<<

стр. 3
(всего 3)

СОДЕРЖАНИЕ

Несколько иначе взглянул на тот же предмет извест­ный петербургский академик Бер в своем трактате о Макрокефалах (Die Makrokephalen im Boden der Krym und Oesterreichs. Memoires de 1'Academie des sciences. VII-е serie. T. II № 6. S.-Ptrb. 1860). Он яснее понял, что раз мы допустим искусственное уродование у гуннов, известное определение их племени на основании безоб­разной наружности теряет под собою почву и определе­ние это становится очень шатким. А потому Бер и посту­пил логичнее, чем Тьери: он просто отвергает известие Сидония о повязках, сдавливавших нос и голову. Для этого он старается иначе толковать некоторые места приведенного описания и даже переиначивать самый текст. Например вместо consurgit in arctum massa rotunda consurgit in arcum, т. е.: вместо стесненной или сдавленной головы у него получается какая-то дугооб­разная, лукообразная или сводообразная голова; что, по его словам, дает нам простое изображение монгольского строения головы. А еще вернее, прибавляет он, вместо consur git in arctum поставить in arcem, т. е. in arcem capitis; выходит, что голова круглою массою поднимает­ся к темени или оканчивается теменем. Затем искусст­венное придавливание носа у гуннов он отвергает пото­му, что оно будто бы физически очень затруднительно, да и было не нужно для шлема; так как шлем не наде­вался ниже глаз. Говоря, что Сидоний в данном случае
598
не заслуживает веры, он указывает на его противоречия о глазах: у гуннов глаз нет, и в то же время они видят мелкие предметы на дне колодца. Но такое толкование некоторых поэтических вольностей, породивших недо­статочно точные выражения в описании Сидония, оче­видно, вызвано у Бера тою предвзятою мыслию, что у гуннов были природные монгольские черты, а не искус­ственные, только их напоминающие. Ничто не препят­ствует предположить, что у гуннов употреблялись шле­мы с какими-либо наличниками, ради которых действи­тельно не давали носу принять его надлежащие разме­ры. Надобно заметить, что Бер не согласен с мнением об угро-финской народности гуннов, а буквально держится Дегиня и называет их чистыми монголами. Он полагает, что они совершенно походили на калмыков, и Сидоний будто неверно понял то, что ему рассказывали об их наружности. Но в той же монографии почтенный уче­ный сам приводит многие примеры искусственного уро­дования и сдавливания младенческих черепов повязками у разных народов, — сдавливание, которое до поздней­ших времен встречалось даже в некоторых местностях Швейцарии и Южной Франции, где никаких монголов история не знает.
С какою же целью гунны так уродовали свою голову и лицо?
Тьери отвергает помянутое выше объяснение Сидо­ния. А между тем это объяснение вполне удовлетвори­тельно. Доказательством тому служат примеры других народов. Некоторые племена кавказских горцев доселе употребляют ту же систему повязок для младенцев, т. е. придают голове их более округлости и несколько кони­ческую форму. И для чего бы вы думали? Для того, чтобы их национальная шапка (папаха) сидела потом плотнее на голове. Если есть народы, которые голову, так сказать, подлаживают к шапке, а не наоборот, то естественно является старание диких, воинственных гуннов подогнать свою голову к шлему, и не только голову, но и нос. Главная ошибка сравнительной истори­ческой этнографии доселе заключалась в том, что наши европейские понятия о мужской красоте она применяла
599
к вопросу о гуннах; тогда как у них самым привлека­тельным мужчиною был тот, кто убил наибольшее коли­чество неприятелей и кто мог обвешать шею и грудь своего коня пучками волос с кожею, содранною с не­приятельских черепов. (Говорю это по сравнению с дру­гими народами тех времен.) У народов диких и воин­ственных мы нередко встречаем старание придать страшный вид своей наружности, чтобы ужасать непри­ятелей. Этот обычай еще в нашу эпоху можно было наблюдать, например, у тех американских дикарей, ко­торые уродовали свои лица и устраивали себе из волос и перьев громадные головные уборы. Нечто подобное встречается и у древних германцев в эпоху более ран­нюю, чем гуннская. У древних европейских народов мы встречаем также примеры татуирования своего тела, скальпирования неприятелей и тому подобные обычаи, свойственные временам диким и воинственным. Очевид­но, гунны отличались особым усердием по части уродо­вания своих лиц и придания себе страшного вида, тогда как у более западных европейских народов, и между прочим у готов, подобные обычаи уже давно смягчились или выходили из употребления. Иорнанд между прочим говорит, что те, кто мог бы противостоять им в войне, не выносили их ужасного вида и в страхе обращались в бегство (qu os bello forsitan minime supetabant vultus sui terrore minium pavorem ingerehtes, terribilitate fugabant). Конечно, в этих его словах опять-таки есть доля преуве­личения, чтобы несколько оправдать поражение любез­ных ему готов; однако несомненно и то, что гунны сво­им искусственным уродством в некоторой степени дос­тигали цели, т. е. одним своим видом наводили страх на неприятеля. Если мы обратимся к вторжениям в Европу действительно туранских народов, каковы угры, печене­ги, половцы и наконец татаро-монголы, то не найдем никаких свидетельств, чтобы эти народы поражали евро­пейцев одною своею страшною наружностию. Истори­ческая этнография находила в описании гуннов калмыц­кий тип. Но кого же и когда калмыки пугали одним своим видом. Разве детей, а никак не взрослых мужчин, носивших оружие?
600
Я повторяю, что только воображение европейских писателей нового времени усмотрело монгольские чер­ты в описании гуннов у Аммиана и Иорнанда. Никто из них не говорит об узких косых глазах, выдававшихся скулах, остром подбородке и т. п. отличиях монгольско­го типа. Никто также не говорит о желтизне их кожи. Иорнанд сообщает, что лицо гуннов ужасающей черно­ты; но если принять буквально это свидетельство, то их можно, пожалуй, относить к маврам, арабам, наконец к цыганам (а известно, что цыгане принадлежат к арийс­кой расе), и т. п. В этом случае мы можем предполо­жить или искусственное чернение своего лица опять с тою же целью придать себе страшный вид, или обыч­ное преувеличение Иорнанда по отношению к ненавис­тным гуннам. Да славяне, по известию греческих писа­телей той же эпохи, совсем и не отличались белизною лица. Об этом прямо говорит византийский историк VI века Прокопий; он же замечает, что они были покрыты грязью и всякою нечистотою и вообще имели гуннские нравы. Прокопий между прочим сообщает известие, что Белые гунны имели белую кожу и были отнюдь не безобразны. (De Bello Pers. I, 3.) Из этого известия можем заключать, что не все гунны следовали обычаю безобразить свое лицо, или что Белые гунны принадле­жали к иному племени. В противоположность Белым гуннам в источниках мы однако же не находим назва­ния Черные гунны. Впоследствии в X веке встречаем в Приазовье «Черных болгар» или собственно Черную Болгарию. Но такие названия не означают непременно деления народов по цвету кожи. Так, в русской летопи­си мы находим Черных и Белых угров без указания, в каком отношении они находились друг к другу. Далее известны названия Белая, Черная и Червонная Русь, которые опять-таки не имеют никакого отношения к цвету кожи. Точно так же известны Белые хорваты, но никаких Черных хорватов мы не знаем.
Помянутое искусственное уродование у гуннов, по всем признакам, вместе с поселением их в придунайских странах и с успехами их гражданственности постепенно смягчалось и выходило из употребления. Прокопий, гово-
601
ря о византийских партиях цирка, сообщает, что эти партии в своем костюме и прическе подражали гуннам, т. е. брили щеки и подбородок и подстригали кругом голову, оставляя чуб на затылке или на темени. Трудно предположить, чтобы в Византии явились гуннские моды, если бы гунны продолжали себя безобразить так же, как в предыдущие века. Наконец болгаре, водворившиеся на Балканском полуострове, будучи чисто гуннским наро­дом, во всех известиях о них не представляют даже никакого намека на какие-либо неарийские черты их наружности.
Обращу также внимание на гуннских женщин. Оче­видно, обычай безобразить свое лицо касался только од­них мужчин, как «рожденных для битв», по выражению Сидония. Хотя женщины сарматские известны своим уча­стием в войнах, но на безобразие гуннских женщин не встречаем ни малейшего намека. Напротив, в немецкой песне о Нибелунгах говорится о множестве красивых женщин в стране гуннов. Имеем полную возможность заключить, что гуннские женщины отнюдь не были чуж­ды общей славянкам миловидности.
Что касается до объема и сложения гуннов, приведен­ное описание их Сидонием ясно подтверждает, что они были коренастый, но статный народ среднего роста; они даже были бы высокого роста, если бы ноги у них своею длиною соответствовали туловищу. На это обстоятель­ство, очевидно, влияла привычка с детства постоянно сидеть на коне, отчего ноги развивались не совсем нор­мально и получали выгнутую наружу форму. (Есть мне­ние, что у нас великороссы отличаются от малороссов также более короткими ногами.) Хотя высокий рост и не составляет непременную принадлежность всех славянс­ких народов, тем не менее Иорнанд, называя гуннов малорослыми (exigui quidem forma), и в этом случае отно­сится к ним с очевидным пристрастием, если его извес­тие сличить с указанным сейчас свидетельством Сидония и приведенным выше Аммиана (prodigiosae formae).
С другой стороны, мы встречаем иные свидетельства, может быть, также пристрастные, о невысоком росте некоторых славянских племен. Так, византийский писа-
602
тель IX века Феофан рассказывает следующее по поводу смерти римского императора Валентиниана, царствовав­шего во второй половине IV века. Савроматы, «народ малорослый и жалкий», восстали против римлян, но были побеждены императором и прислали просить мира. Смот­ря на послов, Валентиниан спросил: «Ужели все савроматы такого жалкого вида?» — «Ты видишь из них самых лучших», — отвечали послы. Тогда он громко воскликнул об ужасном положении Римской империи, против кото­рой восстают даже такие презренные люди как савроматы. От этого сильного восклицания и энергического всплеска руками у Валентиниана будто бы лопнула жила, и он истек кровию. Известие это имеет несколько леген­дарный характер; но оно указывает на то, как свысока иногда смотрели греки и римляне на дунайских сарматов; а под дунайскими сарматами в данном случае несомнен­но разумеется один из славянских народов. Кстати, при­бавим, что в помянутом панегирике Аполинарий Сидоний мир, заключенный после победы Антемия над гунна­ми, называет Сарматским миром (Sarmaticae paci pretium etc.). Ясно, что гуннов в его время причисляли к народам сарматским. А что под сарматами разумелись племена арийские, не туранские, в этом теперь согласны почти все ученые.
Средний рост гуннов, взятых в массе, само собою разумеется, не мешал многим отдельным личностям дос­тигать атлетических размеров. Так, мы имеем известия армянских историков от V до VII и VIII века, которые повествуют о гуннах, делавших в древности набеги с Северного Кавказа на армянские владения; причем иног­да встречаем упоминания о гуннских богатырях, вступив­ших в единоборство с армянскими героями. Из византий­ских же известий напомню в особенности рассказ Прокопия о гуннском витязе Хорсоманте, в истории Готской войны.
Из той характеристики гуннов, которую дает нам Сидоний, обращу ваше внимание еще на одну подроб­ность. Именно на фразу succincta sub ilibus alvus — низ­ко подпоясанный живот. Никто из западных ученых до­селе, по-видимому, не замечал этой подробности; они
даже ее не совсем понимали. Например, в имеющемся у меня под рукою Лионско-Парижском издании 1836 года, снабженном переводом и комментариями, авторы их Грегуар и Коломбе передают эту черту в переводе слова­ми une taille svelte (31 стр.), а в комментарии: ils n'ont presque point de ventre (346 стр.). Но Сидоний совсем не хотел сказать, что у гуннов была тонкая талия или что живота у них почти не было. Он говорит, что они низко подпоясывались по животу. Для нас, русских, такое подпоясывание совершенно понятно, ибо мы и до сих пор встречаем его у наших крестьян. Относительно гуннов означенная фраза сделается для нас еще нагляднее, если мы посмотрим на керченские фрески, открытые в 1872 году, где сарматский элемент Пантикапеи является именно опоясанным низко по животу. И если черта эта была замечена в те времена, то ясно, что она также составляла одно из бросающихся в лицо отличий от дру­гих народов.
Итак, мнение о чудско- или турко-монгольском про­исхождении гуннов, основанное главным образом на описании их страшной наружности — это мнение падает само собою, как скоро мы подвергнем его более тща­тельному анализу. Тогда мы убедимся, что с одной сто­роны в этом описании заключается значительная доля преувеличения, а с другой оно ясно указывает на искус­ственное уродование гуннских физиономий руками их родителей или их собственными, на их несомненное ста­рание придать себе страшный вид, внушавший неприя­телям ужас и трепет. После наружности доказатель­ством туранства служили свирепые, дикие нравы гуннов, их кочевой образ жизни, и т. п. Но такие доказательства порождались недостаточною зрелостью сравнительной историко-этнографической науки. Сравнивая быт и сте­пень развития разных народов, мы убеждаемся, что ди­кость, воинственность, кочевание и т. п. не могут слу­жить признаками только монгольских или турецких пле­мен. Арийские племена также проходили ступени коче­вого быта, особенно там, где их окружала степная при­рода. А своею воинственностью они в общей массе пре­восходили народы чудско- и турко-монгольские. Визан-
604
тийские писатели нравами прямо уподобляют гуннов склавинам и антам. Свирепостью своею гунны поражали только на войне, а во время мира это был простодушный народ, по свидетельству того же Прокопия — черты, ко­торыми по преимуществу отличается славянская раса. Относительно жестокости готы в те времена не только не были ниже гуннов, а иногда едва ли их не превосхо­дили. Так сам Иорнанд рассказывает, что готский король Винитар, победив антов, взял в плен их князя Бокса (Богша) и повесил его вместе с его сыновьями и семиде­сятью боярами. Известны также и в ту же эпоху свире­пость вандалов, их хищничество и страсть к разруше­нию. Следовательно, подобные черты никоим образом не могут служить доказательством туранской расы. Для нас гораздо важнее то обстоятельство, что гунны оказа­лись народом весьма восприимчивым к европейской христианской цивилизации, пример чему мы видим на болгарах как на коренном гуннском племени. Известно, какие сравнительно быстрые успехи сделали они отно­сительно гражданственности и как некоторое время они, в свою очередь, были главными двигателями в деле ци­вилизации почти всего славянского мира. Даже и гунны, оставшиеся в странах приазовских, совсем не были на­родом жалким и бедным, как это можно заключить из слов того же Иорнанда. В первой половине VI века мы встречаем у кубанско-таманских гуннов князя Горда, ко­торый ездил в Константинополь, там принял крещение, причем сам император Юстиниан был его восприемни­ком. А воротясь домой, Горд затеял гонение на языче­ство и велел истреблять идолов, а те, которые были сделаны из серебра и электра, приказывал расплавлять. Такими мерами он вызвал возмущение и погиб. Но эти идолы, изваянные из серебра и электра (смесь серебра с золотом), конечно, не говорят в пользу особой бедности и дикости азовских гуннов того времени.
Только когда мы отрешимся от всех указанных недо­разумений и заблуждений, которые долго господствовали в науке по отношению к гуннам, только тогда для нас сделаются совершенно понятными и ясными многие мес­та средневековых писателей, где гунны очевидно сближа-
605
ются или прямо отождествляются с славянами. Приведу примеры: армянский историк V века Моисей Хоренский, сообщая о вторжении болгар с Северного Кавказа в Армению, прибавляет, что местность, в которой они по­селились, получила название Вананд, т. е. земля Вендов. А слово Венды, сколько известно, служит древнейшим названием славян вообще или значительной их части. Из византийских писателей Прокопий по нравам и обычаям сближает гуннов с Склавинами и Антами; Кедрен прямо говорит «Гунны или Склавины». Из западных или латинских летописцев Беда Достопочтенный называет гуннами западных славян. Саксон Грамматик говорит о войне датчан с гуннским царем; причем под гуннами разумеет часть балтийских славян. Эдда древнейшая или Семундова упоминает гуннских богатырей, в том числе Ярислейфа, т. е. Ярослава, и вообще под гуннами разумеет сла­вян. Вилькинга Сага город славянского племени Велетов называет столицею гуннов. Значительная часть древней России названа страною гуннов у Иорнанда (Гунивар)1, Гельмольда (Гунигард) и Саксона (Куногардия). Весьма любопытно следующее известие Гельмольда: Saxonum voce Slavi canes vocantur, т. е. на языке саксов славяне называются собаками. Тут очевидное сближение назва­ния Гун с немецким словом Hund. Пользуясь этим созву­чием, саксы обратили именование славян гуннами в бран­ное слово или наоборот. Для нас важно в этом месте Гельмольда то, что речь идет не об отдельном каком-либо летописце, а вообще у саксов славяне назывались гунна­ми. Наконец Шафарик из одного немецкого сочинения 30-х годов приводит такое сообщение: В Швейцарии, в Валиском кантоне, потомков, поселившихся там когда-то славян, немцы до сих пор называют гуннами. (Слав. Древ. I т. 2 кн. 97.) Точно так же по замечанию латинских

1Отождествлять слово вар, в названии гунивар, с мадьярским словом, означающим город, было бы слишком поспешно и произ­вольно. Мало ли какое значение могло иметь это вар. Напомню название народа у Феофилакта Симокаты Вар и Хуни (сложное Вархониты). Напомню еще название реки (по-видимому, Днепра) у кочевых народов времен Константина Б. Варух; что я привожу в связь с названием у него же одного из Днепровских порогов Вару-форос.

606
переводчиков и комментаторов Эдды Семунда до сих пор (т. е. до их времени) в Северной Германии народ называ­ет гуннами древних ее обитателей и их погребальные холмы именует гуннскими ложами или логовищами Hunenbette (ibid. 96). Все подобные факты доселе объяс­нялись помощию разных предположений и измышлений, напр., близким соседством гуннов и славян, подчинением славян гуннам, или просто недоразумениями и т. п. Но подобные голословные мнения, повторяю, должны нако­нец уступить место более тщательному критическому ана­лизу источников.
Еще большему разъяснению вопроса о гуннах могут помочь раскопки их могильников. Но тут также является опять вопрос: где же искать этих могильников и как отличить гуннские курганы от других народов? Я пола­гаю, главная трудность в том и заключается, что нет данных для отличия гуннских могил от славянских, и если бы гунны были особый от них народ, то, вероятно, давно бы и могильники их обратили на себя внимание своими отличиями. Я только что упомянул о гуннских ложах или могильниках в Северной Германии. Любо­пытно было бы узнать, сохранились ли до наших дней предания о них у местных жителей? Далее, я укажу на Болгарию, как место оседлости коренного гуннского племени. Древнейшие болгарские могилы в то же время могилы гуннские; любопытно было бы подвергнуть их исследованию. Наконец в России, не говоря о раскоп­ках, производимых на юге на Кубани, около Керчи и около Нижнего Днепра, где несомненно жили Гунны и где, однако, не найдено их особых могил, укажу на рас­копки Д. Я. Самоквасова в древней Черниговской и Пе­реяславской области, т. е. в земле Северян. Этих Севе­рян мы имеем полную возможность отождествлять с од­ним из значительных гуннских племен (савирами), кото­рые из более южных областей постепенно подвинулись к среднему Днепру1. Но, как известно, раскопки, произ-

1О савирах см. выше, стр. 279, в примечании. С уяснением вопроса о гуннах становится понятным Иорнандово деление гун­нов южной России на две главные ветви: аулзягры (булгары) и авиры (в некоторых списках савиры). См. выше, стр. 181.
607

веденные в Северщине, пока не открыли нам никакого особого народа, отличного от славян и похожего на чудь или монголов.
Насколько удачна предложенная мною новая поста­новка вопроса о гуннах, пусть судят другие. Во всяком случае я остаюсь при полном убеждении, что истина рано или поздно восторжествует в науке и что всякий исторический народ займет в истории должное ему мес­то, т. е. получит ни более, ни менее того, сколько ему следует.


III

Отчет о диспуте 30 декабря 1881 года

Желая проверить свой пересмотр вопроса о гуннах посредством диспута, т. е. вызвать возражения и обсуж­дение этого вопроса в среде московских ученых, я сде­лал из него реферат, который сообщил 23 декабря в публичном заседании Этнографического отдела Москов­ского Общества Любителей естествознания, антрополо­гии и этнографии. (Этот реферат обнимал собою оба напечатанные выше рассуждения о гуннах.) Во время реферата я указал на керченские фрески, открытые в 1872 году, с изображениями сарматских типов, которые, не походя на западные и южные европейские народы, однако, не могут быть отнесены к урало-алтайским пле­менам. Копии с этих фресок были заранее развешаны в аудитории на стене.
Содержание своего реферата я потом сгруппировал в следующих восьми положениях:
1. Представление о гуннах как о народе монгольском и вообще туранском возникло в европейской историогра­фии главным образом на основании того описания их наружности, которое находится в сочинениях Аммиана Марцеллина и Иорнанда. Но эти описания страдают яв­ными преувеличениями; а Иорнанд крайне пристрастно относится к гуннам. Притом в самом их описании нет прямых указаний на чисто монгольские черты, как узкие, косые глаза, выдающиеся скулы и острый подбородок.
608
2. Важные свидетельства для данного вопроса нахо­дим у поэтов-панегиристов V века, Клавдиана и особенно Сидония Аполинария. Эти свидетельства прямо указыва­ют на то, что гунны делали нарезы на лице, стягивали у младенцев голову и даже нос ради шлема. Следовательно, безобразие их было не прирожденное, а искусственное, ради военных целей и ради устрашения неприятелей. На это искусственное уродство намекают также Аммиан и Иорнанд, говоря о нарезах на щеках младенцев. Анало­гию с этим явлением представляют обычаи у разных других народов. Таким образом описание гуннской на­ружности не дает серьезного основания для туранской теории; тем более, что Сидоний, вопреки Иорнанду, по­ложительно говорит об их прекрасном сложении, сред­нем, и даже более чем среднем росте.
3. Византийский писатель V века Приск есть самый добросовестный и самый драгоценный источник для гун­нов; ибо он был у них в числе послов и довольно подроб­но их описывает, не касаясь, впрочем, их наружности. Все черты быта и нравов, приводимые им, нисколько не указывают на туранство гуннов и много говорят в пользу их славянства.
4. Кочевой быт и дикие нравы не могут служить основанием для той или другой теории, потому что ука­зывают не на расу, а на известную степень культуры и находятся в прямой зависимости от условий природы. Притом Прокопий, византийский писатель VI века, пря­мо свидетельствует о сходстве гуннских нравов с нрава­ми славинов и антов.
5. Что касается до языка, то нет никаких серьезных филологических оснований отвергать славянство гуннов. Личные имена, приводимые источниками, очень разнооб­разны, и между прочим есть довольно имен с славянски­ми корнями или с славянским характером. А приводимые источниками славянские слова мед и в особенности страва прямо указывают на славянскую народность.
6. У средневековых писателей византийских, латинс­ких, армянских и арабских иногда гунны прямо отожде­ствляются с славянами; или тождество вытекает у них само собою из сопоставления обстоятельств. Это тожде-
609
ство вытекает также из некоторых древненемецких поэм (напр. Эдда). Причем надобно наметить, что назва­ние славяне распространилось постепенно и поздно на все славянские народы, и преимущественно путем книжным.
Начальная история славянства в Средней Европе, про­исхождение некоторых славянских государств и разные важные факты их жизни (например, распространение между ними церковно-славянского священного письма) были бы непонятны без племенного родства западных славян с гуннами, которые представляли крайнюю вос­точнославянскую ветвь. Неверно поставленный доселе вопрос о гуннах и участии славян в событиях той эпохи, которая названа Великим переселением народов, повел к некоторым неверным представлениям о характере сла­вянской народности, например о ее преимущественно и едва ли не исключительно мирной земледельческой дея­тельности. В связи с неверным решением гуннского воп­роса явилось и неверное мнение о том, будто огромная масса славян проникла в Среднюю Европу, тихо, неза­метно для истории, входя только в состав каких-то гуннс­ких орд.
8. Кроме первостепенной важности для истории сла­вянства вообще, гуннский вопрос имеет и непосредствен­ное отношение к начальной Русской истории. Роксалане с помощью гуннов освободились от готской зависимости, и этот гунно-роксаланский союз, собственно, дал толчок к Великому переселению народов. Затем некоторые гун­нские племена вошли в состав русской национальности; к ним относятся болгаре-угличи, савиры-северяне и, мо­жет быть, волыняне.
Обсуждение моего реферата было назначено на 30 декабря и желающим принять в нем участие предложено немедленно заявить об этом желании. Впоследствии я сам составил и обнародовал следующий отчет о своем диспуте:1
Прошло уже более двух недель с того дня, как в Московском обществе Любителей естествознания, ант-

1 С.-Петербургские Ведомости», 1882 год, № 18.

610
ропологии и этнографии, состоялся публичный диспут по поводу моего реферата о народности гуннов, предложен­ного в предыдущем заседании, 23 декабря. Ни одного сколько-нибудь обстоятельного отчета об этом диспуте я доселе не встретил в печати. Придавая большую научную важность данному вопросу и желая обратить на него внимание как русской науки, так и читающей русской публики вообще, я решаюсь предложить собственный краткий очерк диспута.
Логическим ходом своих разысканий о происхожде­нии русской нации, я, невольно для самого себя, пришел к пересмотру поднятого когда-то Венелиным вопроса о гуннах, и результатом этого пересмотра было полное убеждение в несостоятельности господствовавшей досе­ле теории их не то монгольского, не то татарского или финского происхождения, а затем в их близком родстве или тождестве со славянами. Исследование мое о них и мои положения уже напечатаны. Здесь я сообщу только о ходе самого диспута. Он не был похож на ученый турнир М. П. Погодина и Н. И. Костомарова, который происхо­дил в Петербурге, помнится, в I860 году, по вопросу, откуда были призваны варяго-русские князья. Это был диспут благотворительный, если не ошибаюсь, с платою за вход в пользу бедных студентов. Чтобы придать ему какую-нибудь приличную развязку, противники наперед условились в некоторых взаимных уступках. От такого компромисса, не совсем согласного с научною точкою зрения, наука на сей раз не понесла ущерба; так как обе противные теории оказались потом несостоятельными. Не имея в виду никакого материального благотворения, я просто пригласил научные силы города Москвы принять участие в обсуждении важного историко-этнографического вопроса. Восемь ученых откликнулись на мое при­глашение и записались заранее.
Первым оппонентом выступил Н. А. Попов, профес­сор русской истории в Московском университете. Едва он произнес несколько фраз, как мне стало ясно, что мои хлопоты по возможности устранить от диспута воз­ражателей не серьезных, бойких на слова, но в сущнос-
611
ти возбуждающих одни пустые словопрения — эти хло­поты не увенчались успехом. Г. Попов объявил, что он не намерен возражать на мои доводы, а хочет сделать несколько общих замечаний. Затем он прочел приго­товленную им речь. Она представляла не что иное, как резкое, голословное осуждение всех моих исследова­ний о Руси, болгарах и гуннах, и ядовитые упреки в незнакомстве с обширною литературою предмета. Но если г. Попов не имел ничего возразить непосредствен­но против моих доказательств, то кто же его заставлял принимать участие в диспуте? Я приглашал московских ученых обсуждать только известный научный вопрос; а его непрошеное вмешательство с единственною целью в крайне резкой форме заявить собранию о своем не­сочувствии всем моим изысканиям, в данном случае было, по меньшей мере, странно и неуместно. Затем с удивлением услыхал я о существовании какой-то об­ширной литературы по гуннскому вопросу; тогда как, напротив, в европейской ученой литературе, после из­вестных трудов Амеде Тьери и Бера, мною цитованных, наступил совершенный недостаток подходящих моно­графий, сколько-нибудь заслуживающих внимания. Но оказалось, что под обширною литературою г. Попов разумел несколько мадьярских писателей. По его сло­вам, эти писатели, в особенности Гунфальви, прекрасно обработали и бесповоротно решили вопрос о гуннах, прямые потомки которых суть не кто иные, как трансильванские Секлеры. Казалось бы, если этот воп­рос отлично обработан, то стило только г. Попову вос­пользоваться сею обработкою, чтобы уничтожить мои доводы. На деле, однако, ничего подобного не случи­лось. И как скоро г. Попов, не удержавшись на почве разглагольствий, пустился в некоторые подробности о моем реферате, то этим он только убедил в своей недо­статочной компетентности. Таковы, например, его уве­рения, что уже Тацит ясно и точно указал место славян в Европе, или что гуннский напиток комос есть не что иное, как кумыс. (Заметьте, что этот камос приготов­лялся из ячменя.) Свою обвинительную речь г. Попов
612
закончил предположением, что в дальнейших моих ис­следованиях, вероятно, авары, хазары и другие народы также окажутся славянами.
На эту странную речь пришлось, конечно, отвечать. Я позволил себе иронический, надеюсь, впрочем, довольно сдержанный тон, и, главным образом, высказал удивле­ние тому, что профессор русской истории в вопросах истории славянской вместо непосредственного изучения источников руководствуется несколькими тенденциозны­ми мадьярскими воззрениями. Я даже сомневаюсь в том, чтобы г. Попов действительно читал тех мадьярских пи­сателей, на которых он ссылался с таким апломбом. В последнее время теория гуннского происхождения секлеров не только не господствует более в мадьярской лите­ратуре, а напротив, сколько мне известно, почти разру­шена, и преимущественно вышеназванным Гунфальви. Вообще, мнение о своем происхождении от гуннов мадь­ярские ученые уже не повторяют с прежнею увереннос­тью, и вопрос о гуннской народности даже их самих начал ставить в недоумение1.
После моего ответа, г. Попов не унялся: он снова начал разглагольствовать о моем реферате вообще, и все в той же нецивилизованной форме. Видя, что вместо предложенного мною ученого диспута получается нечто совсем другое и что никто не решается положить предел первобытному красноречию, я взял на себя прервать этот шумный поток и протестовал против дальнейшего его

1Напомню еще, что моим исходным пунктом для пересмотра гуннского вопроса послужил вопрос о болгарах, которому я по­святил целых два исследования, помещенные выше. Там, напри­мер, рассмотрены почти все византийские писатели VI—IX вв., повествующие о гуннах, и указано то, что заслуживает внимания по литературе этого предмета. Таким образом последнее рассуж­дение о гуннах явилось естественным дополнением к моим иссле­дованиям о болгарах. Но, по желанию моих оппонентов, чтобы не осложнять диспута и не затруднять их предварительным и точ­ным ознакомлением с болгарским вопросом, как он у меня по­ставлен, между мною и председателем отдела было условлено не касаться этого вопроса во время диспута. Я полагаю, что г. Попов, подобно г. Ягичу, едва ли удосужился прочесть эти исследования мои о болгарах.

613
течения. Надеюсь, предавая гласности все вышеизложен­ное, я не выхожу из своего права, так как всякое публич­но сказанное слово считаю подлежащим ответственности наравне с словом печатным. Не прибавляя никаких ис­толкований этого эпизода, перехожу к следующим своим оппонентам, которые, по счастию, отнеслись к делу ина­че, так что диспут тотчас вышел из сферы личного препи­рательства и получил научный характер.
Вторым возражателем взошел на кафедру профессор и филолог В. Ф. Миллер, председательствовавший в том же заседании. Возражения его были обстоятельно со­ставлены и сгруппированы. Они распадались на три отде­ла: исторический, этнографический и филологический. При обзоре некоторых византийских известий о гуннах, он обратил внимание на так называемых Белых или ази­атских гуннов, отличавшихся от других более белым цве­том кожи и красивою наружностью. С этнографической стороны, он упирался на кочевой быт гуннов и на суще­ствование у них шаманства, как на признаки их туранского происхождения. Но главное возражение г. Миллер сосредоточил на стороне филологической. Он распрост­ранился о том, что личные гуннские имена не заключают в себе ничего славянского и, по всем признакам, принад­лежат монголо-туркским языкам.
Указания источников на употреблявшиеся у гуннов слова мед и страва он старался устранить, посредством предположения, что эти слова были ими заимствованы у подчиненных славян; причем высказал сомнение, чтобы мед, как напиток, существовал у гуннов-кочевников.
После моего ответа г. Миллеру, сделан небольшой перерыв. Затем третьим оппонентом явился Ф. Е. Корш, также профессор и филолог. Составленные им возраже­ния, как оказалось, содержали в себе много общего с предыдущими. Они касались некоторых этнографичес­ких черт, а преимущественно относились к личным име­нам. С помощью татарского языка г. Корш пытался объяс­нять значение некоторых гуннских имен или находил им подобие в татарских именах (Харатон, Оиварсий, Мундюк, Мама, Денгизих и некоторые другие). Он также не признавал ничего славянского в гуннских именах и нра-
614
вах, а равно в описании Аттилы и его двора у византийс­кого историка Приска.
IКаждому из этих двух оппонентов я отвечал отдель­но. Но сущность обоих ответов была та же. Вот вкрат­це их содержание. Вопрос о Белых гуннах пока должен быть оставлен в стороне, по недостатку ясных о них свидетельств; имя гуннов у писателей переносилось иногда и на другие народы. Речь идет о собственных гуннах, т. е. о народе Валамира и Аттилы. Кочевое или полукочевое состояние не есть принадлежность какой-либо известной расы; оно есть только известная, низ­кая ступень культуры, свойственная разнообразным на­родам и связанная со степным или полустепным харак­тером окружавшей природы. В пример я привел готов той же эпохи: они находились также в полукочевом состоянии и при нападении неприятелей оборонялись в таборе, или в кругу, составленном из телег, как это в обыкновении у кочевых народов. Никаких отличитель­ных черт татаро-монгольской религии и шаманства мы у гуннов не встречаем. Напротив, если сравним с ви­зантийским посольством у Аттилы описание византийс­кого посольства в турецкой орде Дизавула, то увидим большое различие: там шаманы очищают послов, про­водя их мимо священных огней, а здесь не упоминается ни о чем похожем. Наконец, подобно своим оппонен­там, я преимущественно останавливался на их лингвис­тических возражениях.
Во-первых, слово мед первоначально означало то слад­кое вещество, которое накоплялось дикими пчелами в древесных дуплах, и гунны могли быть с ним знакомы уже на своей родине, не лишенной лесов, по свидетель­ству Аммиана Марцеллина; следовательно, им не было нужды заимствовать это слово у чужого народа. Во-вто­рых, отвергать принадлежность их языку слова страва — значит отвергать положительное свидетельство источни­ка; ибо Иорнанд ясно говорит, что так сами гунны назы­вали погребальное пиршество на могильном холме. Нет никакого вероятия, чтобы для такого торжественного, бытового обряда гунны не имели собственного слова и заимствовали бы его из чужого языка. А что касается
615
личных имен, то из числа многих подыскать несколько таких, которые напоминают то или другое татарское имя или слово, это еще не значит доказать их тождество или раскрыть их значение. Филология еще далеко не достиг­ла той степени совершенства, чтобы объяснять нам из данной эпохи значение личных имен, когда-то имевших свой смысл, но давно утраченный или мало понятный, и тем более, что эти имена дошли до нас в иноземной передаче, со многими вариантами; мы не знаем их точно­го туземного произношения.
При этом я привел из средневековых источников ряды имен готских, литовских и несомненно славянс­ких, которые никто доселе не объяснил из их собствен­ного языка, т. е. немецкого, литовского или славянско­го. Привел и такие примеры, когда нам известны лич­ные имена, а мы все-таки не можем определить народ­ность на одном этом основании (аланы), или определя­ем ее только с помощью других данных (печенеги и половцы). Затем я указал значительное количество гун­нских имен, имеющих славянский или вообще арийс­кий характер, каковы: Валамир, Блед, Горд, Онегизий, Синнио, Боарикс (напоминающее Бориса), Регнар, Ольдоганд, Вулгуду, Хорсоман и др. По поводу имени Харатон, я спросил, что значит название славянского имени Херутане, и не получил ответа. А имя отца Аттилы, Мундюк, по варианту Мундзук, заключает в себе про­стое, не сложное имя внука Аттилы, Мундо. По этому поводу я спросил, что означает мунд в именах немец­ких или мунт в литовских. (Сигизмунд, Наримунт и т.п., в славянских мут, например Мутимир); на этот вопрос также не получил ответа. Хорсоман, заключаю­щий в себе название славянского божества Хорса и оканчивающийся на ман, подобно многим немецким именам, вызвал только остроту об его будто бы двой­ственной природе, но не филологическое объяснение, тем более что по варианту это имя читается Хорсомант. (Домант русской летописи, вместо Довмонт, имеет то же окончание.) Между прочим, на требование оппонен­тами многих и несомненных доказательств славянства
616
гуннов я заметил, что, являясь сторонниками прежней теории их туранства, пусть они подтвердят какими-либо серьезными данными это туранство. А раз, если таких данных не имеется, то славянство будет вытекать само собою и помимо некоторых положительных сви­детельств, как слово страва, как прямое отождествле­ние гуннов с славянами у разных писателей, и т. п.1
Четвертым оппонентом выступил Д. Н. Анучин, про­фессор антропологии. Он прочел довольно пространные возражения, основанные, главным образом, на извест­ных описаниях наружности гуннов у Аммиана и Иорнанда, ссылаясь также на упоминание об их коротких ногах у Сидония Аполинария. Он цитовал целый ряд новейших путешественников, которые описывали монголов так же неточно, т. е. не упоминая, например, об узких, косых глазах, широких скулах и остром подбородке. Он приво­дил некоторые аналогии между обычаями татар или мон­голов и описанием гуннов у Приска; говорил об одежде и даже отыскал у какого-то народа сапоги с такими каблу­ками, которые мешают ходить. Наконец, он снова обра­щал внимание на то, что гунны изображаются кочевым,

1С теми же филологами у меня на этом диспуте, между про­чим, возник спор по поводу слова «баяны», которым я уподобил певцов при дворе Аттилы. Один из означенных филологов утверж­дал, что баян слово татарское, а другой говорил, что оно не может происходить от славянского глагола «баять». Почему же? А пото­му, что в Слове о Полку Игореве оно написано боян, следовательно корень его бо, а не ба. На это я возразил, что подобное написание ничего не доказывает: в нашей летописи постоянно пишется «Словене», а между тем мы говорим славяне, иноземные источники пишут Slavi, а не Slovi, собственные имена оканчивают­ся на слав, а не слов (Святослав, Ярослав и пр.). Наконец, я указал на словари Востокова и Миклошича, в которых под словом баян приведена цитата из одной старинной рукописи: «волхвом и бая­ном». Следовательно это слово писалось и через а, и через о. (Известно, что у нас есть говор акающий и окающий). На этом небольшом примере опять можно видеть, как много гадательного и как мало точных оснований слышится в этимологических рассуж­дениях даже филологов-специалистов. Обращал я также внимание на их склонность объяснять многие славянские слова заимствова­ниями у туранских народов; а когда им указывают на такие гуннс­кие слова, как «мед» и «страва», то они для спасения туранской теории поступают наоборот, т. е. предполагают, будто на сей раз гунны-татары заимствовали их у славян.

617
конным народом, тогда как все славяне описываются народом оседлым и пешим.
По поводу этих возражений я высказал сожаление, что ни один из моих возражателей не сосредоточился на одной какой-либо стороне реферата, чтобы ее можно было на диспуте исчерпать возможно полнее. Напротив, каждый из них касался почти всех сторон, но зато непол­но и неглубоко. Приходилось отвечать разом на самые разнообразные пункты; приходилось также иногда воз­вращаться к одним и тем же доводам. Так, относительно нравов, я отвечал достоуважаемому г. Анучину, что об­щие черты можно находить у самых чуждых народов, и вновь напомнил прямое свидетельство византийца Прокопия, что «склавины и анты имеют гуннские нравы». Почему-нибудь он же сблизил склавин и антов именно с гуннами, а не с иным каким племенем. Относительно деления народов на кочевые и оседлые, на конные и пешие, я повторил, что такое деление имеет связь не с тою или другою расою, а со степенью культуры и с условиями природы. Никто не описывал в данную эпоху все славянские племена вместе, а всякий описывал ка­кую-либо их часть, под тем или другим именем. Название славяне обобщилось только впоследствии. Между тем как западные славяне уже имели оседлый и земледель­ческий быт, восточные, обитавшие в южнорусских сте­пях, еще сохранили кочевое или полукочевое состояние. При этом я указал на факт, доселе не обращавший на себя внимания этнографов: все богатыри наших былин конные, и пеших богатырей мы не знаем. В этом сказался отголосок далекого прошедшего из жиэни восточных сла­вян. У северных финнов тоже есть богатыри, но они пешие, и разъезжают только на лодке или на санях, как это видно из Калевалы. Прибавлю, что мадьяры явились на Дунай конным народом, а их ближайшие родичи, остяки и вогулы, никогда в истории таким народом не являлись.
Наконец, переходя к антропологической стороне воз­ражения г. Анучина, я сказал, что искусственный подбор разных неточных описаний монголов ничего не доказы-
618
вает, кроме неточности подобных описаний вообще1. Я напомнил показанные в предыдущем заседании керченс­кие фрески, на которых изображен сарматский народ с кругловатыми лицами, небольшими глазами и курносый; он не похож на южные и западные европейские народы; но в то же время это не татары и не монголы. Я напомнил свидетельство Аполинария Сидония, что у гуннов, за ис­ключением головы, были прекрасные члены, что они были хорошего сложения и что если бы их ноги соответство-

1С своей стороны приведем такие любопытные примеры сбив­чивости и разноречивости таких описаний. Г. Куник, как извест­но, считает чуваш потомками древних болгар, следовательно, наро­дом гуннским. Вот что говорит о них г. Рагозин в третьем томе своей «Волги»: «Доверяясь запискам г-жи Фукс, мы можем пред­ставлять себе чувашина с очень маленькой бородкой, в виде клоч­ка из нескольких волос; а доверяясь академику Миллеру, путеше­ствовавшему по России в половине прошлого столетия, будем воображать чувашина желтоволосым или рыжим». «Но если нам попадется статья Бабста о речной области Волги и там мы прочита­ем, что у чуваш волосы черные, то только придем в некоторое смущение и зададимся вопросом: кто же прав, Бабст или Миллер? Справившись у Палласа, мы найдем, что волосы у чуваш не ры­жие, но и не черные, а черноватые. Сбоев тоже говорит, что у чуваш волосы большею частию черноватые, а борода темно-русая, густая и довольно окладистая, т. е. как раз напротив тому, что утверждает г-жа Фукс. Лица у чуваш, по Сбоеву, смуглые, а по Бабсту бледные; глаза, по Сбоеву, черные, а по Бабсту темно-серые». (Стр. 106—107.)
Вместо помянутых сбивчивых и бездоказательных сравнений, я полагаю, специалист-антрополог мог бы скорее оказать услугу в этом вопросе, если бы исследовал те общие условия кочевого и полукочевого быта, которые сближают или обобщают некоторые черты не только нравов, но и наружности у разных племен, напр.: влияние постоянной верховой езды, почти одинаковой военной тактики, воспитания, пищи, отчасти одежды и т. д. А затем эти общие черты нужно выделить из суммы данных и определить отличия, чтобы судить о народности. Возьмем, например, одно славянское племя, занимающееся земледелием и питающееся пре­имущественно хлебною пищею, а другое, — существующее ското­водством, т. е. мясом, салом, молоком и т. п. Не отразится ли уже одно это различие в пище на их физиономии и даже на их росте? Такие вопросы для своего решения требуют многих точных дан­ных и разнообразных наблюдений, так же, как и вопросы из области сравнительной лингвистики. Следовательно, простое по­дыскивание у татарских и монгольских племен чего-либо напоми­нающего описания гуннов не ведет ни к какому положительному выводу.

619
вали их туловищу, то они были бы высоки ростом. Но, конечно, привычка с малолетства постоянно сидеть на коне мешала их ногам получить нормальное развитие, и притом в этом свидетельстве нет указания на какую-либо особую их коротконогость. А что касается до головы, то приведенное в моем реферате сопоставление разных из­вестий, в особенности Сидония, ясно указывает, что гун­ны стягивали младенцам голову и даже придавливали нос особыми повязками, ради шлема; а затем делали у них на лице нарезы и вообще устраивали себе страшную наруж­ность, чтобы пугать неприятелей, каковой цели и дости­гали, по свидетельству тех же источников. Следователь­но, и тут нет никаких доказательств их будто бы природ­ной калмыцкой народности. Да притом, когда же калмы­ки путали европейские народы одним своим видом?
Затем принял участие в обсуждении вопроса доктор Е. А. Покровский, специалист по антропологии детей. Он сочувственно отнесся к моему реферату, и, ссылаясь на исследования Топинара, сообщил, что деформация детс­ких черепов особенно была распространена у народов арийских, тогда как у народов урало-алтайской расы она если и встречается, то в самой легкой форме. Н. Ю. Зограф, специалист по зоологии, добавил, что в последнее время запас деформированных черепов, благодаря рас­копкам, значительно увеличился. Варшавский профессор Д. Я. Самоквасов также попросил слова. Он заявил, что, занимаясь довольно долгое время исследованием о ски­фах, не нашел никаких монгольских народов в юго-вос­точной Европе, откуда вышли гунны. Он прибавил и еще несколько соображений, в дополнение к моему реферату.
За слишком поздним временем пришлось наконец закрыть заседание; причем я выразил надежду, что про­исходившее обсуждение вопроса не останется бесплод­ным для науки, и принес мою благодарность тем ученым, которые откликнулись на мой призыв и потрудились сво­им участием в обсуждении.
Трое из записавшихся ученых не успели высказаться. Из них А. П. Богданов, профессор зоологии, известный антропологическими изысканиями, не скрывал своего со­чувствия антропологической стороне моего реферата.
620
В. М. Михайловский (секретарь отдела) сказал мне, что имел в виду представить некоторые исторические сооб­ражения и указать на трудности, с которыми сопряжено решение данного вопроса при настоящих средствах на­уки. Что хотел сообщить третий из них, г. Иков, осталось мне неизвестным.
Заседание началось ровно в 7 1/2 часов, а окончилось во втором часу пополуночи.
Предлагаемый краткий отчет не мешает, конечно, моим оппонентам излагать диспут с их точки зрения; была бы только верна фактическая сторона изложения.


IV

Отношение туранской истории к истории славянства1

Моравия и Мадьяры с половины IX до начала X века, — (Спб. 1881). Диссертация К. Грота

Только что названная книга г. Грота имеет непосред­ственное отношение к гуннскому вопросу, и тем более, что автор ее берет для своей задачи широкую основу и предпосылает событиям IX века продолжительное вступ­ление, под заглавием «Взгляд на судьбу средне- и нижне­дунайских земель до начала IX века». Здесь он пытается выяснить те народности и те народные движения, сце­ною которых были данные земли, начиная с готов и даков и кончая аварами. Казалось бы, подобное выясне­ние в наше время немыслимо в ученой диссертации без тщательного пересмотра вопроса о гуннах и водворении славян на Дунае. Однако что же мы видим? Подробно пересматривая, например, вопрос о происхождении ру­мын и возвращаясь к нему не один раз, г. Грот почти обходит гуннов и славян. Ибо нельзя же считать учеными рассуждениями следующие о них фразы, разбросанные там, сям: «Воинственная кочевая орда монгольского пле­мени гуннов, оставив по каким-то неизвестным нам при­чинам степи Средней Азии, во 2-й половине IV века,

1Русская Старина. 1882. Март.

621
устремилась на запад, в Европу. Увлекши с собою встре­тившиеся на пути массы других кочевников, по всей вероятности турецкого, а может быть, также и финско­го племени, она, возрастая в количестве, неудержимым потоком хлынула в степи нынешней Южной России» (33). «Есть достаточное основание предположить, что с гуннами проникли на Дунай первые толпы славян». «Эти толпы славян могли быть увлечены с берегов Днестра, где они до прихода гуннов жили под властью готов. Были ли они невольно захвачены гуннским потоком или присо­единились к нему, по собственному побуждению, ска­зать трудно. Первое нам кажется вероятнее. Неизвест­но также, составляли ли славяне в гуннской орде нечто отдельное, например, род особых славянских дружин, или они представляли один из элементов того разнород­ного сброда, каким в сущности была орда собственно гуннская». «Во всяком случае эти первобытные, может быть, и довольно многочисленные, славянские толпы были, так сказать, еще случайными пришельцами на бе­рега среднего Дуная». «Побежденные восставшими про­тив них готами и гепидами, толпы гуннов разбрелись, по-видимому, в разные стороны, часть их вернулась, кажет­ся, в свое прежнее временное местожительство — на берега Черного моря» (35—36).
На каких данных, на каких источниках основаны все эти кажется и может быть, остается для читателя неиз­вестным. Любопытно то основание, на котором предпо­ложено первое проникновение славян на Дунай вместе с гуннами. Этим основанием служат «показания Приска, оставившего описание своих впечатлений о путешествии и пребывании у Аттилы» и «указание Иорнанда, называ­ющего пиршество на могиле Аттилы стравой, словом чисто славянским». В высшей степени характерно это повторение прежних домыслов, что славянские черты, представленные Приском, относятся не к гуннам, а к славянам, бывшим в их орде, и что слово страва заим­ствовано гуннами у подчиненных славян. Выходит, будто Приск и Иорнанд, говоря о гуннах, описывали не их самих, а подчиненных им славян. Между тем последний
622
ясно и положительно говорит, что слово «страва» при­надлежало самим гуннам (Stravam super tumulum ejus, quam appellant ipsi. etc.). И есть ли какое вероятие, чтобы такой важный бытовой обряд, как торжественное погре­бальное пиршество, гунны называли не собственным, а чужим словом? Следовательно, та историческая школа, к которой принадлежит Грот, просто-напросто отрицает прямые и положительные свидетельства непосредствен­ных источников. С помощью подобных приемов, он, ко­нечно, легко отвергает мнение о давности славян на Дунае и признает «первое их появление там (в виде военных дружин в гуннской орде), относящимся к V веку, а первое расселение их народными массами — к VI веку» (23). С вопросом о древних поселениях славян на Дунае тесно связаны свидетельства источников о дунайс­ких сарматах, и необходимо было выяснить сих после­дних. Если г. Грот не отождествляет их со славянами, то должен был расследовать, кто же такие были эти сарма­ты. Но он преспокойно употребляет следующие выраже­ния: в маркоманской войне «приняли участие не только маркоманны, квады, но и другие германские и сарматс­кие полчища» (28); «многочисленные германцы и сарма­ты, переселенные сюда римлянами» (31). Подобные вы­ражения повторяются и далее на многих страницах; но читатель так и остается в недоумении, что такое автор разумеет под именем сармат: разумелся ли под этим названием какой-нибудь живой народ или это название есть пустой звук?
В таком же роде идут и дальнейшие гадания о поселе­нии славян в Средней Европе. Как первые славянские толпы проникли сюда, следуя за ордою гуннов, так по­том, «в деле заселения новых территорий и политическо­го объединения им помогли две другие орды турецкого племени, сначала болгары, потом азары» (56). Оказывает­ся, что славяне постоянно притекали на Дунай в хвосте турецких племен, и притом втихомолку, украдкою от исторических свидетельств. Все эти их незаметные для истории движения в хвосте турецких орд только предпо­лагаются. А такое предположение оказывается необхо-
623
димым, потому что иначе как же объяснить появление несомненно славянских народов и государств в последу­ющие века. Если бы вместо подобных гаданий и предпо­ложений автор ученой диссертации постарался на осно­вании прямых исторических свидетельств выяснить, кто такое были гунны и болгаре и на чем основаны мнения об их монгольстве и татарстве, тогда гадания и домыслы о незаметных движениях славян в Среднюю Европу и на Дунай устранились бы сами собою. Но до такого крити­ческого отношения к помянутым мнениям еще не достиг­ла та историческая школа, из которой он вышел.
Вследствие неверного представления о Болгарском царстве, будто бы основанном Татарскою ордою, не вы­яснились отношения этого царства к Моравской держа­ве, так называемая Тисская Болгария и болгарское влады­чество в Трансильвании; хотя этим предметам у него посвящено немало страниц (85—97). Став на ложную точку зрения, автор поневоле отвергает свидетельство Анонима Нотария о том, что мадьяры нашли болгарские княжества на территории древней Дакии. Положим, Ано­ним позволил себе разные вымыслы, но он был тенден­циозен собственно по отношению к мадьярам; а с какой стати было ему выдумывать что-либо говорившее в пользу широкого распространения болгар к северу от Дуная. И тут же как нарочно приведены факты, его подтверждаю­щие, именно одна грамота XIII века, вспоминающая о болгарском владычестве в Трансильвании, и славянское наречие трансильванских болгар, отличавшееся архаи­ческими особенностями (92—93). Каким же образом эти болгаре, обитавшие там до прибытия мадьяр, могли со­хранить древнейшие формы славянского языка, если бы они не были славяне? Такой естественный вывод, по известным приемам школы, устраняется следующим пред­положением: славяне трансильванские принадлежали к ветви славян болгарских (94). Заметьте, они принадлежа­ли не к болгарам собственно, а к болгарским славянам. Но что это за племя, болгарские славяне, и откуда оно взялось, такие вопросы или остаются без ответа со сторо­ны школы, или вызывают ряд новых домыслов и предпо­ложений.
624
Точно так же поверхностно выясняется далее племен­ное происхождение мораван. Хотя в заглавии книги сто­ит прежде всего Моравия; но оказывается, что вопрос о народности мораван не входил в задачу исследования и мог быть «только слегка им затронут» (98). Поэтому и вопросы о проповеди Кирилла и Мефодия и церковно­славянском языке сводятся только к указанию разнооб­разных мнений (99 и далее). На основании предположе­ний о позднем появлении (в конце VI века) славян в Паннонии, Истрии и Каринтии, о невоинственном их характере и т. п. рассматриваются их отношения к фран­кской монархии (104 и далее); причем совсем остались неразъясненные отношения славян к аварам и вся эпоха аварская; а кто такое были авары, о том нет даже и попыток к разъяснению. Затем для происхождения и характера Моравской державы после этой диссертации мы остаемся при таких же скудных сведениях, какие существовали до ее появления.
Гораздо с большею любовью и с большим тщанием г. Грот отнесся к начальной истории мадьяр. Тут на пер­вом шагу он встретился с известным их притязанием происходить от гуннов Аттилы. Но как оказывается, сами мадьярские ученые, преимущественно Гунфальви, отвер­гают теперь как гуннское происхождение племени секлеров, так и вообще уже не настаивают на близком родстве мадьяр с гуннами. «Помимо своей научной несостоятель­ности, сближение мадьяр с гуннами, с целью определе­ния народности первых, не может ни к чему повести уже потому, что происхождение самих гуннов представляет пока неразрешимую загадку — вследствие абсолютного отсутствия каких бы то ни было положительных данных для ее решения, напр, остатков языка. Мы можем только предполагать, что гуннская орда была сбродом разных кочевых элементов как монгольского и турецкого, так вероятно и финского племен» (158). Этот вывод или, точнее сказать, этот тупик, к которому пришла туранская теория гуннов, после полуторастолетнего своего суще­ствования, в высшей степени любопытен и поучителен; но в то же время он совершенно естественный. Ни к чему иному и не могла прийти туранская теория, отрица-
625
ющая, например, положительные указания источников на славянский язык гуннов и отнимающая у болгар их родной язык. Таким образом гунны Валамира и Аттилы, которых источники описывают во многих отношениях великим и замечательным племенем, представлявшим сплошную однородную массу, оказываются на основании предположений и вероятий каким-то сбродом разных туранских элементов, точнее сказать, какими-то бесплот­ными тенями; хотя эти тени никуда не исчезали и про­должали жить в разных славянских народностях, особен­но в болгарах.
Объем настоящей статьи не позволяет мне входить в несколько подробное рассмотрение второй половины кни­ги, посвященной собственно мадьярам; хотя и здесь мож­но сделать много замечаний на критические, историчес­кие и филологические приемы автора. Например, он от­рицает связь между именем народа мадьяры и города Маджар на р. Куме на том основании, что название города несобственное, а значит по-татарски «развалины»; «Маджар был разрушен Тамерланом» (151). Но известно ли автору, что этот город изображается значительным и торговым по нашим летописям в 1319 году, по поводу убиения Михаила Тверского в Орде? Следовательно, его название существовало до Тамерланова разрушения. Он повторяет то же невозможное толкование названия мор­два как «люди воды» (165); тогда как здесь ва совсем не финское слово, а русское собирательное окончание, и сама мордва не называла себя в такой именно форме; а так называли ее русские. Далее, весьма гадательным пред­ставляются рассуждения г. Грота о характерах турецких и финских народов и их взаимном влиянии (187—189), о хазарах (211), о пути угров по pp. Оке и Угре (213), о Белых и Черных уграх, между которыми никакой разни­цы не оказывается (236—246), о времени появления угров на Дунае (247) и пр. и пр.
Обращу внимание читателей на отношение автора к известию нашей летописи под 898 годом, о прохождении угров мимо Киева и их становище на месте, которое называлось Угорским. В своей Истории России (ч. II,
626
прим. I) я доказываю, что название урочища «Угорское» летописец постарался осмыслить и связал с ним стано­вище угров; что урочище это расположено было на кру­том лесистом берегу Днепра и входило в черту внешнего вала, окружавшего город Киев; что там лежало село Берестово с княжим дворцом; что против него не могла переправляться кочевая орда, ибо Днепр тут разветвля­ется на многие рукава и протоки; что уграм не лежал путь мимо Киева и, наконец, что они появились уже на Дунае гораздо ранее 898 года. Г. Грот не согласен со мною и приводит примеры печенегов и половцев, кото­рые приходили под Киев (261). Но это не аналогия. Воп­рос поставлен не относительно набегов на Киев, а отно­сительно летописного домысла, будто урочище Угорское получило свое название потому, что тут угры останавли­вались станом, когда проходили мимо Киева с востока по дороге в Паннонию. Известно также, что печенеги, осаждавшие Киев, стояли за Лыбедью, а не на такой местности, как Угорское. Надобно не знать топографии Киева, чтобы повторять наивный домысел летописца о происхождении названия Угорское от бывшего на нем когда-то становища проходившей тут кочевой орды. Приняв это показание русской летописи за историчес­кий факт, г. Грот, очевидно, не знает, что делать с 898 годом, и считает его ошибкою летописца. Точно так же он считает ошибкою летописца слова, что угры «устре­мились чрез горы великие, яже прозвашася горы Угорс­кие» (т. е. Карпатские). Г. Грот задался целью доказать, что мадьяры вошли в Паннонию с юга, через Железные ворота Дуная, а не с востока чрез Карпаты, как о том согласно говорят русская летопись и мадьярский Ано­ним Нотарий короля Белы. Все показания последнего автор отвергает сплошь, тогда как следовало бы отвер­гать только то, что не выдерживает проверки по другим данным. А так называемого Нестора он считает досто­верным там, где является очевидная несообразность, т. е. в вопросе об Угорском; указание же его на путь мадьяр чрез Карпатские горы отвергает голословно. Мы такой критики не понимаем. Если через Карпаты трудно было
627
проходить кочевой орде, то чрез Железные ворота, где горы оставляют проход только речным порогам, путь был еще труднее; а движение чрез боковые горные до­лины остается одним предположением; чрез Карпаты также ведут многие речные долины и боковые тропин­ки. Затем г. Грот, настаивая на южном пути чрез Вала­хию, не объяснил нам следующего обстоятельства. Вала­хия, по крайней мере западная ее часть и соседняя часть Трансильвании, находились тогда во владении болгар; а знаменитый болгарский царь Симеон только что разгро­мил мадьяр в самых их жилищах. Как же это они после того прошли беспрепятственно по земле своих победите­лей, и притом чрез горные тропинки, которые легко было оборонять от кочевников? Эти соображения авто­ру, очевидно, и в голову не пришли. Таким образом вопрос о пути мадьяр после многих рассуждений о нем г. Грота так и остался вопросом.
Далее, вместо того чтобы сочинять мадьярам путь из Черноморья к Железным Дунайским воротам мимо Кие­ва, автору следовало заняться гораздо более важным вопросом: о начале государственной организации в Ма­дьярской Орде. А для этого следовало более выяснить их отношения к хазарам; что в свою очередь обязывало его заняться разъяснением хазарской народности, а не об­ходить ее совершенным молчанием, как будто она уже вполне разъяснена. Г. Грот полагает, что в мадьярскую орду вошли и турецкие элементы, на основании разных исследований о мадьярском языке. Но он слишком по­верхностно коснулся известий Константина Б. о кабарах, которые отделились от хазар, ушли к уграм и к семи их племенам присоединились в качестве восьмого. Это восьмое племя, по словам Константина Б., превосхо­дило храбростью собственно угорские племена, и еще в его время сохраняло свой язык. Следовательно, оно за­няло как бы первенствующее положение в мадьярской орде, и весьма возможно, что именно этот чужой эле­мент послужил закваской при образовании государ­ственного быта и дал мадьярам династию. Разъяснить это обстоятельство было тем важнее, что ни г. Грот, ни кто другой не указал исторических аналогий, доказыва-
628
ющих, что мадьяры, как финское племя, способны были создать государство сами по себе, без помощи чужого элемента1.
Равным образом осталась недостаточно выясненною г. Гротом другая, также весьма важная сторона дела: уча­стие немцев в мадьярском вторжении и та роль, которую разыграл при этом Арнульф. Автор, очевидно, пытается уменьшить это участие и почему-то считает переселение мадьяр в Моравию просто событием «ничем непредотв­ратимым» (324). Разумеется, если мы станем на точку фатализма, то никаких разъяснений в истории и не по­требуется.
Наконец самый главный вывод г. Грота заслуживает особого внимания по своей новизне и оригинальности. Оказывается, что разрушение Великоморавской державы

1Во всяком случае вопрос о кабарах требовал от автора более серьезного внимания, чем голое осуждение того, что сказано мною о них по поводу аваров (в перв. изд. Разыск. о Нач. Руси). Вместо простой передачи легендарных рассказов о Лебедиасе и Арпаде, г. Гроту следовало выяснить прежде авар, хазар и отношения к ним угров; тогда бы возникновение мадьярского государства не осталось так же темно и легендарно, как было и до появления его диссертации. Между прочим, г. Грот только в примечании, мимо­ходом, упоминает мнение г. Куника о турецкой династии у мадьяр (225); тогда как, повторяю, этот вопрос требует серьезного рас­смотрения. Но при этом нужно еще предварительно определить, были ли кабары пришлым турецким или туземным кавказским племенем. Я привожу его в связь с черкесами-кабардинцами (то же и покойный Брун). Если г. Грот не согласен, то ему следовало несколько заняться этим предметом.
Относительно моего прежнего рассуждения об аварах надобно заметить, что господствовавшая теория о гуннах спутывала и воп­рос об аварах. Теперь же, когда я пересмотрел вопрос о гуннах, более уяснилась для меня и народность авар, которых западные летописцы часто называли гуннами (Григорий Турский, Фредегарий, Павел Дьякон, Эгингарт и др.). Аварская держава в Паннонии, как оказывается, состояла из небольшого господствующего кавказского племени авар и многочисленного славянского или гуннского населения. Обращу внимание на любопытную и меткую характеристику авар в названном выше сочинении Бера о Макро­кефалах. Между тем как малочисленные авары отличались хитрос­тью и вероломством, с помощью которых распространяли свое владычество, гунны, наоборот, действовали довольно простодушно и открыто, полагаясь на свою силу и многочисленность (Die Makrokephalen etc. 50).

629
и водворение на ее месте мадьярской орды были чрезвы­чайно полезны для славянства: эта орда спасла его от германизации. «Таковы великие результаты мадьярского погрома» (445). Как в вопросе о гуннах туранская теория пришла к вышеприведенным результатам; так и в значе­нии мадьярского погрома ни к чему более историческому она не могла прийти. Когда же будет восстановлена ис­тинная начальная история славянства до IX века включи­тельно, когда убедятся, что это не были там-сям рассеян­ные и незаметно для истории проникшие на запад кучки; что то была эпоха, в которую славянство, так сказать, лилось через край обширными потоками и между прочим наводняло Дунайские земли1, что кризис, наступивший в Моравской державе по смерти Святополка, походил на подобные кризисы в истории чехов, поляков, русских и т. д.; тогда выводы относительно возможной германиза­ции славянства конечно получатся совершенно другие. А теперь, благодаря туранской теории, мы можем успокоиваться на счет Западных славян тою мыслью, что мадьяризация спасает их от германизации, а германизация от мадьяризации.
В заключение мы должны все-таки отдать справедли­вость несомненному трудолюбию и порядочной эруди­ции, которые обнаружил молодой автор в своей книге. А ее указанные мною недостатки относятся не столько лично к нему, сколько составляют неизбежные результа­ты той исторической школы, из которой он вышел.

1 Напомню жалобу Константина Б. на то, что Балканский полу­остров также был наводнен славянами («ославянилась и оварварилась вся страна»). Напомню еще слова Масуди о славянском пле­мени Валинана и его царе, которому подчинялись другие славяне, после которого возникли раздоры, и славяне разделились. Разве эти слова не указывают ближе всего на царство Аттилы? А назва­ние Валинана, как справедливо полагают, есть искажение имени Волынь (см. выше стр. 293).

СОДЕРЖАНИЕ

Предисловие к первому изданию.............................................. 3
Ко второму изданию .................................................................. 4

О МНИМОМ ПРИЗВАНИИ ВАРЯГОВ

I.Норманисты и их противники. — Невероятность при­звания........................................................................................... 8
II. Договоры с греками.— Известия Византийцев................ 16
III. Личные имена.— Известия арабов.................................... 34
IV. Известия западные. — Угорская Русь. — Греческий
путь .............................................................................................. 44
V. Новгородский оттенок легенды о призвании князей ...... 55
VI. Русь азовско-черноморская. Параллельные легенды
о призвании других народов...................................................... 66
VII. Система осмысления народных имен.
Происхожде­ние имени Русь....................................................... 79
VIII. Роксалане. — Скифы. — Готы. —
Славянская народ­ность Руси..................................................... 88

ЕЩЕ О НОРМАНИЗМЕ

I.Современное значение норманизма. — Шлецер,
Ка­рамзин и Погодин ................................................................. 99
II. Возражения г. Погодина ..................................................... 103
III.Умеренный норманизм г. Куника. —
Легендарная аналогия ............................................................... 111
IV.Наши соображения о летописном своде и
сближе­ние двух Рюриков .......................................................... 118
V. Характер летописного дела. Разногласие летописцев
по вопросу о Варягах и Руси .................................................... 126

631

VI. Филология норманистов. Имена князей ......................... 133
VII. Имена Днепровских порогов ............................................ 147
VIII. Заключение ........................................................................ 163
К вопросу о летописных легендах и происхождении
Рус­ского государственного быта ............................................. 179

О СЛАВЯНСКОМ ПРОИСХОЖДЕНИИ ДУНАЙСКИХ БОЛГАР

ДОКАЗАТЕЛЬСТВА ИСТОРИЧЕСКИЕ

I.Теория Энгеля и Тунмана. Венелин и Шафарик. На­звания
Гунны и Болгаре. Путаница народных имен у средневековых
летописцев. ............................................................................... 195
П. Утургуры и Кутургуры Прокопия и Агафия ................ 201
III. Иорнанд. Манасия. Легенда Феофана и Никифора о
разделении Болгар и их расселении. ..................................... 210

ДОКАЗАТЕЛЬСТВА ЭТНОГРАФИЧЕСКИЕ

IV. Неверное мнение о характере Славян и превраще­нии
Болгар. Соседство с Уграми. Сила славянского
движения. ............................................................................... 218
V. Черты нравов и обычаев у Дунайских Болгар.
Их одежда и наружность. Мнимая связь с Камскими
Бол­гарами. .............................................................................. 226
VI. Торговые договоры. Начало письменности и
христи­анства у Болгар. .......................................................... 234

ДОКАЗАТЕЛЬСТВА ФИЛОЛОГИЧЕСКИЕ

VII. Филологические приемы турко- и финно-манов.
Раз­бор некоторых личных имен и отдельных слов ............ 241
VIII. Роспись болгарских князей с загадочными фразами.
Признаки чистого славянского языка у древних Бол­гар.
Заключение ............................................................................. 254

БОЛГАРЕ И РУСЬ НА АЗОВСКОМ МОРЕ

I. Гунны-Болгаре в Тавриде и на Тамани. — Соседство
с Херсоном, Боспором и Готией. — Первый христи­анский
князь у таврических Болгар. — Действие ви­зантийской
политики. ................................................................................ 267
П. Сбивчивые мнения о Хазарах. — Пришлый турец­кий
элемент и туземный хазаро-черкесский. — Двой­ственный
состав Аварского народа из Гуннов и Авар. — Отношения
к Антам и Болгарам ................................................................ 276

632

III. Союз Турко-Византийский. Посол Земарх у Дизавула.
Валентин и Турксант. Покорение азовских Бол­гар и
Тавриды ................................................................................... 288
IV. Древняя Болгария и Турко-Хазарское государство. —
Второй христианский князь у Болгар. — Корсунцы и
Юстиан Ринотмет. — Иудейство в Хазарии ...................... 299
V. Хазарский Саркел, построенный для защиты от
Пе­ченегов и Руси. — Посольство Русского кагана в 839
году. — Ряд известий о Роксаланском или Русском
народе от I до IX века включительно ................................ 310
VI. Судовой путь из Киева в Азовское море и связи
Днеп­ровской Руси с Боспорским краем. — Угличи и
Ти­верцы суть племена Болгарские. — Черная Болгария
и ее тожество с третьей группой Руссов у арабских
писателей ............................................................................. 324
VII. Русская церковь по уставу Льва Философа. —
Ска­зание о хазарской миссии Кирилла и Мефодия и
его исторические данные. — Достоверность известия
о славянских книгах, найденных в Корсуни ................... 341
VIII. Вопрос об изобретении славянских письмен. —
Не­достоверное сказание Храбра. — Одновременное
существование кириллицы и глаголицы. — Прине­сение
первой из Корсуня Кириллом и Мефодием. —
Домыслы позднейших книжников, — Труды ученых
славистов. ............................................................................ 354
IX. Вывод о времени русского владычества в Черной
Бол­гарии. — Известия о Руси в житиях св. Георгия и
св. Стефана. — Свидетельство Таврического анонима
и его предполагаемое отношение к Игорю. —
Тама-тарха. .......................................................................... 369
X. Географические известия Константина
Багрянород­ного о Болгаро-Тмутраканском крае. —
Девять Ха­зарских округов. — Русское Тмутраканское
княже­ство и его судьбы. ..................................................... 383

ОТВЕТЫ И ЗАМЕТКИ

I.
К вопросу о названиях порогов и личных именах. Вообще
о филологии норманистов .................................................. 399
II. Ответ В. Г. Васильевскому ........................................ 412
III. Ответ А. А. Кунику..................................................... 424
IV. Могильные данные в отношении к вопросу о Руси и
болгарах ................................................................................ 448
V. Тмутраканская Русь г. Ламбина ................................ 458
633

ДАЛЬНЕЙШАЯ БОРЬБА О РУСИ И БОЛГАРАХ И ГУННСКИЙ ВОПРОС

ДАЛЬНЕЙШАЯ БОРЬБА О РУСИ И БОЛГАРАХ

I. Славяно-Балтийская теория ........................................... 467
II. К вопросу о болгарах ..................................................... 483
III. О некоторых этнографических наблюдениях ............ 503
IV. Еще о происхождении Руси ......................................... 514
V. Специальные труды по начальной русской истории .. 535
VI. Заключительное слово о народности руссов и
болгар ................................................................................... 555

гуннский вопрос

I. Пересмотр вопроса о гуннах ...................................... 575
II. Продолжение того же пересмотра ............................. 593
III. Отчет о диспуте 30 декабря 1881 года ....................... 608
IV.Отношение туранской истории к истории славян-
­ства ........................................................................................ 621


Серия «ИСТОРИЧЕСКАЯ БИБЛИОТЕКА»
Дмитрий Иванович Иловайский
НАЧАЛО РУСИ

<<

стр. 3
(всего 3)

СОДЕРЖАНИЕ