же сказать о восточной, т. е. Болгарской части. Перечисляя имена сла­вянских народцев, здесь поселившихся, он совсем не обратил внимания на самих болгар, хотя и приводит известия, которые указывают на их движения за Дунай, под этим именем, уже в V веке. Говоря о берзитах, смолянах, сагудатах, драговичах и пр., он как бы не подозревает той простой истины, что это только части все того же болгарского племени. Называя рассказ ви­зантийцев о приходе Аспаруха (собств. Аспариха) с бол­гарами в 678 г. баснословным, он все-таки следует этому рассказу и верит в необычайно быстрое основание и распространение Болгарского государства. Указывая в славяно-болгарском языке следы разных стихий, как-то: древних обитателей (Фракийского семейства), римлян, греков, германцев, сербов, румын, он совсем упустил из виду самый естественный вопрос: как же это болгары, господствуя над славянами и потом сливаясь с ними, не внесли никакого финского элемента в язык покоренных, будучи сами финнами?1
При такой теории нельзя понять, откуда же на Бал­канском полуострове явились именно два славянских языка: сербский и болгарский. Как и всякий другой язык, болгарский имеет разные местные наречия; но все-таки сам-то он откуда бы взялся, если бы неславянс­кие болгары покорили разные племена славян, пришед­шие на Балканский полуостров в разное время и с раз­ных сторон? Замечателен также следующий факт. Г. Дринов приводит разные свидетельства о народе Уругундах или Буругундиях, которые уже в III веке жили около

1Это обстоятельство, т. е. неестественное, удивительное пре­вращение болгар завоевателей в завоеванных славян, всегда стави­ло в затруднение последователей теории, и, Боже, к каким натяж­кам не прибегают они, чтобы обойти неприятное обстоятельство! В числе доказательств неславянства болгар, например, не после­днюю роль играют их дикие, неукротимые нравы; а когда зайдет речь о превращении в славян, придумываются чрезвычайная мало­численность, кротость и необыкновенное благодушие болгар, пре­клонившихся пред высшею расою, и свирепые завоеватели вдруг изображаются народом смирным, невоинственным.

487
Дуная и Карпат, делали вторжение в империю и были во вражде с готами. Он дельно доказывает, что этот народ принадлежал к славянам и что его не следует смешивать с немецкими Бургундами. Те же Буругундии или Буругунды являются далее у писателя VI века Агафия; Шафарик считает их частью болгарского народа, что несом­ненно вытекает из источников. Но г. Дринов отвергает в этом случае мнение Тунмана и Шафарика. На каком же основании? Да в таком случае, говорит он, «само собой рушилось бы учение об угорской, или, как выражается Шафарик, чудской народности болгар». (Чт. Об. И. и Др. 1872, кн. 4.)
Надеюсь читателю ясно, что г. Дринов, будучи сам болгарином, обнаружил слишком мало самостоятельнос­ти и беспристрастия в своем исследовании по отноше­нию именно к болгарам. Собственные изыскания наводи­ли его на истину, а он постоянно уклонялся от нее в сторону, чтобы как-нибудь не изменить учению Шафари­ка о чудском происхождении болгар!
Обращаясь к сочинениям покойного Гильфердинга, мы также найдем только бездоказательное повторение того же учения. (Эта частность, конечно, ничего не зна­чит в сравнении с его заслугами славянству.) Единствен­ную прибавку к доказательствам Шафарика он сделал по поводу «Росписи болгарских князей», изданной в 1866 г. А. А. Поповым в его «Обзоре хронографов». Там при каж­дом имени князя находятся какие-то непонятные фразы. Гильфердинг взял мадьярский лексикон, да и разъяснил эти фразы. А вывод, конечно, вышел такой, что тут мы имеем перед собой остатки того финского языка, кото­рым говорили болгаре до своего слияния с славянами. Казалось бы, чего проще было вместо мадьярского лекси­кона обратиться в данном случае к финнологам; их же в Петербурге довольно. Я с своей стороны обращался к покойному профессору Московского университета Пет­рову, известному ориенталисту. Он несколько был зна­ком с мадьярским языком, но в данных фразах не мог добиться никакого смысла. Показывал я их одному обра­зованному финляндцу и спрашивал его, напоминают ли
488
эти фразы ему сколько-нибудь родной язык. Он отвечал, что они ему совершенно чужды. Впрочем, мои справки оказались излишни. Опровержение чудской теории по поводу этих фраз в настоящее время является с другой стороны: со стороны тюркской теории достоуважаемого А. А. Куника.
Новейшие разыскания г. Куника явились в приложе­нии к XXXII тому Записок Академии Наук, носящему заглавие: «Известия ал-Бекри и других авторов о Руси и славянах». Отрывки из этих известий помещены здесь с переводом на русский язык барона Розена. Самую суще­ственную часть их составляет неизданная доселе записка еврея Ибрагима Ибн-Якуба, жившего в X веке. Эта за­писка, между прочим, изображает Дунайских болгар сла­вянами. Но подобное обстоятельство нисколько не сму­щает нашего изыскателя: ведь болгаре к X веку успели радикально превратиться в славян! Мы обратим внима­ние собственно на помещенные затем, независимо от ал-Бекри, два «Разыскания» А. А. Куника: 1) о родстве бол­гар с чувашами и 2) о тождестве Руси с норманнами. В настоящей статье будем говорить только о первом «Ра­зыскании», предоставляя себе ко второму обратиться впоследствии.
Приемы, употребляемые А. А. Куником в данном вопросе, настолько любопытны, что я позволю себе спе­циально на них указать. Достоуважаемый академик об­виняет Шафарика в том, что «он внес в этот вопрос неисправимую путаницу, назвав «болгар урало-финским народом» (123); говорит, что поборники финского проис­хождения не представили ровно никаких доказательств в пользу своего мнения о болгарах (124) и что вопрос о гуннах и Аттиле также напрасно решен в мадьярском смысле (149). Против таких положений мы, конечно, возражать не будем. Но читатель тщетно будет искать в данном «Разыскании»: на чем же основалось мнение са­мого автора о болгаро-турках? Перед нами часто мелька­ют выражения, вроде следующих: болгары, как народ тюркской расы, несомненно переселились в Европу с Алтая (147); «будучи тюркским конным народом, болга-
489
ры не могли посеять никаких семян цивилизации среди подвластных им славян» (150). А между тем тщетно вы будете искать указания на то, какие источники называ­ют их турками или говорят об их пришествии с Алтая. Напротив, Моисей Хоренский, писатель V века, пове­ствует о вторжении болгар с высот Кавказа в Армению, около 120 г. до Р. X., и прибавляет, что местность, где они поселились, получила название Вананд. Последнее название естественно некоторые отождествляли с венда­ми и с антами. Против всего этого сильно восстает по­чтенный академик. И название венды будто только упот­ребилось скандинавами, финнами и готами, и анты буд­то бы в действительности были не славяне, а .только «династы азиатского происхождения». И чтения-то на­званий все извращенные. Наконец, и самого-то Моисея Хоренского, Гутшмид уже «сдвинул как историка с пье­дестала» (147— 8). Правда, есть еще известие одной греческой хроники III века по Р. X., в которой болгаре также приурочиваются к Понту или Кавказу: Ziezi ex quo Vulgares. Но такая заметка «весьма может быть при­писана впоследствии» (148). Что сказать о подобных ака­демических приемах, с помощью которых устраняются все исторические источники, противоречащие излюб­ленной теории?
На прямых исторических свидетельствах невозможно основать тюркскую теорию. Но для этого существует сравнительная лингвистика, кстати, наука еще очень мо­лодая, едва наметившая общие основы и в частностях своих представляющая пока великий простор спорным мнениям и теориям, особенно когда речь заходит о славя­нах. Тут камнем преткновения являются имена, взятые из эпохи языческой. Их можно объяснять из какого угод­но языка; имена Руси и Болгар наглядный тому пример. Только не пытайтесь, хотя бы примерно, сближать их с славянским языком; на это уже заранее вопиют, что всякая подобная попытка в высшей степени ненаучна!
Вот образцы тюркских объяснений А. А. Куника для болгарских имен в помянутой росписи князей. Сообщаем суть этих объяснений:
Авитохол, «Вероятно, не точно передано переводчи-
490
ком Именика на славянский язык». Следует ли читать Абитохол, — решит, вероятно, со временем древнетюркская ономатология».
Ирник. «Вероятно, в греческом тексте тут была буква эта (Н). Напоминает Эрнаха одного из сыновей Аттилы». (Припомните, что вопрос о народности Аттилы и гуннов г. Куник пока еще не решает.)
Гостун. «Конечно, звучит совершенно по-славянски; но ведь можно и тюркскому имени, извратив его, при­дать славянскую форму». «Очень может быть, что форма Гостун принадлежала к числу заимствованных тюрками прежних слов».
Безмер. «Звучит опять совершенно по-славянски; но невозможно в древних памятниках указать другое подоб­ное имя». «Едва ли мы ошибемся, предположив, что в греческом оригинале вместо него стояло Базиан». (Я ду­маю, что ошибемся).
Эсперих. «Иранская форма его легко может быть объяснена» — соседством Алан.
Имена — Курт, Тервел, Севар, Кормисош, Телец, Умор — остаются без филологических объяснений, хотя о каждом из них что-то такое говорится. Читатель, конеч­но, с удивлением спросит: да где же тут хотя тень доказа­тельства тюркскому значению болгарских имен, приве­денных в росписи? В числе болгарских бояр действитель­но могли встретиться люди восточного, инородческого происхождения, как это было и у русских. Но отсюда еще не вижу необходимости, например, имя Сурсубул или Сурсувул непременно сближать с турецким Дизавул. У греков тоже были подобные имена или прозвища, на­пример Тразибул, византийское хризовул или еврейское вельзевул разве должны быть также татарские слова? (кстати: что значит Сунбул, прозвище Федора Ивановича, родоначальника старой рязанской фамилии Сунбуловых? Предки его вышли в Россию не из половцев или татар, а из Литвы). А, главное, я напомню такие имена, которые ближе всего имеют отношение к данному случаю, т. е. румынские. В староболгарских грамотах встречаются име­на: Сурдул, Урсул, Владул, Драгул и т. д. (см. Иречка «Ис­торию Болгар». Глава XIII). Известно, что в составе древ-
491
неболгарских царств Влашская или Румынская народ­ность играла очень видную роль, и академик, забываю­щий о таком важном обстоятельстве, тем самым обнару­живает не совсем беспристрастное отношение к предме­ту своего ученого «Разыскания». (Судя по ссылкам, он знаком с сочинением Иречка; но, очевидно, ищет там только одного: подтверждения своего мнения о неславян­ском происхождении болгар.)
Не более убедительны для нас рассуждения о титу­лах каган и кавкан, которые весьма немного раз упоми­наются в источниках по отношению к болгарам. Во-первых, остается пока неизвестным, какому именно язы­ку первоначально принадлежали эти титулы. А во-вто­рых, известно, что и древнерусские князья тоже в неко­торых источниках называются каганами. Ввиду аварско­го и хазарского господства над припонтийскими славя­нами, заимствование этого титула весьма естественно. Цесарь или царь — тоже заимствованный славянами ти­тул, однако он не служит доказательством неславянского происхождения. (И к нам от татар перешло слово тар­хан.) Некоторые сравнительные лингвисты уверяют, буд­то и князь слово не славянское, а заимствованное. Сле­довательно, два-три титула не могут еще служить фило­логическим основанием при определении народности1. А между тем г. Куник, чтобы окончательно отуречить бол­гар, постоянно именует их князей ханами, хотя нигде источники такого титула им не приписывают. Впрочем, он указывает некоторое как бы основание тому, но весь­ма шаткое. Покойный Даскалов в одной тырновской ме­чети, обращенной из христианского храма, снял высе-

1Из византийских историков известно, что некоторые части болгарского народа в VI и VII вв. находились под игом хазар и авар. Следовало обратить на это некоторое внимание и сообра­зить, что подобное иго должно было оставить гораздо более замет­ные следы, чем два-три титула. Двухсотлетнее владычество татар оставило у нас крупные черты в языке, нравах и государственном быте. Мало того, в памятниках дотатарской эпохи уже встречают­ся слова, объясняемые из турецких корней: ясно, что и самое соседство торков, печенегов и половцев не прошло бесследно. Но вопрос: существуют ли для моих противников действительно исто­рические аналогии?
492
ченную на колонне греческую надпись. В ней темно говорится о построении какого-то дома и кургана и упо­минается Оморгаг (имя одного из болгарских князей IX века). В одном месте стоит непонятное Гиомомортаг, а в другом — что-то вроде омортагкани. Даскалов добро­совестно предупреждает, что нет никаких указаний на то, кем и когда составлена эта надпись, что начала ее не видно, что она высечена неразборчиво и безграмотно и что слово кани не есть «хан». (Чт. Об. И. и Др. 1859, № 2.) И прибавим, нельзя разобрать, конец ли это пре­дыдущей фразы или начало последующей. Тщетные пре­достережения! Если не ошибемся, Гильфердинг первый установил положительное чтение: Омортаг-хан, забыв, что такого титула не было у Чуди, за которую он прини­мал болгар (Соч., I, 41). Иречек повторил то же чтение в своей «Истории народа Болгарского». А г. Куник ссыла­ется на Иречка без всяких оговорок (154); хотя ближе бы обратиться к первым рукам, т. е. к Даскалову. Но к чему тут какой-нибудь критический прием? Другое дело известия источников, подтверждающие арийское проис­хождение болгар; там возможны самые радикальные, са­мые произвольные предположения, чтобы их устранить. Но, кстати, болгары теперь сами господа в Тырнове. Желательно было бы проверить надпись (если она еще существует) и, прежде чем пользоваться ею, установить правильное ее чтение. При ближайшем рассмотрении надписи не окажется ли это кани все тем же титулом каган или хакан?1
Перейдем к главному сравнительно лингвистическому аргументу А. А. Куника, к тем непонятным фразам в рос­писи князей, о которых мы говорили выше. Припомним, что Гильфердинг истолковал их таким образом: дилом твирем значит «я исполнен»; шегор вечем — «я есмь помощник» и т. д. Г. Куник, отвергая подобное толкова­ние, предлагает объяснять эти речения в смысле числи­тельном: они означают числа лет жизни или царствова­ния данных князей. В числах этих он видит «поразитель-

1 Любопытно, что у этого будто бы татарского хана известны три сына с такими именами: Нравота, Званица и Маломир. Кажет­ся, каких бы еще более славянских имен!

493
ное сходство» с тюркскими. Вот прием объяснения, упот­ребленный им в данном случае, по его же собственному рассказу.
Задавшись мнением о татарской народности болгар, достоуважаемый академик обратил свое внимание на чу­вашей и усмотрел в них «если не остатки камских бол­гар, то все же одну из тюркских отраслей, к которой принадлежали и жители Болгарского ханства в среднем Поволжье» (120). После открытия и издания г. Поповым означенной росписи, г. Куник обратился к известному знатоку татарских языков, В. В. Радлову, с просьбою сравнить непонятные речения с разными тюркскими числительными именами и с вопросом, не найдет ли он тут близкой связи с чувашским языком. Г. Радлов срав­нил и нашел. Желающих видеть самый процесс этого сравнения отсылаю к данной монографии (138—143). Главную роль тут играют предположения об ошибках в рукописи, вероятно, кажется и если. И вот результаты: веч росписи есть то же, что чувашское виссе дилом = пилик, чет = сичча, шегор = саккыр, дохе = тукур и т. д. Сходство, очевидно, не особенно поразительное. Надоб­но отдать справедливость В. В. Радлову: в письме своем он сознает «всю неудовлетворительность» своих изыска­ний. А. А. Куник не усомнился, однако, приложить эти результаты к росписи, и, таким образом, получилось лю­бопытное ее разъяснение. Одно только еще неудобопо­нятно: некоторые князья или властвовали, или жили дольше, нежели жили (sic.). Авитохол жил 300 лет, а жил двадцать пять. Ирник жил 108 лет, а лет ему было двадцать пять. Курт властвовал 60 лет, а жил тридцать восемь. Эсперих был князем 61 лето, а лет ему было пятьдесят один. Между прочим два слова, твирим и винех, которые прежде относились к тем же непонят­ным речениям, тут отнесены к числу собственных имен князей; хотя византийские историки таких князей не знают. Заметьте при этом, что вопрос о коренной народ­ности самих чуваш далеко не решен. Некоторые, не без основания, считают их частью черемис, отатарившихся со времени монгольского владычества, т. е. после XIII века; древние наши летописцы не знают чуваш, и они
494
являются отдельным народцем в истории только с XVI века1. И сам А. А. Куник, в примеч. на стр. 145, вдруг высказывает такую дилемму: «Хотя без сомнения род­ство между хазарами и болгарами было самое близкое, тем не менее в настоящее время приходится держаться того мнения, что чуваши составляют остаток болгарско­го народа, каким он был до разделения своего в V или VI столетиях. Или, может быть, чуваши не что иное, как отуречившиеся черемисы?» Следовательно, с одной сто­роны, приходится считать их остатком болгар, а с дру­гой — вопрос, кто они такие? Что же после того означа­ют все вышеприведенные выводы о народности болгар. Любопытно также узнать, на каких достоверных свиде­тельствах основано, якобы несомненное, «родство меж­ду хазарами и болгарами».
Итак, во-первых, темные речения росписи еще ждут своего разъяснения; а во-вторых, к какому бы не славян­скому языку они ни принадлежали, отсюда еще очень далеко до вывода, будто это и есть остаток языка самих болгар. Выходило бы, что, с одной стороны они были вполне славяне, а с другой — татары, в одно и то же время, и что книжники их, неизвестно зачем, употребля­ли рядом числительные имена славянские и чувашские. А в самом болгарском языке все-таки никакого чувашского элемента не оказывается. Впрочем, к каким выводам нельзя прийти с помощью таких приемов!
На третьем археологическом съезде, когда я предло­жил результаты своего исследования о болгарах, в числе возражателей выступил и г. Ягич, хорватский филолог, тогда еще профессор одесского, а ныне берлинского университета (теперь же петербургского). Он объявил, что исследования моего не читал, но что, во всяком случае, как лицо компетентное, со мною не согласен. Я попросил предварительно прочесть и вникнуть в мои доводы. Не знаю, исполнил ли он мою просьбу, а ляг­нуть копытом не преминул в своем журнале «Archiv fur slavische Philologie» за 1876 г. (I, 593). Не знаю также, отчего сему слависту ненавистна самая мысль о славянс-

1У Курбского: «Черемиса Горняя, а по их Чуваша зовомые, язык особливый».

495
ком происхождении Руси и болгар; во всяком случае, в своей компетентности по данному вопросу он так и не убедил меня до сих пор. Я не хочу этим сказать, что г. Ягич плохой филолог. (Точно так же данное разногла­сие не мешает мне весьма ценить А. А Куника, как уче­ного, особенно как нумизмата и издателя памятников.) Нет, я просто не считаю сравнительную филологию нау­кою уже настолько зрелою, чтобы некоторые представи­тели ее могли решать вопросы из истории языка и наро­да, не предаваясь гадательным, предвзятым и произволь­ным толкованиям. Особенно несостоятельность их обна­руживается при разборе каких-либо древних личных или географических имен. Чтобы определить народность таких имен, как Святослав, Владимир и т. п., не нужно быть ученым специалистом, а для распознания вообще славянских или неславянских имен слависты пока не выработали решительно никакого критерия; хотя пре­тензии ученых, подобных г. Ягичу, громадные. Надобно, наконец, сознаться, что эти сравнительные лингвисты своими пристрастными и предвзятыми теориями немало тормозят разработку древнеславянской истории. Они, по-видимому, и не подозревают существования основно­го закона сравнительной филологии относительно живу­чести языков и их взаимодействия при скрещении раз­ных народностей. Очевидно, процессы этого взаимодей­ствия они и не думают подвергать научным наблюдени­ям, и для них все еще возможным представляется быст­рое радикальное превращение одного народа в другой, и даже таковое превращение завоевателей в народность покоренную, с немедленным и рабски-покорным усвое­нием себе языка последней и с полною, бесследною потерею своего собственного. История ничего подобно­го нам не представляет. Приглашаю своих противников поразмыслить об этом законе и хотя ради ученого при­личия сделать несколько наблюдений, а пока они его не опрокинули я позволяю себе на его основании противо­поставить историческое veto всем вышепомянутым quasi-научным лингвистическим приемам и толкованиям. Повторяю, такого превращения не было, потому что его не могло быть.
496

Из другого ответа г. Макушеву о том же предмете1

История человечества не знает другой формы граж­данственности, помимо государственного быта. Она не знает ни одной национальности, которая выработалась бы вне этого быта. Все жившее и живущее вне его осталось на первых ступенях развития, в состоянии так называемых дикарей. Вот почему жизнь какого-либо народа только тогда и становится достоянием истории, когда он начинает выходить из племенного прозябания и слагаться в государство. Переход этот бывает более или менее постепенен и длится иногда очень долгое время. Условие, которое более всего влияет на ускоре­ние этого процесса, есть взаимная борьба родов, пле­мен и целых народов за землю, за господство, за суще­ствование. Эта борьба, это взаимное терпение и слу­жит главным побуждением для сосредоточения народ­ных сил. А что такое и есть государство, как не сосре­доточение (централизация) народных сил в руках пра­вительственных? Мы не знаем ни одного государства, которое бы сложилось без борьбы родственных или чуждых друг другу племен, без их взаимодействия. Иногда элементы и влияния, из которых возникло госу­дарство, бывают очень сложны и разнообразны. Рас­крытие этих элементов и влияний составляет одну из важнейших задач исторической науки. Они важны не для одной только первоначальной эпохи; они сильно действуют и на последующее развитие. Происхождение государства кладет неизгладимую печать на всю его историю. Основания его отражаются на характере вла­сти, на учреждениях, на целом общественном складе, на типе всей национальности. Отсюда, естественно, мы придаем большую важность тому, чтобы историческая наука возможно точнее и тщательнее разъясняла про­исхождение того или другого государства, т. е. той или другой национальности; по крайней мере, чтобы вопрос

1 Сборник государственных знаний. Т. VII. Спб. 1879. («Сла­вянство болгар перед критикой слависта».)

497
этот был поставлен возможно правильнее для дальней­шей разработки.
Обыкновенно возникновение и развитие государ­ственного быта значительно ускоряется, когда полудикие племена входят в близкое соприкосновение или в прямое столкновение с народами, стоящими уже на высокой степени гражданственности, т. е. с государствами циви­лизованными. Ясный пример тому мы видим в Западной Европе, где возникают германские государства на преде­лах Римской империи и в самых областях этой империи. Подобное же явление находим и в Восточной Европе, где возникают славянские государства на других пределах или в других областях той же Римской империи, преиму­щественно в византийской половине. Таковы именно го­сударства Сербское, Болгарское и Русское.
Никто не усомнился доселе в славянском происхож­дении государства и народности сербской. Но русские и болгаре оказались менее счастливы в этом отноше­нии. Отрицание славянства Руси по крайней мере опи­рается на сплетение летописных домыслов и искажение первоначального текста нашей летописи. Об этом мы достаточно говорили прежде, не отказываемся говорить и впредь. Но любопытно, что отрицание славянства болгар не опирается ни на какие исторические свиде­тельства. Оно явилось просто плодом догадок и умство­ваний со стороны немецких писателей позднейшего времени, именно с конца прошлого столетия. А с голо­са немцев начали тоже повторять и славянские ученые, с знаменитым Шафариком во главе, без тщательного рассмотрения этого вопроса. Некоторые исследователи, например Венелин и Савельев-Ростиславич, пытались опровергнуть столь легко установившееся мнение, но безуспешно; виною тому было отчасти их собственное увлечение и не совсем удачные приемы, отчасти и не­достаточная еще зрелость этнологического отдела исто­рической науки.
Надеюсь, в моем исследовании достаточно указана историческая последовательность болгарских переселе­ний на Балканский полуостров в течение V, VI и VII
498
веков под именами гуннов, кутургуров и просто болгар. Я указал на важную ошибку славистов-историков, которые легендарное известие о Куврате и его пяти сыновьях принимали за исторический факт и без всякой критики повторяли рассказ о единовременном переселении бол­гар за Дунай в VII веке, упуская из виду их предыдущие движения. Г. Макушев проходит молчанием вопрос об этой легенде и, вообще не коснувшись исторической стороны предмета, переходит прямо к этнографической части моего исследования.
Я счел нужным рассмотреть критически все три сто­роны угро-финской теории, историческую, этнографи­ческую и филологическую. А между тем, строго говоря, эта полнота для меня не была обязательною в данном случае. Всем толкам и умствованиям о неславянском происхождении Дунайских болгар историк может проти­вопоставить свое veto единственно на том основании, что быстрое и радикальное превращение народности за­воевателей и основателей государства в народность ею покоренную и очевидно ее слабейшую, такое превраще­ние возможно только в сказке, а не в истории; в после­дней примеров ему нет и быть не может. Только при недостаточном сознании этого неизменного историчес­кого закона, то есть, при недостаточной зрелости неко­торых отделов исторической науки, и могла явиться по­мянутая теория. Правда, это естественное превращение уже бросалось в глаза и указывалось прежде; но против­ники славянства болгар как-то легко обходили его или прибегали к разным искусственным и произвольным до­мыслам вроде предполагаемой восприимчивости и благо­душия диких утро-финнов. А если им указывали на со­седнюю Венгрию, представляющую совершенно проти­воположный пример, то сочиняли невероятную малочис­ленность завоевателей или измышляли огромное влия­ние различных географических условий и т. п. Если и приводились какие аналогии в подкрепление этой тео­рии, то обыкновенно самые неподходящие. Например, можно ли ссылаться на обрусение наших финских ино­родцев, которые более всего и показывают, как туго,
499
медленно, постепенно в течение многих столетий пре­творяются они в господствующую народность, и заметь­те в господствующую, а не в подчиненную, как это вы­ходит в данном случае. Финское племя (равно и татарс­кое), бесспорно, есть одно из самых неподатливых на превращения; а если оно получило в свои руки прави­тельственную, политическую силу, то для нашего поко­ления ученых наивно было бы и говорить о подобном превращении. Далее, существует ли хотя какая-нибудь аналогия между болгарами дунайскими и германскими завоевателями на романской почве? Франки завоевали Галлию и слились с покоренным населением. Сочтите, однако, сколько веков происходило это постепенное сли­яние. Хлодвиг был германец; но и Карл Великий, цар­ствовавший три века спустя, тоже был германец. Фран­ки мало-помалу уступали только силе высоко развитой римской гражданственности, и при своем слиянии все-таки не перейти ни в галлов, ни в римлян, а образовали с ними новую романскую национальность и внесли в лексикон языка свою значительную стихию. Сочтите также, сколько веков Лангобарды сливались с туземным населением Италии, и точно так же непросто обрати­лись в этих туземцев, а образовали с ними новую, ро­манскую народность и выработали особый романский язык. Не забудьте также при этом могущественное объединительное влияние латинской иерархии. Подоб­ные примеры не допускают и мысли о быстром и совер­шенном превращении финской орды завоевателей в по­коренную ею славянскую народность. История не толь­ко не представляет нам примеров подобного превраще­ния, а наоборот, постоянно являет примеры противопо­ложного свойства, т. е. живучести родного языка и пле­менных особенностей при тесном сожительстве различ­ных рас.
В своем исследовании я настойчиво указывал на фи­зическую невозможность помянутого превращения. Вся­кий принимающий на себя долг рассмотреть мои доводы, не может обойти такое крупное и основное мое доказа-
500
тельство. Чтобы поколебать его, нужно противопоставить ему ряд исторических аналогий, т. е. действительно исто­рических и вполне сюда подходящих, а не какую-нибудь пустую ссылку на мнимое превращение небывалых варяro-руссов в славян, как это обыкновенно делалось. Но как же поступает г. Макушев? Он проходит мимо этого основного столпа. «Мы не будем останавливаться на со­ображениях, в силу которых признается невозможным перерождение болгарской орды Аспаруха в славян-бол­гар. Это увлекло бы нас слишком далеко и принудило бы проверить другую славянскую теорию г. Иловайского, о происхождении Руси». И прибавляет, будто аналогичные примеры уже приведены Шафариком и Иречком; тогда как никаких аналогичных примеров мы там не находим. Вот как ученые слависты обращаются у нас с научными вопросами! Относительно Руси замечу следующее: сде­лайте милость, проверяйте мою славянскую теорию ее происхождения, но только не так, как это делаете с славянским происхождением болгар. В настоящее время имею перед глазами уже не один пример такого рода: какой-либо ученый противник мой по данному вопросу делает резкие отзывы о новой его постановке или в печати, или перед своей аудиторией; пока эти отзывы голословны, они, конечно, неуловимы; совсем другое про­исходит, когда подобный противник вступает в научную полемику.
Мы находим несколько странными и самые попытки тюрко- и финноманов решать вопрос о народности на основании отрывочных неразъясненных имен. Подума­ешь: дело идет о каком-нибудь давно исчезнувшем из истории народе, вроде этрусков. Г. Макушев, очевидно не читавший внимательно моей книги, не заметил моих важнейших филологических оснований, каковы: масса чисто славянских названий городов, рек и других геогра­фических имен, которые появились в Мизии, Фракии и Македонии только после пришествия болгар, усиление славянизации на Балканском полуострове после этого при­шествия (засвидетельствованное Константином Б.); от­сутствие финского элемента в славяно-болгарском языке;
501
а главное, самое существование этого языка, рядом с сербским.
На Балканском полуострове мы находим два славян­ские наречия: болгарское и сербское. Если болгаре были не славяне, то откуда же пришел болгарский язык? Где же родина тех славян, которые говорили этим языком? Балканский полуостров оказался заселен­ным именно двумя славянскими племенами, сербским и болгарским; заселение это происходило на глазах исто­рии, и притом довольно постепенно, в несколько при­емов: сербы пришли из земель, лежащих к западу от Карпат, а болгаре — к востоку. Сами последователи финской теории (Дринов) доказывают, что славянское население в Мизии и Фракии не было аборигенами, и действительно если оно там и существовало прежде, то было слишком слабо и незначительно, чтобы привить свой язык позднее пришедшей большой массе славян. Следовательно, эта пришлая масса, хотя и приходила в разное время и является потом под разными местными и родовыми наименованиями в различных источниках, однако несомненно она принадлежала к одной и той же ветви, так что составила компактное целое с еди­ным языком, особым от других известных нам славянс­ких наречий. Это ни сербо-хорватское, ни чехо-моравское, ни русское, ни ляшское наречие, никакая либо смесь из них, а наречие самостоятельное. Если бы сла­вянская масса, постепенно наводнившая Нижнюю Мизию и Фракию, была не болгаре, а какая-то неизвест­ная нам по имени славянская ветвь, то откуда же она взялась? Итак, если болгаре не славяне, то откуда же взялось столь распространенное, богатое и самостоя­тельное славяно-болгарское наречие, которому большая часть славянского мира обязана своими богослужебны­ми книгами?
Сторонникам тюрко-финской теории не пришел в голову столь простой и естественный историко-филоло­гический вопрос. Пусть хотя об одном этом вопросе по­чтенный славист поразмыслит самостоятельно, собствен­ным умом, не прикрываясь именами Шафарика и Гильфердинга.
502


III

О некоторых этнографических наблюдениях1
(по вопросу о происхождении государственного быта)

Мм. Гг. Позвольте мне воспользоваться настоящим ученым собранием, чтобы выразить одну свою мысль или, точнее сказать, одно свое желание, хотя бы оно, может быть, и не вполне подходило к задачам Общества Естествознания, Антропологии и Этнографии. Пределы и самое содержание некоторых наук так тесно соприкаса­ются и иногда переплетаются между собою, что их связь и взаимная поддержка являются не только желательны­ми, но и необходимыми. Антрополог ищет большого уяс­нения своих наблюдений и подтверждения своим выво­дам в этнографии и истории; наоборот, историк и архео­лог стараются опереться в своих исследованиях на дан­ные естествознания, антропологии и этнографии.
Перейду прямо к моей цели.
Вам, в особенности членам нашего Общества, извест­но, как быстро растет и накапливается материал для изучения человека по отношению к его быту, к его фи­зическим и духовным свойствам. Наружный тип, домаш­няя обстановка, средства пропитания, одежда, жилища, обычаи, верования и песни народов, стоящих на перво­бытной ступени развития или близкой к ней, все это уже давно служит предметом многочисленных и разно­образных наблюдений, совершаемых и отдельными ли­цами, и целыми учеными экспедициями. Не говоря о массе собранного европейскою наукою материала вооб­ще, укажу только на издания нашего Общества, кото­рые, несмотря на короткое время своего существования, уже представляют весьма богатое и весьма любопытное собрание разного рода наблюдений и исследований по данному предмету. Я желал бы обратить ваше внимание

1Читано в публичном заседании ученого съезда при Московс­кой Антропологической выставке, в апреле 1879 года, и напечатано в изданиях Московского Общества Любителей Естествознания, Антропологии и Этнографии.

503
на один пробел в ряду подобных наблюдений. Пробел этот наука антропологов в тесном смысле может и не принимать на свой счет; но нельзя того же сказать об антропологии в обширном смысле, и именно о ее этног­рафическом или этнологическом отделе. Я говорю о про­беле относительно наблюдений над состоянием обще­ственности у народов, близких к первобытной ступени развития. Этот пробел чрезвычайно важен для науки вообще и в особенности для нас, людей, специально занимающихся наукой исторической. С первого взгляда, может быть, некоторым покажется странным самое ука­зание мое на означенный пробел ввиду все той же мас­сы путешественников и наблюдателей, посещавших все­возможные народы Старого и Нового Света. Уже клас­сические писатели обращали внимание и оставили нам описание общественного быта, нравов и обычаев разных народов, между прочим, народов первобытных или ди­ких. В этом отношении первое место занимает Геродот, который был не только отцом истории, но и великим путешественником-наблюдателем. Затем мы имеем мно­го любопытных путешествий Средних и первой полови­ны Новых веков, например, заключающиеся в извест­ных соображениях Бержерона и Гаклюйта, не говоря уже о возрастающей массе новейших путешествий. И тем не менее все это дает сравнительно небольшой ма­териал для тех собственно наблюдений, о которых я говорю.
Историческая наука для объяснения первоначальной истории какой-нибудь нации или собственно государ­ства, — так как вне государства доныне не развивалась ни одна нация, — доселе должна была ограничиваться обыкновенно разного рода сказаниями, более или менее недостоверными, или какими-нибудь неясными намека­ми у разных писателей. Начало народов и государств почти всегда бывает покрыто так называемым «мраком неизвестности», разумеется, за исключением немногих позднейших государственных организмов; но и те при ближайшем рассмотрении оказываются только поздней­шими наслоениями, а не совсем новыми организмами. Я хочу сказать, что обыкновенные исторические источни-
504
ки не дают нам возможности подвергнуть микроскопи­ческому наблюдению ту человеческую клеточку, из ко­торой развился быт общественный, из которой разви­лись государственные или национальные организмы. От­сюда сама собою вытекает необходимость обратиться к наблюдениям над различными проявлениями обществен­ного быта у первобытных народов, живущих в наше время; ибо общие законы человеческого развития одни и те же у всех племен и народов; они могут быть ослож­няемы влиянием разнообразных условий, как местных географических, так и собственно антропологических, но и эти влияния в свою очередь совершаются также по известным законам. Если масса путешественников, быто- и нравоописателей все еще дает мало материала для той цели, о которой я говорю, то и это обстоятель­ство, по-моему мнению, является вполне естественным. Путешественник замечает, конечно, то, что прежде все­го бросается ему в глаза, что особенно для него доступ­но. Тут на первом плане наружность обитателей, их кос­тюмы, жилища и т. п. Мимоходом он, пожалуй, заметит несколько обычаев или кое-какие черты нравов, также бросившиеся ему в глаза, кое-какие черты религии, жер­твоприношения и т. п. Но ему некогда, — да обыкновен­но он и не подготовлен, он не знает местного языка, — для того, чтобы всмотреться в социальные условия пер­вобытного племени, чтобы подвергнуть тщательному на­блюдению не только его верования и семейные отноше­ния, но и те начала, на которых существует сама обще­ственная связь в данном племени, в особенности подвер­гнуть наблюдению те авторитеты или власти, которые служат главными элементами и представителями обще­ственного быта. Равным образом весьма редко можно встретить, чтобы путешественник делал обстоятельные заметки о характере землевладения, о проявлении со­словных форм, о характере общественного суда, о сред­ствах обороны, об отношениях к соседям и т. п. А между тем в наше время уже не легко находить, не говоря о Европе, даже и в Азии те именно первобытные народы, которые могут служить для указанной мною цели: в этой части света почти всякий народ входит в какое-нибудь
505
большое государство и, следовательно, уже не представ­ляет в чистоте той общественной формы и в особеннос­ти той общественной власти, какие можно встретить у народов самобытных. Наиболее соответствующий для этой цели материал можно найти между народами Авст­ралии и Внутренней Африки. В особенности в после­дней, судя по известиям новейших путешественников, можно встретить и наблюдать все ступени, первобыт­ные, переходные и более высшие, относительно обще­ственных или государственных форм, начиная с их заро­дыша и кончая некоторыми довольно обширными мо­нархиями. К сожалению, наиболее знаменитые из после­дних путешественников, от Ливингстона до Станлея включительно, не дают ответа на те именно вопросы, которые относятся к этой области человековедения. Мы пока имеем дело собственно с открытиями географичес­кими и отчасти промышленными. В особенности смелые британские путешественники, проникающие в глубь ма­терика, в наше время преследуют уже более практичес­кую цель: открытие новых рынков для своей промыш­ленности. Если на розыскания и наблюдения над разны­ми ступенями общественного и государственного быта у народов Внутренней Африки будет хотя вполовину по­трачено столько усилий и энергии, сколько их употреб­лено было, например, на открытие источников Нила, то бесспорно мы получим богатый научный материал для уяснения тех законов, по которым зарождаются и разви­ваются формы государственного быта. Этот важный вопрос еще в классическом мире привлекал внимание некоторых великих умов.
Так, знаменитый Аристотель в известном сочинении о политике заметил, что «человек по своей природе есть животное самое общественное». Тут же он высказал взгляд и на происхождение государства из семьи. Этот взгляд держался до наших времен. Объяснение показа­лось так просто и естественно: семья разрослась в род или племя, которое в свою очередь превратилось в госу­дарство, причем глава семьи или рода сделался общим главою, т. е. государем. Это так называемая патриар­хальная теория. Но в настоящее время такая, по-видимо-
506
му, простая теория уже не может иметь научного значе­ния. Самая первобытная семья является для нас вопро­сом. Между прочим, не одна политика, но и филология в наше время потерпела неудачу на этом вопросе. Извест­но, что некоторые представители науки сравнительной филологии, с Максом Мюллером во главе, попытались было восстановить быт арийских народов на основании языка, и именно тех слов, которые оказались общими, т. е. сохранившими общий свой корень у всех или у большинства этих народов. Тут на первом плане явились названия разных членов семьи, и они получили любо­пытное этимологическое толкование. Например: отец значит питатель или покровитель, мать — производи­тельница, брат— помощник, сестра— утеха, дочь— доительница и т. д. Таким образом, явилась следующая картина первобытного семейного быта арийцев: отец — питает и охраняет семью, мать рождает детей, брат по­могает в работах сестре, сестра служит для него утеши­тельницею, дочь занимается доением коров и т. п. Но увы, эта картина первобытного семейного счастия, эта идиллия, просуществовала очень недолго в нашем вооб­ражении; так как дальнейшие более тщательные разыс­кания над первоначальным бытом арийцев совершенно не подтвердили ее. Не говоря уже о несостоятельности таких идиллических отношений в тот суровый дикий период, явился вопрос: что прежде существовало — се­мья в полном, то есть настоящем нашем значении этого слова, или факты языка, сюда относящиеся? Очевидно, язык, т. е. имена и названия, которые прилагались к разным членам семьи, сложились прежде, чем сложи­лась вполне самая семья, и, следовательно, значение их совсем не то, которое я сейчас привел. Теперь некото­рые ученые предполагают, и довольно основательно, что началом новой семьи в первобытном состоянии была мать, а не отец, т. е. что дети в этом состоянии знали свою мать, но еще не знали отца.
Если обратимся к тому предположению, что из семьи выросло государство, то и здесь повторяется тот же ре­зультат и также падают разные искусственные теории о происхождении общественной жизни. Одним из предста-
507
вителей этих теорий явился и Фюстель де Куланж в своей книге La cite antique. Семья в нашем значении представляет уже высшую или более развитую степень, нежели племя. Племя нарождалось прежде, чем вырабо­талась семья, а государство уже образовалось из племе­ни. Но этой высшей степени, т. е. государства, достигли и достигают не все первобытные племена; некоторые из них так и остаются на племенной ступени. Для государ­ственных форм нужны соответственные качества и усло­вия. Разъяснение этих качеств, как я полагаю, и состав­ляет задачу сравнительной этнологии, т. е. антропологии и этнографии вместе взятых; но для этой цели прежде всего нужно систематическое собирание подходящего сюда материала.
Кроме упомянутого воззрения Аристотеля, в древно­сти можно встретить и другие, еще менее состоятель­ные, взгляды на происхождение государств. Эти взгляды являются не в виде отвлеченной теории, как у Аристоте­ля, а в форме легенд и преданий, повествующих о нача­ле некоторых великих монархий древнего мира. Для примера напомню вам о том предании, какое сообщает Геродот относительно происхождения Мидийского цар­ства. Мидяне, удручаемые внутренними распрями и не­урядицами, пришли к мысли выбрать себе судию, кото­рый бы разбирал их взаимные ссоры и водворил бы меж­ду ними спокойствие и порядок. Выбрали Дейока, и он сделался их царем. Такие басни совершенно естественны в устах древних писателей. Но удивительно то, что и в наше время научной критики возможна еще между уче­ными вера в такую басню, по которой различные племе­на, тоже удручаемые внутренними неурядицами, взяли да и выписали из-за моря себе господ, а последние пришли и в несколько лет состроили одно очень большое государ­ство. Ясно, следовательно, как еще наука сравнительной этнологии мало развита и как еще мало распространено убеждение в том, что происхождение и развитие форм государственного быта или государственного организма подчинены таким же непреложным естественным зако­нам, как и всякая жизнь, всякий живой организм. Напом­ню также вам об известном споре между представителя-
508
ми родового и общинного быта, т. е. споре о том, в каком быте находились наши предки в начальную эпоху своей истории. В настоящее время этот спор уже теряет под собою почву, во-первых, потому, что упраздняется самый факт, его вызвавший, а во-вторых, потому, что слова «родовой быт» и «общинный быт» не дают опре­деленного понятия о действительном быте наших пред­ков в древнюю эпоху. Если посмотреть на него с одной стороны, то, пожалуй, он окажется родовым, а если по­дойти с другой, то увидим несомненные черты общинно­го. Вопрос о данной эпохе, по моему крайнему разуме­нию, должен быть поставлен совершенно иначе, и если спрашивать, в каком быте состояли наши предки в пер­вой половине IX века, то вопрос должен относиться к следующим двум формам быта: племенному и государ­ственному. Лично я уже ответил на этот вопрос относи­тельно наших предков. В настоящую же минуту желаю обратить ваше внимание именно на то обстоятельство, что, по моему крайнему разумению, можно признать только две главных ступени в развитии человеческого общества, первая первобытная ступень — это племя, а вторая дальнейшая — это государство. Разумеется, затем и самые формы племенного и государственного быта в свою очередь распадаются на многие и весьма разнооб­разные ступени: но это уже будет дальнейшее развитие вопроса. Прежде всего, надобно установить главные рубрики, главные положения. Самое главное мое поло­жение состоит в том, что государство происходит из племени. Напрасно было бы облекать это происхожде­ние каким-либо мирным, а тем менее идиллическим ха­рактером. Нет, в основе государственного быта всегда лежит борьба племен: обыкновенно наиболее крепкое, наиболее сильное из них одолевает другие и занимает господствующее положение; а во время этой борьбы выдвигаются предводители и вырабатывается власть, ко­торая потом получает государственное, т. е. правитель­ственное значение. Вот в общих чертах то положение, к которому, по моему мнению, приходит наука в наше время по отношению к вопросу о происхождении госу­дарственного быта.
509
Относительно борьбы племен, из которой возникают формы государственного быта, необходимо заметить, что племя, достигающее господствующего положения над другими племенами, обыкновенно превосходит их и физическими, и умственными качествами. В действи­тельности, однако, это общее правило сильно усложня­ется и видоизменяется вследствие различных условий и обстоятельств. Из своих историко-этнографических на­блюдений я пришел к такому выводу, что только те пле­мена достигают государственного быта, которые одаре­ны мужеством, воинственным и предприимчивым харак­тером, а главное — способностью к организации, т. е. к сосредоточению своих сил, к дисциплине и к некоторо­му, так сказать, политическому творчеству. Есть целые семьи народов, которые отмечены как бы неспособнос­тью к развитию государственных форм. В нашей исто­рии таковыми являются народы финской семьи. Из них мы заметили одно исключение — это мадьяры; но проис­хождение Мадьярского государства составляет еще воп­рос: есть поводы думать, что тут действовала иная, не финская народность, которая и послужила ядром при образовании государственного быта у этого племени, но какое это племя, еще не решено. С другой стороны, история представляет нам примеры воинственных наро­дов, которые бывали грозою своих соседей, однако не основали собственного государства и со временем под­чинились чуждой власти. Русская история представляет примеры тому в ятвягах, печенегах, половцах и наконец черкесах. Следовательно, способность к политической организации, к общественной дисциплине составляет главное условие, чтобы быть народом государственным и потом уже народом культурным; ибо история не знает культурных народов вне государственных форм. У вся­кого народа обыкновенно успехи культуры идут рядом или за развитием государственности. Есть, однако, при­меры, что народ или племя основало государство и даже большое государство, а все-таки не сделалось племенем культурным. Такая черта относится вообще к народам Урало-алтайской семьи. Помянутые мадьяры не делают отсюда исключения, а ярким тому примером служат тур-
510
ко-османы в наше время и монголо-татары в средние века.
Я сказал, что господствующее государственное племя обыкновенно отличается превосходством умственных и физических качеств; но это правило в действительности нередко видоизменяется. Можно указать такие случаи, когда племя подчиняет себе другие племена, и физичес­ки более сильные и умственно более одаренные. Рази­тельный тому пример представляют те же монголо-тата­ры. Они основали огромную империю, покорив некото­рые арийские народы, более их многочисленные и более их одаренные умственными и физическими силами. Об умственном первенстве над ними белой расы нечего и говорить, но любопытно, что и физически они были сла­бее, о чем ясно свидетельствует современник той эпохи и очевидец монгольской орды, итальянский монах Плано Карпини. Между прочим, он рассказывает следующий факт. Однажды два христианина из Грузии, бывшие в татарском стане, шутя стали бороться с двумя татарами и обоих повалили на землю. Увидя это, толпа татар с яростью бросилась на грузин и страшно их изуродовала. С помощью своего строгого объединения и искусной по тому времени воинской тактики, монголо-татары поко­рили многие народы и основали огромную империю или собственно целый ряд новых государств; но, не имея высших, культурных свойств, они не удержались на за­воеванной ими высоте и кончили все-таки тем, что по большей части подчинились другим, более развитым на­родам.
Вообще все более и более чувствуется потребность для объяснения разных сторон исторической жизни об­ращаться к племенному типу, к племенным особеннос­тям. Чтобы указать нам тому наглядные примеры, на­помню по этому поводу Бокля с его историей цивилиза­ции. Известно, что некоторое время он пользовался чрезвычайным успехом в русской читающей публике; но достоинства его труда не вполне соответствовали этому успеху и потому не упрочили за ним большого значения в науке. Например, помнится мне, какими мрачными красками он изображал влияние католического духовен-
511
ства на ход испанской цивилизации и почти все темные ее стороны приписывал этому влиянию. Но ему не при­шел в голову простой вопрос: да откуда же взялось там влияние духовенства и почему у одного народа оно вы­ражается таким, у иного другим образом? Он не дога­дался прежде всего рассмотреть самый тип Испанской народности, ее составные и преобладающие в ней эле­менты, и здесь именно искать разъяснения многих сто­рон ее истории. Ему также не пришел в голову другой простой вопрос: отчего в Англии католицизм легко заме­нился протестантизмом, а в Ирландии, напротив, упорно удержался? Для объяснения такого явления надобно было опять обратиться к различию рас: Тевтонской и Кельтической. В параллель этому явлению мы можем указать на Польско-Литовскую Речь Посполитую; там протестантизм некоторое время имел большой успех и, однако, иезуиты легко с этим справились. Но отчего же они не справились с ним в большей части Германии? Можно объяснять подобные явления разными условия­ми и обстоятельствами, но главное между ними место принадлежит племенным свойствам. Если продолжать параллель, то увидим, что также не случайно турецкие народы большей частью сделались мусульманскими, а монгольские буддистами. Между турками рано распрост­ранились начатки христианства, и, однако, они легко уступили место другой религии. Как в христианском мире протестантизм, католицизм и православие утверди­лись в связи с племенными особенностями, так и в му­сульманском мире раскол на суннитов и шиитов развил­ся в связи с племенными свойствами турок и персов. Если от религиозных форм перейдем к формам правле­ния, точно так же везде мы найдем в их развитии тес­ную связь с племенным типом. Разумеется, сюда не под­ходят те случаи, где церковные или политические фор­мы введены силою извне.
Наука сравнительной археологии, как известно, выра­ботала теорию, впрочем далеко еще не установившуюся, о постепенном развитии человеческого быта в связи с
512
орудиями, домашними и военными, теорию, выраженную тремя периодами или веками: каменным, бронзовым и железным. Считаю не лишним заметить, что эти периоды нередко совпадают с указанными мною периодами в раз­витии быта общественного. Однако не всегда первобыт­ные, т. е. каменные, орудия соответствуют племенному быту, а употребление железных орудий не доказывает непременного присутствия государственных форм.
Например, европейцы, открыв Америку, нашли тут уже большие государства с довольно развитой цивилиза­цией, но без употребления железных орудий. Конечно, не в одно наше время кровью и железом созидалось политическое могущество; но, как вы видите, нельзя ска­зать, чтобы железо во все времена участвовало в этом созидании: его заменяли когда-то камень и бронза. Толь­ко кровь человеческая всегда лилась при этом обильными потоками, и ничто ее не заменяло. Что касается до на­блюдений над разными формами общественного быта у современных народов, то в этом отношении я и хотел высказать перед вами свое желание, чтобы и наши рус­ские путешественники, этнографы и антропологи, по воз­можности уделяли часть своего времени наблюдениям над указанными мною сторонами, которые можно на­звать общим именем политических сторон. Многие мате­риалы для подобных наблюдений все-таки можно найти как в самых пределах нашего отечества, так и в соседних странах Азии, хотя бы и у народов не вполне самобыт­ных. Позволю себе по этому поводу напомнить, что в настоящее время мы имеем русского наблюдателя над первобытными народами в одном из самых подходящих для того пунктов Земного Шара. (Я говорю о Миклухо-Маклае; но признаюсь, для меня пока не ясно, что такое именно он наблюдает, какие преследует задачи и цели.) Наконец надобно еще прибавить, что для тех наблюде­ний, о которых идет речь, требуется все-таки некоторая подготовка, некоторая зрелость мысли и прежде всего самое объективное, самое беспристрастное отношение к делу. Если и между учеными могут еще возникать споры по отношению к вопросу о происхождении государствен­ного быта, то можно ли требовать, чтобы в массе обще-
513
ства были уже распространены на этот счет ясные, твер­дые взгляды. Если думают, что великое государство мо­жет быть легко и скоро построено, то отсюда недалеко до умозаключения, что оно так же легко и скоро может быть разрушено. А между тем и то, и другое положение было бы в высшей степени неверно и легкомысленно. Следовательно, с какой стороны ни посмотрите на выра­женное мною желание, надеюсь, вы признаете, что наше настоящее ученое собрание не найдет его излишним и согласится с тем, что для верных и точных выводов о происхождении и развитии государственного быта нам нужны систематические и тщательные наблюдения, нуж­но содействие различных наук. Отсюда, повторяю, очень было бы желательно, чтобы русские путешественники, русские антропологи и этнологи, по возможности под­вергали внимательному наблюдению у разных народов и те черты быта, в которых выражается сторона обще­ственно-политическая, т. е. зародыши власти военной, судебной и административной, а также характер земле­владения, родственных отношений и т. к.


IV

Еще о происхождении Руси1

Куник: «Известия Аль-Бекри и других авторов о Руси и Славя­нах», Спб. 1878. — Соловьев: «Начала Русской земли» («Сбор­ник государств, знаний» Т. IV и VII. Спб. 1877—1879).— «Thomsen: Der Ursprung des Russischen. Staates». Gotha. 1879. Новые данные и новые соображения о происхождении легенды и ее первоначальном тексте.

Уже несколько лет прошло со времени моих ответов поборникам норманистской теории по вопросу о проис­хождении Русского государства. С того времени накопи­лось порядочное количество новых книжек, статей и за­меток, направленных на поддержку и подпору этой со­вершенно расшатанной теории. Приведенные выше заг­лавия представляют наиболее видные попытки в данном смысле.

1Из журнала «Древняя и Новая Россия». 1880. Апрель.

514
Во-первых, А. А. Куник. В приложении к XXII тому «Записок Академии наук» помещены отрывки из арабс­кого географа Ал-Бекри, жившего в XI веке, отрывки, заключающие некоторые известия о славянских народах. Главным источником его в этом случае явилась записка испанского еврея Ибрагима Ибн-Якуба, по-видимому жившего в X веке и посетившего некоторые страны Южной и Средней Европы. Отрывки эти снабжены здесь русским переводом барона Розена. А. А. Куник в после­днее время, очевидно, сделал своею задачею снабжать комментариями издания петербургских ориенталистов, касающиеся арабских известий о древних руссах и сла­вянах. Первый пример тому мы видели в издании Б.А.Дорна «Каспий» (см. выше: «Ответ А. А. Кунику»). Второй пример является в данном случае. Означенные комментарии имеют специальною своею целью подкре­пить норманофильскую теорию средневековыми арабс­кими писателями, и для достижения этой цели делаются усилия, можно сказать невероятные (т. е. невероятные в логическом смысле). Поистине надобно удивляться тем приемам, с помощью которых автор комментариев сумел прицепить к известиям Ал-Бекри татарство болгар и нор-манство Руси. Ничего подходящего к тому в этих извес­тиях нет. Болгар они прямо толкуют как племя славянс­кое; тем не менее г. Куник приложил к своим коммента­риям собственное «Розыскание о родстве Хагано-Болгар с Чувашами по Славяно-Болгарскому именику». В каком роде составлено это розыскание, мы уже имели случай высказать наше мнение. (См. выше: «К вопросу о болга­рах».) Теперь перейдем к тому, что в данной брошюре говорится о Руси.
Ибрагим Ибн-Якуб сообщает о руссах очень немно­гое; он упоминает о них вскользь и, очевидно, имеет о Восточной Европе весьма скудные и сбивчивые сведе­ния; тогда как он в качестве испанского еврея кое-что знает о славянах западных и южных. Например, он знает о существовании больших славянских городов Праги и Кракова; но самое имя Киева ему неизвестно. О руссах он говорит, что они живут на восток от Мшки (Мешко, князь польский), т. е. от поляков, что они и
515
славяне приходят из Кракова с товарами в Прагу, что они с запада нападают на кораблях на Брусов (пруссов) и что на запад от них находится город женщин. Далее, он замечает, что из земли славян товары доходят морем и сушею до земли русов и до Константинополя, и что главнейшие племена севера говорят по-славянски, по­тому что смешались с ними, например Ал-Тршин (?) и Анклий (?), и Баджакия (печенеги), и русы, и хазарь. Вот все, что Ибрагим сообщает о руссах. Кажется, норманизм тут ни при чем. Тем не менее г. Куник удивлен его «правильным взглядом на отношения Руси к восточ­ным славянам» (68). В одном месте Ибрагим заметил, что «племена севера завладели некоторыми из славян и обитают по сие время между ними» (46). Почтенный академик не сомневается, что под племенами севера тут разумеются не кто другие, как Норманны и что они-то именно смешались со славянами и приняли их язык. Ему «из сообщаемых сведений ясно видно, что в то время ославянение Руси делало большие успехи, хотя не было еще вполне совершившимся фактом, вследствие постоянного притока из-за моря новых масс норманнов» (71). Правда, тут представляется некоторое затруднение по поводу печенегов и хазар, которые тоже являются говорящими по-славянски; но эта неточ­ность якобы не мешает испанскому еврею быть замеча­тельно точным по отношению к руси-норманнам. Кста­ти, и Дитмар говорит, что население Киева еще в 1018 г. большею частью состояло из быстрых Данов1; «при­ток же норманов в России прекратился только» после Ярослава (107). Академик не замечает того, что, объяс­няя таким образом известия Ибрагима, он окончатель­но запутывает дело. Как. же это: в X и XI вв. все притекали в Россию массы норманнов-руси, еще в 1018 году большинство киевских жителей состояло из дат­чан, а между тем в половине X века (приблизительно когда писал Ибрагим) Русь уже говорила по-славянски?

1 Норманисты все еще настаивают на Данах, хотя по некото­рым вариантам видно, что надобно читать Данаев, т. е. греков. На основании греческой религии, латинские хронисты Русь причисля­ют иногда к Греции.

516
Норманнская теория решительно напоминает птицу, которая голову вытащит, хвост увязнет и т. д.
Второе затруднение в известиях Ибрагима представ­ляют Русы, нападающие на пруссов с запада. Кажется, явная географическая нелепость, свидетельствующая о сбивчивых представлениях испанского еврея по отноше­нию к Восточной Европе. Тут можно разве заподозрить смешение Руси с руянами, жителями Рюгена, которые действительно могли делать пиратские набеги на прус­сов. Но г. академик находит здесь не что иное, как «слово Русь, употребленное в значении родового названия нор­манов» (108). Выше мы видели, что Ибрагим под племена­ми севера разумеет именно восточно-европейских рус­сов, наравне с хазарами и печенегами, которых тоже причисляет к северным племенам; а усердный норманист заставляет его везде бредить норманнами, хотя испанс­кий еврей о норманнах совсем не упоминает.
Нам приходится в сотый раз напоминать норманнс­кой школе, что от средневековых писателей невозможно требовать точной, основанной на лингвистике, этногра­фической классификации; что название славяне прилага­лось ими не ко всем, а только к некоторым славянским народам, и что вообще в этом отношении встречается немалая путаница и нередкие ошибки в источниках. На основании такой путаницы можно доказывать какую угодно этнографическую теорию, если не принимать в расчет других, несомненно исторических фактов. Если источники упоминают рядом имена «славяне» и «руссы», отсюда еще не следует, чтобы руссы были не славяне. Точно так же писатели VI века, например, повествуют о склавинах и антах; но известно, что анты также были славяне. Уже не раз мною указано, что название «славя­не» у средневековых писателей тяготеет более к славя­нам дунайским и полабским; что Русь называла себя Русью, а не славянами; что она имела, конечно, собствен­ное наречие, отличное от других славянских племен и т. д. Впрочем, назови Ибрагим руссов прямо славянским племенем, для норманистов и это было бы все равно. Так, он положительно приводит болгар в числе славянских племен, а г. Куник в той же книжке распространяется об
517
их якобы чувашском происхождении. Следовательно, ис­точники тут ни при чем, когда существует такая закоре­нелость предвзятой идеи. В источниках мы постоянно встречаем шведов, датчан, англичан, голландцев (фри­зов), отдельными от немцев народами; но кому же прихо­дит в голову доказывать, что все это совершенно различ­ные племена, не принадлежавшие к одному немецкому корню?
В конце книги г. Куник поместил свое «Розыскание» о тождестве русов и норманнов в послании папы Нико­лая I в 865 году. Признаюсь, даже совестно указывать на приём, который употребляется академиком для доказа­тельства такого тождества. Дело в том, что папа Николай I в послании к императору Византийскому Михаилу III между прочим напоминает ему о варварах язычниках, которые сожгли церкви и окрестности Константинополя, причем умертвили множество людей. Ясно, тут идет речь об известном нападении Руси на Царьград весною 865 года. Г. Куник утверждает, что под словом «язычники» (pagani) папа «не мог никого разуметь кроме норман­нов». Почему же? — спрашиваете вы с удивлением. Да очень просто: норманны «действительно как раз в то время в Западной Европе опустошали церкви и монасты­ри и весьма часто с особенною яростью убивали в самых церквах епископов и монахов» (175). Оказывается, что одни норманны владели тогда привилегией опустошать церкви и с яростью убивать монахов, и что, следователь­но, другие язычники были кротки и смиренны, как агн­цы. После такого научного открытия, право, не знаешь, что и подумать об исторической науке в академической ее обработке.
Вообще г. Куник совсем не желает знать новую по­становку вопроса о происхождении Русского государства и указанное мною явное смешение Руси с варягами в русских летописных сводах Суздальской редакции; како­вого смешения не было в первоначальном киевском тек­сте Повести временных лет, а также в древнейших сво­дах Новгородских и Западнорусских. Мало того, почтен­ный академик положительным тоном высказывает произ­вольные, никем не доказанные мнения о русском летопи-
518
сании. Например: «нет сомнения, что уже во времена Святослава некоторые события заносились в летопись в самом Киеве». Оказывается, таким образом, что Русская летопись о русских князьях велась в Киеве на славянс­ком языке, конечно, монахом или священником еще при Святославе, когда, по норманнской теории, сам князь, его дружина и большинство киевских жителей были не только язычники, но и совершенные норманны. Опять мы можем только поздравить норманистов с подобными комбинациями; а для нас они не более как плод усердно­го воображения.
Если обратимся к филологической стороне данной монографии, то опять найдем те же гадания и натяж­ки, — как и всегда, хотя школа и считает себя наиболее сильною с этой стороны. Мы же по-прежнему утвержда­ем, что филология, которая расходится с историей, нику­да не годится и пока отнюдь не имеет научного значения. Относительно Руси в этой монографии этимология почти отсутствует; но она в изобилии предлагается по отноше­нию к болгарским личным именам. В означенном выше ответе мы уже указывали на весь произвол и несостоя­тельность этой этимологии.
Перейдем теперь к следующему рассуждению, загла­вие которого выписано нами в начале. Оно принадлежит перу достоуважаемого нашего историка и также акаде­мика Сергея Михайловича Соловьева, недавно похищен­ного смертью, столь чувствительною для русской исто­риографии. Соловьев, весь поглощенный сводом громад­ного печатного и рукописного материала для своего об­щего курса Русской истории, никогда не останавливался специально над вопросом о происхождении Русского го­сударства и потому никогда не занимал в норманнской школе такого места, как Шлецер, Погодин и Куник. С последним он даже не сходился по некоторым сторонам вопроса. Но известно, как туг и неуступчив был покой­ный историк в своих раз установленных исторических воззрениях — что несомненно представляло почтенную черту в большинстве случаев. Несмотря на свою уклон-
519
чивость от участия в полемике, С. М., однако, незадолго до своей смерти отозвался на новую постановку вопроса о происхождении Русского государства; но успел напе­чатать только две небольшие статьи (в «Сборнике Госу­дарственных Знаний»), и, конечно, в духе старого реше­ния. Хотя статьи эти, по нашему крайнему разумению, представляют весьма слабую защиту норманнской систе­мы и не стоят в уровень с другими трудами покойного историка; но уже в силу его авторитетного имени мы не желаем оставить их без надлежащего ответа с нашей стороны.
Первая статья (Т. IV. «Сборн. Гос. Зн.») посвящена некоторым общим рассуждениям, преимущественно о народах, живущих в родовом быте. Здесь на протяжении 18 страниц встречаем мы много разных исторических положений, верных и спорных; разделить между собою те и другие довольно трудно по самой их краткости и бездоказательности. Обращу внимание только на следу­ющее положение. «В истории, как в естественных на­уках, только самые внимательные и точные микроскопи­ческие наблюдения всей обстановки явления в разные времена и в разных местностях могут освобождать от неверных выводов, относительно общих законов наблю­даемой жизни». Положение, конечно, верное. Но дело в его приложении. А именно этого приложения, этих точ­ных микроскопических наблюдений над жизнью наро­дов мы и не находим. Вместо них историк берет слова нашего летописца о славянах, которые «жили каждый с родом своим», и полагает их в основу своего историчес­кого здания как нечто весьма точное и несомненное. А между тем следовало прежде всего подвергнуть точному критическому анализу самое известие летописца и уяс­нить: имел ли человек, писавший в начале XII века, ка­кое-нибудь хотя приблизительно верное понятие о поли­тическом состоянии Восточной Европы первой полови­ны IX века? Какие у него были источники для этого? Каково было его мировоззрение? и т. п. Затем следовало подвергнуть критическому анализу дошедший до нас текст его летописи и уяснить, насколько он остался бли­зок или удалился и исказился сравнительно с текстом
520
первоначальным. И наконец если приводить аналогии с другими народами, то надобно выбирать для того самые подходящие и притом бесспорные, вполне известные и объясненные. Легкие же указания на шотландский клан, славянскую задругу, индийскую общину и т. п. ничего не дают нам для решения вопроса о том, каким путем, когда и где возник славяно-русский государственный быт? Такие указания отнюдь не дают права считать свои выводы основанными на «сравнительном изучении пер­воначального быта племен».
Во второй своей статейке, также обнимающей не более 18 страниц, покойный историограф уже прямо нападает на мое мнение о естественном, постепенном и туземном происхождении Русского государства и пытает­ся защитить басню о призвании Варяжских князей. Аргу­менты его распадаются на две группы: во-первых, гада­тельные, никакими фактами не подкрепленные предполо­жения, и, во-вторых, неточная передача моих доказа­тельств.
Между гадательными предположениями первое мес­то занимает указание на то, что летописец знавал стари­ка, который помнил крещение Руси и, следовательно, был молодым человеком при Владимире св.; а Владимир был правнук Рюрика, призванного из-за моря. В наших глазах подобная комбинация не имеет серьезного значе­ния. Мы опираемся на факты. А факт заключается в том, что летописец принялся за составление летописи не ранее или около 1113 года, следовательно— спустя 250 лет после события, о котором мы спорим (т. е. мнимого призвания варягов). Составил ее он уже будучи пожи­лым человеком, и нигде он не говорит, чтобы при самом ее составлении пользовался рассказами монаха Еремии, который помнил крещение Руси; он упоминает только Еремию в числе печерских старцев при Феодосии; мы даже не знаем, сам ли он слышал от Еремии рассказы о старине или только слыхал об этих рассказах. Если он и видел Еремию, то, конечно, в своей молодости, когда еще у него и в мыслях не было писать летопись и зара­нее собирать для нее материалы. Что наше соображение небезосновательно — доказывает сама летопись. Она го-
521
ворит, что были разные мнения о том, где крестился Владимир. Если во время составления летописи уже не было одного определенного мнения о крещении Влади­мира, несмотря на Еремию (который, впрочем, в это время, вероятно, был уже давно умершим), то каковы же должны быть смутные и сбивчивые представления о событиях, отдаленных на 250 лет. Итак, ни Еремия, ни сам Владимир св. тут ни при чем. Мы думаем, что этот Владимир еще мог понаслышке знать что-нибудь о своем прадеде; но, к сожалению, ничего не заявил о том по­томству. Летопись наша составлена не при нем, а при Владимире Мономахе, который, на основании только ус­тных рассказов, уже едва ли имел какие-либо точные верные сведения о своем пра-пра-пра-пра-деде. Разуме­ется, если принять смелое предположение г. Куника о том, что Русская летопись велась в Киеве уже при Свя­тославе, тогда все затруднения устраняются, но зато мы уже выйдем из области точной, научной критики.
Затем С. М. Соловьев в своей статье приписывает мне положение, что «сказание о призвании князей из-за Балтийского моря есть позднейшее Новгородское сочи­нение, XIII века». И возражает против такого положе­ния. Любопытно, что мне приходится повторить в этом случае тот же упрек, который я сделал покойному М. П. Погодину, упрек в неверной передаче моего мне­ния. У меня говорится о позднейших летописных редак­циях и сводах; а происхождение басни о призвании ва­рягов и не только не считаю «выдуманною когда-то в Новгороде в XIII в.», но, наоборот, — приурочиваю ее ко времени Ярослава и супруги его шведской принцессы Ингигерды, следовательно — к XI столетию. У меня го­ворилось о позднейших искажениях первоначального ле­тописного текста, об искажениях, следствием которых явилось смешение Руси с варягами, чего не было в пер­воначальном тексте. Несколько раз я указывал, что в этом факте заключается весь корень поднятого мною вопроса. Но замечательно, что достоуважаемый истори­ограф обошел этот мой главный аргумент совершенным молчанием. Защищая какую-то историчность нашего летописца, норманнская школа защищает, в сущности,
522
его искажения; тогда как моя задача очистить его от этих искажений, от этого бессмысленного смешения Руси с варягами, двух разных народов в один небывалый нигде народ варяго-руссов.
Покойный историограф выразился даже так, будто, по моему мнению, «надо оторвать начало летописи и заменить его догадкою Стрыйковского о Роксаланах». Приходится только удивляться подобным выражениям под пером серьезных ученых, у которых сильное племя Роксалан, имеющее о себе целый ряд известий, начиная с Тацита и Страбона, является в истории какою-то догад­кою Стрыйковского! После нескольких подобных возра­жений, более или менее голословных, не останавливаясь ни над каким аргументом основательно, автор остальную половину своей статейки посвящает общим и в то же время отрывочным рассуждениям об украинном положе­нии Руси (хороша европейская украйна, занимающая чуть не половину Европы!), о лесе, о поле, о городах, о редко­сти населения и пр. Но какое отношение все это имеет к вопросу о призвании варяжских князей, о смешении Руси с варягами, вообще о происхождении нашего госу­дарственного быта — остается неизвестным.
Повторяю, если я остановился несколько над возра­жениями покойного С. М. Соловьева, то сделал это толь­ко ради его авторитетного имени. Вопросом о происхож­дении Русского государства он никогда специально не занимался, а аргументы его по большей части являются простым повторением аргументов покойного М. П. Пого­дина.
Если и такие почтенные русские ученые так легко относились к данному вопросу, не желали вникнуть в мои доказательства, обходили важнейшую их фактичес­кую часть, а выхватывали кое-какие бессвязные фразы и неточно передавали мои доводы и заключения, то чего же можно ожидать от других, менее почтенных возража­телей, особенно от людей, не расположенных к бесприс­трастному отношению уже в силу своего нерусского про­исхождения. Одним из представителей этой категории
523
является копенгагенский профессор сравнительного язы­коведения Вильгельм Томсен. Сей профессор в мае 1876 года прочел в Оксфорде три лекции «Об отношени­ях Древней Руси к Скандинавии и о происхождении Русского государства», чтобы в качестве компетентного лица просветить английскую публику насчет этих вопро­сов. Мы имеем эти лекции перед собою в «просмотрен­ном» немецком издании Борнемана.
Тенденциозность копенгагенского профессора броса­ется в глаза с первой же страницы, где он заявляет, что «политическое и численное преобладание славянского элемента над другими народами Восточной Европы есть результат сравнительно недавних времен; тогда как ос­нование Русского государства совсем не дело этого пле­мени».
Немецкий издатель этих лекций в предисловии тор­жественно заявляет о каких-то «самостоятельных иссле­дованиях» автора по данному вопросу. Читаете и удивля­етесь такому смелому заявлению. Не только никаких самостоятельных исследований тут не находим, но автору даже совсем не известны последняя постановка вопроса и аргументы, опровергающие норманнскую теорию; хотя он, очевидно, что-то слышал о том и, по поводу исследо­ваний Гедеонова, не упускает случая пройтись на счет «произвольных фантазий» (17). Это не только не само­стоятельные исследования, а, напротив, самое поверхнос­тное повторение мнений и доводов известных норманистов, преимущественно А. А. Куника. Там, где автор пыта­ется представить какие-либо соображения от себя, он обнаруживает только свое невежество. Например, он вздумал поправлять известия Ибн-Дасты; говорит, что Русь жила тогда не на каком-то нездоровом острове, а в Киеве (28). Как будто она только и существовала тогда в одном Киеве! Известия Ибн-Фадлана, более всего не под­ходящие под норманнскую теорию, Томсен называет «очевидно по некоторым пунктам преувеличенными и не критичными» (29). Разумеется, в числе главных доказа­тельств Скандинавского происхождения Руси является пресловутое gentis Sueonum Бертинских летописей. Но любопытно, как автор отделывается от несовместимого
524
со шведским происхождением Chacanus vocabulo. «Самое вероятное», по его мнению, это то, что греки в данном случае шведских руссов смешали с аварами и хазарами и русскому королю придали хазарский титул, так как по­слы его могли прибыть в Константинополь через Хазарию (45). Комбинация, можно сказать, замечательная по своей невероятности.
В своей отсталости Томсен повторяет даже такие до­казательства г. Куника, от которых сей последний уже отказался; например, Севельских руссов Аль Катиба (54). Скандинавский ученый также не нашел никакой Руси в Скандинавии. Как же он устраняет это затрудне­ние? Видите ли, древние Руссы не называли себя Русью на своем родном языке; а так их называли на Востоке; аналогией тому будто бы служит название немцев Гер­манами (96). Большего невежества по отношению к Древней Руси и к приведенной аналогии, мне кажется, трудно и представить себе! Русский народ сам и не называл себя иначе как Русью или Росью, о чем, кроме Льва Диакона, ясно свидетельствуют договоры Олега и Игоря; а немцы, наоборот, сами себя не называли Гер­манами и до сих не называют. Аналогию с Русью пред­ставляют только названия вроде Франции. Как русское племя, покорив родственные славянские и чуждые фин­ские племена, постепенно в течение веков распростра­нило имя Руси или Роси на большую часть Восточной Европы, так и франкское племя, покорив родственные немецкие племена (бургундов, готов) и неродственное кельтическое население Галлии, постепенно в течение нескольких столетий распространило имя Франции на всю Галлию. Изложенные на следующих страницах до­гадки автора, старающиеся объяснить отсутствие Руси в самой Скандинавии, сводятся к тому, что имя Русь про­изошло от финского Ротси, которым финны называли шведов, и что это имя славяне дали пришедшим сканди­навам, заимствуя его от финнов, и т. п. Все подобные догадки обнаруживают только крайнюю наивность их автора в сфере историко-этнографических вопросов. А главное, догадки эти совершенно не нужны, потому что Русь распространяла свое господство не с севера, а с
525
юга. Известно, что имя ее как народа встречается уже у классических писателей I века; это — Роксалане или Россалане, которых норманнская школа всеми способами, но тщетно, пытается изгнать из истории.
Если г. Томсен слаб собственно в исторической кри­тике, то от него, как филолога-специалиста и притом природного скандинава, можно было бы ожидать каких-либо научных подтверждений для норманнской системы, именно со стороны филологии; например, более удовлет­ворительного объяснения русских названий порогов и личных имен, т. е. объяснения из скандинавских языков. Ничуть не бывало. Филология его представляет все те же этимологические натяжки, которые сочинены петер­бургскими академиками. А то, что г. Томсен присовокуп­ляет от себя, ниже всякой критики. Например, слово Айфар, соответствующее славянскому названию Не­ясыть и означающее, по Константину Багрянородному, пеликана, совсем не существует в скандинавских язы­ках, да и пеликанов там нет; поэтому автор предлагает превратить его в Eiforr, что значит «всегда стремящий­ся». Но в таком случае что же станется с текстом Кон­стантина, по которому Айфар означает пеликана? Геландри, по новому объяснению г. Томсена, значит не что иное, как «смеющийся». (Смеющийся порог!) Далее вме­сто Струвун он придумал Струкун, чтобы получить из него «маленький порог» на старошведском языке (68— 72). Относительно личных имен все та же система пре­вращения их в скандинавские, на основании разных по­добий, например Олега в Гельги, Берна в Бьерна, Рогволода в Рагнвальда, Ингивлада в Ингивальда, Свирька в Сверкира, Шибрида в Зигфрида и пр. Те же имена, для которых не находится скандинавских подобий, автор считает до того испорченными, что их трудно опреде­лить; в их числе упомянуты и такие, которые, напротив, отчетливее других сохранились в рукописях, каковы Ятвяг, Бойко, Синько, Борич.
Относительно последнего имени, т. е. Борич, замечу, что оно служит одним из многих примеров того искаже­ния, которому подвергался первоначальный текст лето-
526
писи у позднейших сводчиков и писателей. Мы можем теперь восстановить истину, благодаря фотографическо­му изданию списков Лаврентьевского и Ипатьевского. В Лаврентьевском в конце Игоревых послов, заключивших договор, стоит синко борич; а в Ипатском исинько-бирич. (Так же в списках Радивиловском и Моск. Духов. Акаде­мии.) Любопытно, что редакция нового издания Ипатской летописи, 1871 года, напечатавшая ее список с нача­лом (которого в прежнем издании недоставало) после­дние слова прочла и напечатала так: Исинько Бирич. Та­ким образом, по Лаврентьевскому выходило два имени: одно Синко, другое Борич; по Ипатскому тоже два, но несколько отличные: одно Исинько, другое Бирич. А между тем Ипатский список и однородные с ним рас­крывают истину. Тут оказывается только одно собствен­ное имя; другое же слово есть звание того же лица; понятно, что перед этим именем как перед последним поставлена частица и, т. е. получается: и Синько бирич. Этот Синько не только носит совершенно славянскую уменьшительную кличку, но и является княжим «биричем», входившим в состав посольства. Надеюсь, что сие древнеславянское название герольда или глашатая нико­им образом не гармонирует с якобы норманнскими име­нами послов; так же, как совершенно не соответствует этой норманизации их клятва Перуном и Волосом, — о чем г. Томсен, очевидно, не знает, что сказать.
Кстати, к прежним своим соображениям относитель­но личных имен прибавлю несколько новых. Один из послов Грим как будто непременно должен быть немцем или норманном; а между тем по-малорусски гром и досе­ле произносится грим, что совершенно соответствует вы­ражению гримдют сабли в Слове о П. Игореве (как уже было указано мною прежде). Далее у чехов и лужицких сербов тоже произносится гримати вместо нашего гре­меть. Затем в числе древних славяно-русских имен встре­чается Гримислава; так, по Длугошу, называлась Русская княжна, вышедшая замуж за Лешка Белого в XIII веке; вероятно, было и мужское имя Гримислав. В XIV веке встречаются имена Гримко и Гримало (см. у Белевского,
527
Monum. II). Отсюда понятно потом существование славя­но-польской фамилии Гримайлов или Гржималов. Возьмем тоже Прастена, посла Турдова. Прастен до того славянс­кое слово, что только предвзятая теория может превра­щать его в Frustain и т. п. (142). А что Турд было тузем­ное, не пришлое из Скандинавии имя, подтверждает су­ществование таких названий в Суздальском крае, как Турдан, городище на р. Колокше, село Турдиево и Турдиевы враги (овраги) в Костромской губернии (гр. Уварова о Мери в Трудах первого Археологич. съезда 673 и 683 стр.). Или возьмем Гунара; имя Гудя не только существо­вало в старину у малороссов, а также у сербов и болгар; но гуня доселе означает род кафтана в Пермской губер­нии и Западной Сибири (см. «Юго-западную часть Томс­кой губернии» Потанина II т. 571 стр. в Этногр. Сборн.» VI и «Пермскую губ.» Мозеля). Не продолжаю набрав­шихся у меня еще разных мелких заметок по этой части, надеюсь, сказанного достаточно, чтобы видеть всю по­верхностность, всю предвзятость отношения норманнс­кой школы к данному вопросу. Русь вместе с крещением приняла греческие имена, и только небольшая часть пре­жних языческих имен продолжала после того обращаться в народе. Тем не менее значительное количество имен Олегова и Игорева договоров все-таки встречается потом в Древней Руси, в летописях и других памятниках. Мы имеем полное право заключать, что эти договоры счаст­ливым случаем сохранили нам целый сборник славяно­русских имен языческой эпохи.
Надеюсь также, что приведенных указаний достаточ­но, чтобы дать настоящую цену хвастливому заявлению немецкого издателя, будто брошюрка г. Томсена пред­ставляет, так сказать, последнее слово науки по варяго-русскому вопросу. А между тем наши отечественные норманисты весьма ей обрадовались, и одно периодичес­кое издание, специально посвященное критике, поспе­шило усмотреть в ней какие-то новые подтверждения пресловутой теории. («Критическое Обозрение». М. 1879. № 20. Изд. В. Миллера и М. Ковалевского.) Вот что значит явное пристрастие!
528
Обращаясь к тому положению, которое я выставил краеугольным камнем, исходною точкою отправления в своей борьбе с норманнизмом, т. е. к первоначальному тексту летописи и к смешению Руси с варягами в по­зднейших ее списках, нельзя не удивляться, что мои противники совершенно обходят молчанием это положе­ние и представленные мною доказательства и ограничи­ваются голословными фразами о правдивости Нестора вообще. (Заметьте при этом также их упрямство по от­ношению к имени летописца. Не существует никаких серьезных доказательств, что Повесть временных лет на­писал Нестор. Мало того, игумен Сильвестр сам ясно говорит в ней, что он написал сей летописец. Так нет, он, видите ли, не написал, а только переписал летопись Нестерову.) Я же с своей стороны все более и более убеждаюсь в помянутом положении. Между прочим льщу себя надеждою, что мне посчастливилось напасть на самый ключ к этому позднейшему недоразумению.
Никто доселе не обратил внимания на то, что в некоторых списках начальной летописи, по поводу по­сольства за море к варяжским князьям, сказано: «Реша (Варягом) Русь, Чудь, Словене, Кривичи и Весь: земля наша велика» и пр. Так значится, например, в списках Ипатском, Троицком, Переяславском. Между тем в дру­гих, напр, в Лаврентьевском, стоит: «Реша Руси, Чюдь, Словене, Кривичи» и т. д. Мы не сомневаемся, что в первых списках в этом случае сохранился остаток пер­воначальной редакции, где Русь является в числе наро­дов, отправивших послов за море к варягам. Следова­тельно, не одни летописные своды Западнорусские (судя по польским историкам, которые ими пользовались) и Новгородские (судя по летописцу Никифора и по отрыв­ку Иакимовской летописи) сохраняли первоначальную редакцию; но следы ее находим и в северо-восточной России. Это столь, по-видимому, ничтожное изменение первоначального Русь в Руси повело к важному недора­зумению. Стоило только какому-либо переписчику или сводчику, не разобрав подлинника, поставить «послаша (или реша) к Варягом Руси, Чюдь, Словене» и пр., вмес-
529
то «к Варягом Русь, Чюдь, Словене», как мало-помалу явилась целая группа таких искаженных списков; а кто-либо из дальнейших северо-восточных списателей и сводчиков, приняв эту ошибку за истину, и, смешивая Русь с Варягами, постарался еще подкрепить ее некото­рыми голосами вроде: «сице бо звахуть ты Варягы Русь, яко се друзии зовутся Свее, друзии же Урмани, Англяне» и пр. И вот таким образом в Суздальских и поздней­ших северных сводах появилась смешанная в одно, не­бывалая народность Варяго-Руссов. Но любопытно, что в некоторых местах северо-восточных летописных сво­дов все-таки остались следы первоначального текста, резко противоречащие этой позднейшей редакции. На­пример: «Поляне яже ныне зовомая Русь», а «Словенеск язык и Рускый одно есть», и пр. Точно так же сохранив­шиеся тексты договоров Олега и Игоря говорят только о Руси и никаких варяго-руссов не знают.
Кто пристально занимался разными списками наших летописей, тот знает, как часто встречаются разногласия в их текстах. Вы не найдете и двух списков буквально во всем сходных. Явное доказательство, как сильно местами попорчен, искажен первоначальный текст под пером свод­чиков и переписчиков! Я мог бы привести многие приме­ры разногласий и искажений, которые совершенно за­темняют или извращают смысл и могут быть исправляе­мы только при тщательном сличении списков. Чтобы недалеко ходить, укажу на ту же самую фразу о речи послов варягам. По некоторым спискам, за море посыла­ли послов Русь, Чюдь, Словене (новгородцы), Кривичи и Весь; а в других Весь превратилась во вся или во вси, и сообразно с тем получился различный смысл. По одним это вси как бы относится к предыдущему слову «Криви­чи», т. е. «все Кривичи». По другим это вся отошло к следующему слову «земля», и вышло так: «вся земля наша велика и обильна». Подобным же образом, повто­ряю, кем-либо не разобранная именительная форма Русь и ошибкою списанная в дательной форме Руси отнесена потом к предыдущему слову (стоявшему или подразуме­ваемому) «Варягом», и получилось понятие о послах, от­правленных за море к Руси или «к Варягом к Руси». А
530
затем пошло уже, почти систематическое, нелепое сме­шение двух разных народов в один. Но в этом смешении, как я сказал, участвовали далеко не все группы летопис­ных списков; древние Западнорусские и Новгородские списки по всем признакам остались более или менее близки к первоначальной редакции.
Ввиду многих и добросовестных исследований, посвя­щенных Русской летописи, можно бы удивляться тому, что доселе не был восстановлен ее первоначальный текст в таком важном пункте. Но, пока норманизм господство­вал в нашей историографии, никому и в голову не прихо­дило подвергнуть критическому анализу помянутые раз­ногласия списков и рассмотреть их в связи с отношения­ми варягов к Русской истории.
Итак, повторяю, легенда о призвании варягов имела первоначально династический характер, т. е. выводила Киевский княжеский род из-за моря от Варяжских кня­зей; но отнюдь не представляла все Русское племя чуж­дым, неславянским, пришлым из-за моря. Раз установив это положение, мы уже собственно не имеем большой надобности опровергать самую легенду. Если Русь была туземное племя, известное у более древних писателей под именем Роксалан, то ей не было нужды призывать к себе чужих князей, так как у нее издревле были свои собственные. О Роксаланских князьях упоминают источ­ники еще I и II века по Р. X.
Для нас достаточно отвергнуть басню о призвании варяжских князей на основании ее фактической несосто­ятельности, и никто не вправе требовать, чтобы мы не­пременно объяснили когда, почему, каким путем возник­ла эта басня. Однако и на этот счет мы уже предлагали свои соображения. В настоящее время пополним их сле­дующими указаниями.
Некоторый свет на происхождение данной басни бро­сают слова летописца по поводу убиения Андрея Боголюбского и последующих беспорядков. «Не ведуче глаголемаго: идеже закон, туи обид много», «князь бо не туне меч носит» и т. п. (Лаврент. список). Затем повествуется, как вследствие этих беспорядков и опасности от соседей дружина и земство собрались на вече, и начали думать,
531
за каким князем послать, т. е. кого из князей призвать на свой стол. Летописец, очевидно, пользуется этим случа­ем, чтобы указать на положение земли, которая не может стоять без князя, и вообще на необходимость княжеской власти. Те же самые понятия очевидно выставлял на первый план и начальный Киевский летописец, свидетель многих смут и усобиц в конце XI и начале XII века. (Не говорю о Новгороде, где призвание того или другого князя сделалось обычным явлением.) Когда ему пришлось объяснить начало Русского княжения, то, ровно ничего не зная о стародавних, исторических князьях Руси, он выставил домысел, конечно не ему одному принадлежав­ший, а сложившийся около того времени при самом княжем дворе, — домысел о том, что были когда-то на Руси смуты и безнарядье, усобицы и обиды от соседей, и вот, чтобы прекратить это безнарядье, земское вече решило призвать князей из-за моря от варягов. А варяги как раз в те времена, т. е. в XI веке, состояли у нас в почете и в родстве с нашим княжим домом и были славны в целой Европе. В этой легенде заключается своего рода легитимная или монархическая тенденция, тем более понятная, что летописец принадлежал к духовному сословию, кото­рое с самого начала является у нас в тесном союзе со светскою иди княжею властью.
Следовательно, для того, кто близко ознакомится с духом древней Русской истории, книжный домысел о призвании варяжских князей не покажется бессмыслен­ным. Он сделался таковым только после искажения пер­воначального летописного текста, когда некоторые неве­жественные переписчики и сводчики все Русское племя стали относить к варягам.
Если искать аналогии для происхождения Русского государства и для самой басни о трех братьях варягах, то самую подходящую аналогию представляет возникнове­ние литовского великого княжения. Известно, какие ге­неалогические басни сложились о заморском выходце Палемоне и его трех сыновьях, судя по хроникам Быховца и Стрыйковского. К счастию, Литовское государство возникало на глазах русских летописцев, и самые досто­верные известия, хотя краткие и отрывочные, мы нахо-
532
дим именно в Волынской летописи. Там мы встречаем большое количество мелких туземных князей или державцев. Для отпора внешней опасности они составляют родовые союзы под главенством старших в роде, или более сильных державцев; а потом из среды этих родов возвышается один, к которому принадлежал Миндовг; сей последний подчиняет себе значительную часть Ли­товской земли и соседней Руси. Но не вдруг окрепло начатое им объединение. Следуют разные смуты и пере­вороты, пока объединение вновь и еще с большим успе­хом стало совершаться трудами Гедимина. То же самое, но еще в более продолжительный период происходило с Восточнославянскими и некоторыми финскими племена­ми, которых объединили Киевско-Русский княжий род и его славяно-русские дружины. Любопытно, что договоры Литовских князей с Волынскими также можно поставить в параллель с договорами Олега и Игоря. Например, укажу на заключение мирного договора в 1215 г. (по Ипат. списку). Содержание трактата не приводится; но тут приведены имена участвовавших в нем до двадцати Литовских князей со старшим Живинбудом во главе, — что напоминает договорные имена удельных князей и бояр Олега и Игоря.
По поводу данного вопроса не могу не посетовать на большинство наших славистов. Немцы отлично разрабо­тали начало Немецкой истории. Но, скажите, где начало славянской? Мы, пожалуй, готовы разыскивать славянс­кие колонии в Италии, Испании, Азии и Африке; но постоянно упускали из виду главное — массу славян Понтийских и отчасти Дунайских, откуда и пошла Сла­вянская история. Славянство в виде Руси и болгар бьет сильным ключом в истории Юго-Западной Европы с V по X век включительно. Болгаре потрясли Византийскую империю, наводнили ее Балканские провинции и заста­вили сказать Константина Багрянородного: «ославянилась вся страна». А Русь своим мечом объединила мно­гие славянские племена и распространила свое владыче­ство от Ладожского озера до Тамани и от Карпат до нижнего течения Оки. Наши же слависты выставляют эти могучие цельные славянские народы какими-то те-
533
нями, межеумками. Все это, по их мнению, сделала с одной стороны горсть каких-то скандинавских выходцев, а с другой — какая-то татарская или чудская орда, сама непонятным образом обратившаяся в славян. Ясно, что подобные «Славянские слависты», с гг. Ягичем и Макушевым во главе, не ведают основных исторических за­конов, действующих в развитии народов и государств. Они являются в этом случае прислужниками немецких теорий и стараются поддержать их, возлагая древнерус­ские имена на этимологическую дыбу и всеми неправда­ми вымучивая из них иноземное значение или, даже без всякой дыбы, голословно объявляя болгарские имена не то чудскими, не то татарскими, потому только, что не умеют добыть из них никакого смысла. И такие-то в высшей степени поверхностные приемы выставляются ими же за якобы высоконаучные!
В заключение не лишним считаю заметить, что я веду борьбу только с норманизмом как системою, долго господствовавшею в русской историографии и имевшею за себя хотя некоторые основания. Другие, еще менее состоятельные, теории происхождения Руси оставляю в стороне. Так, например, в последнее время известен ис­полненный эрудиции большой труд Гедеонова, пытавше­гося провести Славяно-Балтийскую теорию Руси. (См. выше.) Ту же теорию продолжает отстаивать г. Забелин. Мы считаем ее настолько безнадежною, что не желаем тратить время на ее опровержение. Что касается соб­ственно моей системы, то ее по справедливости называ­ют Роксоланскою. Но, в сущности, я не предлагаю ника­кой искусственной теории. Я только вооружился крити­ческим анализом относительно всех тех источников и аргументов, на которых создались теории иноземного и неславянского происхождения Руси. Я только отрицаю все подобные теории, выставляя несостоятельность их источников и доказательств. А затем моя положительная сторона вытекает уже сама собою из этого отрицания. Если нет никаких серьезных доказательств считать Русь народом чуждым, пришлым в IX веке из Скандинавии и откуда бы то ни было, то ясно, что в данную эпоху (в эпоху мнимого призвания князей) это был народ тузем-
534
|ный, и притом славянский. А если пойдем в глубь веков, то встречаем приблизительно на тех же местах народ Роксалан или Рос-Алан; следовательно, вот имя, под которым наши предки были известны у более древних писателей. Такова сущность моей системы: надеюсь, ни­какой сложной искусственной теории я не предлагаю. Я стараюсь только восстановить исторический факт, за­темненный сначала домыслами и относительным неве­жеством наших старых книжников, а потом окончатель­но извращенный некоторыми учеными прошлого и на­стоящего столетия, с помощью неверных историко-фи­лологических приемов.


V

Специальные труды по начальной русской истории

«Русская военная история». Составил князь Н. Голицын. Две части (до Петра Великого). С.-Пб. 1877—1878. «История Рус­ской церкви». Е. Голубинского. Период домонгольский. М. 1880. «Очерки Русской истории в памятниках быта». П. Полевого. Два выпуска (до XIV века). 1879—1880.
Нам уже не раз случалось указывать на тот вред, который принесла и продолжает приносить норманнская теория, препятствуя правильной обработке первого пери­ода Русской истории почти по всем сторонам народного и государственного быта. История гражданская, военная, церковная, бытовая, юридическая, филология, этногра­фия, археология, все это немилосердно искажает факты и делает ложные выводы, как скоро берет своим исход­ным пунктом мнимое пришествие Руси откуда-то из-за моря, в IX веке. Перед нами три довольно объемистых труда, которые именно страдают от помянутой теории, в особенности два первые.
Во введении к своему сочинению князь Голицын пе­речисляет массу источников и пособий. Тут вы найдете: летописи русские, византийские и западнославянские, даже жития святых и разные акты, всевозможные сочи-
535
нения по истории русской, западнославянской, польской, чешской, литовской, шведской, монгольской и т. д. Но для нас важны отношения автора к своим источникам: как и насколько он ими воспользовался? Предпринимая самое изложение русской военной истории, князь Голи­цын начинает свое повествование очень издалека, то есть со скифов и сарматов: перечисляет все их племена, опи­сывает религию, сообщает вкратце историю. Затем он переходит к описанию славян, их расселению, быту, пе­речислению всех племен и т. п. Не упускает повторить домысел о невоинственности славян (стр. 21), а в сущно­сти, об их пассивности, — домысел, пущенный в ход немецкими писателями и поддержанный их близорукими славянскими последователями, тогда как самый поверх­ностный обзор исторических фактов противоречит этому взгляду. Судя по перечню источников и пособий, сочинителю как будто известны и мои исследования о начале Руси. Тем не менее он повторяет старые басни о призва­нии варягов и считает «первоначальный состав и харак­тер нашей княжеской дружины чисто норманнскими» (стр. 31); преобразование же норманнского войска в сла­вянское совершили Владимир и Ярослав (стр. 32). И вот таким образом вся начальная военная история руссов, можно сказать — уничтожена одним ударом. Зачеркнуты те своеобразные и характерные черты, с которыми рус­ская рать является под Царьградом в 865 году. Пропали для русской военной истории те в высшей степени любо­пытные подробности, которые Лев Диакон сообщает о военном строе и боевых приемах Руси Святослава. Ибо все это оказывается не наше собственное, а чужое, нор­маннское. Сообразно с норманнскою тенденцией, автор старается уменьшать действительные цифры русской рати. Так, под Царьградом, по всем данным, Русь можно положить minimum в 12 или 15 тысяч воинов; у Святослава же, по византийским известиям, было в Болгарии 60 000 человек. Понятно, что такие числа никак не подхо­дят к норманнским наемным отрядам; а потому в первом случае выставляется 8 тысяч, а во втором 10; к последне­му для пополнения цифры прибавляются толпы венгров и печенегов (стр. 32), хотя Лев Диакон ясно говорит о
536
большом и однородном войске, сплошь состоявшем из руссов. Упущены из виду известия арабские, повествую­щие о походах Руси в Каспийское море в количестве пятидесятитысячной рати.
Князь Голицын утверждает, что Владимир и Ярослав образовали «народное русское войско» и с того времени перестали призывать наемные варяжские дружины. Меж­ду тем в действительности было наоборот. До Владимира только в Новгороде находим намеки на пребывание на­емного варяжского отряда или гарнизона; а в Киевской Руси, судя по ясным свидетельствам византийцев-совре­менников, еще не было в обычае употреблять для войны дружины наемных варягов. Только при Владимире они являются в Киеве, и только при Ярославе встречаются в русском войске, ходившем на греков. Исходя от ложного мнения о норманнском составе наших древних дружин, сочинитель, между прочим, приписывает им клинообраз­ный строй, который «по тогдашнему выражению назы­вался свиньей» (37), тогда как это выражение встречается в летописях только в XIII веке, в применении к Ливонс­ким рыцарям.
«В походах по рекам, — говорит сочинитель, — войс­ка часто вытаскивали суда свои на берега и несли их на себе (на переволоках, порогах и т. п.), а один раз, в походе к Константинополю, если верить византийским летописцам, ехали на своих ладьях по земле и по ветру на парусах и катках» (стр. 38). В этих немногих словах заключается несколько капитальных ошибок. Во-первых, никакие византийские летописцы не говорят о путеше­ствии русских ладий на парусах и катках, а есть нечто подобное между теми баснями, которыми наполнена наша начальная летопись, именно по поводу мифичес­кой осады Константинополя Олегом. Во-вторых, о пере­таскивании судов на руках по волокам и мимо порогов, на расстоянии нескольких десятков верст, не говорит ни один источник. Это плод пылкого воображения норманистов, которые заставляют варягов на своих морских судах плавать из Балтийского моря в Черное по обшир­ным волокам, мимо Двинских и Днепровских порогов; источники же говорят следующее. И скандинавские
537
саги, и русские летописи, рассказывая о норманнских походах в Россию, указывают город Ладогу крайним пределом, до которого доходили их суда. Далее вверх по Волхову они не могли следовать по причине порогов. Торговые караваны около этих порогов перегружались на туземные более легкие суда, чтобы идти в Новгород. Вверх по Двине могли ходить тоже не морские суда, а плоскодонные барки или дощаники, также по причине порогов; затем товары перегружались на телеги и воло­ком, то есть сухопутьем, перевозились до Смоленска, к верхнему Днепру. На этот порядок прямо указывают торговые договоры Новгорода и Смоленска с варяжски­ми и немецкими городами. Караваны, ходившие Днеп­ром в Грецию, составлялись из ладей, которые строи­лись в Полесье и весною спускались в Днепр; в Киеве они снаряжались и выгружались и отсюда шли вниз. Они проходили сквозь пороги, а никак не таскались на руках мимо них, что было бы невозможно физически. О том ясно говорит Константин Багрянородный. На все эти обстоятельства я имел уже честь указывать в своих изысканиях; но последователи тенденциозной норманнс­кой теории продолжают игнорировать несомненные сви­детельства источников.
«В удельном периоде руссы в строе и образе дей­ствий войск в бою заимствовали уже многое от сосед­них народов — особенно тюркского племени, равно и от венгров» (стр. 38). И несколько ниже: «Весьма вероятно, что в строе и образе действий войск руссы многое заим­ствовали: в северной Руси — у шведов и Ливонских ры­царей, а в западной и юго-западной — у соседей своих, поляков и венгров». Эта основанная на одних предполо­жениях характеристика русского военного искусства в удельный период страдает таким же недостатком изуче­ния, как и предыдущий мнимо-норманнский период. А между тем вот что говорит главный источник для нашего удельного времени, то есть русская летопись. В 1229 г. Даниил Романович с братом Васильком ходили на по­мощь Конраду Мазовецкому и вместе с ним осаждали город Калиш. «Кондрату же любящу русский бой и понужающу Ляхы свое, онем же одинако нехотящим». (Ипат.
538
летоп. по нов. изд., 504.) Итак, был свой собственный «русский бой», то есть свои особые приемы, свое рус­ское военное искусство, которому Конрад отдавал пред­почтение перед собственным польским. Если бы сочини­тель вместо помянутого перечня многочисленных источ­ников внимательно изучил хотя бы одну Киево-Волынскую летопись, то он нашел бы там довольно ценного материала для характеристики нашего военного искусст­ва в удельную эпоху и убедился бы, что оно стояло довольно высоко по тому времени и было вполне свое­образно; следовательно, имело уже свои традиции, свое историческое развитие. Вместо ни к чему не пригодного, сухого перечня почти всех войн и походов этого периода и его запутанной политической истории, автор поступил бы гораздо лучше, если бы сосредоточил свое внимание на фактах, самых характерных и более подробно изло­женных летописцами, а потом уже отсюда строил бы свои выводы о военной стороне русской исторической жизни. Например, следовало бы подвергнуть особому изучению такие события, как известный поход Игоря на половцев, битву на Руте, Липецкую битву, походы Дани­ила Романовича на ятвягов и т. п.
Ограничивая пока свою критику собственно киевс­кою эпохою нашей истории, я оставляю здесь сочинение князя Голицына, которое чем более подвигается к по­зднейшему времени, тем более представляет разнообраз­ного поучительного материала и вообще заслуживает вни­мания как первая систематическая попытка в этом роде. Перехожу к следующему специальному труду: к «Исто­рии Русской церкви» г. Голубинского.
Не скроем, что книга г. Голубинского произвела на нас тяжелое впечатление. От писателя, уже известного добросовестными трудами, признаться, мы никак не ожи­дали столь превратного и поверхностного отношения к делу и такого слепого поклонения отжившей норманн­ской системе. Если бы г. Голубинский, просто и не мудр­ствуя лукаво, следовал летописным басням и ошибкам списателей, а также установленным норманистами до­мыслам и толкованиям, его труд имел бы хотя внешний вид некоторого построения. Но автор вздумал местами не
539
соглашаться с начальною летописью и поправлять ее, а местами пересыпать свой рассказ о введении в России христианства с полемикою с антинорманистами. В числе последних, очевидно, он возражает и на мои доводы, хотя меня не называет; причем на каждом шагу мы убеждаем­ся, что исследования наши если он отчасти и просматри­вал, то очень невнимательно. В результате он постоянно пугается в новых домыслах и противоречит не только историческим фактам, но и самому себе.
Во-первых, он принимает Аскольда и Дира за исто­рические лица, пришедшие с Рюриком из Скандинавии, но отвергает рассказ летописи об их нападении на Царьград. Русь, нападавшая на Царьград и после того крес­тившаяся, по его мнению, была не киевская, а тавричес­кая, «не имевшая к киевской никакого отношения» (стр. 24). «О руссах азовско-таврических пока еще не найдено никаких исторических свидетельств». И вслед за тем со­чинитель сам приводит свидетельства о ней арабов и некоторые географические названия. Варяго-руссы при­шли и поселились на Таманском полуострове (неизвест­но когда) рядом с своими родичами готами «и слились с ними в один народ, так что русское называли готским и наоборот». Таким образом, русское Евангелие, найден­ное Константином в Крыму, было собственно готское (стр. 30). Далее, по поводу Сурожской легенды, автор говорит: «Мы ни одного писателя не знаем и ни одного свидетельства не имеем, чтобы славяне наши до прибы­тия к нам варягов занимались набегами на другие наро­ды, а напротив, знаем только, что они сами были целью этих набегов и что эта постоянная страдательная роль составляла их характеристическую и отличительную черту» (стр. 45). Сказать это может только тот, кто не имеет ни малейшего понятия о фактической истории славян. Если автор не верит в тождество Руси и Роксалан, то все-таки неужели ему неизвестны византийские свидетельства об антах или восточных славянах? (Не говорим уже о сарматах, которых автор, вероятно, тоже относит к немцам.)
Между прочим, г. Голубинский пускается и в филоло­гические толкования — этот самый скользкий путь для
540
всех толкователей. Относительно имени Руси он прини­мает такую комбинацию. Финны называют шведов Rotsi; новгородцы познакомились с норманнами через финнов, назвали их финским именем «и произошло русское (сла­вянское) имя норманнов. Вслед за русскими назвали нор­маннов этим именем греки, а за греками арабы» (стр. 49). Можно ли придумать комбинацию более наивную и ме­нее серьезную! Тут не выходит главного: как же сами-то русские славяне стали себя называть Русью? Откуда, из каких источников видно, что новгородцы познакомились с норманнами через финнов? Известно, например, что первые плавали ко вторым прямо на остров Готланд, а вторые прямо плавали к первым в Ладогу. Притом сам же автор говорит, что новгородцы назвали себя не Русью, а славянами (стр. 45). Притом уже было приведено столько фактов, указывающих на принадлежность имени Руси преимущественно днепровским славянам, что необыкно­венно странно теперь встречать подобные толкования. Если все соседи называли нас руссами, то конечно, пото­му, что мы сами так себя называли. «Созвучие в имени народа русь с названиями рек Рось и Руса просто случай­ное» (стр. 51). В том же роде идут далее рассуждения об именах князей и послов. Но обратимся собственно к введению христианства.
Оказывается, что христианство ввели к нам варяги, служившие прежде в Константинополе. Следует ссылка на договор Игоря. Там говорится о христианской Руси, о варягах же ни слова. Но для автора это все равно, так как он убежден в их тождестве; притом же в летописи стоят слова: «мнози бо беша Варязи христеяни». Между тем эти слова не принадлежат договору, а суть замечание самого летописца и вставлены очевидно позднее, то есть, когда составители сводов начали смешивать варягов с русью; но автору до таких истин нет дела. Он верит А. А. Кунику более, чем историческим фактам; верит ему в том, что варяги давным-давно служили в Константино­поле и там крестились, хотя прямые византийские извес­тия начинают упоминать об этой службе только с XI века, когда варяги были уже христианами западной (а не восточной) церкви. Затем г. Голубинский полагает, что
541
киевская церковь Илии была только подражанием вооб­ражаемой им варяжской Ильинской церкви в Константи­нополе и что от сей последней церкви киевские варяги получали для себя священников (стр. 63). Одним словом, мы видим полный произвол в догадках и толкованиях автора по самому существенному предмету его книги (как известно, его докторской диссертации).
Приступая к крещению Владимира, г. Голубинский выражает свое прискорбие о том, что он должен уничто­жить старую веру в летописную повесть об этом креще­нии: «Неумолимый долг историка заставляет нас ска­зать, что повесть эта не заключает в себе ничего истин­ного, что она есть позднейший вымысел, по всей вероят­ности, не русский, а греческий». Он признает ее «по­зднейшею вставкой в летописи», не имеющею связи с предыдущим (стр. 91). Затем автор старается опроверг­нуть летописный рассказ. Мы не будем разбирать этих опровержений, хотя не согласны с ним в некоторых подробностях. Обратим внимание только на явное про­тиворечие: сочинитель не задумывается вычеркнуть из летописи даже эту священную легенду, тогда как благо­говеет перед басней о призвании варягов и не обнару­живает ни малейших критических попыток в вопросе о позднейшем смешении в летописях варягов с русью и таких позднейших глоссах, как фраза: «мнози бо беша Варязи христиане».
Устранив легенду о выборе веры и крещении Влади­мира, г. Голубинский ведет опять длинные рассуждения о том, как варяги, служившие прежде в Константинополе, вводили христианскую веру в России. Следить за этими рассуждениями, по их запутанности и беспрерывно встре­чающимся произвольным догадкам, мы отказываемся, а поставим ему на вид следующие обстоятельства: говоря о перемене религии, кажется, можно было бы коснуться прежней, старой религии народа. Автор этого не касает­ся. Толкуя о договорах с греками, он совсем не замечает, что его мнимые варяги поклоняются Перуну и Волосу, а не Тору и Одину. Положим, это обычный промах норманистов. Но вот что особенно удивительно в историке Русской церкви: это совершенный пропуск вопроса о
542
церковно-славянской грамоте и славянском богослуже­нии. По мнению г. Голубинского, христианство ввели в России варяги; они же ввели у нас грамотность, причем воспользовались готскою письменностью. И эта готская грамотность образовалась у нас, по-видимому, до Влади­мира (стр. 83). С другой стороны, Владимир, по толкова­ниям автора, только продолжал дело варягов и сам при­нял крещение не от греков или болгар, а именно от варягов (стр. 110—112). Когда же и каким образом готс­кая грамотность и готское богослужение превратились в славянское, на это книга г. Голубинского ответа не дает. Нам казалось бы, что автор начальной истории нашего христианства на первом плане должен иметь вопрос о церковно-славянском богослужении и тесно связанной с ним славянской грамотности; пройти мимо этого вопроса просто немыслимо.
Вот к чему приводят норманнские измышления хотя и умных людей, но нетвердых в исторической критике!
Любопытна также последняя глава (IV) книги г. Голу­бинского, трактующая о древнерусском просвещении. Он пытается доказать, что в домонгольский период у нас просвещение отнюдь не стояло выше, чем в период та­тарского ига, и что иго это никакого особого ущерба русскому просвещению не сделало. О таком воззрении можно только сказать: ново и оригинально, но истори­чески неверно. Очевидно г. Голубинский не задумывался над такими сохранившимися до нас произведениями до-монгольской Руси, как, например, Слово о полку Игореве и Дмитриевский собор во Владимире. Ему и в голову не пришло сравнить их с произведениями последующей, т. е. татарской эпохи.
Обратимся к третьему сочинению, то есть, к «Очер­кам Русской истории в памятниках быта». Перед нами труд, далеко оставляющий за собою оба предыдущие по своему более добросовестному отношению к источни­кам, ясному и толковому изложению; к тому же он снабжен хорошими рисунками памятников. Это очень полезное пособие для знакомства с домонгольским пе-
543
риодом русской истории. Мы не будем останавливаться на некоторых замечаниях, которые могли бы сделать по поводу того или другого положения. Коснемся только отношений этого труда к вопросу о происхождении Русской народности, и к мнениям о древнем русском искусстве.
В первой части сочинения, в которой автор начина­ет свое изложение с каменного века и обозревает на­роды, обитавшие в Восточной Европе, он как будто не отделяет руссов от славян, например, при описании су­довых караванов на Днепре и обрядов трупосожжения. Но во второй части, посвященной Преимущественно Киевскому периоду, он является вдруг норманистом и последователем летописных басен. Это обстоятельство помешало ему, например, более исторично взглянуть на древнейший Киев. Ему так же, как мифическим Аскольду и Диру, Киев во второй половине IX века пред­ставляется «небольшим городком на горе». Исходя из этого положения, автор считает за «первоначальный го­родок Киев» вершину «так называемой Старо-Киевской горы» (стр. 9). А Подол, по его мнению, начал заселять­ся позднее, собственно при Владимире I и Ярославе I (стр. 11). Мы полагаем, что в действительности проис­ходило наоборот. По всем признакам, поселение на По­доле было древнее верхнего города. Множество пред­метов каменного века, находимых в соседних берего­вых низинах, ясно говорит — в какую глубокую древ­ность простиралось их заселение. На то же обстоятель­ство указывают остатки пещерных жилищ. А затем, с установлением водного торгового пути, конечно, начал обстроиваться нижний город как судовая пристань. От­сюда поселения постепенно распространились вверх по холмам и удольям. Тогда-то обстроился верхний город или кремль, как укрепленное жилище князя и его дру­жины, возворившихся здесь уже в виду значительного и торгового поселения. Таков естественный ход вещей по отношению к данной местности. А что Киев «только со второй половины X века стал быстро возрастать и к концу XI века уже успел увеличиться в двадцать раз против своего первоначального объема» (стр. 9), то есть
544
объема второй половины IX века, это совершенная ги­пербола, навеянная басней о вокняжении здесь варяж­ских выходцев.
Неверный исходный пункт (господство в Киеве варя­гов) ведет автора и к дальнейшим натяжкам, именно там, где он рассуждает о князе и его отношениях к народу. Непонятным является, почему же не Новгород, а Киев, столь незначительный еще во второй половине IX века, в начале X, то есть при Олеге, является уже значительным торговым городом, главою обширной страны, имевшей и другие славные торговые города, как Чернигов, Любеч, Переяславль? Откуда в этом якобы маленьком городке, отвоеванном у хазар варягами, так быстро развилось шумное народное вече, ограничивавшее княжескую власть? Откуда произошли эти «ряды» или уговоры наро­да с князем? Да откуда, наконец, взялся сам этот силь­ный славянорусский народ киевлян (о котором арабские писатели ясно говорят тоже в начале X века), если в IX веке он был слаб и ничтожен и переходил то к хазарско­му, то к варяжскому господству?
В обзоре Владимиро-Суздальского края автор сооб­щает результаты курганных раскопок в области мерян, причем пользуется исследованием графа Уварова «Меряне и их быт по курганным раскопкам» (Труды перв. археол. съезда). Это превосходное исследование вызыва­ет только следующее недоумение. Автор его нашел в раскопанных могильниках два племени: одно туземное, несомненно мерянское, другое пришлое и, несомненно, с более развитою гражданственностью. Последнее он признал за варягов. Судя по монетам, племя это сохра­няло свои языческие обряды погребения до самого XI века. Между тем в этом веке, по всем историческим данным, Суздальский край уже является краем по пре­имуществу славянорусским. Меря так рано ославянилась, что мы не можем найти никаких остатков ее языка и только по аналогии и по раскопкам судим о ее рели­гии. Выходит, таким образом, что чистокровные Варяги ославянили Мерю. Вот к каким логическим выводам при­водила даже лучших исследователей нашей старины норманнская теория! Автор «Очерков» также выставля-
545
ет положение, что Меря очень рано ославянилась (стр. 142 и 150). Но он как-то обходит указание раскопок на другое высшее по развитию племя, в котором мы можем с полною достоверностью признать славяно-руссов. Вме­сто того чтоб указать именно на русскую колонизацию, он говорит вообще о славянских колонистах; голословно заставляют Мерю посылать своих купцов в Камскую Болгарию, в Новгород и на Балтийское поморье; а нача­лом этих торговых сношений с западом полагает IX век, «когда смелые ватаги варяжские новгородским путем проникли в верховье Волги, а оттуда в дебри дремучих ростовских и владимирских лесов» (стр. 149). Следова­тельно, опять получается значительная путаница пред­ставлений. Варяги приходят в ростовские дебри, а Меря оказывается настолько предприимчива и промышленна, что сама отправляется торговать на Балтийское поморье. При чем же тут славяне и каким образом эта торговая, предприимчивая Меря успела значительно ославяниться к XI веку? Нет, как хотите, а с норманнскою системой, по русской поговорке, куда ни кинь, все выходит клин, то есть совершенный разлад с несомненными истори­ческими фактами. От варягов якобы мы получили воен­ное искусство; от них же пришло к нам христианство, с церковно-славянскою грамотой впридачу. Наконец, ва­ряги ославянили для нас целый северо-восточный край древней Руси!1
Последнее наше возражение П. Н. Полевому относит­ся к архитектуре и орнаментике суздальских храмов XII и XIII веков2.

1Придется предположить, что в старину северо-германское племя питало необыкновенную симпатию ко всему славянскому, очень легко и охотно превращалось в славян и в этом отношении составляло совершенную противоположность современным нем­цам, в особенности ученым.
2 Привожу здесь и эту часть своей рецензии, так как она касается источников русского строительного искусства, которое доселе представляли простыми и поздними заимствованиями у других народов, подобно только что приведенному примеру отно­сительно искусства военного.

546
«При первом взгляде на памятники владимирские бросается в глаза их резкое различие с памятниками киевскими, как в общем характере, так и в частностях», — говорит г. Полевой (стр. 186). Затем он распространяет­ся о западном, романском влиянии, которое принесло с собою в Ростовско-Суздальскую область новые (не гре­ческие и киевские) архитектурные образцы» (стр.189). «Простое сравнение древних памятников Ростовско-Суздальской области, в связи с некоторыми хронологичес­кими данными их истории, заставило прийти к тому убеждению, что западное влияние уже и ранее Андрея Боголюбского, может быть— под влиянием Смоленска, Новгорода и Пскова, нашло себе доступ на северо-вос­точную окраину Руси XII века» (ibid.). «Судя по некото­рым подробностям плана его (владимирского Успенского собора) и по летописному известию, указывающему на то, что собор Андреев был одноглавый, мы имеем право заключить, что он также не отступал по внешности от общего романского типа церквей, построенных в Владимиро-Суздальском крае Юрием и Андреем» (стр. 195). Относительно рельефных изображений на стенах Дмит­ровского собора автор, вслед за графом Строгановым, полагает, что художник подражал церкви св. Марка в Венеции, и разместил на стенах православного храма сю­жеты, взятые из западных преданий и не имевшие «ни­чего общего с русско-византийскою почвою нашего се­веро-востока» (стр. 205). В XIII веке, по его мнению, суздальские храмы отступают «от первоначального про­стого образца романских построек». Например, пятиглавие является уже в конце XII века. Собор в Юрьеве-Польском «значительно уклонился от романского образ­ца в том, что к нему с трех сторон пристроены были обширные притворы, покрытые богатейшими резными украшениями» (стр. 206).
Мы выписали из текста существенные положения автора, относящиеся к суздальскому стилю. В примеча­ниях 89-м — 96-м он старается подкрепить свои положе­ния разными ссылками, преимущественно на статью графа Уварова: «Взгляд на архитектуру XII века в Суз­дальском княжестве» (Труды первого археологического
547
съезда) и монографию графа Строганова: «Дмитриевс­кий собор в Владимире на Клязьме» (М. 1849), а также на полемическую анонимную брошюру, изданную в 1878 году в Петербурге против известного сочинения французского ученого архитектора Виолле-ле-Дюка (Lart Russe. Paris— 1877). Между прочим, в примечании 98-м П. Н. Полевой говорит о проверке фактов археологичес­кой критикой. «В необходимости такой проверки нас еще более убедили те страницы новой книги Д. И. Ило­вайского, которые он посвящает описанию древнерус­ского орнамента, наряда и украшений одежды» (стр. 226). Этими немногими словами автор «Очерков» заявил, что мое последнее сочинение («Владимирский период русской истории») не осталось для него неизвестным, и вместе с тем заявил сомнение в моей археологической критике.
Для тех, которые ознакомились с моим сочинением, напомню, что относительно полемики, возникшей по поводу книги Виолле-ле-Дюка, я (хотя далеко не разде­ляю всех его положений) склоняюсь несколько на его сторону в вопросе о так называемом романском стиле суздальских храмов, их украшений и вообще древне­русских орнаментов. Стиль этих орнаментов отразился даже на некоторых украшениях одежды. В своей книге я говорю, что во всех подобных украшениях в сильной степени проявилось самостоятельное русское художе­ство и своеобразный русский вкус: «Сей последний, при известной даровитости племени, с незапамятных времен воспитывался на роскошных образцах искусст­ва и промышленности, как греческой, так и восточной, преимущественно персидской, которые путем военной добычи, торговых и других сношений постоянно прите­кали в Восточную Европу» (стр. 319). Такое мое поло­жение о своеобразном русском вкусе, с незапамятных времен развивавшемся на греко-восточных образцах, очевидно, не нравится тем, которые не признают за нашими предками более старой и более оригинальной гражданственности. По их мнению, как Русское госу­дарство — не древнего и самобытного происхождения, а создано западными пришельцами не ранее второй
548
половины IX века, так и старое русское искусство не имело какого-либо более древнего начала и своеобраз­ного характера, а явилось простым внешним подража­нием прежде Византии, потом западу. Это отрицание древнерусской самобытности, как мы видим, доходит до того, что и начало нашему военному искусству будто бы положили варяги, и христианство, и грамоту к нам ввели тоже варяги.
Обратимся к приведенным выше положениям «Очер­ков» о стиле суздальских храмов.
Во-первых, автор решительно говорит об архитек­турных романских образцах, тогда как в изложении подробностей никакой собственно романской архитекту­ры мы не видим. Одноглавие не составляет какой-либо отличительной романской черты: оно существует и в храмах чисто византийского типа. Относительно плана суздальских церквей опять мы видим византийский или собственно византийско-киевский тип. Нельзя сравни­вать суздальские постройки с храмом св. Марка в Вене­ции, помимо этой византийско-киевской архитектуры, которой он соответствует и по времени, и по характеру стиля. Он такой же пятиглавый, как соборы Черниговс­кий и Новгородский (последний имеет шестую главу над вежею), а своими мозаиками сближается с Киево-Софийским. В плане он несколько отступает от них; напри­мер, имеет только одно алтарное полукружие, тогда как на Руси утвердилось преимущественно тройное. Вообще св. Марк принадлежит к типу чисто византийскому, а не романскому, хотя последний и возник на византийской основе. Далее, нельзя говорить о каком-то западном вли­янии, которое — может быть — через Смоленск, Новго­род и Псков проникло в северо-восточную Россию еще ранее Андрея Боголюбского. Псков пока не играл значи­тельной роли в сношении с Западом; а храмы смоленс­кие и новгородские той эпохи принадлежат к такому же византийскому типу, как и киевские. В домонгольский период гражданственность Суздальской Руси не была ниже Новгородской, особенно в деле зодчества: храмы суздальские несравненно изящнее построены и украше­ны, нежели храмы новгородские. В течение всего этого
549
периода Суздальский край находился под непосред­ственным влиянием киевской гражданственности, и ростовско-владимирские храмы доказывают это лучше все­го. Автор «Очерков» начинает историю суздальского храмового зодчества с построек Юрия Долгорукого и образцов для них ищет на западе, в романской архитек­туре, полагаясь на выводы названных выше сторонников романского влияния. Между тем в книге моей (стр. 211) указан первоначальный образец для этого зодчества, именно Успенский храм в Киево-Печерском монастыре. В сказании Печерского патерика о построении сего пос­леднего храма прямо говорится, что по его точному по­добию Владимир Мономах создал храм Богородицы в Ростове, в такую же высоту, ширину и долготу, и велел расписать его теми же самыми иконами и на тех же самых местах. А сын Мономаха, Юрий Долгорукий, во время своего княжения «в ту же меру» построил Бого­родичный собор в Суздале. (Памятники Русской Литера­туры XII и XIII веков. Изд. Яковлевым. С.-Пб. 1872, стр. CXXIII.) Это свидетельство, доселе упускавшееся из виду, ясно указывает на то, что суздальское храмовое зодчество возникло под непосредственным влиянием зодчества киевского. Росписание икон на тех же самых местах подтверждает, что архитектурные здания были тождественны с Киево-Печерским храмом. Разумеется, при дальнейшем развитии этого зодчества происходили некоторые несущественные видоизменения и приспо­собления первоначального образца.
Итак, вопрос о романском влиянии должен быть све­ден не к архитектуре, а собственно к наружной орнамен­тации и дугообразным порталам. Хотя в постройке суз­дальских храмов и участвовали западные мастера, но они должны были вполне подчиняться установившемуся гре­ко-русскому типу; церковное разъединение наше с запа­дом, ревность к греческому обряду и высшая духовная власть, находившаяся в руках Греков, препятствовали всякому отступлению от этого типа. Не забудем, что сооружение данных храмов производилось под непосред­ственным наблюдением епископов и вообще духовен­ства. Еще менее могло быть отступлений в украшении
550
внутренних стен, которое на севере состояло исключи­тельно из фресковой иконописи. Некоторая свобода мог­ла быть предоставлена только наружным украшениям. Действительно, художество воспользовалось этою долею свободы и покрыло стены суздальских храмов затейли­выми, по местам раскрашенными, рельефами. В этих только украшениях и могло сказаться влияние западных мастеров, но не в такой степени, как полагают поборни­ки романского влияния. В данных украшениях, несом­ненно, сказался и собственный русский вкус, как извест­но, весьма наклонный к пестроте и затейливости. Ожив­ленный спор между романистами и византийцами по поводу суздальского стиля вообще начался с 1869 года, то есть с Первого археологического съезда. Я внимательно следил за этим спором. Когда же вышло сочинение Виолле-ле-Дюка, то для меня было очень важно, что такой знаток романской архитектуры, и по своему положению лицо беспристрастное, не только не усмотрел в суздальс­ких орнаментах исключительно романского влияния, а напротив, указал на присутствие художественного вкуса, развивавшегося преимущественно под влиянием Визан­тии и Востока. Впрочем, ученый архитектор вдался не­сколько в другую крайность, то есть предоставил восточ­ным элементам уже чрезмерное преобладание. Притом введенный в заблуждение норманнскою теорией проис­хождения Руси, он припутал еще и скандинавские эле­менты.
Считая проводниками романского влияния в Суздаль северно-русские города, Смоленск и Новгород, автор «Очерков» не обратил внимания еще на другое факти­ческое указание: на присутствие разных узорчатых пор­талов и раскрашенных с позолотою наружных рельефов («прилепов») в юго-западной Руси того времени. О них говорит волынский летописец, сообщая нам подробности о построенной Даниилом Романовичем на Холме церкви Иоанна Златоуста. В Галиции, скорее чем в Суздале, могло сказаться западное влияние. Любопытно, однако, что приведенное летописцем имя «хитреца», высекавше­го узоры на камне (Авдий), совсем не указывает на запад­ное происхождение. Конечно, и там изящный Холмский
551
храм не был каким-либо нововведением, а явился резуль­татом долгого предшествовавшего развития художеств. Тот же летописец, по поводу татарского нашествия, гово­рит о большом количестве русских мастеров всякого рода. Так называемые обронные, то есть скульптурные укра­шения не были совершенною новостью на Руси ни в Суздале, ни в Холме. Они не чужды и древнекиевским орнаментам, на что указывают рельефы Ярославовой гробницы и некоторые другие фрагменты с высеченными на камне фигурами животных и людей. Звериным моти­вам Дмитровского собора предшествовали таковые же мотивы киево-софийских фресок. В «Очерках», в приме­чании 94-м, как доказательство немецкой народности строителей Дмитровского собора и сильного немецкого влияния на его обронные украшения, указаны «те орлы, которые мы видим в числе его орнаментов и которые при Фридрихе I введены были в герб западных императоров». По этому поводу заметим, что орел является и гербом Галицкого княжения, судя по известию той же Волынс­кой летописи. Она говорит, что наверху каменной башни, воздвигнутой Даниилом близ Холма, стоял изваянный из камня орел, и, по-видимому, двуглавый. Такой, именно двуглавый, орел свидетельствует опять о происхождении герба из Византии, хотя к Галичу Германия была бы еще ближе.
Что касается до мастеров в Суздальском крае, то поборники преобладавшего западного влияния обыкно­венно приводят свидетельства летописи над 1194 годом по поводу обновления собора в городе Суздале. Епископ Иоанн не искал мастеров из немцев, а нашел своих: одни лили олово, другие им покрывали кровлю, третьи белили стены известью. Но здесь говорится о мастерах-техни­ках, о штукатурах и литейщиках. Каменные постройки на нашем севере начались собственно с христианских хра­мов, а в техническом отношении там мы, несомненно, должны были кое-чему поучиться у немцев, между про­чим искусству каменной резьбы, особенно человеческих фигур. Но вопрос идет о стиле и орнаментах; а это не одно и то же. Я нисколько не исключаю некоторого романского влияния на суздальские прилепы и прямо
552
указываю в своей книге на участие западных мастеров в суздальских постройках (особенно Андрея Боголюбского). Мое главное положение состоит в том, что владими-ро-суздальский архитектурный стиль есть дальнейшее развитие византийско-киевского, его непосредственное продолжение; что в суздальской орнаментации наряду с романским влиянием сказался своеобразный русский вкус, и проявились многие своеобразные мотивы, напо­минающие более восточный, чем западный пошиб. Соб­ственно архитектурный стиль развивался не из романс­кого, а параллельно с ним; тот и другой имел византийс­кую основу, но суздальский к ней ближе, чем романский. Только варварское татарское иго воспрепятствовало даль­нейшему самобытному развитию изящного русского сти­ля на нашем северо-востоке.
Приведенная «Очерками» в числе своих авторитетов анонимная брошюра, озаглавленная «Виолле-ле-Дюк и архитектура в России», является крайнею степенью ро­манизма в данном споре и полным отрицанием самобыт­ных черт в древнерусском художестве. Но брошюра эта сама исполнена фактических промахов, начиная с того, что Ярослав соорудил церковь св. Софии в Киеве будто бы «по образцу храма Юстиниана в Константинополе» (стр. 4). Известно, что Киево-Софийский собор принад­лежит иному, более позднему византийскому типу, чем Константинопольская София. Почти такая же неточность повторяется на следующей странице относительно Чер­ниговского собора, в котором были галереи для женщин, будто бы не встречающиеся в других русских храмах. Хоры или галереи для женщин существуют и в суздальс­ких храмах, но обыкновенно они ограничиваются там одною западною стороною, подобно некоторым визан­тийским церквам близкого к той эпохи периода. При сравнении суздальских храмов с киево-черниговскими, автор брошюры упустил из виду, например, Успенский храм черниговского Елецкого монастыря, который в ар­хитектурном отношении может служить одним из звень­ев, связующих ростовско-суздальский стиль с киево-чер-ниговским. Далее говорится, будто «области Ростова и Суздаля, покрытые в те отдаленные времена дремучими
553
лесами и непроходимыми болотами, не имели почти ни­каких сношений с востоком» (стр. 6). Это противоречит не только арабским свидетельствам и арабским монетам, но даже нашим летописям. Болота и леса не мешали сообщениям по водному Волжскому пути (к тому же сношения и связи русского племени с востоком начались, конечно, не с X века, а еще в те времена, когда русское или Роксаланское племя соседило с Боспорским царством и прикавказскими народами. Далее, будто бы «в Ростовс­кой земле до XIII века находился всего один монастырь» (стр. 7), тогда как только известных нам монастырей можно насчитать около десятка. «Тип самого здания вла­димирского Успенского собора был избран совершенно противоположным византийскому» (ibid). Этот тип, как известно, общий ростовско-суздальским храмам, а что послужило им непосредственным образцом, мы указали выше; да и без этого указания один поверхностный взгляд на планы и разрезы здания убеждает в византийско-киевских образцах. «Великий князь Всеволод обратился (за строителями) к Фридриху I, находившемуся с ним в близких сношениях после того, как последний приютил сына его, Владимира, и помог ему снова овладеть княже­ством Галицким» (стр. 17). В этих немногих словах нахо­дим целый ряд неточностей. Во-первых, едва ли Фридрих Барбарусса имеет какое-либо отношение к Дмитровско­му собору, о котором летопись упоминает спустя семь лет после его смерти. Владимир был племянник, а не сын Всеволода III. «Близкие сношения» между Всеволодом и Фридрихом не могли возникнуть вследствие услуги, ока­занной последним Владимиру: она случилась в тот мо­мент, когда император собирался в крестовый поход; действительно, он вскоре отправился и погиб в этом походе. Наоборот, Фридрих радушно принял беглеца Вла­димира, потому что прежде того находился в дружеских отношениях со Всеволодом. Помянутое выше свидетель­ство летописи под 1194 годом заставляет предполагать, что Всеволод мог уже найти у себя дома мастеров для постройки Дмитровского собора. Несколько позднейший по времени Юрьевский собор и его роскошное обронное узорочье даже некоторыми поборниками романизма при-
554
знаются за произведение русских мастеров. А не могла же эта русская художественная школа образоваться вдруг, без долгого предварительного развития. Вообще, рассказ об обращении Всеволода к Фридриху и о посыл­ке сим последним строителей не основан ни на каких данных. Не продолжаем далее выписок, обнаруживаю­щих разлад помянутой брошюры с точными фактами. Автор «Очерков» положился на выводы этой полемичес­кой брошюры, очевидно, без особой критики.


VI

Заключительное слово о народности руссов и болгар1

В предыдущей статье («Специальные труды по на­чальной русской истории») я старался показать на неко­торых специальных исторических трудах последнего вре­мени, в какие неизбежные противоречия с фактами и несомненными свидетельствами впадают те исследовате­ли начального периода нашей истории, которые продол­жают принимать за свой исходный пункт норманнскую теорию происхождения Руси. Вот уже в течение десяти лет я веду постоянную, непрерывную борьбу с этою искусственною теорией, которая, благодаря долговремен­ному господству в русской историографии, успела приоб­рести почти догматический характер и многочисленных сторонников. К тому же на ее поддержку выступила и племенная тенденция в лице ученых преимущественно немецкого происхождения. Понятно, что при подобных условиях легкомысленно было бы думать, что с нею мож­но раз навсегда покончить в один, в два приема. Нет, чтобы покончить с нею основательно и бесповоротно, чтобы расчистить место более прочному, более научному построению нашего исторического фундамента, нужно было вести возможно энергичную и неустанную борьбу, нужно было отражать сыпавшиеся с разных сторон воз­ражения, замечания, недоумения и даже глумления. На-

1Из Журн. М. Н. Пр. 1881. Май.

555
деюсь, соотечественники не упрекнут меня в том, чтоб я отступил перед этою борьбою. Я имею доказательства, что варяго-русский вопрос, в 1871 году поднятый мною вновь и на новых основаниях, пользуется несомненным вниманием русского образованного общества; хотя неко­торые поверхностные отзывы и пытались ославить его скучным, надоевшим вопросом. Это внимание, помимо собственного, научного интереса, служило мне немалым одобрением в помянутой борьбе. В настоящей своей ста­тье я желаю объяснить последний фазис вопроса, указать вообще на приемы моих противников и прибавить еще несколько черт к сумме прежних своих доказательств.
Я много благодарен моим возражателям в том отно­шении, что они заставляли меня вновь и вновь возвра­щаться к предмету, проверять свои основания и все бо­лее углубляться в сущность вопроса. Благодаря тому, не­которые его стороны и подробности, мало освещенные и недостаточно развитые в первых моих статьях, впослед­ствии более уяснились и подвинулись в обработке, а некоторые соображения и доказательства второстепен­ной важности подверглись поправкам или совсем отбро­шены.
Между прочим в своих изысканиях о руссах я натол­кнулся на болгарские племена, обитавшие в Южной Руси, и счел необходимым пересмотр вопроса о болгарах. Этот пересмотр привел меня к тому выводу, что болгаре, как и русь, были чистое восточно-славянское племя. Тогда сде­лалось возможным отнести так называемую славянскую параллель в названиях Днепровских порогов у Констан­тина Багрянородного именно к названиям какой-либо болгарской ветви. Уяснилось тогда для меня отношение так называемых Черных Болгар к Руси Тмутраканской, и сделалось возможным предположение, что русские пись­мена, найденные Кириллом и Мефодием в Крыму, были не что иное, как письмена славяно-болгарские. Уяснилась таким образом и связь начального русского христианства с греческими городами в Тавриде. Далее, высказанное мною в первых статьях предположение, что относитель­но сказания о призвании варягов-руси в летописях, до­шедших до нас, мы имеем дело с позднейшим искажен-
556
ным текстом и с какими-то позднейшими вставками — это предположение впоследствии подверглось более тща­тельному обследованию. Конечный мой вывод был тот, что басня о призвании трех варяжских князей, несом­ненно, была внесена уже в первоначальный текст Повес­ти временных лет самим игуменом Выдубецким Сильвес­тром, который был автором этой повести, а не перепис­чиком ее (как ошибочно думали, полагая сочинителем ее печерского инока Нестора, автора житий игумена Феодо­сия и Бориса и Глеба). Начало басни о призвании варягов я отнес к первой половине XI века, а развитие ее — ко второй половине, то есть к эпохе сыновей и внуков Ингигерды. Потом в некоторых списках летописи, не ранее конца XII века, русь, посылавшая послов к варягам, была спутана с самими варягами, и тогда получился не­бывалый народ варяги-русь. Я указал и на самый процесс этого искажения, именно в списках северо-восточных: утверждению такого искаженного текста много способ­ствовала наступившая эпоха татарского ига, эпоха упадка древнерусской образованности и затемнения киевских преданий.
Такое позднейшее искажение первоначального лето­писного текста, такое смешение варягов и руси в один народ невежественными переписчиками и сводчиками я выставил краеугольным камнем всего здания норманнс­кой системы происхождения Руси, и пригласил моих про­тивников опровергнуть прежде всего этот мои главный вывод. Весьма любопытно то обстоятельство, что против­ники, несмотря на многократные заявления с моей сто­роны, до сих пор тщательно обходили именно этот основ­ной пункт моей Роксаланской системы или стародавнего туземного происхождения Руси. Даже наиболее почтен­ные из них в своих возражениях приписывали мне такое мнение, будто самая легенда о призвании варягов «была сочинена в Новгороде в XIII веке». При этом обыкновен­но они ссылались на первые мои статьи, неверно их перетолковывая и совсем игнорируя последующие, и именно те, в которых основное мое положение об иска­жении текста развито наиболее. Вообще от такого невни­мания к новой постановке вопроса и к другим суще-
557
ственным моим основаниям полемика неизбежно должна была затянуться. Мне нередко приходилось напоминать, что ответы на многие возражения уже даны в моих статьях; что прежде, нежели повторять эти возражения, следовало опровергнуть мои ответы. Я даже приходил иногда к убеждению, что противники не только не вника­ли в мои доводы, но и просто не читали их толком или совсем не читали.
В особенности любопытны приемы норманистов по отношению к филологической стороне вопроса. Если в первых моих статьях и были сделаны попытки дать иные объяснения собственным именам, нежели давала нор­маннская система, то впоследствии, глубже вникая в эту сторону, я убедился в полной несостоятельности совре­менной филологической науки точно и удовлетворитель­но объяснить нам древние личные имена и географичес­кие названия; приглашал пока просто остановиться на факте несомненного употребления большинства данных имен у восточных славян, употребления, засвидетель­ствованного разнообразными источниками, и предлагал только объяснения примерные, за исключением немно­гих случаев, относительно которых высказал положитель­ное заключение. Норманисты продолжали игнорировать эту мою основную мысль и голословно присвоивать сво­ей этимологии монополию научности, несмотря на вопи­ющие натяжки и произвол своих объяснений. Несостоя­тельность их филологии доказывается тем, что если они в подтверждение своих толкований и ссылались на какие-то законы языка, то при сем никогда не могли привести ни одного ясного, бесспорного закона, который мог бы точно и фактически быть проверенным. А между тем им оставался неизвестным такой фактор, как закон народно­го осмысления многих собственных имен, которых насто­ящий смысл или давно утратился, или был непонятен по своему инородческому происхождению. Кроме того, они злоупотребляли тою возможностью, которую представля­ет для этимологических толкований общее арийское род­ство языков немецкого и славянского корня.
Итак, никто из моих специальных возражателей, сколько-нибудь известных в ученой литературе, не мо-
558
жет пожаловаться, чтоб он остался без ответа с моей стороны. В особенности это относится к покойному По­годину и А. А. Кунику. Последние мои ответы были пред­ставлены на рассуждения о варягах-руси того же петер­бургского академика Куника, копенгагенского профессо­ра Томсена и покойного нашего историка Соловьева (см. выше). Кроме таких специальных противников, в нашей науке и литературе последнего времени встречались и другие, которые, не принимая на себя систематической полемики со мною, высказывались или вообще за нор­маннскую систему, или прямо против меня, при удобном случае, мимоходом. Но так как их мнения выражались большею частию или слишком отрывочно, или в голос­ловной, бездоказательной форме, то они почти не пред­ставляют материала для научной полемики. Однако я не желал по возможности и таковых противников оставлять совсем без ответа. (Последним доказательством тому слу­жит моя предыдущая статья.) В настоящее время пред­ставлю еще пример выставленных против меня некото­рых соображений, не выдерживающих фактической про­верки.
На Казанском археологическом съезде 1877 года один весьма уважаемый мною ученый, хотя и не безус­ловный сторонник норманнской теории, по поводу свое­го реферата «О характере власти наших первых кня­зей», высказал, между прочим, два возражения. Против туземного их происхождения будто бы говорят следую­щие обстоятельства: 1) на Руси не сохранилось народ­ных легенд о божественном происхождении князей, как это встречается у других народов, и 2) начальная хроно­логия нашей летописи достоверна, так как летописец пользовался какими-то старыми записями, что подтвер­ждается его сказанием о комете 912 года. (Возражения эти, хотя и не вполне, напечатаны в «Известиях Четвер­того археологического съезда» Казань, 1877, стр. 125— 127.) Случайно я не мог в то время ответить на эти возражения. Отвечаю теперь. Легенды о божественном происхождении князей не везде сохранились и у других народов. А главное, у кого мы будем искать сохранения таких легенд на Руси? Они, конечно, могли принадле-
559
жать только к языческому периоду; а наш летописец-монах или игумен менее всего расположен был переда­вать потомству мифологические басни. И если он, поче­му бы то ни было, раз остановился на известном домыс­ле о призвании князей из-за моря, то, естественно, не желал и повторять такие легенды, которые противоречи­ли бы этому его излюбленному домыслу. Скорее всего подобная легенда могла сохраниться в поэтических про­изведениях, проникнутых языческим мировоззрением. И она действительно сохранилась. Слово о Полку Игореве прямо называет русских князей потомками (внуками) Даждьбога. Поэт, конечно, не сам придумал такую гене­алогию, а взял ее из народных этнических сказаний. Мало вероятия, чтобы таковые сказания остались совер­шенно неизвестными автору начальной летописи, игумну Сильвестру; но он, повторяю, с своей точки зрения относился к подобной генеалогии неприязненно, отрица­тельно. Что же касается до кометы 912 года, то она менее всего может свидетельствовать в пользу каких-то современных ей русских записок и достоверности лето­писной хронологии о варяжских князьях. Известно, что образцом и главным источником начальной летописи служил славянский перевод византийской хроники Амартола и его продолжателей. Из той же хроники за­имствовано также известие и о комете 912 г. (см. гречес­кий текст в Учен. Зап. Акад. Н., кн. VI, стр. 797). В русской летописи оно, конечно ошибкой, отнесено к 911 году. Мы уверены, что многоуважаемый ученый (К. Н. Бестужев-Рюмин) примет наше объяснение с обычными ему беспристрастием и любовью к историчес­кой истине.
Пользуюсь случаем прибавить кое-что к вопросу об источниках русского начального летописца.
В прежних своих работах я уже указывал на резуль­таты, которые получаются от сравнения всех известий летописи о морских походах в Византию. Оказывается, что известия о походах 865 и 941 гг. заимствованы ею буквально из хроники Амартола и его продолжателей, и в них не упоминается о варягах. Известия о походах 907 и 944 гг. свои собственные, не заимствованные; они бас-
560
нословны и приплетают варягов. Наконец, известие о походе 1043 г. очевидно самостоятельное, независимое от византийских хроник; оно отличается от них подроб­ностями, но сходно с ними указывает на участие наем­ных варягов. Таким образом, это участие в данном морс­ком походе является несомненным и хронологически первым. А отсюда, от времен Владимира и Ярослава, от конца X и первой половины XI века, летописец делал произвольное заключение о присутствии варягов и в двух помянутых предыдущих походах, о которых он не имел положительных, достоверных сведений (см. выше стр. 372—374). Я высказал предположение, что наш лето­писец известие о походе 1043 года, конечно, «почерпнул из рассказов стариков, современников самому собы­тию». Это предположение свое могу подтвердить и до­полнить следующею догадкою, основанною на сопостав­лении разных свидетельств самой летописи. Под 1106 г. в ней говорится: «преставися Ян, старец добрый, жив лет 90; от него же аз многа словеса слышах, еже и вписах в летописаньи семь; его же гроб есть в Печерском монастыре в притворе». Этот старец был не кто иной, как знатный киевский боярин Ян Вышатич, друг знаменитого игумена Феодосия Печерского. Автор лето­писи, игумен Выдубецкий Сильвестр, вероятно, сам был печерским иноком при Феодосии, а потому имел воз­можность нередко слышать рассказы Яна, когда тот по­сещал монастырь (а м.б. он беседовал с Яном, уже буду­чи Выдубецким игуменом?). К рассказам Яна, приводи­мым летописью, несомненно принадлежит пространное известие о волхвах в Ростовской области под 1071 г., причем Ян Вышатич главным образом повествовал о собственных подвигах. Если обратимся к неудачному по­ходу Руси на Царьград в 1043 г., то увидим, во-первых, что тут не только подтверждается присутствие наемных варягов, но и прямо указано на их антагонизм или не­согласие с Русью; а во-вторых, явно прославляется Вы-шата, «отец Янев», в ущерб другим начальникам. Из всех воевод только один Вышата не захотел покинуть 6000 руси, выброшенной бурею на берег, и сказал муже­ственные слова: «аще жив буду, с ними, аще ли погибну,
561
то с дружиною». В этом известии нельзя не узнать того же источника, то есть Яна Вышатича, который, очевид­но, любил рассказать что-нибудь любопытное или по­хвальное о себе и своем отце. Подробности похода 1043 г. он, конечно, слыхал от отца Вышаты; но и сам Ян мог лично участвовать в том же походе, так как имел уже 27 лет от роду.
Если мы ближе всмотримся в то обстоятельство, что, только благодаря старикам, подобным Яну Вышатичу, ле­тописец мог вести достоверное повествование с конца X или начала XI века; что туземных исторических записей о русских событиях он не имел ранее XI века (исключая некоторые договоры с греками), но еще более убедимся в том, как шатки и ненадежны его известия о событиях IX века и какое поле представлялось разного рода генеа­логическим басням и тенденциозным домыслам. Он, на­пример, ровно ничего не знает, по крайней мере не говорит, о великих походах Руси на восток, в Каспийское море, в первой половине X века; о чем так громко пове­ствуют арабские писатели.
В параллель с басней о призвании варяжских князей можно поставить в наших летописях и другие сказания, сообщаемые еще более положительным тоном, но факти­чески совершенно неверные, и даже целые документы. Бог весть на каких основаниях сочиненные. Например, «Сказание о убиении Батыя во Угрех» (Воскресенск. и Никоновск.) или «Рукописание Магнуша короля Свейского». (Новогор. IV под 1347 г. Воскресенск. и Софийск. под 1352, Никоновская). Мало того, в настоящее время на Валааме монахи покажут вам даже могилу этого Магнуса, который будто бы здесь окончил свою жизнь православ­ным иноком. Это так же, как в наше время сочинили могилу Синеуса около Белозерска, а под Новгородом вы найдете могилу Гостомысла. В недавнее время развалины каменной крепости в Старой Ладоге стали именовать «Рюриковым Городищем»; хотя нет никаких свидетельств о древности такого названия, и хотя летописи прямо свидетельствуют, что эта крепость построена ладожским посадником Павлом при Владимире Мономахе, именно в 1116 году. Тем не менее можно иногда встретить ссылки
562
на подобные названия и могилы, как будто на какое-либо историческое свидетельство.
Впрочем, опять повторяю, что не призвание трех ино­земных князей (наставительный домысел о начале кня­жеской власти как источнике гражданского порядка) счи­таю и корнем или узлом всего вопроса и всей норманнс­кой системы, а несомненное искажение первоначального летописного текста, повлекшее за собою смешение ту­земной Руси с заморскими варягами в один небывалый народ. Приглашаю своих противников, и прежде всех достоуважаемого А. А. Куника, сосредоточиться на этом пункте и сопоставлением всех существующих текстов опровергнуть это мое главное положение.
Ввиду такого приглашения приведу вкратце мои дово­ды относительно позднейшего искажения летописного текста, в котором первоначально Русь стояла на первом месте во ряду народов, призывавших варяжских князей.
1) Новгородские летописи, начало которых до нас не дошло, несомненно заключали в себе легенду о призва­нии князей. На это указывают: слова новгородских по­слов в Швеции в 1611 году, отрывок из Иоакимовой летописи и Летописец патриарха Никифора. Но в новго­родских летописях Русь вместе с другими народами уча­ствует в призвании князей от заморских варягов (а не от варягов-русов), о чем свидетельствуют тот же Иоакимовский отрывок, а главным образом Летописец патри­арха Никифора. Сей последний не только составлен в Новгороде, но и дошел до нас в рукописи XIII века; следовательно, это самый старший из всех имеющихся налицо летописных списков. А там ясно сказано: «Придоша Русь, Чюдь, Словене, Кривичи к Варягом, реша: земля наша» и проч.
2) Древние (XII—XIV вв.) западнорусские списки на­чальной летописи, равно и самые киевские списки, до нас не дошли. Но они имели текст легенды приблизитель­но в том же виде, как и новгородские. Доказательством тому служат черпавшие из них свои рассказы о Руси польские историки Длугош, Кромер, Меховский, Стрыйковской и др. Историки эти сообщают, что трех варяжс­ких князей призвал не кто другой, как сама Русь или
563
собственно часть ее (nonnulae Ruthenorum nationes — у Длугоша). В особенности для нас важно показание Стрыйковского, передающего подробно легенду о призвании князей с цитатой из русских летописей. Он говорит, что русские летописи не сообщают, кто были варяги, и пре­дается по этому поводу разным домыслам, между прочим, сближает варягов с ваграми славяне-балтийскими. (Вот когда уже начались измышления славяно-балтийской те­ории!) Но замечательны следующие его слова: «Летопис­цы русские, не зная, кто были варяги, прямо начинают свои хроники таким образом: послаша Русь к Варягам, говоря «приходите княжить и владеть нами» и проч. К тем же писателям XVI века, знакомым с русскими лето­писями и отделявшим Русь от Варягов, принадлежит и Герберштейн.
3) В некоторых имеющихся списках Повести времен­ных лет и, между прочим, в старейших сохранились яв­ные следы первоначальной, то есть Сильвестровой редак­ции. Например, в Лаврентьевском, Ипатьевском, Троиц­ком, Переяславском при описании посольства за море сказано: «реша Русь, Чюдь, Словене, Кривичи и Весь: земля наша» и проч. В других списках (например, Радзи-виловском) стоит: «реша Руси, Чудь, Словене, Кривичи». Весьма вероятно, что именно эта ошибка какого-то пис­ца, сказавшего Руси вместо Русь, повторенная другими переписчиками, и послужила одним из источников иска­женного текста. Так как выходило, что послы, отправлен­ные к варягам, обращались с своей речью к Руси, то заключили об их тождестве, и в некоторых летописных сводах получился небывалый народ варяги-русь. По отде­лении руси от призывающих народов, на первом месте в числе сих народов осталась Чудь, чем и объясняется это странное первенство Чуди перед славянами в деле при­звания князей. (То же в сводах Софийском и Воскресен­ском.)
4) Когда Русь по ошибке и невежеству переписчиков отнесена была к Варягам, тогда явились в тексте поздней­шие вставки или глоссы, старавшиеся пояснить этих не­понятных варяго-руссов. Например: «сице бо звяхут ты Варагы Русь яко се другии зовутся Свее, друзии Урмани,
564
Англяне, инии Готе». Или: «от тех прозвася Русская зем­ля Новгородци, ти суть людие Новгородцы от рода Варяжска, преже бо беша Словене» (по Лаврент. списку); то есть: от варяг прозвались Русскою землею Новгород­цы; а эти Новгородцы, будучи варяжского рода, прежде были славянами — бессмыслица полная. Но если возьмем в расчет Ипатьевский список, где в данном месте сказано только: «от тех варяг (то есть от Рюрика с братьями) прозвася Русская земля», и сравним с одним предыду­щим местом летописи, то, может быть, доберемся и до происхождения этой глоссы. А именно: «в лето 6360, индикта 15, наченшю Михаилу царствовати, начася прозывати Русская земля. О сем бо уведахом яко при сем цари приходиша Русь на Царьград, якоже пишет в лето­писании грецком». В этом первоначальном тексте доволь­но ясно говорится, что Русская земля тогда-то, при Миха­иле царе, стала впервые прозываться, то есть впервые имя Руси встретилось в хронике Георгия Амартола по поводу нападения на Царьград. А глоссатор понял это буквально, то есть что Русь стала называться Русью толь­ко с того времени, к которому легенда приурочила свое призвание варяжских князей. Выходило, таким образом, что имя Руси пришло к нам с этими князьями, и тем более что (по указанной выше ошибке) послов посылали Чудь и Славяне к Руси. Но рядом с подобными глоссами остались и другие, явно противоречащие им выражения первоначальной редакции. Например: «Поляне яже зовомая Русь»; или: «Словенск язык и русский один». Образ­чик позднейшего искажения текста о призвании видим и на слове Весь. В некоторых списках она занимает после­днее место в ряду призывающих народов, а в других обратилась в слово вси или вся и отнесена то к предыду­щему слову («Кривичи вси»), то к последующему («вся земля наша»). Следовательно, названия первого народа мнимой федерации (Русь) и последнего (Весь) подверг­лись отделению от этой федерации, искажению и вообще путанице.
5) Те же польские историки указывают на другой факт искажения в первоначальном тексте, именно на Оскольда и Дира, которые являются у них туземными
565
князьями, потомками мифического Кия, что гораздо ес­тественнее и сообразнее с ходом рассказа. (Нечто по­добное видим в Степен кн., Никоновс. лет. и Русск. хронографе в Изборнике А. Попова.) Все это указывает на разнообразие, на варианты летописного текста. Нако­нец, если бы в первоначальном тексте легенды прямо и положительно говорилось, что Русь принадлежала к ва­рягам, то не могло бы явиться и весьма разнообразного толкования имени Руси по свидетельству польских исто­риков и некоторых русских летописей. Кроме домысла о происхождении ее от варягов, приводилось до шести следующих толкований: 1) от Руса, брата Чеху и Леху; 2) от сарматского народа Роксалан; 3) от города Русы; 4) от русых волос; 5) от слова рассеяния; 6) от реки Русы или Рось.
Надеюсь, что все приведенные мною ссылки и указа­ния суть факты, которые каждый может проверить. А затем приглашаю опровергнуть те выводы, которые я делаю на основании этих факторов.
Изыскания о начале Руси, как я сказал, натолкнули меня, между прочим, на вопрос о народности древних болгар. А пересмотр этого вопроса привел меня к тому убеждению, что прежнее его решение было основано на явных недоразумениях, и предвзятых толкованиях. Та же немецкая наука, которая построила норманнскую си­стему Руси, усмотрела в болгарах какое-то туранское происхождение. Против нее восстал было Венелин. Но Шафарик, находившийся под непосредственным влияни­ем этой науки, своим авторитетом освятил мнение нем­цев; а за ним и западные, и наши слависты начали по­вторять это мнение как бы какую-то, в самом деле, науч­ную истину. В действительности никто из них, положи­тельно никто, не занялся этим вопросом специально и не обследовал его со всех сторон. Тем не менее некото­рые из них, в особенности гг. Макушев и Ягич, заодно с А. А. Куником, весьма враждебно отнеслись к моему ис­следованию о происхождении болгар. Между тем до сих пор последователи туранской теории сами еще не уста-
566
новили твердого, определенного мнения об этом проис­хождении: большая часть их, вслед за Шафариком, ви­дит в болгарах чудское или финское племя, а некоторые усматривают в них турецкую расу. Г. Куник построил даже особую теорию чувашско-татарского их происхож­дения. Главным орудием подобных имен, которые не поддаются никаким строго научным объяснениям, а обыкновенно вздергиваются на этимологическую дыбу (любимое выражение наших норманистов), благодаря которой и получаются желаемые результаты. Любопытно при этом, что люди, не знающие финских или татарс­ких языков, смело относят данные имена к тому или другому из этих языков.
Немалое влияние имеет в этом вопросе то обстоятель­ство, что наши университетские слависты — собственно специалисты по славянским наречиям, а не по славянс­кой истории. Кафедра славянская большею частию у нас так поставлена, что история славян как бы для нее необя­зательна, а обязательны только их наречия. Еще менее можем ожидать строго научной, беспристрастной обра­ботки древнеславянской истории от наших академиков-немцев. Поэтому и не удивительно, что древнейшая исто­рия славянства еще не имеет под собою твердо установ­ленной почвы и слишком далеко отстала от той степени обработки, какою пользуется в науке начальная история племени германского.
По поводу болгар я уже имел случай отвечать гг. Макушеву и Кунику. (См. выше «К вопросу о болгарах».) Г. Ягичу отвечать было нечего, потому что его немецкое издание Archiv fur Slavische Philologie при всяком удоб­ном случае резко, но голословно высказывало свое несо­чувствие моим исследованиям о руси и болгарах. Другое дело, если бы г. Ягич попытался что-нибудь в этих иссле­дованиях опровергнуть систематически, научным обра­зом. Но так как, будучи филологом и отчасти этногра­фом, он менее всего историк славянства, то собственно нельзя и ожидать от него подобных опровержений.
Между тем недостаток Исторической почвы, недоста­ток историко-критического метода по отношению к древ­ней истории славянства со стороны славистов-профессо-
567
ров, как мы видим, отражается и на их учениках, то есть на тех молодых ученых, которые посвящают свои труды какому-либо отделу именно из этой древней славянской истории.
Перед нами, например, два сочинения молодых уче­ных, относящиеся к балканским славянам; одно: «Из ис­тории древних болгар» М. Соколова. С.-Пб. 1879; другое: «Известия Константина Багрянородного о сербах и хор­ватах» К. Грота. С.-Пб. 1880. Оба сочинения удостоены награждения золотой медалью от С.-Петербургского уни­верситета. Награда заслуженная: от молодых ученых не­возможно и требовать более основательного знакомства с источниками и литературою предмета; нельзя также требовать от них вполне самостоятельного и зрелого кри­тического отношения к этой литературе. Отдавая долж­ную им справедливость вообще, мы остановимся только на том, как они отнеслись к вопросу о болгарской народ­ности. Преимущественно укажем на сочинение г. Соко­лова, которое специально посвящено болгарам; оно рас­падается на две половины: «Образование болгарской на­циональности» и «Принятие христианства болгарскими славянами».
Казалось бы, что сочинение, наполовину посвящен­ное вопросу о национальности болгар, должно было отне­стись к нему с особым тщанием, рассмотреть новую постановку этого вопроса и взвесить ее доводы. Ничуть не бывало. Тут мы видим повторение все тех же приемов и натяжек, которые так запутали и затемнили вопрос. Перечисляется масса славянских племен, поселившихся в восточной половине Балканского полуострова, с их име­нами и местами жительства, и эти племена трактуются отдельно от болгар, как бы существовавшие там до их прихода (57—58). А между тем источники упоминают об этих славянских племенах уже после водворения Аспаруховых болгар, и нет никаких данных утверждать, чтоб это не были племена именно болгарские. И те семь сла­вянских родов, которые нашел там Аспарух (точее Есперик), кроме сербов (или северян), были, вероятнее всего, болгары, переселение которых за Дунай совершалось в течение, по крайней мере, двух столетий до Аспаруха.
568
Сам автор соглашается, что кутургуры, поселившиеся во Фракии при Юстиниане, были болгары; что сии после­дние появились за Дунаем еще ранее, в V веке; что с того времени не прекращалось их движение в эту сторону (стр. 40 и далее). Но в то же время автор продолжает исходным пунктом для болгарской истории считать ле­генду о Курате и его пяти сыновьях, относимых к VII веку, и без всяких доказательств выдавать эту легенду за исторический факт. Нельзя же принять за серьезное возражение мне и за доказательство ее историчности пред­положение, что «в их (Никифора и Феофана) изложении сохранились следы близости к событию автора того ис­точника, которым они пользовались» (76). И это един­ственное возражение, которое я встретил у г. Соколова на исследование мое о болгарах. Впрочем, он упоминает обо мне еще раз, заметив, что я свое мнение о воин­ственности славян заимствовал у г. Дринова (91). Между тем моя борьба с антиславистами появилась в печати, если не ошибаюсь, двумя годами ранее диссертации г. Дринова, который притом в своей диссертации и в отношении болгар принадлежит также к антиславистам. Г. Соколов добавляет при этом: «Достаточно подробное опровержение теории Иловайского сделал Макушев в рецензии на книгу Иречка» (об этом опровержении г. Макушева, поверхностном и голословном, см. мой ответ выше). Я даже полагаю, что г. Соколов прочел только рецензию г. Макушева, но моего исследования, вероятно, не читал.
«Что касается национальности болгар, то в настоящее время можно считать окончательно доказанным, к какой группе народов они принадлежали» — говорит г. Соколов (89). И тут же из дальнейшего развития этого положения мы видим, что ничего не только окончательно не доказа­но, а напротив, сами антислависты распадаются на две категории: одни относят болгар к чудской или финской группе, а другие — к тюркской. Г. Соколов склоняется к последней. Затем следуют обычные измышления против арийской народности болгар, как-то: «конный, воинствен­ный народ со многими обычаями, свойственными только азиатским народам турецко-татарского племени»; «креп-
569
кая военная организация, развитое военное искусство и сильная монархическая власть», и все это противополага­ется «мягким нравам славян», отсутствию у них «воен­ной, государственной организации». Отсталость и нена­учность подобных доводов я уже объяснял не раз и не буду вновь о них распространяться. Тут все произвольно и гадательно. Откуда, например, из каких источников взято это положение о сильной монархической власти у болгар еще в то время, когда они появились на пределах Византийской империи? И чем она была сильнее княжес­кой власти у русских и других славян? Что это за смеше­ние всех славян того времени в один мирный, оседлый, пеший народ? История застает славян на пространстве от Адриатического моря до Волги, в горных и степных местах, по берегам морей и внутри континента, в сосед­стве с дикими и культурными народами, и все это будто имело одни обычаи, один склад жизни, одно политичес­кое состояние и т.д.? Откуда это гадание, что именно восточные славяне, пришедшие прямо из черноморских степей, не могли явиться народом грубым, склонным к грабежу и разорению чужих земель? Произвол во всех этих доводах слишком очевиден, чтоб иметь притязание на какое-нибудь научное значение.
В своих исследованиях я, надеюсь, ясно показал, что, говоря о нравах и обычаях, наивно было бы сме­шивать вопрос о степени и характере культуры с воп­росом о народности, что остатки кочевого быта не мо­гут служить признаками исключительно туранского происхождения, и т. п.
Верх совершенства в приемах антиславистов состав­ляют те гадания, посредством которых они пытаются объяснить быстрое и совершенно непонятное превраще­ние болгар в славян уже в IX веке. Вот эти гадания: «Влияние славян на болгар началось ранее их переселе­ния за Дунай»; «очень может быть, что в Аспаруховой орде был элемент славянский». «Болгарский элемент не­сомненно продолжал существовать и после крещения болгар — в Добрудже, удобной для пастбищ коней, где положение их было изолировано». «Орда Аспаруха была не очень многочисленная, не могла довольствоваться соб-
570
ственными силами и для борьбы с греками употребляла покоренных славян» (93—94). В наше время историчес­кой критики как-то совестно вести борьбу с такими наи­вными приемами; их несостоятельность должна бросать­ся в глаза даже всякому, не посвященному в дело науки и обладающему только здравым смыслом. Чтобы спасти мнимое туранство болгар, оказывается необходимым при­бегнуть к таким произвольным, ни на каких историчес­ких свидетельствах не основанным гаданиям, как мало­численность болгар и присутствие славян в какой-то бол­гарской орде еще прежде ее переселения за Дунай. Ока­зывается, что этот грозный, воинственный болгарский народ был так слаб, что покорил себе балканских славян с помощью невоинственных, покоренных славян, неизвестно откуда взявшихся и к какой ветви принадлежавших. Оказывается, что этот энергический, господствующий над славянами народ, снабженный сильною монархическою властью и военно-государственною организацией, не ус­тоял перед кротким, покоренным племенем и быстро растаял; причем принял его язык, и так основательно, что не оставил в этом языке никаких своих следов. А что это за болгары, сохранившие свою татарскую национальность в Добрудже? На каких источниках это основано? И куда же исчезла эта якобы сохранившаяся там народность? Совершенно несправедливо также ссылаться на приня­тие христианства в оправдание такого превращения. Хри­стианство тут ни при чем. Угры также покорили славян, поселились между ними, крестились (сначала также по византийскому обряду), однако не утратили своего языка и народности. Вообще таких примеров нет, чтобы какой-либо господствующий народ быстро утратил свой язык, приняв христианство. Одним словом, тут мы встречаем полное неведение основных, элементарных законов исто­рической жизни народов и государств, совершенное не­ведение законов вымирания старых языков или образо­вания новых. Ничего подобного нигде история нам не представляет.
Обращу внимание еще на следующее: Рядом с произвольным предположением о малочис­ленности болгар ставится еще другое произвольное пред-
571
положение о том, что они ославянились не так быстро; что от VII века (времени их окончательного водворения за Дунаем) до IX века (времени крещения и славянской письменности) прошло около двух веков. И этот срок все-таки небывалый для превращения господствующего энергического племени в покоренное, притом якобы вя­лое, пассивное племя, дотоле ничем себя не заявившее и никакою культурою не обладавшее. Но не замечают еще при этом следующего промаха. Доказательства неславян­ства болгар, на основании их варварских нравов, сгруп­пированные Шафариком (на которого ссылаются), взяты преимущественно из войн Крума с Византией и из Отве­тов папы Николая I в 866 г. В эпоху же своего крещения (около 860 г.) болгары пользуются славянскою грамотой и вообще являются уже чистыми славянами. Итак, если взять в расчет варварство болгар во время Крума, то для превращения их в славян получится каких-нибудь пять­десят лет. А если принять во внимание указание на вар­варские превращения болгар в славян не только времени не останется, а первые продолжали оставаться болгара­ми, то есть самими собою, так сказать, вне всяких сро­ков. Одним словом, со всех сторон такие вопиющие про­тиворечия, такое отсутствие смысла, что говорить после того о каком-то туранстве болгарских личных имен, при­бегая при этом к греческой транскрипции и всякого рода натяжкам, и искать поддержки этому туранству в этимо­логических домыслах — просто недостойно людей, зани­мающихся наукою1. Вообще, в виду выставленного мною на передний план положения о невозможности помяну­того превращения болгар в славян при данных условиях, заниматься всякого рода иными аргументами, вроде не­которых личных имен и некоторых обычаев — я в насто­ящее время считаю не более как толчением воды, про­стым делом самолюбия или национального пристрастия со стороны корифеев туранских теорий. Считаю долгом

1В высшей степени ненаучно и ссылаться на непонятные рече­ния в известной Росписи болгарских князей (найденной А. Попо­вым) как на признак туранства болгар; прежде следовало разъяс­нить эти речения, а потом еще доказать их принадлежность бол­гарскому языку.

572
оговориться при этом, что книгою г. Соколова я пользу­юсь как новым случаем указать на полный недостаток научных историко-критических приемов той школы, к которой он принадлежит относительно данного вопроса. От него, как начинающего молодого ученого, нельзя еще требовать полной самостоятельности и критической зре­лости в подобных вопросах. Я имею в виду собственно тех, кого он повторяет. Нельзя не заметить, что в вопро­сах о неславянстве руси и болгар петербургская универ­ситетская наука находится под непосредственным влия­нием С.-Петербургской академии наук и главным обра­зом А. А. Куника. По крайней мере, я постоянно встреча­юсь со ссылками на него в статьях и книгах петербургс­ких молодых и немолодых ученых, как скоро речь захо­дит о древней Руси и болгарах. (К ним принадлежит и г. Соколов.)
Относительно названного выше сочинения г. К. Грота я должен отдать справедливость его изысканиям о Сер­бах и Хорватах. Тут можно было бы сделать только кое-какие замечания второстепенной важности. Но одно из приложений к своей книге он посвятил Болгарам, где касается вопроса о их народности. При этом он почти буквально, только вкратце, повторяет те же доводы и те же положения, какие предлагает г. Соколов. От г. Грота, конечно, также нельзя еще требовать самостоятельности в этом случае и критического отношения к туранской теории своих руководителей.
Итак, я обвиняю своих противников по данным воп­росам в сильном недостатке истинных критических при­емов, в занятиях мелочами, вообще предметами, не име­ющими серьезного значения, и в упущении из виду глав­ных и важнейших сторон. Так, в вопросе о Руси я пригла­шал их прежде всего объяснить, как и куда бесследно пропал сильный Роксаланский народ и филологически опровергнуть, что первая половина его имени тожде­ственна с названием Рось; затем приглашал доказать, что уже первоначальный летописный текст заключал в себе смешение Варягов с Русью в один народ, а далее доказать возможность того, чтобы целая федерация разноплемен­ных народов призвала откуда-то из-за моря чуждый на-
573
род для господства над собою. Точно так же в вопросе о Болгарах прежде всего им следовало доказать физичес­кую возможность такого быстрого превращения энерги­ческого племени завоевателей и основателей государ­ственного быта в народность покоренную, не обнаружив­шую дотоле никакой политической организации, никакой сколько-нибудь развитой культуры, доказать сравнитель­но-филологическим путем возможность такой быстрой, бесследной утраты родного языка этим туранским племе­нем в пользу языка славянского. Когда это будет доказа­но, только тогда и можно толковать о таких предметах, как сбивчивая какая-нибудь фраза источника, как неко­торые черты нравов или некоторые личные имена, эти­мологию которых филологическая наука пока разъяснить не в состоянии, точное произношение которых нам неиз­вестно и которые в древней истории Болгар перемешаны с такими обще- или явнославянскими именами, как Драгомир, Добромир, Владимир, Нравота, Звениц (Zvynitzes), Баян, Борис и др. Что касается до моих собственных исследований, то я уже не раз заявлял о возможности мелких недосмотров и не раз делал в этом случае разные поправки. Но такие поправки не нарушают моих главных выводов; не нарушат их и впредь. Позволяю себе гово­рить с уверенностью. Ибо прежде чем выступить в печа­ти с иным решением данных двух вопросов (о Руси и Болгарах), я много и внимательно взвешивал и обследо­вал основные, исходные или краеугольные пункты, кото­рым и принадлежит решающее значение. В их правиль­ной установке и заключается вся суть дела; а разработка мелочей и даже второстепенных сторон должна следо­вать после, и тут я мог что-нибудь недосмотреть. Но моих основных пунктов никто не опровергнет, или история — не наука. Повторяю это смело и решительно.



ГУННСКИЙ ВОПРОС

Пересмотр вопроса о гуннах1


В 1876 году, издавая сборник своих исследований и полемических статей под общим заглавием «Розыскания о начале Руси», куда вошло и мое исследование о болга­рах дунайских, я в конце сего последнего поместил ого­ворку относительно собственно гуннов. Не отвергая пока господствующего мнения об их угро-финской народно­сти, я объявил вопрос о них еще не решенным оконча­тельно или открытым. «По многим признакам, — сказал я, — едва ли главная роль в толчке, породившем так называемое великое переселение народов, не принадле­жала именно народам сармато-славянским, и преимуще­ственно болгарам. Представляется еще вопрос: кому пер­воначально принадлежало самое имя гунны? Очень воз­можно, что оно и с самого начала принадлежало славяно­болгарам, и от них уже перенесено греко-римскими пи­сателями на некоторые другие народы, а не наоборот» (см. выше стр. 228). Дело в том, что немецкое мнение о туранстве гуннов послужило исходным пунктом антисла­вянской теории в отношении болгар, так как некоторые источники относят сих последних к народам гуннским. В

1Из Журн. М. Н. Пр. 1881. Май.

575
своем исследовании я старался выделить болгар из груп­пы гуннских народов и рассматривать их независимо от вопроса о том, кто были сами гунны IV века и времен Аттилы. Изыскания мои расположились таким образом, что я постепенно восходил от последующего к предыду­щему. Занявшись вопросом, кто такое была русь, я убе­дился в ее туземном, славянском происхождении; но в то же время я натолкнулся на некоторые болгарские племе­на, обитавшие в Южной России и вошедшие в состав русской национальности. Это обстоятельство заставило меня пересмотреть вопрос о народности болгар, и ре­зультатом пересмотра есть полнейшее убеждение в их славянстве. В свою очередь, исследование сего вопроса волей-неволей приводит меня к пересмотру туранской теории о народности гуннов. Тем труднее уклониться от такого пересмотра, что великое гуннское движение тесно связано не только с начальною историей всего славянс­кого мира, но и с судьбою Роксаланского племени, то есть с начальною историей русской государственной жиз­ни. Со времени помянутой выше моей оговорки прошло пять лет, и я неоднократно посвящал свой досуг пере­смотру этого вопроса и наблюдениям, к нему относящим­ся. Не берусь в настоящий момент представить о нем подробное и законченное исследование. Если время и обстоятельства позволят, может быть, вернусь к нему впоследствии. А пока ограничусь сообщением тех резуль­татов, к которым я пришел.
Известно, что против татаро-финской теории немцев (Энгеля, Тунмана, Клапрота и др.), по отношению к бол­гарам и к гуннам вообще, сильно восстал Венелин (в сочинении «Древние и нынешние болгаре». М. 1829). Но он поддался многим увлечениям в своей собственной теории и встретил решительное противодействие со сто­роны самих славянских ученых, с знаменитым Шафариком во главе. Так сильно было их подчинение своим учителям немцам даже в сфере славянской науки! После того некоторые писатели не раз пытались поддержать борьбу, начатую Венелиным. Но на них смотрели только как на оригиналов, и, пожалуй, отчасти справедливо. Та-
576
ковым, например, явился Вельтман («Индо-Германы или Сайване». М. 1856; «Аттила и Русь IV и V вв.». М. 1858). У него можно встретить несколько любопытных замечаний и соображений; однако в целом его исследования пред­ставляют какой-то мистический сумбур. Затем мнение Венелина повторяет болгарский писатель Крестович (Ис­тория Блъгарска, Ч. I. Царьград. 1871). В последнее время поборником славянства гуннов выступил г. Забелин («Ис­тория Русской жизни». Ч. I. С. 1876). Не прибавив почти ничего существенно к доказательствам Венелина, он, к сожалению, несколько запутал вопрос, отождествив ка­ким-то образом гуннов именно с балтийскими славянами, а сих последних с варягами. Но уже самые подобные попытки указывают, что теория туранства гуннов никог­да не была доказана сколько-нибудь удовлетворительно, научным образом и постоянно требовала серьезного пе­ресмотра.
Пересматривая вопрос о народности гуннов, я при­шел к тому убеждению, что положительное решение его уже заключается в разъяснении народности болгар. В своем исследовании о сих последних я старался выде­лить их из общего состава гуннских народов, упоминае­мых источниками, и рассматривал народность болгар не­зависимо от народности гуннов; другими словами, восхо­дя от последующего к предыдущему, я рассматривал факты IX, VIII, VII и VI веков, только отчасти касаясь истории IV и V веков. Для моей цели, то есть для разъяснения, кто были болгаре, этого было совершенно достаточно. Если мы находим их славянами в IX веке, идем далее в глубь веков и не замечаем нигде ни малей­шей перемены, никаких фактов, которые противоречили бы этому славянству или указывали бы на какое-либо превращение в славян совершенно чуждой народности, то естественно имеем полное право заключить, что бол­гаре всегда были славянами. Раз установив это положе­ние, я обращаюсь к разъяснению вопроса о взаимном отношении болгар и гуннов и прихожу к тому заключе­нию, что первых не следует выделять из состава соб­ственно гуннских народов. Сличая свидетельства источ-
577
ников, особенно известия Прокопия, Агафия и Менанд­ра, с другими писателями, мы видим, что две главные ветви болгар, утургуры и кутургуры, были племена гун­нские по преимуществу. Мы приходим к убеждению (совершенно согласному с источниками), что по разру­шении царства Аттилы гунны не думали пропадать куда-то на восток или проваливаться сквозь землю. Соеди­ненные на время могучею волей и энергией этого заме­чательного человека, они потом посреди обычных кня­жеских распрей и междоусобий утратили господство над Германским миром, снова разделились и продолжали жить отдельными племенами, будучи известны визан­тийским и латинским писателям под разными племенны­ми названиями, как-то — болгар, кутургуров, утургуров, ультинзуров, буругундов, савиров и т. п. Следовательно, если болгаре, будучи славянами, в то же время были тождественны с гуннами, то гунны являются не кем иным, как славянами.
Обращаясь к известной росписи болгарских князей, обнародованной А. Н. Поповым, находим там до некото­рой степени подтверждение тому, что дунайские болгаре не только были потомки гуннов Аттилы, но что и кня­жеский их дом происходил от него по прямой линии. Первым по этой росписи называется Авитохол, который происходил из рода Дуло и жил 300 лет; за ним следует Ирник, который жил 108 лет. Далее из того же рода Дуло были князья Коурт (Куврат Византийцев), а потом Есперик (Аспарух Византийцев), при котором болгаре завоевали страну к югу от Дуная. Ирника сами против­ники славянства болгар (например, г. Куник) справедли­во отождествляют с младшим сыном Аттилы Ирнахом или Ирною, о котором рассказывает писатель Приск, посетивший Аттилу в свите византийского посольства. По его свидетельству, Аттила любил и ласкал Ирну пред­почтительно перед другими своими детьми, потому что какие-то предсказатели объявили, что только посред­ством этого мальчика будет продолжаться его царский род. Весьма любопытно, что это предсказание оправда­лось на болгарских князьях, основавших новое Гуннское
578
царство на нижнем Дунае. В таком случае загадочный Авитохол означенной росписи будет не кто иной, как сам Аттила, которому, как человеку необыкновенному, народные предания болгар успели придать полумифи­ческий характер, снабдив его трехсотлетним возрастом.
Теперь, когда начинаешь пристально всматриваться в сочиненную французом Дегинем и поддержанную нем­цами туранскую теорию гуннов, то удивляешься даже, как могла эта теория столь долгое время господствовать в науке при своих шатких основаниях.
А на чем она, главным образом, была основана?
Да просто на неверном толковании некоторых рито­рических выражений двух латинских писателей, Аммиана Марцеллина и Иорнанда, выражений, относящихся к наружному виду и образу жизни гуннов.
«Новорожденным мужеского пола гунны делают же­лезом глубокие нарезы на щеках, чтобы уничтожить ра­стительность волос: они стареют безбородые, некраси­вые, подобные евнухам», — говорит Аммиан. — «У них плотные, крепкие члены тела, толстый затылок (optimis cervicibus); ужасного вида и сутулые (pordigiosae formae et pandi), они похожи на двуногих животных или на те грубо изваянные фигуры, которые стоят по краям мос­тов» (Lib. XXXI). Если строго разбирать эти фразы, то где же тут указание на чисто монгольскую, или туркскую, или чудскую наружность гуннов? Уже Венелин объяснял, что под нарезами на щеках младенцев надоб­но разуметь обычай брить бороду, распространенный издревле у сарматских народов Восточной Европы. На­помним бритую бороду и подстриженную кругом голову русских и болгарских князей. Прибавлю, что, может быть, гунны и действительно делали какие-нибудь наре­зы на щеках младенцев, чтоб у них впоследствии не росла борода и, следовательно, не было бы нужды по­стоянно ее брить. Во всяком случае это свидетельствует именно о борьбе с сильною растительностью бороды, а не с ее отсутствием. Если б у гуннов плохо росла боро­да, как у монголов или у чуди, то не было бы нужды бороться с нею при помощи каких-то нарезов, которые,
579
конечно, обезображивали лицо. Итак, известие это, на­оборот, свидетельствует об арийской, а не туранской народности гуннов. А что они были широкоплечи, плот­ного сложения, с ногами, закутанными в бараньи или козлиные шкуры (как далее говорится), казались грекам и римлянам очень неуклюжи, и живя на конях, непри­вычные к пешему хождению, были как бы похожи на двуногих животных или на грубо изваянные статуи — все это такие черты, которые не могут служить отличи­тельным признаком какой-либо расы, а относятся к из­вестной степени быта и находятся в тесной связи с тем, что Аммиан далее говорит о их дикости, свирепости и кочевом или полукочевом состоянии. (Sed vagi montes peragrantes et silvas, pruinas, famem sitimgue perferre ab incunab ulis assuescunt.) Таковое же состояние в одина­ковой мере было свойственно и туранским, и некоторым арийским народам древности. Наконец, мы не находим здесь тех именно черт, которые служат отличительными признаками туранской расы, каковы: узкие глаза, широ­кие скулы и острый подбородок. Наконец, мы никак не должны упускать из виду, под какими впечатлениями и при каких обстоятельствах писал Аммиан свой рассказ о гуннах. У него нет никаких указаний на то, чтоб он наблюдал их лично. Будучи родом грек, он писал свою книгу уже удалившись от дел, далеко от места событий (в Антиохии, а, может быть, и в Риме). Книга его захва­тывает только начало гуннского движения или собствен­но бегство готов перед гуннами на южную сторону Ду­ная. Писал он об этом движении, очевидно, по слухам, а гуннов изображал по рассказам их врагов, готских бег­лецов, и притом, может быть, не самих очевидцев и участников событий. Понятно, что он не пожалел мрач­ных красок для изображения народа, который тогда на­чал наводить ужас на мир германский и римский. То, что Аммиан говорит собственно о быте и нравах гуннов, почти то же самое он прилагает к аланам, которые явля­ются у него такими же конниками и кочевниками, как и гунны. Да если сравнить с ними готов, то и последние в то время, очевидно, еще не вполне вышли из кочевого
580
быта; чем и объясняются их передвижения из черномор­ских степей на Балканский полуостров, а оттуда в Ита­лию и Испанию.
Перейдем теперь к известию Иорнанда.
Если Аммиан Марцеллин, современник гуннского движения, изобразил гуннов не совсем точно и преуве­личил их безобразие, то чего же можно ожидать от Иорнанда, писавшего около двух столетий спустя, быв­шего (как полагают) готским епископом в Италии, весь­ма пристрастного к готам, а потому дышавшего ненави­стью к их гонителям, гуннам? И действительно, в своей «Истории Готов» он не пожалел красок, так что входив­шее в число его источников Аммианово изображение гуннов представляется в сравнении с сим последним довольно бледно. Во-первых, гунны у Иорнанда являют­ся не чем иным, как порождением изгнанных готами в пустыню ведьм и совокупившихся с ними злых духов. Там, в этой пустыне за Меотийским болотом, возникла «гнусная, жалкая, почти нелюдская порода (гуннов) с языком, едва похожим на человеческий говор». Однако, как оказывается далее, этот жалкий народ подобно вих­рю налетел из-за Дона на скифов (готов) и победил их, увлекая за собою Алан и другие соседние народы. Но побежденные будто бы не столько пугались их оружия, сколько не могли выносить их страшного вида. «У них лицо ужасающей черноты и похоже более, если можно так выразиться, на безобразный кусок мяса с двумя дырами вместо глаз. Самоуверенность и мужество све­тятся в их ужасном взгляде. Свирепость свою они уп­ражняют над своими детьми с первого же дня их рож­дения: младенцам мужского пола изрезывают железом щеки, чтобы те, еще прежде чем научатся сосать моло­ко матери, уже приучались к перенесению ран. После юности, лишенной красоты, они стареют безбородые, потому что глубокие рубцы от железа уничтожают на лице корни волос. Они малы ростом (exigui quidem forta), но ловки в движениях и проворны на коне, ши­рокоплечи, вооружены луком и стрелами, с толстым затылком (firmis cervicibus), всегда гордо поднятым
581
вверх. По своей свирепости, это звери в образе людей» (Cap. CXXIV).
Риторика этого ходульного описания, проникнутая явным озлоблением против гуннов, так бросается в гла­за, что, удивляешься тому туману, в котором историчес­кая критика столь долго находилась по отношению к гуннам. Да где же тут черты несомненно монгольской, татарской или чудской народности? Если перевести все это на обыкновенный язык, окажется, что гунны были не особенно велики ростом, то есть, как говорится у нас, коренасты, крепко сложены, широкоплечи, нечис­топлотные (чумазые, как мы говорим), с загорелою, ис­трескавшеюся на ветру кожею; имели с младенчества изрезанные щеки, или чтобы приучить себя к ранам, или чтобы не росла у них борода1. Лица у них были вообще кругловатые, а глаза небольшие (сравнительно с южными европейскими народами), но взор острый, смелый, выражение мужественное. Повторяю, никакого намека нет на выдавшиеся скулы и широко расставлен­ные, узкие, косые глаза. Я нахожу даже в этих чертах замечательное сходство с нашим собственным велико­русским типом, с обилием у нас так называемых мор­довских физиономий. И очень возможно, что подобно нашему, в гуннском типе отразилась некоторая, еще доисторическая, подмесь иных элементов, что не меша­ло гуннам, как не мешает и нам, быть чистыми славяна­ми по языку и характеру. По моему мнению, наглядное изображение этого гунского типа можно видеть на фресках в одной керченской катакомбе, которые отно­сятся ко времени между началом II и концом IV века по Р. X. (см. объяснения г. Стасова в «Отчете Импера­торской Археологической комиссии» за 1872 г., С.-Пб. 1875). Там изображены какие-то степные наездники именно с круглым или овальным лицом и безбородые, которых физиономия ясно отличается от южноевропей­ских народов и в то же время не походит ни на монго­лов, ни на угров.

1Современник Иорнанда Прокопий прямо говорит о гуннской моде брить щеки и подбородок и подстригать кругом голову, оставляя пучок волос на затылке (Hist. Arcana С. VII).

582
Что касается до свирепости, воинственности, коче­вой жизни и привычки к верховой езде, то повторяю, в наше время просто наивно было бы по таким чертам определять народность, а не известную низшую сте­пень культуры, которую переживали народы самого разнообразного происхождения. Финноманы и монголоманы почему-то, например, вообразили себе, что предприимчивость, свирепость и воинственность долж­ны служить отличительною чертою чуди и монголов. А между тем тот же Иорнанд, передавая разные ужасы о гуннах, называет финнов «смирнейшим» народом (Finni mitissimi. Cap. III). Монголо-татары только временами выходили из своего апатичного состояния и никогда не превосходили арийцев своею энергией и воинственностию. Если свирепость и страсть к разрушению суть признак чудских и монгольских народов, то к ним на­добно отнести и вандалов. Впрочем, и сами финноманы отрицают воинственность славян только тогда, когда это не подходит, например, к их теории о гуннах и болгарах. А когда говорят вообще о славянах, то гово­рят о них несколько иначе. Например, г. Макушев пи­сал, что «иностранцы удивлялись храбрости и ловкости славян», чему приводит доказательства («Сказания ино­странцев о быте и нравах славян». С.-Пб. 1861, стр. 132 и 152). По свидетельству Прокопия, они «не отличались белизною лица; всегда покрыты были грязью и всякою нечистотою» (ibid., 151). Следовательно, видим черты почти тождественные с гуннами. Да Прокопий тут же говорит, что анты и славяне «при своем простосерде­чии имеют гуннские нравы». А если он или Иордан гуннов и болгар еще не называют прямо славянами, то я уже несколько раз указывал, что название это в те времена еще не было распространено на все славянс­кие народы и что под славянами тогда разумелись пре­имущественно западнобалканские или западнодунайские славяне, а не восточные. На таком основании и готов пришлось бы не считать германским племенем; например, Иорнанд прямо отличает их от германцев (cyjus consilio Gothi Germano rum terras, quas mine Franci obtinent, depopulati sunt. Cap. IX). Простосерде-
583
чие славян, о котором говорит Прокопий, — тоже не противоречит родству с ними гуннов. «Добродушные и человеколюбивые дома, славяне отличались на войне хищностию и свирепостью», — говорит г. Макушев и подтверждает это длинным рядом красноречивых фак­тов из разных источников (стр. 156).
Поборники туранской теории, как мы видели, — при­думали какую-то сильную монархическую власть как до­казательство неславянства. Но вот что говорит Аммиан о гуннах: «Царская власть им неизвестна; они шумно сле­дуют за вождем, который их ведет в битву». Но очевидно, у них были княжеские роды, из среды последних возвы­сился над другими род, к которому принадлежал Аттила. Он, как это обыкновенно бывает в истории, направив силы своего племени на борьбу с другими народами и на завоевания, успел было объединить гуннов и основать обширную монархию. А вместе с тем, конечно, возросла и его личная власть. Распалась потом его монархия, пле­мена гуннские опять раздробились, и княжеская власть опять упала. Известные болгарские князья снова успели соединить некоторые племена, завоевать целую большую римскую провинцию, и власть их снова усилилась. Все это черты общечеловеческие. К тому же власть болгарс­ких царей не была сильнее княжеской власти у русских и других славян; она также была ограничена влиятельным боярским сословием.
Иорнанд, писавший спустя около ста лет по смерти Аттилы, берется описывать его наружность, основываясь неизвестно на каких источниках: «Малый рост, широкая грудь, большая голова, маленькие глаза, редкая борода, волосы с проседью, курносый (simo naso), смуглый— он являл черты своего племени» (Сар. XXXV). Но едва ли это описание не есть плод воображения, тенденциозно настроенного. Иорнанд полагал, что ненавистный Атти­ла, конечно, совмещал в себе все непривлекательные стороны гуннской наружности, и сообразно с тем его описал, придав ему редкую бороду (хотя выше у него гунны до старости безбородые), да еще «гордую осанку и пытливые взоры». И при всей тенденциозности или предвзятости описания мы не видим тут никаких несом-
584
ненных признаков туранской расы. Наконец все фразы Аммиана и Иорнанда о безобразии гуннов теряют свой острый характер, если сличить их с известиями визан­тийца Приска. Сей последний лично посетил столицу гуннов и видел самого Аттилу, следовательно, мог бы в точности описать их безобразие. Однако он совсем не говорит о наружности гуннов вообще и Аттилы в осо­бенности, чего никак бы не случилось, если б эта наруж­ность его поразила, то есть если б она была так безоб­разна и так отлична от европейской, как это можно заключать из слов Аммиана и Иорнанда, одного — пи­савшего о гуннах по слухам, другого — очень враждебно к ним настроенного.
Если мы обратимся к Приску, весьма обстоятельно и подробно описавшему свое путешествие и пребывание у Аттилы, и разберем все его показания о гуннах, то уви­дим, что этот важнейший, добросовестный и вполне дос­товерный о них источник ни одною чертою, ни одною фразою не подкрепляет теорию о мнимой урало-алтайс­кой народности гуннов. Его не поражает ни их якобы безобразная наружность, ни их будто бы нечеловеческая дикость и свирепость. Аттилу он изображает замечатель­ным человеком; наружности его не описывает, а говорит только о его умеренности в одежде, пище и питье, о его серьезности, горделивой осанке и пытливом взоре. (Пос­ледние качества, очевидно, Иорнанд почерпнул из При­ска.) Далее, эти лодки-однодеревки на Дунае столь обыч­ны восточным славянам, эти деревянные, украшенные узорчатою резьбой и стоящие посреди дворов, окружен­ных забором, терема Аттилы, его жен и приближенных совсем не похожи на войлочные юрты монголо-татарских ханов. Эти девушки, приветствующие родными пес­нями царя при его возвращении в столицу; жена любим­ца, поднесшая ему при этом серебряное блюдо с куша­ньем и чашу с вином (обычай хлеба-соли); пир в его дворце, сопровождаемый также заздравною чашею с ви­ном (здравицей), певцами его военных подвигов (баяна­ми), шутом и скоморохом, остриженные в кружок голо­вы и разные другие подробности скорее говорят нам о народности вообще арийской и преимущественно сла-
585
вянской. Далее, нельзя не обратить здесь внимание на договоры между гуннскими вождями и византийским двором; одним из главных договорных пунктов было обеспечение за гуннами свободного торга с византийца­ми, чего обыкновенно мы не встречаем в отношениях к ним урало-алтайских народов. Завоеватели из этих наро­дов, если и требовали каких торговых льгот, то не для своего собственного племени, а для покоренных ими иных племен. Сравните с описанием Приска описанные Менандром византийские посольства Земарха и Вален­тина, отправленных в следующем VI веке к действитель­ным татарам, именно в турецкую орду к Дизавулу и сыну его Турксанту. Где же эти шаманы, подвергавшие иноземцев очистительным обрядам, хождению вокруг священного пламени и разные другие подробности, не похожие на гуннские обычаи? Любопытно при этом из­вестие, что Турксант принес в жертву своему покойному отцу четырех пленных гуннов. Ясно, что последних тур­ки не считали своими соплеменниками. Нигде гунны не являются такими огнепоклонниками. Сами византийцы того времени, очевидно, различают гуннов и турок и нигде их не смешивают.
Но что особенно для нас важно в рассказе Приска, так это некоторые известия о языке гуннов. «Скифы, будучи сбором разных народов, сверх собственного сво­его языка варварского, охотно употребляют язык уннов или готов или же авзониев в сношениях с римлянами» (По переводу Дестуниса в Уч. Зап. Ак. Наук, кн. VII, 52). Здесь производят некоторую сбивчивость и затрудняют комментаторов (см. того же Дестуниса в прим. 69) «ски­фы, употребляющие свой язык и в то же время бывшие сборищем разных народов». Выражение действительно неточное, но понятное для того, кто примет во внимание обстоятельства. Дело идет частию о Дакии, а главным образом о Паннонии и лежавшем в последней стольном городе Аттилы. Приск в течение своего рассказа словом «скифы» безразлично обозначает и туземных жителей Паннонии, и гуннов-завоевателей. Вместо слова «гуннс­кий язык», «гуннский закон» он нередко говорит «скиф-
586
ский язык», «скифский закон». В туземном населении едва ли не главный элемент составляли славяне, а затем готы, также подвластные Аттиле. Особенно в его столи­це было много представителей разных покоренных на­родов. Были в Дако-Паннонии и остатки даков (предки румынов или валахов). Как бывшая римская провинция, Паннония успела уже подвергнуться некоторой романи­зации (а Дакия еще более); следовательно, между жите­лями ее можно было встретить многих говорящих по-латыни (язык «Авзониев»). Стало быть, в тесном смысле, скифы означают здесь славян, принадлежавших — поло­жим — к племенам чехо-моравов, или словаков, или сер­бов и хорватов, то есть вообще западнославянской груп­пы (западной от Карпат). Кроме своего собственного языка, все они легко понимали язык соплеменных им гуннов, то есть славян восточной ветви; многие из них по соседству и частому обращению с готами, особенно в общем воинском лагере Аттилы или в его столице, пони­мали язык готский, и наконец, под влиянием местной романизации были и такие, которые понимали язык ла­тинский. Так я объясняю себе это место Приска1. Пусть попытаются другие объяснить его более удовлетвори­тельным образом. В ином месте Приск сообщает об од­ном шуте, что тот во время пира у Аттилы насмешил всех своими словами, в которых перепутывал язык ла­тинский с готским и унским. Ясно, что под унским тут никакого другого языка, кроме славянского, нельзя под­разумевать. Наконец, Приск приводит такие слова, кото­рые указывают на славян. А именно: медос, то есть, мед, который туземцы употребляли вместо вина, и камос, пи­тье варваров (гуннов), добываемое из ячменя. Сие пос­леднее есть, вероятно, неточно переданное слово квас или что-нибудь в этом роде, а никак не кумыс, который приготовляется из кобыльего молока, а не из ячменя. Вообще во всех известиях о гуннах нет и помину об этом любимом татарском напитке. Наконец, Иорнанд,

1У Иорнанда в плаче об умершем Аттиле, который производи­ли знатные всадники, скакавшие около палатки с его трупом, сказано: Solus Scythica et Germanica regna possedit.

587
описывая погребальное пиршество в честь Аттилы (сла­вянскую тризну) на его могильном кургане, замечает, что «сами» (гунны) называют это пиршество страва (Cap. XLIX1) — слово, как известно, вполне славянское. Следовательно, никакого ни прямого, ни косвенного ука­зания на язык татарский или чудский у гуннов мы не находим.
Если обратимся к личным именам — этому обычному предмету злоупотребления норманистов и татаро-финнистов, — то и здесь не найдем никакого серьезного под­тверждения для урало-алтайской теории. Возьмем гуннс­кие имена IV и V веков.
Валамир (или Велемир), Мундюх, Донат, Харатон, Руа, Оиварсий, Блед, Денгизих, Еллах, Ирник, Атакам, Мама, Верих, Едекон, Исла, Онегизий (Негош?), Скота, Эскама, Крека, Васих, Курсих, Уто, Искальма и пр. Что же несом­ненно урало-алтайского в этих именах? Если филология пока не умеет раскрыть их арийское значение, то еще менее она может доказать их татарское или чудское происхождение. Не забудем, что имена эти дошли до нас в латинской и греческой передаче; следовательно, в боль­шинстве случаев мы не можем восстановить их точное произношение. Если мы тут не встречаем пока Святопол-ков и Святославов, то не встречаем их в те времена также у антов и склавинов или славян подунайских и иллирских. Сам Иорнанд свидетельствует о том, что мно­гие личные имена заимствовали «сарматы у германцев, готы у гуннов». Весьма сомнительно, чтобы немцы стали носить татарские или чудские имена и прозвища. Мы не раз замечали, что чем далее в древность, тем более обще­го должно встречаться в именах немецких и славянских, по их арийскому родству и тесному исконному соседству. В приведенных сейчас словах Иорнанда опять встречаем сармат (под которым несомненно разумеются западные славяне) как бы отдельным народом от гуннов, а герман-

1Stravam super tumulum ejus, quam appellant ipsi, ingenti commesdsatione concelebrant. Кажется, Иорнанд тут ясно говорит, что слово страва принадлежит самим гуннам, а вовсе не подчи­ненным им славянам, как это обыкновенно полагают поборники их мнимого туранства.

588
цев (то есть западных немцев) от готов, что не мешает быть готам немцами, а гуннам славянами; только те и другие составляли восточные ветви своего племени. На­помним еще гуннские имена VI века: Заберган, Сандилк, Катульф, Хорсомант, Вулгуду, Ольдоганд, Регнар и пр. Надеюсь, это имена чисто арийские.
Что касается до имени главного гуннского героя — Аттилы, то опять-таки совершенно произвольно припи­сали ему татарское происхождение. Поводом к такому толкованию послужило название реки Волги татарами Эдил. Но отсюда нисколько не следует, чтоб это назва­ние сочинили сами татары, а не взяли его готовым у прежних обитателей Поволожья. Арабские писатели IX и X веков называют Волгу Итиль. Но такое же назва­ние встречаем уже у византийских писателей с VI века (у Менандра Attila, у Феофана Atalis, у Константина Багрянородного Atel). Константин в рассказе об уграх и печенегах называет еще часть Южной России Ателькузу и объясняет, что это название произошло от рек Этель и Узу (De adm. imp., с. 40). Ателькузу, по-видимо­му, называется у него край, лежавший не на восточной стороне Дона, а на западной, и в таком случае под Этель или Атель тут можно разуметь Днепр. Впрочем это еще вопрос: не могла ли и тут подразумеваться Волга? Аналогию с этим названием составляет другое название Волги — Ра, употребляемое Мордвою доселе. Но та же Ра встречается еще у Птоломея и Аммиана Марцеллина. А если сблизим ее с греческою формою того же имени — Аракс, иранское Арас, то убедимся, что это слово не мордовского происхождения, а получе­но мордвой от древних обитателей арийского семей­ства. Точно то же можно сказать и о названии Волги словом Атель или Аттила, и тем более, что никто не объяснил его татарскую или чудскую этимологию1. За­тем, согласно с вышеприведенным известием Иорнан­да, мы действительно находим у готов имена, похожие

1 Осетины и теперь еще Волгу называют Идил. А, сколько известно, осетины суть потомки древних алан и принадлежат к арийской семье.

589
на Аттилу, с легкими изменениями или дополнениями, каковы Аталь, Татила, Атаульф. Какой корень этого имени, одинаков он или нет с словом атя, то есть батя или тятя, рассуждать о том не берусь, и вообще не считаю филологию настолько зрелою, чтоб она могла давать точные, несомненно научные объяснения лич­ных имен, в особенности из эпохи Великого переселе­ния народов. Если то же имя можно встретить позднее в истории мадьяр, то известно, что они заимствовали многие имена у славян и немцев и не только заимство­вали имена, но и омадьярили многие знатные славянс­кие роды. Следовательно, такая ссылка лишена всякого значения, как не имеет никакого серьезного историчес­кого значения и претензия мадьярских историков, на­чиная с анонимного нотария короля Белы, производить свой народ прямо от гуннов Аттилы.
Поборники туранофильской теории, как известно, следуя за Дегинем, связали как-то гуннов с монгольским народом Хионгну китайских летописей и заставили их переселиться из Средней Азии в Европу во второй поло­вине IV века по Р. X. Но такое мнение совершенно про­извольно и противоречит положительным свидетель­ствам источников. У Птолемея, писавшего во II в. по Р. X., гунны помещены в Восточной Европе соседями Роксалан. Аммиан Марцеллин говорит, что о них уже упоминали старые писатели. А Моисей Хоренский, ар­мянский писатель V века, сообщает о нападении болгар со стороны Кавказа на Армению, случившемся во II веке до Р. X. Наконец, Аммиан, Приск, Прокопий, Иорнанд прямо помещают их древние жилища за Танаисом и Меотийским озером, то есть в области Кубани и нижней Волги.
Если мы пойдем далее в более поздние века, то увидим, что гунны в источниках ясно отождествляются с славянами, например у Беды Достопочтенного, в ви­зантийской Пасхальной хронике, у Кедрена, в немец­ких эпических сказаниях и проч. Но я пока ограничи­ваюсь рассмотрением старейших и важнейших источ­ников для истории гуннов, каковы Аммиан Марцеллин,
590
Приск, Иорнанд и Прокопий1. Повторяю, что к гуннам и их славянству я пришел следующим путем: занятия начальною русскою историей натолкнули меня на бол­гарское племя. Пересмотрев вопрос о его народности, я убедился, что нет ровно никаких научных оснований считать эту народность неславянскою. Но при сем пе­ресмотре я неправильно старался выделить болгар из группы гуннских народов (так как их неславянство вы­водили собственно из представления о гуннах, как о народе туранском). Убедившись потом в тождестве бол­гар с гуннами, я естественно пришел к необходимости пересмотреть вопрос о народности гуннов, то есть пе­ресмотреть те основания, на которых они были отнесе­ны к какому-то (в сущности неизвестному и доселе никем неопределенному) урало-алтайскому племени. И на чем же, как оказалось, было основано такое мне­ние? Да на таких шатких аргументах, как риторические фразы Аммиана и Иорнанда о некрасивой наружности гуннов, их воинственности, свирепости, кочевом или по­лукочевом состоянии и т. п. Карикатуру или неесте­ственное безобразие приняли в буквальном смысле и выдали за точный портрет. Вот как невысоко еще стояла историческая критика во времена Нибура и Шафарика! По поводу таких аргументов, приведу пример тех противоречий, в которые нередко попадают поборники норманизма и туранства по отношению к славянам. Г. Куник в доказательство, что языческая Русь, нападавшая на Византию, не могла быть славянскою, приводит ее жестокости, там совершенные: язычники сожгли церкви в окрестностях Константинополя и умертвили множество людей. По его мнению, это должны быть норманны, которые «как раз в то время в западной Европе опусто­шали церкви и монастыри и весьма часто с особенною яростью убивали в самых церквах епископов и монахов». («Известия Аль Бекри о Руси и Славянах», стр. 175.) Но вот что говорит г. Макушев о славянах: «Особенно много рассказывает о хищности и свирепости славян Гельмольд». «В войне заграничной (слова Гельмольда о поля-

1 Известия Прокопия о гуннах рассматриваются в помещенном выше моем исследовании о болгарах, поэтому я о нем теперь не распространяюсь.

591
ках и чехах) они храбры при нападении, но весьма жес­токи в грабеже и убийствах: они не щадят ни монасты­рей, ни церквей, ни кладбищ» («Сказания иностранцев о быте и нравах славян», 158)1.
Итак, в высшей степени было опрометчиво делать научные выводы о принадлежности к тому или другому племени на основании таких неточных, пристрастных и весьма условных отзывов о наружности гуннов, каковы отзывы Аммиана и в особенности Иорнанда. Подобные вопросы решаются не тою или другою фразою источни­ков, а совокупностью всех несомненно исторических фактов.
Чем более всматриваемся мы в вопрос о гуннах, тем более убеждаемся в чрезвычайной важности его пра­вильного решения для истории славян, а следовательно, и в непростительном равнодушии к нему со стороны ученых славистов. Только с разрешением этого вопроса открывается возможность поставить на твердую почву историю славянства в первую половину средних веков. Тогда объясняется и непонятное до сих пор появление целого ряда славянских государств в IX и X веках, и картина всего этого славянского мира, как бы внезапно выросшего из земли на огромном пространстве от бе­регов Адриатики до Балтийского моря и Волги. Тогда прольется свет и на многие частные вопросы из славян­ской истории, между прочим на вопрос о начале и распространении церковно-славянской или болгарской

1А по поводу якобы безобразной наружности гуннов вспоми­наются читанные мною когда-то мемуары маркграфини Байретской, сестры Фридриха Великого. Она имела случай видеть русское войско, посланное императрицею Елизаветою на помощь Марии-Терезии в конце войны за Австрийское наследство, и сообщает свои впечатления. Не имея под рукой книги, не могу передать точных ее слов, но помню, что наши воины показались ей мало­рослыми, чумазыми и вообще очень непривлекательной наружно­сти, — так что еще немного и ее русские вышли бы те же гунны Аммиана и Иорнанда. А между тем коренной русский народ едва ли может быть поставлен ниже немцев по красоте своей расы. Но мы должны, во-первых, иметь в виду явное нерасположение марк­графини к русским, а во-вторых, возможно, что наши солдаты явились туда дурно одетые, плохо накормленные, неумытые и маловыправленные; притом и послано-то было неотборное войско.

592
письменности. Широкое распространение этой пись­менности между славянскими народами сделается нам понятным, когда узнаем, что гунны-болгары были мно­гочисленным и некоторое время господствующим сла­вянским племенем. Если обратить внимание на то, что в IX веке часть Паннонии была занята еще гуннами-болгарами (см. у Феофана сказание о расселении сыно­вей Куврата), то, может быть, уяснится, почему Кирилл и Мефодий явились в Паннонскую Моравию с болгарс­ким переводом Св. Писания, почему наилучший прием Мефодий нашел у князя Платенского Коцела (то есть в собственной Паннонии) и почему его паннонские уче­ники потом перешли именно в Болгарию. Конечно, по­борники немецких домыслов о туранстве болгар и гун­нов еще долго и усердно будут производить давление на славянских ученых по этим вопросам; но тем силь­нее и доказательнее пробьется наружу и возобладает в науке историческая правда. Для меня понятна неохота немцев примириться с тою мыслью, что началом так называемого Великого переселения народов послужило столкновение болгарских и русских славян с немецки­ми готами и изгнание последних из Восточной Европы. Но было бы желательно видеть более научной самосто­ятельности в данном случае со стороны наших славис­тов. В особенности неприятно встречать таких против­ников, которые, как, например, в данном случае, не только никогда не занимаясь специально подобным на­учным вопросом, но и не думая о нем серьезно, спешат выступить с своими возражениями, основанными на предвзятых толкованиях с чужого голоса.

II

Продолжение того же пересмотра1

В предыдущем своем рассуждении о гуннах, относи­тельно их наружности, я указал преимущественно на те преувеличения и то пристрастие, которые очевидны в их

1Русская старина. 1882. Март.

593
изображении со стороны Аммиана и в особенности Иорнанда. Я только слегка коснулся того искусственного безобразия, на которое могут указывать известия о ка­ких-то глубоких нарезах на щеках младенцев. Оставляя в полной силе мое положение о помянутых преувеличени­ях и пристрастии, в настоящем своем рассуждении обра­щу особое внимание на те свидетельства, которые прямо указывают, что в вопросе о наружности гуннов едва ли не главную роль играл элемент безобразия искусственно­го. В этом отношении мы имеем перед собою два свиде­тельства, принадлежащие двум латинским поэтам-пане­гиристам V века, именно Клавдиану и Аполинарию Сидонию.
Клавдиан в начале V века сочиняет стихотворения в порицание правителю Восточной империи Руфину и в похвале правителю Западной империи, своему покрови­телю Стилихону. В одном таком стихотворении он опи­сывает, как Стилихон победил варваров, изменнически призванных Руфином со стороны Дуная. В числе этих варваров являются и гунны. Вот какими чертами изобра­жает их Клавдиан:
«Этот народ, обитающий на крайних восточных пре­делах Скифии, за хладным Танаисом (gelidum Tanais), самый знаменитый из тех, которых озаряет Большая Мед­ведица (Arctos alit), гнусный по своим нравам, мерзкий по наружности, с энергией, не знающий устали, питающий­ся добычею, убегающий от Цереры (т. е. от земледелия), считающий игрушкою резать себе лицо (Frontemque secari ludus) и с гордостью клянущийся именем павших пред­ков (или родственников— parentes). Никогда двойная природа (duplex natura) не соединяла в себе теснее всад­ника-центавра с его родным конем (nubigenas biformes cognatis aptavit equis); при чрезвычайной быстроте они не соблюдают никакого строя (в нападении), и (показав­ши тыл) возвращаются неожиданно». (Сочинения Клавдиана. Изд. Панкука. Paris. 1830. I том. 50 стр.).
Очевидно, Клавдиан писал под впечатлением все той же преувеличенной молвы о страшной дикости и безобразии гуннов и изображает их с помощью обыч­ных в то время риторических приемов. Но для нас тут
594
важно собственно одно указание: гунны режут, царапа­ют, обезображивают себе лицо. Если сопоставить это указание с свидетельствами Аммиана и Иорнанда, то увидим, что гунны не только делали какие-то глубокие нарезы на лицах младенцев; но и потом по требованию своих обычаев нередко безобразили свое лицо новыми рубцами и царапинами. Тот же Иорнанд сообщает, что скорбь свою о смерти Аттилы гунны между прочим выразили тем, что по обычаю обрили часть волос на голове и сделали свои лица еще более безобразными посредством глубоких разрезов. Ибо «печаль о таком воителе они хотели выразить не женскими стенаниями и слезами, а мужскою кровью». Но подобного рода выражение печали об умершем вожде, именно царапание лба и носа и бритье волос вокруг головы, по свиде­тельству Геродота, существовало еще у Царских ски­фов. А эти скифы, по всем данным, были племя арийское, отнюдь не туранское. Слова Клавдиана, что для гуннов разрезы на лице были игрушкою, обычным яв­лением, дают понять, что операция эта производилась довольно часто. Они царапали лицо при смерти не только такого общего им царя как Аттила, но и при потере своих мелких племенных князей, при смерти своих родителей и старших в роде. Намек на это обсто­ятельство у Клавдиана заключается и в приведенном сопоставлении царапания лица с клятвою умершими родителями. Отсюда можно заключить, что безобраз­ные, свежие рубцы и шрамы на их лицах были обыч­ным явлением, особенно в то воинственное время, ког­да приходилось часто терять близких людей и предво­дителей. Не забудем, что это искусственное безобразие посредством глубоких разрезов начиналось у гуннов уже с самого младенчества. Слова Иорнанда, что гунны старались своих младенцев заранее приучить к перене­сению ран (т.е. к лицевым разрезам), получают таким образом ясный, определенный смысл; действительно, эти разрезы потом делались для них «игрушкою».
Обратимся теперь к Аполинарию Сидонию. В шести­десятых годах пятого столетия им написан длинный сти­хотворный панегирик только что возведенному на пре-
595
стол римскому императору Антемию. В числе подвигов, совершенных сим последним, Сидоний упоминает его победу над толпой гуннов, сделавших набег на Иллирий­ские провинции. Панегирист изображает варваров следу­ющими чертами:
«Там, где белый Танаис (Albus Tanais) падает с Рифейских гор и течет по долинам гиперборейским, под север­ным созвездием Медведицы, живет народ, грозный ду­хом и телом, так что на самых лицах его детей уже напечатан какой-то особый ужас. Круглою массою воз­вышается его сдавленная голова (consurgit in arctum massa rotunda caput). Подо лбом в двух впадинах, как бы лишен­ных глаз, виднеются взоры (geminis sub fronte cavernis visus adest oculis absentibus). Свет, едва брошенный в полость мозга, проникает до наружных, крайних, орбит, однако незакрытых (acta cerebri in cameram vix ad refugos lux pervenit orbes, non tamen et clauses)1; так чрез малое отверстие они видят обширные пространства, и недоста­ток красоты (majoris luminis usum) возмещают тем, что различают малейшие предметы на дне колодца. Чтобы нос не слишком выдавался между щеками и не мешал шлему, круглая повязка придавливает нежные ноздри (новорожденных). (Turn, ne par malas excrescat fistula duplex, obtundit teneras circumdata fascia, nares, ut galeis cadnt.) Таким образом материнская любовь обезображи­вает рожденных для битв, поелику при отсутствии носа поверхность щек делается еще шире. Остальная часть тела у мужчин прекрасна: широкая грудь, большие плечи, подпоясанный ниже пупа живот (succincta sub ilibus alvus). Пешие, они представляются среднего роста; но если видишь их на коне, то они кажутся высокими (procera forma); такими же часто являются они, когда сидят. Едва ребенок покидает лоно матери, как он уже на спине коня. Можно подумать, что это члены одного тела, ибо всадник как бы прикован к лошади; другие народы ездят на конском хребте, а этот живет на нем. Овальные

1 Это очень темное и неудобное для перевода место у Сидония: но смысл его ясен: автор, указывая на небольшие глаза гуннов и доводя их чуть ли не до отсутствия, тем ярче желает выставить их чрезвычайно острое и дальнее зрение.

596
луки, острые дротики, страшная и верная рука, несущая неизбежную смерть, и ярость, сыплющая удары без про­маха. Вот какой народ вторгся внезапно, переправившись на своих телегах через замерзший Истр и избороздив колесами его влажный лед».
Здесь в изображении Сидония повторяется почти та же характеристика гуннов, как у Клавдиана, но с не­сколько большими подробностями, относительно их ис­кусственного уродства. Сидоний прямо указывает на гуннский обычай с помощью тесных повязок придавать черепу младенцев неестественную форму, и не одному черепу: вместе с ним нос также получал приплюснутую форму, что сильно безобразило их лица. Он объясняет нам, зачем, с какою целью делалось это безобразие: ради шлема, чтобы шлем сидел плотнее на голове. Лю­бопытно, как отнеслись к этому известию некоторые из тех европейских ученых, которые занимались вопросом о гуннах. Само собой разумеется, что, как скоро безоб­разие гуннов является неприрожденным качеством, а делом обычая, искусственного уродования, то есте­ственно, что это безобразие не может служить доказа­тельством какой-либо известной народности. Но преж­де чем остановиться на подобном вопросе, в европейс­кой историографии по почину Дегина уже сложилось мнение о пришествии гуннов в Европу из монгольских степей с чертами монгольской расы. Не все, однако, ученые видели в них чистых монголов. Некоторые со­чли их племенем угро-финским, и это мнение можно назвать господствовавшим доселе в исторической эт­нографии; другие склоняются к их турецкому или та­тарскому происхождению. Что же сделал известный французский историк Амеде Тьери в своем сочинении Historr d'Attila et de ses successeurs (Paris. 1856)? Веро­ятно, чтобы не обидеть ни одну из этих почтенных народностей, он преспокойно уместил их всех трех в гуннском типе. А именно, по его мнению, гунны, во-первых, разделялись на две большие ветви: белую и черную, восточную и западную. Это еще бы ничего, потому что некоторые источники действительно гово­рят о племени Ефталитов или Белых гуннов. Затем он
597
восточных или белых считает турецко-татарским племе­нем, а западных или черных — угро-финским. И нако­нец предполагает, что господствующим верхним клас­сом у них были монголы. Господство сих последних, т. е. монголов, по мнению Тьери, и объясняет нам, по­чему гунны приплюскивали своим младенцам нос и устроивали им голову клином: они делали это будто бы для того, чтобы походить на свою аристократию, т. е. на монголов. Вот какое объяснение дает нам Тьери; при­чем прямое указание Сидония на искусственное прила­живание головы к шлему он отвергает как несерьезное. (Т. I, стр. 7—9). И это мнение, руководящееся произ­вольными предположениями и отрицающее источники, нашло последователей в исторической литературе.

<<

стр. 2
(всего 3)

СОДЕРЖАНИЕ

>>