СОДЕРЖАНИЕ

OCR и вычитка Ю.Н.Ш. yu_shard@newmail.ru. Апрель 2002 г.
ЛЕНИНГРАДСКИЙ ОРДЕНА ЛЕНИНА ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ
имени А. А. ЖДАНОВА
Г. Л. КУРБАТОВ
РАННЕВИЗАНТИЙСКИЙ ГОРОД
(Антиохия в IV веке)
ИЗДАТЕЛЬСТВО ЛЕНИНГРАДСКОГО УНИВЕРСИТЕТА
1962
В книге рассматриваются основные проблемы развития византийского города в эпоху разложения рабовладельческих отношений, распада Римской империи и образования Византии. Основное внимание уделено выяснению эволюции аграрных отношений города, ремесла и торговли, развитию социальных отношений, политическим движениям и классовой борьбе в городе, а также изменениям в идеологии и культуре городского населения. Монография является первым в советской науке исследованием, в котором детально рассматривается внутренняя жизнь ранневизантийского города этого времени, выясняются основные черты разложения рабовладельческого города и прослеживается зарождение и развитие элементов нового феодального города.
Книга рассчитана на научных работников, студентов вузов и преподавателей средних школ.
ВВЕДЕНИЕ

Огромная роль, которую город играл в жизни Византии, постоянно привлекает к нему внимание исследователей. Одной из наиболее сложных проблем современного византиноведения является проблема развития византийского города в первые столетия его существования, в бурную эпоху перехода от рабовладения к феодализму.
Особый интерес к ней вызван тем, что хотя Византия, возникшая в процессе распада Римской империи, в IV—VI вв. также переживала острый кризис рабовладельческого способа производства, ее города не пришли в состояние столь глубокого экономического упадка, как города западной половины Римской империи. В то время как города на западе хирели, утрачивали свое значение, исчезали с лица земли, в Византии сохранилось большое число городов с развитым ремеслом и торговлей. Это различие в судьбах города на Западе и Востоке Римской империи в последние столетия ее существования было подмечено Энгельсом, отмечавшим, что «уцелевшие остатки торговли приходятся на восточную, греческую часть империи».1
Многие из византийских городов пережили падение рабовладельческого строя, не утратив своего экономического значения. В глухую пору раннего средневековья, когда на Западе большинство старых римских городов лежало в развалинах, когда западноевропейский феодальный город только начинал зарождаться, города Византии не только играли большую роль в социально-экономической и политической жизни самой страны. Византия этого времени была крупнейшим центром международного ремесла и торговли.
Факт непрерывного существования в Византии большого числа городов, т. е. отсутствие столь характерного для Западной Европы перерыва в развитии между рабовладельческим и феодальным городом, послужил основой возникновения теории о неизменном характере византийского города (и самой Византии), широко распространенной в буржуазном византиноведении. Многие ее сторонники считают, что экономическая основа византийского города в течение всего тысячелетнего существования Византии не претерпела сколько-нибудь существенных качественных изменений, изменились лишь некоторые формы городской экономической и политической жизни. Так, известный русский византинист А. П. Рудаков рассматривал Византию как «агрегат извечных городских общин-полисов».2 «Если в византийском городе и наблюдается известное отличие от города эллинистического и римского, — писал он, — то оно является результатом общего понижения культуры под влиянием обеднения и запустения империи..., но отнюдь не результатом какой-либо эволюции, создавшей новые жизненные формы городского быта в Византии».3 В настоящее время теория плавного, эволюционного развития византийского города поддерживается большинством ведущих буржуазных византинистов Запада — Ф. Дэльгером и его школой, П. Лемерлем и многими другими.4
В то же время сохранение в византийском городе развитого товарного производства, его большая роль в экономической жизни страны послужили особенно благоприятной почвой и для распространения различных теорий «капитализма» в византийском городе.
Известный немецкий экономист Л. Брентано даже обнаруживал в Византии капиталистическую систему хозяйства.5 В настоящее время большинство западных исследователей, даже тех, которые прямо и не говорят о «капитализме» в Византии, фактически стоят на близких к этому позициях, так как считают, что в Византии господствовало «денежное хозяйство» и ее экономика была «денежной» в отличие от «натуральной» экономики Запада.6
Что касается русской дореволюционной византинистики, то проблемы развития города не стояли в центре ее внимания. Однако в той мере, в какой русские византинисты касались этих проблем, они в большинстве своем были более склонны сближать византийский город с античным, эллинистическим полисом, рассматривать его как прямое продолжение последнего.
Советские исследователи, основываясь на марксистском учении о социально-экономических формациях, создали стройную теорию перехода от рабовладения к феодализму в Византии, выявили его основные, общие с западноевропейским феодализмом, черты и его специфику. Разработка основных проблем аграрной истории Византии облегчила и изучение важнейших этапов развития византийского города. Причем, если в настоящее время некоторые западные исследователи и признают существование в Византии XI—XV вв. феодализма, хотя и в буржуазном понимании этого термина, вопрос о византийском средневековом городе как феодальном в буржуазной науке вообще не ставился. Впервые он был поднят в советском византиноведении.
Изучение развития экономики византийского города, выяснение несомненно феодального его характера в X—XV вв. с особой остротой поставило проблему перехода в Византии от рабовладельческого города к феодальному, проблему преемственности в его развитии, определения характера и содержания этой преемственности. Важным шагом на пути решения всех этих вопросов явилась разработанная М. Я. Сюзюмовым теория городов-эмпориев — крупных центров товарного производства, внутренней и международной торговли, сохранивших свое значение и перешедших из рабовладельческого общества в феодальное.7 Придавая им определяющее значение, М. Я. Сюзюмов в то же время не отрицал и значения возникновения в Византии в феодальную эпоху новых городов. Теория М. Я. Сюзюмова вызвала возражения А. П. Каждана. На основании изучения ряда данных об известном упадке городов Византии в VII—VIII вв. А. П. Каждан пришел к выводу о том, что большинство из них фактически утратило в период падения рабовладельческого строя свое экономическое значение и по существу византийский средневековый город, так же как и западноевропейский, в основном возник и складывался в феодальную эпоху.8 Эта теория по существу сняла вопрос о преемственности в развитии рабовладельческого и феодального города Византии.
Однако точка зрения А. П. Каждана вызвала обоснованные возражения большинства советских исследователей и ранее считавшихся с фактом известного упадка городов Византии в VII—VIII вв.9 Развернувшаяся вокруг теории А. П. Каждана полемика еще раз показала, что вопрос о преемственности в развитии византийского рабовладельческого и феодального города не может быть отброшен, и проблема перехода от первого ко второму должна решаться прежде всего путем изучения внутреннего развития византийского города, его перестройки в феодальном направлении. В связи с этим полемика показала, что вопрос о переходе от рабовладельческого города к феодальному не может быть решен без более глубокого исследования внутреннего развития византийского города IV—VI вв., — города периода упадка рабовладельческих отношений.
В работах Н. В. Пигулевской, М. В. Левченко, М. Я. Сюзюмова, Е. Э. Липшиц, З. В. Удальцовой и других основные вопросы разложения рабовладельческих отношений, развития товарного производства в Византии IV—VI вв. разработаны достаточно подробно для изучения проблемы разложения рабовладельческого города.10 Однако эта проблема до недавнего времени по существу не ставилась в советской литературе. Экономика ранневизантийского города изучалась главным образом с точки зрения изучения его торгово-ремесленного значения, как центра товарного производства, т. е. по линии исследования того общего, что связывает рабовладельческий город с феодальным. Именно на этом материале в основном и сложилась теория М. Я. Сюзюмова о городах-эмпориях с присущими им сильнейшими пережитками рабовладельческих отношений в ремесле и торговле.11 В первом варианте его теории — по существу о рабовладельческом городе, перешедшем из рабовладельческого общества в феодальное и наложившем свой отпечаток на все его дальнейшее развитие.12
Сохранение в Византии IV—VI вв. многочисленных, многолюдных городов с развитыми ремеслом и торговлей на фоне быстрого упадка городов Запада, создавало, известную иллюзию застойности в развитии византийского города. Как справедливо отмечалось в одной из обзорных работ, город этого времени рассматривался в нашей историографии как неизменный рабовладельческий город.13
Опубликованные в течение последних десяти лет крупные исследования по социально-экономической истории Римской империи II—IV вв. предельно отчетливо показали всю недостаточность изучения города эпохи разложения рабовладельческих отношении только как центра товарного производства, показали значение его античных, полисных основ.14 И в этот период город продолжал оставаться в основе своей античным полисом, т. е. «городом, основанным (разрядка наша. — Г. К.) на земельной собственности и земледелии»,15 коллективом землевладельцев и рабовладельцев, основной общественной ячейкой рабовладельческого общества. Работы О. В. Кудрявцева и особенно Е. М. Штаерман показали неразрывную связь упадка античного муниципального строя с разложением рабовладельческих отношений, вскрыли более отчетливо экономические основы упадка рабовладельческого города в III в. Изучая развитие городов Северной Африки в IV в., Г. Г. Дилигенский установил, что многие из них существовали преимущественно лишь как полисы, городские гражданские землевладельческие общины, основные общественные единицы приходившего в упадок рабовладельческого общества. Они не были центрами товарного производства и в той мере, в какой это товарное производство в них наличествовало, оно лишь обслуживало существование этих античных городских общин.16 Естественно, что с разложением рабовладельческого общества эти города приходили в упадок и постепенно исчезали. В результате распада рабовладельческих отношений, видимо, угасали те города, которые существовали лишь как античные полисы, только как основные ячейки рабовладельческого общества со всеми присущими им товарными отношениями. И лишь там, где товарное производство выходило за рамки простого обслуживания их существования как основных социально-политических единиц рабовладельческого мира и города были центрами товарного производства, основывавшегося на более широких товарных отношениях, они продолжали сохранять свое значение. В таком случае в принципе под разложением рабовладельческого города следует прежде всего понимать его распад как античного полиса со всеми присущими ему особенностями: утрату непосредственной связи с земельной собственностью, как основы существования полиса; характерных для него товарных отношений; разложение городской общины, как преобладающе землевладельческого и рабовладельческого гражданского коллектива. В настоящее время большинство советских исследователей признает, что разложение рабовладельческого города заключалось в «ломке античного полиса».17 Однако вопрос о том, в чем конкретно проявлялась эта ломка, но существу еще не разработан.18
Если для Запада этот процесс в основном совпадал с упадком города, то для Византии его изучение усложняется тем, что хотя и здесь наблюдаются аналогичные тенденции, многие города сохранили свое экономическое значение, а следовательно, упадок античного города происходил здесь в значительной мере как внутренний процесс, протекавший в условиях сохранения самого города. Поэтому для византийского города IV—VI вв. было бы ошибочно говорить только о его разложении. Если в Византии многие города сохранились в условиях крушения рабовладельческих отношений и, сохранив свое экономическое значение, перешли в феодальное общество, то объяснение этому факту, видимо, прежде всего следует искать в том, что в них наряду с распадом старого античного города так же, как и в деревне, происходили и определенные прогрессивные процессы, зарождение и развитие элементов нового, облегчившего перестройку города в феодальном направлении.
Между тем в нашей литературе до сих пор еще не изжито представление о византийском городе IV—VI вв. только как о средоточии всего реакционного, рабовладельческого. В частности, в связи с этим стоит и спорный в нашей литературе вопрос об оценке роли народных масс города, характера их выступлений, которые рядом исследователей (Е. М. Штаерман, М. Я. Сюзюмов) рассматриваются как реакционные.
В последние годы Е. Э. Липшиц выдвинула новую точку зрения о времени перехода Византии к феодализму. Она рассматривает Византию IV—VI вв. как формирующееся феодальное государство.19 При всей спорности основных положений Е. Э. Липшиц о византийском обществе IV—VI вв. как феодальном, несомненное положительное значение ее работ, с нашей точки зрения, заключается в том, что в них впервые были систематически рассмотрены черты нового, развивавшиеся в византийском обществе. Изучение Н. В. Пигулевской и другими исследователями путей развития ближневосточного и византийского города также показывает, что на всем Ближнем Востоке крушение рабовладельческого города происходило параллельно с зарождением и развитием феодального.20
В ряде статей автор настоящей работы уже ставил вопрос о некоторых чертах разложения рабовладельческого города Византии IV—VI вв., новых явлениях, возникавших в процессе его распада.21 Однако разрешение этих вопросов требует совокупного исследования эволюции аграрных отношений города, товарного производства, изменений в социальной структуре его населения, политических отношений и идеологии, муниципального строя, т. е. комплексного исследования ряда проблем. В имеющейся историографии некоторые из этих проблем рассматривались либо отдельно, либо в плане изучения (преимущественно, формальной) эволюции муниципального строя.22 Продолжением этих исследований в известной мере и является настоящая работа, в которой делается первая в нашей историографии попытка проследить основные черты разложения рабовладельческого города Византии IV—VI вв. Поэтому в центре внимания автора настоящей работы стоят прежде всего вопросы внутреннего социально-экономического развития рабовладельческого города. Вопросы политики императорской власти, государства, нуждающиеся, с нашей точки зрения, в специальном изучении, рассматриваются лишь в той мере, в какой они необходимы для выявления внутренней эволюции города.
Изучение развития города столь широким планом во взаимосвязи его аграрных отношений, товарного производства, явлений социальной жизни и эволюции городского строя возможно лишь при определенном состоянии источников. По большинству городов Византии эти сведения настолько фрагментарны, что далеко не всегда могут быть сведены в одну достаточно достоверную и достаточно глубоко отражающую развитие внутренней жизни города картину. Исключение составляет Антиохия, один из крупнейших городов Византии IV—VI вв., жизнь которого на протяжении почти целого столетия — IV в. нашла наиболее полное отражение в источниках. Именно то обстоятельство, что Антиохия была крупным торгово-ремесленным центром, сохранившим в дальнейшем свое экономическое значение, его изучение позволяет не только проследить черты распада старого рабовладельческого города, но и элементы зарождения нового. В то же время ярко выраженные особенности экономической и политической жизни этого города могут быть легко учтены, чем облегчается выявление общих закономерностей.
Среди источников по истории Антиохии этого времени едва ли не первое место занимают произведения представителя муниципальной аристократии Антиохии, знаменитого языческого ритора Либания. 64 его речи и множество писем (1554) содержат богатейший материал, характеризующий жизнь города и его округи на протяжении более полустолетия.23 Талантливый оратор, пользовавшийся большой известностью и чувствовавший себя достаточно независимым, он живо интересовался всеми важнейшими сторонами жизни города: состоянием аграрных отношений, положением земельных собственников, торгово-ремесленного населения, деятельностью курии и чиновной администрации, политической борьбой, духовной жизнью города, и часто выступал по этим проблемам. Подавляющее большинство его речей касается важнейших событий внутренней жизни Антиохии. Ревностный идеолог муниципальной аристократии, «золотой век» которой лежал в прошлом, Либаний постоянно сравнивает явления своего времени с аналогичными явлениями прошлого, тем самым в какой-то мере помогая исследователю выяснить направление изменений в социальной жизни города. Как и всякий реакционер, он очень остро реагирует на все новое, облегчая тем самым его выявление. Основные произведения Либания и прежде всего его речи, хорошо изучены с филологической, а отчасти и с исторической стороны и комментированы.24 Они давно стали важным источником изучения муниципальной жизни IV в. Своего рода итогом этого изучения в буржуазной историографии явилось исследование П. Пети.25 При всей ценности многих наблюдений автора, он не смог избежать идеализации Либания, что привело к существенному искажению им подлинной картины развития муниципальной жизни города.
В работе П. Пети в концентрированном виде отразились все тенденции буржуазной историографии: стремление отодвинуть на задний план основные проблемы социально-экономического развития рабовладельческого общества, вопрос о его кризисе и разложении, стремление выдать известную стабилизацию экономической жизни империи IV в. за процветание, благотворно сказавшееся на положении основной массы ее населения. Следуя широко распространенной теории о «справедливости» податного обложения рабовладельческого государства, наиболее полно разработанной в последние годы И. Караяннопулосом, ссылаясь на тривиальность рассуждений о налоговом гнете, автор по существу отказывается считаться с этой важнейшей причиной ухудшения положения огромной массы населения империи в IV в. Главное явление в городской жизни IV в. он видит в упадке муниципальной буржуазии. Причем и этот упадок курий и сословия куриалов, поскольку Пети отказывается выяснить его социально-экономические причины, он объясняет прежде всего падением «муниципального духа» и победой идей «тоталитаризма» И «принуждения» над духом «эвергесии», сводя таким образом причины всех перемен в жизни империи лишь к изменению политических настроений. Изменения в социально-экономических отношениях, в социальной жизни города как основа упадка муниципального строя по существу оказываются вне рассмотрения автора.
Его выводы основываются почти целиком на данных Либания, произведения которого далеко не полно отражают жизнь Антиохии IV в.
Другим важнейшим источником по истории Антиохии IV в. являются произведения антиохийского пресвитера Иоанна Златоуста (347—407). Несколько сот проповедей (в том числе и 9 новых, недавно найденных и опубликованных А. Венгером)26 этого блестящего христианского проповедника, впоследствии причисленного к отцам церкви, и славившегося своим умением в живой, эмоциональной форме с множеством взятых из конкретной жизни ярких примеров излагать своим слушателям основные положения христианства, относящиеся к антиохийскому периоду его жизни (347—398 гг.), намного пополняют сведения Либания о состоянии сельского хозяйства и ремесла в Антиохии, социальных отношениях в городе и деревне, положении рабов, крестьян, бедноты, средних и крупных собственников, взаимоотношениях между ними, положении церкви и религиозной борьбе в городе, его культурной жизни. Данные Златоуста также привлекались для изучения отчасти социальной, а в основном духовной жизни Антиохии.27
В совокупности произведения Либания и Иоанна Златоуста содержат уникальный для IV в. по обилию и разнообразию сведений материал о жизни города, еще далеко не полностью использованный исследователями. В то же время в силу своей специфики он нуждается в особенно осторожном исследовании. Определение тенденциозности обоих авторов является сейчас основной проблемой, возникающей при оценке их материала и вызывающей наибольшие расхождения между исследователями.
Важные сведения о внутренней жизни Антиохии в IV в. содержат и произведения Иоанна Малалы, Евсевия Кесарийского, Аммиана Марцеллина, имп. Юлиана, церковных историков — Сократа, Созомена и Феодорита Киррского.28
Исключительно важные данные дает археологический материал. С 1932 по 1941 г. продолжались многолетние систематические раскопки на территории Антиохии и в ее ближайших окрестностях, материалы которых в значительной части опубликованы.29 Они дают возможность не только уточнить многие черты экономической жизни города, но и по-новому подойти к ряду вопросов развития его культуры. Еще с середины прошлого столетия объектом весьма внимательного археологического изучения стали и многие окружающие Антиохию районы Северной Сирии. За истекшие десятилетия издан весьма значительный материал, позволяющий восстановить многие черты жизни и быта населения этих районов в рассматриваемый период. Последней и наиболее ценной по своим выводам работой в этой области явилось исследование Ж. Чаленко, воссоздавшее в основных чертах картину экономической жизни большого горного массива Белус на востоке от Антиохии и чрезвычайно тесно с ней связанного экономически.30
К археологическому материалу тесно примыкают и данные надписей, трехтомное издание которых было подготовлено Л. Ялабером и Р. Мутерде и практически включило в себя все известные по год их издания надписи Сирии.31 В совокупности все эти данные, вместе с материалами более общего характера, превращают Антиохию и окружающую ее область в объект исключительно благоприятный для изучения поставленных проблем. История Антиохии неоднократно привлекала внимание исследователей, и имеется ряд ценных общих сводных работ по истории этого города, кроме того, некоторые стороны его жизни, прежде всего культурной и духовной, явились объектом специальных исследований.32
В целом в настоящее время материал по Антиохии IV в. настолько хорошо разработан по многим отдельным вопросам, что, опираясь на него, можно обратиться к изучению основных проблем развития этого города, подойти к выяснению основных закономерностей развития ранневизантийского города в IV в. Разумеется, оно не ограничивается рамками IV столетия, но IV в. представляет собой определенный, в какой-то мере начальный этап в развитии собственно византийского города.
Настоящая работа и представляет собой первую в нашей историографии попытку создать связную картину развития внутренней жизни ранневизантийского города в IV в. (экономической, политической, духовной) в ее тесной взаимосвязи и взаимообусловленности, проследить пути разложения рабовладельческого города в этом столетии. Учитывая, что настоящая работа является первой попыткой подобного рода, а некоторые из затронутых в ней проблем не только не разработаны, но по существу впервые ставятся в нашей литературе, автор скорее выдвигает многие из своих выводов в плане постановки вопроса, нежели их окончательного решения.
В заключение автор считает своим долгом выразить признательность всем тем лицам, чьи замечания и советы содействовали созданию этой работы: А. В. Банк, К. М. Колобовой, E. Э. Липшиц, Н. В. Пигулевской, М. E. Сергеенко, А. П. Каждану.

План Антиохии по данным раскопок и литературных памятников (по G. Downey. A history of Antioch in Syria from Seleucus to the Arab conquest. Princeton, 1961, pl. 11).
ГЛАВА I
ЭВОЛЮЦИЯ АГРАРНЫХ ОТНОШЕНИИ
РАННЕВИЗАНТИЙСКОГО ГОРОДА
Изучение развития аграрных отношений рабовладельческого города невозможно без выявления эволюции форм земельной собственности и землевладения, форм хозяйственной жизни его сельской округи. При всех основных чертах общности в развитии аграрных отношений, в восточных провинциях существовали и известные различия, обусловленные как их географическим положением, так и особенностями их исторического развития. Свою специфику имела и аграрная округа Антиохии. Поэтому, только учтя эти специфические особенности, можно выявить общие черты развития аграрных отношений ранневизантийского города.
Сельская округа, официально входившая в состав территории Антиохии, занимала значительную часть Северной Сирии.1 Аграрная же область, связанная постоянными экономическими связями с этим городом, по-видимому, превышала размеры ее административной территории. Эта «экономическая» округа Антиохии простиралась километров на 20 на запад до Селевкии — порта Антиохии, расположенного в устье Оронта и побережья Средиземного моря. На севере она доходила до южных отрогов Тавра, удаляясь на 50—60 км от Антиохии, частично захватывая территорию города Кирр, на которой были расположены владения многих антиохийских граждан (MPG, 82, 1413). На северо-восток она простиралась на 50—70 км, включая в себя горный массив Белус и захватывая степные районы Халкидики.2 На юге она ограничивалась северными отрогами хребта Джебель-Ансария, подступавшими к самой Антиохии и левому берегу Оронта, и, по-видимому, лишь на юго-востоке, вверх по его течению, она распространялась довольно далеко на юг, смыкаясь с территорией Апамеи. В целом «экономическая округа» Антиохии охватывала несколько сот квадратных километров. Эта в основном горная область с рядом плодородных долин была одним из наиболее богатых и густонаселенных районов империи.
Центром ее являлась большая долина нижнего течения Оронта (Аси, Нахр-аль-Асы), которая сужается на юго-запад от Антиохии, вниз по течению Оронта, сливаясь с узкой долиной Сювейдийе, подступающей к Средиземному морю. В то же время она значительно расширяется на северо-восток от Антиохии, постепенно переходя в огромную, слегка всхолмленную степную равнину Амик, простирающуюся на несколько десятков километров до южных отрогов Тавра, с севера ограничивающих эту огромную горную впадину; находящуюся на высоте от 150 до 300 м (в центре равнины Амик) над уровнем моря. На северо-западе равнину отделяет от берега Средиземного моря узкая горная цепь Нур-Даглары (Гявур-даг, Аманус в древности) высотой до 1600— 1800 м. В нижнем течении Оронта, около Селевкии (Сювейдийе, Суайде), расположенной на крутых меловых склонах Нур-Даглары, его южные отроги почти смыкаются с северной частью хребта Джебель-эль Акра, тянущегося вдоль всего левого южного берега Оронта. Лишь небольшая впадина вдоль русла Оронта, в нижнем его течении, как бы прорывает эти горные цепи, замыкающие долину Оронта с запада и юга. На северо-востоке долину Амик отделяют от прилежащих к Ефрату районов юго-восточные отроги Тавра. Южнее города Кирр они смыкаются с большим, вытянутым с севера на юг, горным массивом Белус, выходящим на юге к берегам Оронта.
В долине Антиохии, как нередко называли всю равнинную территорию по нижнему течению Оронта, включая равнину Амик, преобладают плодородные аллювиальные и делювиальные почвы. Как писал Либаний, «ровная почва, напоминающая морскую поверхность, глубока, жирна и мягка, легко уступает плугам... одинаково пригодна для посева, годится и для садоводства и хорошо приспособлена для урожая от того и другого» (IX, 19). Эта область теплого субтропического средиземноморского климата с более или менее ровным суточным и сезонным изменением температур.3 Наиболее холодные месяцы — декабрь, январь февраль. С марта наступает весна. Лето в долине Антиохии засушливое, но не слишком жаркое, благодаря близости моря и ветрам, дующим с гор. С октября по февраль наступает период облачной погоды, сопровождающейся выпадением осадков. Среднее их количество весьма невелико, причем оно быстро сокращается по мере удаления от берега моря, и мягкий влажный климат побережья быстро сменяется сухим. Уже в 50 км от берега моря количество осадков сокращается вдвое, с 1000 до 500 мм в год. Даже при 1000 мм осадков в год земледелие в этом районе невозможно без орошения. Хотя некоторая влажность атмосферы в долине Антиохии частично и компенсирует недостаток дождей, так как снижает испаряемость и вызывает обильные ночные росы,4 это отнюдь не исключает обязательного орошения, а лишь позволяет производить полив реже и несколько сокращает расход воды, получаемый из источников орошения.
Поэтому не столько качество самой почвы, сколько водные условия определяют развитие земледелия в этом районе. Достаток воды, при наличии пригодных почв, позволяет вести развитое поликультурное хозяйство. Там, где при обилии воды в отдельные сезоны можно иметь хотя бы сравнительно небольшое ее количество постоянно, в течение всего года, возможно ведение смешанного садово-огородно-зернового хозяйства. Территория, засаженная фруктовыми деревьями, осенью (октябрь — декабрь) вспахивается и засевается зерновыми (пшеница, ячмень), урожай которых собирается в мае — июне, а затем производится посадка огородных культур.5 Подобного рода хозяйства с различными вариациями (вместо последовательной смены посева зерновых овощами три посева овощей в год) существовали, по описаниям Либания, и в IV в. (XI, 23), в районах с максимально благоприятными водными условиями на левом берегу Оронта, где многочисленные горные ручьи и источники давали такое количество воды, которого хватало не только на орошение, но и на водоснабжение Антиохии.6 По-видимому, хозяйства такого типа существовали и вдоль более низменного правого берега Оронта, который обеспечивал водоснабжение прилегающей к нему части равнины. Оронт — это крупнейшая река Сирии, горная, но не бурная, несущая большое количество воды, сохраняет устойчивый расход ее даже в самые жаркие летние месяцы.7 Поэтому Оронт служил и служит надежным источником для постоянного орошения прилегающего к нему правобережья. Вероятно, и в древности оно орошалось с помощью норий, многочисленные остатки которых до недавнего времени сохранялись у правого берега Оронта, против современной Антакьи. Эти сложные водоподъемные сооружения давали значительное количество воды, расходившейся затем по каналам. По подсчетам Н. Мусли, производительность их достигала 50 л/сек., т. е. по существу была равна дебиту большого источника.8 Каждая нория могла орошать в среднем до 25 га земли. Все это позволяло превратить непосредственно прилежащую к Антиохии и Оронту территорию в район преимущественно садово-огородного направления.
Несколько иные водные условия существовали на обширной равнине к северо-востоку от Антиохии.9 Постоянным источником воды здесь были колодцы. Однако их воды было недостаточно для ведения интенсивного поликультурного хозяйства. Другим источником являлись небольшие речки и ручьи, несущие обильные воды осенью, в период дождей, и совершенно пересыхающие в летние месяцы.10 Такие водные условия были благоприятны для выращивания в первую очередь зерновых культур — пшеницы и ячменя. Поэтому большая часть равнины была областью развитого зернового хозяйства. Либаний говорит, что именно здесь находились, «пространно разбросавшись (кечхмЭнбй дбшйлют), пашни богачей (фщн ехдбймьнщн бспхсбй)». Имея в виду эту равнину, он сравнивает антиохийскую округу с Сицилией, славившейся своими зерновыми культурами, особенно пшеницей (XI, 21). В то же время на этой территории, там, где постоянные источники воды позволяли использовать несколько большее ее количество на полив, посевы зимних зерновых культур сочетались с летними посадками овощей, которые не требовали большого расхода воды, например с бобовыми. Но это был район весьма ограниченного распространения огородных культур. Арман весьма убедительно показал, что поместье Либания, описанное им в известной речи «О патронатах», было расположено именно в этом районе.11
Районом с господством садово-огородных культур был расположенный на склоне гор левый берег Оронта — ближайшие пригороды Антиохии, местность вдоль дороги на Дафну и само плато Дафны. Этот район, обильно орошаемый многочисленными горными ручьями, был районом наиболее плодородных и доходных земельных участков, где и сейчас земля стоит раз в двадцать дороже, чем на равнине.12 В IV в. здесь, по словам современника, «взорам открывается разнообразие садов (кзрпй)».13
Посевы зерновых на всей территории равнины сочетались с садоводством.14 Такое сочетание требовало очень умеренного полива земли в наиболее жаркие летние месяцы, наступавшие после сбора зерновых, — в среднем до одного раза в неделю, в зависимости от вида фруктовых деревьев. Подобный же характер имело земледелие не только на равнине, но и на склонах примыкающих к ней невысоких гор. Они, как писал Либаний, «своей плодоносной почвой состязаются с равниной, находящейся у их подошвы» (XI, 22; XXXIX, 8—9). Здесь «также можно видеть плодовые деревья и под деревьями цветущие посевы» (Liban, XI, 23). Там же, где недостаток воды был более острым, посевы пшеницы сочетались не с посадками фруктовых деревьев, а с посадками винограда или оливковых деревьев, требовавших очень ограниченного полива.15
Однако равнина Антиохии не была районом широко развитого оливководства. Даже в тех случаях, когда воды было недостаточно для посевов зерновых, их все же сеяли в надежде на дожди. Поэтому в ряде районов антиохийской округи урожай во многом зависел от последних весенних ливней. Если их не было, то засуха губила урожай на этих землях и он сохранялся лишь там, где его можно было спасти поливом. Поэтому в незасушливые годы, как писал Либаний, «благоденствует» вся антиохийская округа, которая производила значительно большее количество зернового хлеба, чем это было необходимо для удовлетворения потребностей всего района, а в засуху «голод не так страшен», так как «благоденствует одна из двух» занятых зерновыми культурами территорий (XI, 24). Благодаря этому Антиохия и ее округа никогда не испытывала ужасов крайнего голода.
На более высоких склонах гор, где почва была неудобна для посевов зерновых и огородных культур, преобладали монокультуры винограда и оливок. «Часть земли изобилует пшеницей, другая виноградниками», — писал Либаний (XI, 23). На склонах прилегающей к Антиохии горы Сильфий и дальше на запад, вдоль дороги на Дафну, была расположена «масса виноградников» (рлзипт бмрелпхсгьн) (Liban., XI, 234). По-видимому, на склонах гор находились и оливковые плантации. По словам Либания, этим «растением Афины» «кудрявится земля» (XI, 20).
Однако основной район производства оливок в IV в. был расположен на северо-восток от антиохийской долины, в горном массиве Белус. Водные условия и характер почвы здесь не допускали на большей части массива не только ведения поликультурного хозяйства, но и не всякую монокультуру. Лишь в отдельных районах массива, в частности в горной долине Дана, прорезывающей узкой полосой массив с севера на юг, были возможны посевы пшеницы, хотя воды для нее не хватало. На большей же части массива, благодаря легко пропускающим влагу известковым структурам, воды на поверхности не было.16 Дождевая вода моментально впитывалась в почву. Рытье глубоких колодцев было столь трудным делом, что они сооружались главным образом для получения питьевой воды. Поэтому для полива насаждений устраивались цистерны, в которые в период ливней собиралась дождевая вода.17 Естественно, что при крайне ограниченном количестве воды на массиве могла выращиваться только требовавшая наименьшего ее количества монокультура, отчасти виноград, а главным образом оливки.
В целом же, благодаря большому количеству плодородных почв, а также сравнительно с другими, особенно восточными районами Сирии, достатку воды 18 антиохийская округа была одной из наиболее богатых аграрных областей Востока империи. Урожайность основных сельскохозяйственных культур в Сирии была настолько высока, что правительство в IV в. установило для нее самые небольшие в империи по площади размеры податной единицы — iugum — от 20—60 акров пахотной земли, в зависимости от условий, или 5 акров виноградника, или 225 оливковых деревьев.19
Совершенно непригодными для земледелия в антиохийской округе были горные склоны Нур-Даглары и Джебель-эль-Акра, покрытые кустарниковыми и древесными вечнозелеными растениями — кустарниковым дубом, миртом, лавром, зарослями диких оливок и винограда, олеандровыми, фисташковыми и жасминными деревьями.20 Выше их сменяли колючий дерн, можжевельник, эфиромасличные — лаванда, тимпан. Затем начиналась полоса дремучих лесов из дуба, бука, граба, клена, вяза, чинара, зарослей грецкого ореха, каштана и др. Некоторые горные массивы были покрыты хвойными лесами. Сильно поредевшие к настоящему времени, а в ряде мест совсем сведенные, в древности они образовывали сплошной лесной массив.21 Либаний говорит, что вокруг Антиохии «есть высокие горы, заросшие лесом области» (XV, 84).
Все эти растительные богатства широко использовались в IV в. Ливанский кедр и сирийская сосна, покрывавшие вершины хребта Аманус, в течение многих столетий считались лучшим строительным материалом и вывозились во все концы средиземноморского мира.22
Важными промыслами были сбор дикого винограда и орехов.23 Большое место занимал и сбор лекарственного сырья — касии, лакричного корня, добычей которого и в наши дни известен округ Антакьи.24 Одним из источников богатства антиохийской области были дикорастущие растения, содержавшие ароматические и лекарственные вещества, красители.
Сельская округа Антиохии, имея благоприятные условия для развития зернового и садово-огородного хозяйства, была менее удобна для животноводства. Отсутствие заливных и пойменных лугов, торфяных земель, наиболее пригодных для разведения крупного рогатого скота и коней, обусловливали весьма скромное место этих отраслей животноводства в сельском хозяйстве. Крупный рогатый скот разводился лишь в той мере, в какой это было необходимо для обеспечения потребностей земледелия. Поэтому в источниках чаще всего упоминаются быки (MPG, 47, 334). Стада быков (бгЭлбй впщн) были одной из постоянных составных частей богатства крупных земельных собственников (MPG, 47, 334). Более развито вокруг Антиохии было разведение мелкого скота — овец, коз. На равнине оно, как правило, сочеталось с пахотным земледелием.25 Основными районами животноводства были склоны гор. Но горные пастбища были пригодны главным образом для выпаса коз и отчасти овец (рпЯмнйб). Около Антиохии было много таких пастбищ (СТ, VII, 7, 3). Источники часто говорят о большом количестве этого мелкого скота (вьукзмб).26 Значительно более скромные размеры имело свиноводство, по-видимому распространенное только по склонам гор, в дубовых рощах. Единственное упоминание о нем содержится у И. Златоуста (MPG, 49, 125). Следовательно, главными отраслями животноводства было овцеводство и разведение коз, в основном и обеспечивавшие местное население мясом, сыром, шерстью. На равнине, судя по данным Либания, было развито птицеводство (XLVII, 12). Связанное с зерновым хозяйством оно, по-видимому, в какой-то мере восполняло недостаток в мясных продуктах. Источники упоминают также о разведении уток, фазанов (Liban, XLVII, 13). Однако собственных продуктов животноводства в ближайшей округе Антиохии было мало, и потребности города во многом восполнялись за счет северо-восточных засушливых степных районов Сирии, Халкидики, где, в силу водно-климатических условий, скотоводство преобладало над земледелием.
Определенное место в жизни населения антиохийской области занимали охота и рыболовство. Богаты рыбой были прибрежные воды Средиземного моря в районе Селевкии. Здесь, ловилось много промысловой рыбы-тунца, скумбрии, кефали, камбалы, сардин, паламиды, хамсы.27 Широко распространена была добыча омаров, креветок, мидий, устриц.28 Большое количество речной рыбы давал Оронт, славившийся и в древности своими угрями.29 Однако основным источником получения пресноводной рыбы было огромное (около 100 кв. км) озеро Акко, расположенное в центре равнины Амик в 12 милях к северо-востоку от Антиохии.30 На этом озере еще в античную эпоху был развит специализированный промысел рыбы. Задолго до IV в. здесь существовали объединения рыболовов, которые, по-видимому, сохранились и в IV в.31 Либаний говорит, что Антиохия в его время хорошо снабжалась и морской, и речной, и озерной рыбой.32
Огромная, экономически связанная с Антиохией сельская округа, хозяйство которой не было особенно разорено бурными событиями III в., и в IV в. продолжала оставаться одной из наиболее богатых областей империи, с разнообразно развитым сельским хозяйством, но без какой-либо резко выраженной общей специализации всей области в целом. Вероятно, в связи с этим источники и не сообщают о ней как о крупном экспортере какого-либо одного продукта, как, например, о Египте (зерно) или Северной Африке (оливковое масло). Известная специализация отдельных районов антиохийской округи, обусловленная прежде всего географическими условиями, в основном не выходила за рамки удовлетворения потребностей Антиохии и ее области. Тем не менее, правда, существовал постоянный, хотя и сильно колебавшийся в зависимости от урожая, вывоз продуктов сельского хозяйства. Евнапий называет Сирию в числе областей, снабжавших бурно росший в IV в. Константинополь хлебом.33 (По-видимому, однако, хлеб поступал в столицу в виде подати, а постоянной торговли хлебом антиохийская область не вела.) На всю империю славились вывозившиеся из Антиохии вина, в том числе из дикорастущего винограда.34 В результате интенсивного развития оливководства на горном массиве Белус,35 в IV в. заметно возрос вывоз оливкового масла (Liban., XI, 20).
Лес, орехи, деликатесы из рыбы, ароматические вещества и смолы, красители, даже лилии Антиохии — все это были предметы постоянного вывоза.36 Таким образом, антиохийская округа в IV в. не только обеспечивала потребности огромного населения Антиохии и свои собственные, но и давала значительное количество продукции на вывоз.
Природно-климатические условия Северной Сирии накладывали определенный отпечаток и на формы организации сельского хозяйства. Они не благоприятствовали образованию крупных единых хозяйственных комплексов, организации крупного латифундиального хозяйства. За отдельными исключениями, относительно крупные хозяйства могли сложиться только на равнине Антиохии, в степных восточных районах. Здесь условия местности позволяли выделение довольно больших сплошных земельных массивов. Именно здесь и были обнаружены большие земельные владения, наиболее крупные и богатые виллы.37 Вероятно, образованию крупных хозяйств не препятствовали здесь и условия водоснабжения. Там, где важнейшим источником орошения были реки, хотя бы и пересыхающие летом, имелись более благоприятные условия для создания охватывавшей довольно значительную территорию единой системы ирригации.38 Именно в этом районе Либаний упоминает о пространно разбросавшихся владениях богачей (XI, 210). На остальных территориях, особенно там, где основными источниками воды были мелкие ручьи, колодцы, цистерны, водные условия в лучшем случае благоприятствовали созданию средних хозяйств. Как правило же, на большей части антиохийской округи существовали мелкие хозяйства.
Следовательно, сама природа ограничивала возможность создания крупных рабовладельческих хозяйств. Поэтому в Северной Сирии, как и во многих других областях восточных провинций, даже в период расцвета рабства не сложились крупные хозяйства типа западных латифундий.39 Господствующим на территории антиохийской равнины было среднее по своим размерам поместье.40 Но и в большинстве средних поместий условия ведения хозяйства были таковы, что они не допускали их превращения в единое господское хозяйство, целиком базировавшееся на труде рабов. Природные условия, и особенно условия орошения, затрудняли организацию единого хозяйства. Наиболее ярким примером в этом отношении является горный массив Белус, где сама природа разделила землю, сколько-нибудь пригодную для обработки, на небольшие изолированные друг от друга участки. Невозможность создания сколько-нибудь значительных оросительных сооружений для полива даже нескольких соседних участков прямо предопределяла строительство отдельной цистерны для полива каждого участка и тем самым обусловливала его хозяйственную изолированность от остальных. Проведенное Ж. Чаленко археологическое обследование массива Белус дает на большей части его территории именно такую картину.41 Но и в равнинных районах система орошения с помощью пересыхающих речек и ручьев, как правило, сочетавшаяся с системой колодцев и цистерн, была рассчитана на орошение небольших участков, что благоприятствовало развитию мелких хозяйственных единиц.42 В этих условиях возможность применения рабского труда была ограничена трудностями организации контроля за их деятельностью — обстоятельство, делавшее рабский труд достаточно экономически невыгодным. Еще менее благоприятные условия в этом отношении существовали на территории горного массива Белус. Здесь на мелких разбросанных участках возможно было главным образом оливководство. Монокультура оливок, как известно, при невозможности сочетания ее с другими культурами, требует напряженного труда работника только в определенные и весьма краткие по времени периоды года. Остальное время труд раба не мог быть использован с достаточной интенсивностью,43 что, наряду с огромными затратами на организацию контроля, делало, его применение экономически почти невыгодным.
Значительно шире мог использоваться труд рабов в средних и крупных имениях, расположенных на равнине, на склонах прилегающих к ней невысоких гор,44 где были возможности для организации значительного господского хозяйства. Развитое поликультурное хозяйство позволяло здесь использовать труд раба с достаточной выгодой и интенсивностью. Однако весьма сложные условия хозяйственной деятельности земледельца, требовавшие его личной заинтересованности и инициативы, нередко его известной хозяйственной самостоятельности, далеко не всюду создавали благоприятные условия для использования труда рабов. По свидетельству Иоанна Златоуста, в период дождей, когда пересыхающие речки превращались в бурные потоки, необходимо было непрерывно следить за поступлением воды на поле, постоянно регулировать уровень воды (MPG, 47, 308; 48, 871—872, 1024; 51, 155, 280). Земледелец должен был следить, чтобы на поле поступало достаточное количество воды и в то же время не происходило его затопления. А это было весьма трудной задачей из-за непрерывно менявшегося уровня воды. «Все поле, — пишет Иоанн Златоуст, — будет покрыто водой», если во время «не заградить каналы» (пчефпэт) (MPG, 51, 155). Много инициативы требовалось от земледельца для того, чтобы при чрезмерном подъеме воды поднимать и укреплять «берега» канала, а при падении ее уровня разрушать недавно созданные заграждения, чтобы вновь открыть ей доступ на поле (MPG, 48, 871—872). Нередко поле, несмотря на все усилия земледельца, оказывалось затопленным и ему приходилось принимать меры, чтобы «устранить избыток воды» (MPG, 51, 155). При таких условиях орошения все работы, связанные с запашкой и засевом поля, сильно усложнялись. Прежде всего была необходима глубокая вспашка. В то же время земледельцу приходилось еще «посреди нивы проводить глубочайшие борозды», чтобы обеспечить более быстрый сток воды в случае затопления (MPG, 49, 50; 189; 51, 155). Также глубоко производился и посев зерновых культур. Это делалось по двум причинам. Во-первых, для того, чтобы в случае «затопления поля» избежать «заплывания семян», их вымывания, которое могло привести к необходимости пересева в декабре, когда вода уже спадала (MPG, 48, 698; 49, 50). Во-вторых, такой посев способствовал предохранению семян и всходов от губительного действия жары, «чтобы, — как писал Иоанн Златоуст, — они укоренившись снизу, не страдали от жара солнечных лучей и не были подавляемы сорняками» (MPG, 48, 698). Последняя причина, по-видимому, была главной причиной глубокого посева и там, где семенам не угрожало вымывание, т. е. на всей остальной территории округи.
Все эти особенности ограничивали возможность широкого развития крупных и средних хозяйств, целиком основанных на труде рабов, в антиохийской округе, также как и во многих других областях восточных провинций.
Богатейшим собственникам Антиохии обычно принадлежало не несколько огромных поместий, а множество мелких владений. Иоанн Златоуст говорит о большом числе имений (бгспЯ) крупного собственника (MPG, 47, 334, 48, 156; 49, 222). Кроме того, они владели и множеством отдельных участков-садов, виноградников. Так, один из крупнейших богачей Антиохии конца III в. Юст, христианский мученик диоклетиановского времени, согласно преданию, кроме прочего имущества имел 1000 садов и 1000 виноградников.45 Данные этого свидетельства, может быть, и недостоверны, но в его основе безусловно лежит характерная для антиохийской округи особенность — множественность владений у крупного собственника.
В крупных и средних имениях, вероятно, в первые века н. э. значительное применение находил труд рабов. Лишь в одном очень небольшом (бгсьт пхк ербйнпэменпн) имении в середине III в. имелось 13 рабов (Liban., XLVII, 28: пйкЭфбт де ейчен Эндекб). В крупных поместьях, которые, согласно археологическим данным отличались, особенно в I и II вв., от средних лишь своими размерами, но не структурой, их число, видимо, было значительно большим. Крупнейшим земельным собственникам Антиохии и в IV в. принадлежали тысячи рабов (MPG, 58, 136). Несомненно, что часть их использовалась в имениях, в сельском хозяйстве.
Наряду с рабами в поместьях всегда было много различных категорий держателей. Основную их массу составляли держатели, условия и время держания которых не были строго обусловлены и отношения их с собственниками земли обычно устанавливались в соответствии с consuetudinis loci — гещсгьт — colonus (арам. shatla).46 Довольно большую группу составляли свободные арендаторы, получавшие определенную часть урожая (мЭфпчпт — partiarius, арам.— aris) и арендаторы, платившие фиксированную арендную плату (еклЮмрфщс — conductor).47 Известное применение находил и труд наемных работников, мйуиюфбй — operarii, есгЬфбй — mercenarii, — (арам. kablanirn или sachirim), плата которых нередко состояла из части урожая, а положение по существу было близким к положению партиариев.48
Хотя антиохийская округа была областью развитой крупной и средней земельной собственности, значительную прослойку ее населения составляли мелкие свободные земельные собственники, крестьяне-общинники, жившие в кщмбй мегЬлбй. Сотни таких свободных деревень были разбросаны на территории Антиохии.49
Эволюция аграрных отношений в I—VI вв. в одном из районов антиохийской округи — горном массиве Белус, была достаточно глубоко показана Ж. Чаленко на богатейшем археологическом материале.50 Хотя приводимые им данные относятся к одному району, имевшему известную специфику, тем не менее они безусловно отражают некоторые общие тенденции развития экономики, аграрных отношений. По наблюдениям Чаленко, после римского завоевания происходит постепенное исчезновение поселений селевкидских лбпЯ, которые сменяются крупными и средними имениями.51 Установление римского господства безусловно способствовало укреплению рабовладельческих отношений, рабовладельческого хозяйства в завоеванных областях. Поэтому рост крупных и средних поместий в I—II вв. происходил на базе укрепления господского хозяйства. С исчезновением поселений лбпЯ появляются не только господские виллы с многочисленными прилегающими к ним хозяйственными постройками, свидетельствующие о большом хозяйственном значении господской усадьбы, но и соседствующие с ней жалкие поселки, своего рода «рабочие кварталы», в которых жили работники поместья, возможно рабы.52
С IV же века начинается интенсивный процесс хозяйственного дробления этих поместий, достигший своего расцвета в V в. В этом процессе нельзя не видеть последствий кризиса III в., подорвавшего рабовладельческие отношения. В течение IV—V вв. постепенно исчезают «рабочие кварталы» при виллах. Территория одного из обследованных Чаленко поместий оказывается в IV—V вв. разделенной на 16 небольших самостоятельных хозяйств. 53 В другом имении на его земле вместо «рабочего квартала» при вилле появляется «расположенная на известном удалении от нее деревня земледельцев, скромные, но удобные дома которых свидетельствуют о значительно лучшем их положение, чем прежних работников виллы».54
По мнению С. А. Кауфман, при рассмотрении данных о хозяйственном дроблении имений, «прямо напрашивается вывод о переходе от рабского труда к труду свободного, вероятно зависимого населения». 55 Конечно, мы не располагаем точными сведениями о степени сокращения применения рабского труда в поместьях, но, судя по размаху и интенсивности хозяйственного дробления, сокращению господского хозяйства, оно было весьма значительным. Несомненно, кризис III в. сильно способствовал упадку рабства в Сирии.56
Крупное и среднее имение антиохийской округи IV в. по археологическим данным и описаниям источников выступает как весьма сложный хозяйственный организм, в котором господское хозяйство сочеталось с хозяйствами крестьян-держателей. Как правило, кщмбй сидевших на земле имения крестьян, были расположены на известном удалении от виллы и далеко не всегда составляли с ней даже смыкающийся жилой комплекс. Зависимая деревня располагала своими хозяйственными сооружениями, своими колодцами и водоемами, давильнями для винограда и прессами для выжимания масла, хотя и небольшими, грубыми и примитивными.57 Большая часть земли поместья была распределена между различными категориями держателей, обязанных также определенными работами на господина в господском хозяйстве. Крестьяне самостоятельно производили посев и уборку урожая на своих участках, располагая для этого необходимым собственным инвентарем: плугом, упряжкой быков, серпами, молотильной телегой и т. д. 58
В то же время в каждом крупном и среднем поместье сохранялось известное, иногда большее, иногда меньшее, количество земли, занятой господским хозяйством. Это, как правило, примыкавшие к самой вилле садово-огородные участки, выгоны для господского скота и т. п., иногда и пахотные земли. Господское хозяйство в IV в., видимо, также велось главным образом руками колонов, которые помимо труда на своих участках, были обязаны выполнять различные работы в господском хозяйстве.59 В III—IV вв. в связи с сокращением числа рабов — постоянных работников господского хозяйства, повинности колонов тех поместий, в которых, в силу тех или иных обстоятельств, оставалось выгодным сохранение более или менее крупного господского хозяйства (как это, например, имело место на территории антиохийской равнины), вероятно, заметно возросли. Источники IV в., особенно второй его половины, сообщают о бесчисленных и изнурительных работах, к которым господа принуждали своих колонов (MPG, 47, 334; 58, 591; Liban., XLVII, 11). Видимо, в связи с этим усилившимся нажимом на колонов, нехваткой рабочих рук и стоит растущая тенденция к их прикреплению. Постепенно с III в. колоны, как и другие категории держателей, все более оказывались в зависимости от землевладельцев, превращаясь в наследственных держателей.60 Закон о прикреплении колонов (СТ, V, 17, 1—332 г.) лишь облегчил землевладельцам дальнейшее прикрепление крестьян.
Однако в напряженные периоды сельскохозяйственных работ труд колонов, вынужденных в период посева и уборки работать и на своих участках и на господской земле, не компенсировал господскому хозяйству потерю постоянной рабочей силы. В связи с этим в поместьях с развитым господским хозяйством растет применение наемного труда. В качестве наемных работников привлекались не только местные свободные крестьяне, но и городская беднота. Иоанн Златоуст упоминает сезонные сельскохозяйственные работы как один из важнейших источников поддержания существования многочисленной антиохийской бедноты (MPG, 47, 334). Размеры использования наемного труда в сельском хозяйстве определялись не только потребностью в нем, но и наличием свободной рабочей силы. Антиохия с ее многочисленной беднотой в этом отношении существенно дополняла возможности найма рабочей силы, имевшейся в деревне. Возможности более широкого использования достаточно дешевой сезонной рабочей силы, видимо, сыграли известную роль в быстром развитии в IV—VI вв. оливководства горного массива Белус, где монокультура оливок требовала привлечения очень значительной дополнительной рабочей силы на период уборки урожая.61 В это время сюда стекалась беднота как из округи, так и из самой Антиохии. О размерах применения наемного труда в этом районе достаточно убедительно говорит факт строительства специальных помещений для размещения пришлой рабочей силы.62 Если свободные бедняки из Антиохии и ее ближайших окрестностей в поисках заработка добирались до весьма удаленного от нее массива Белус, то, видимо, их труд вполне удовлетворял потребность в нем на территории более близкой антиохийской равнины. В то же время там, где не было условий, побуждавших к сохранению собственного господского хозяйства, оно постепенно свертывалось.
Условия хозяйственной жизни накладывали свой отпечаток и на внешний облик сирийской крупной и средней виллы IV— VI вв.63 Вилла представляла собой более или менее правильный прямоугольник, одну сторону которого, обычно северную, занимал каменный двухэтажный господский дом с портиком. К нему примыкали различные хозяйственные и жилые помещения. Свободные стороны этого прямоугольника были ограждены стенами, одна из которых имела ворота.64 Сравнительно небольшое количество помещений, которые могли быть использованы как жилье для рабов и проживающих в имении зависимых работников, свидетельствует о весьма ограниченном их числе в самой вилле.65 Значительно большее место занимали различные постройки хозяйственного назначения — помещения для хранения и переработки сельскохозяйственных продуктов. Здесь же на территории виллы находились виноградные и масляные прессы, более совершенные, чем в деревне, сложные приспособления для очистки и хранения продуктов, что позволяло изготовлять вино и масло более высокого качества.
В целом вилла выступает в IV в. не столько как центр развитого господского хозяйства, сколько как центр эксплуатации расположенной на ее землях деревни или ряда деревень колонов, центр сосредоточения, хранения и первичной обработки поступавших в нее продуктов крестьянских хозяйств.
По-видимому, здесь, в домашнем хозяйстве виллы, в основном и использовался труд немногих находившихся в имении рабов. Первые строки известной (XXV) речи Либания «О рабстве» («Эти два слова: раб и свободный — везде на устах; в домах, на рынках, в полях, на равнинах, на горах...», — курсив мой. — Г. К.) казалось бы, дают основания предполагать, что рабский труд находил значительное применение в сельском хозяйстве антиохийской округи IV в. Но весь содержащийся в этой речи конкретный материал не столько подтверждает, сколько опровергает подобное предположение. В источниках IV в. нет ни одного прямого упоминания о рабах-земледельцах в округе Антиохии.66 Все они относятся к домашним рабам имения, которые, по-видимому, участвовали в хозяйственных работах на территории самой виллы. Так, в частности, источники упоминают рабов, работающих на мельнице, при виноградном прессе, пасущих скот.67 Видимо, упоминание Либания в общем рассуждении о положении и занятиях рабов в той же XXV речи о том, что «рабу и земля приносит плоды без трудов» отражало реальное положение вещей — небольшую роль рабского труда в непосредственном сельскохозяйственном производстве.
Наряду с колонами, в антиохийской округе существовала значительная прослойка мелких свободных земельных собственников, свободного крестьянства, жившего в «больших деревнях» — кщмбй мегЬлбй (Liban., XI, 230, 233; XLYII). Эти крестьяне были господами «своей земли» — бхфпй де зубн кбй гещсгпй кбй деурьфбй. (MPG, 82, 1421), причем каждый из них владел «небольшой долей земли» — мЭспт пх рхллх кекфзмЭнпх (Liban., XLYII, 11). Такие свободные деревни (vici publici) были разбросаны по всей территории округи: много их было вокруг самой Антиохии, на антиохийской равнине и на горном массиве Белус.68 В ряде горных районов это свободное крестьянство, вероятно, составляло подавляющее большинство населения. Так, на хребте Аман находились большие свободные деревни, источником существования населения которых было не столько земледелие, сколько различного рода промыслы, сбор дикого винограда и орехов, охота (MPG, 82, 1420).
По-видимому, существовало два типа свободных селений. В одних из них сохранялась общинная собственность на землю, близкая, по мнению Армана, к системе мушайа, рисуемой в этих районах памятниками мусульманского права. Каждый крестьянин не имел в собственности ни клочка земли, но имел право на пользование определенной долей — „мЭспт“, участком, а также общественными угодьями.69 Участки, обрабатывавшиеся отдельными крестьянскими семьями, были невелики. Либаний говорит, что они имели «мЭспт пх рпллх». Крестьянин, вероятно, обладал только правом свободного распоряжения своей долей, но не самой землей. Он мог продавать ее, передавать по завещанию, закладывать.70 Часть земли была предметом совместного использования ее членами общины. Община могла из своих земель отводить участки для постройки храма или церкви, андрона, различных хозяйственных сооружений общего пользования, продавать и сдавать ее в аренду.71 Во многих деревнях, наряду с мелкими, частными, существовали общественные водоемы, общие давильни для винограда и масляные прессы.72
Археологические данные свидетельствуют о более или менее равном имущественном положении крестьян-общинников одной деревни. Все они жили в построенных из мелких камней и глины домах с плоской крышей. К дому обычно примыкал небольшой дворик.73 Из описания Либанием одной из таких деревень на антиохийской равнине следует, что каждое крестьянское хозяйство располагало своим колодцем. Крестьянин выращивал на своем участке пшеницу или ячмень, имел сад, держал нескольких коз, овец (XLVII, 4). Все сельскохозяйственные работы проводились им самим и его семьей. Археологическое изучение жилищ свободных крестьян говорит далеко не в пользу предположения о возможности применения рабского труда в этих крестьянских хозяйствах.74 Не сообщают об этом и другие источники.75 По-видимому, в деревне не было и общественных рабов.76
Наряду с деревнями с сохранившейся развитой общинной собственностью, существовали и селения, где земля находилась в полной частной собственности ее владельцев, могла свободно продаваться и покупаться в целом и по частям. Это были поселения мелких частных земельных собственников, не связанных общинными узами. Так, Либаний, наряду с крестьянами-общинниками, упоминает и тех, кто «живут врозь по деревням» (Liban., XLY, 23; LII, 42). Очевидно, слово «врозь» у него поставлено с целью подчеркнуть независимость друг от друга живущих в таком селении земельных собственников, в отличие от деревни крестьян-общинников, где общинная организация накладывала ограничения на распоряжение крестьянина своей землей и в известной мере регулировала его хозяйственную деятельность. Выше уже указывалось, что крестьянин-общинник, имея право полного распоряжения своей «долей», не мог дробить ее, продавать свою землю по частям. Между тем известны факты продажи земли более мелкими долями, по одному-два плетра (рлЭиспх рпллЬкйт еньт), безусловно составлявшими часть участка.77
Жители таких свободных селений значительно отличались друг от друга по своему имущественному положению. Так, Либаний упоминает в деревне, наряду с теми; кто «владели малым количеством или плохой землей»78, более состоятельных собственников, имевших рабов (пйкефщн).79
Археологические данные, в частности горного массива Белус, показывают, что такого рода положение могло быть, например, в наиболее крупных селениях смешанного характера, поселках, местечках, своего рода «кщмпрьлейт», которые были центрами небольшой прилегавшей к ним округи из нескольких десятков поместий и деревень свободных крестьян. Серджилла, Бамукко на массиве Белус, Тель-ада, или Теледа, и Гиндар на территории антиохийской равнины являются поселениями именно такого типа, где виллы хозяйств более состоятельных собственников находились рядом с владениями, типичными для крестьян среднего достатка, и домишками малоземельной бедноты.60
Антиохийская округа была областью развитой крупной земельной собственности. Наиболее богатые из землевладельцев имели «тысячи плетров земли» (мэсйб рлЭисб гзт). Однако их владения, как уже отмечалось, не состояли из крупных хозяйств. Источники говорят о множестве принадлежавших крупным собственникам бгспЯ (MPG, 47, 337). Некоторые из них, особенно на территории антиохийской равнины, были, вероятно, весьма значительными. Наряду с большими имениями преимущественно зернового направления, значительную часть их земельных имуществ составляли небольшие участки, занятые виноградниками, оливковыми насаждениями, садами.81 К такого рода владениям, видимо, относились и небольшие садовые участки в районе Дафны. Здесь же, в Дафне, были расположены и утопавшие в зелени роскошные виллы антиохийских богачей, построенные для отдыха и развлечений. Такие виллы, не имевшие хозяйственного назначения и построенные в наиболее красивых местах антиохийской округи, упоминаются источниками как одна из составных частей имущества крупного собственника, его «богатства» (MPG, 48, 162). В состав его «богатства» обязательно входили и большие стада скота. Сообщение о том, что уже упоминавшемуся Юсту принадлежало 1000 мулов и 800 лошадей, скорее всего не было большим преувеличением. Источники единогласно сообщают о стадах быков и овец, множестве верблюдов, коней и мулов у крупных собственников (Liban., L., 32; MPG, 47, 334). Вероятно, значительная часть этого скота паслась на пастбищах, расположенных на склонах гор, т. е. вдали от их пахотных и садовых владений.
Таким образом, крупные земельные собственники Антиохии, по-видимому, как правило, имели множество владений с различными преобладающими хозяйственными направлениями, расположенных в различных природно-климатичеоких районах ее округи.
Выше мы уже отмечали, что рабский труд не находил сколько-нибудь широкого применения в имениях крупных собственников. Однако известные сомнения в полной справедливости этого утверждения вызывали и вызывают сообщения источников о числе рабов у крупных собственников Антиохии (MPG, 47, 336—337; 48, 65; 65, 586, 588—589). Как о максимальной для антиохийского богача IV в. цифре можно говорить о 1000—2000 рабов, упоминаемых Иоанном Златоустом (MPG, 58, 608: бндсбрьдщн чйлЯщн Ю дйт фпупэфщн). Реально, вероятно, большинство крупных собственников имело по несколько сот рабов. Естественно предполагать, что значительная, если не большая, часть этих рабов должна была находиться во владениях этих богачей, в деревне.
Где же использовались эти сотни рабов в деревне? Вероятно, 15—20 рабов были заняты в домашнем хозяйстве имения. В десятке имений, принадлежавших крупному землевладельцу, насчитывалось уже 150—200 рабов. 1000 садов и 1000 виноградников Юста антиохийского — явное преувеличение. Но сотня небольших садовых участков и виноградников, вероятно, могла реально находиться в собственности крупного богача. Нередко надзор и уход за таким участком поручался рабу.82 В таком случае не менее 50—100 рабов были заняты на этой работе. Не менее десяти рабов составляли обслуживающий персонал роскошной загородной виллы в курортном предместье Антиохии — Дафне. В то же время необходимо иметь в виду многочисленность и территориальную разбросанность владений, что неизбежно требовало существования большого и сложного аппарата по управлению и эксплуатации владений, состоящего главным образом из рабов. Источники говорят о множестве пйкпньмпй у крупного собственника (MPG, 47, 336, 337; 48, 65, 586, 588—589). Таким образом, действительно, несколько сот рабов богача в той или иной мере были связаны с «деревней», но большинство их находилось в городском господском доме, где Златоуст упоминает «фщн пйкефщн бгЭлбй» (MPG, 48, 575). Едва ли, например, можно рассматривать свиту господина из 1000 и более рабов, сопровождавших его во время выездов из Антиохии в имения, как непосредственно связанную с хозяйственной жизнью владений (MPG, 55, 191). Из тех рабов, которые были так или иначе связаны с «деревней», с сельским хозяйством, подавляющее большинство концентрировалось не в сфере непосредственного производства, а в сфере обслуживания. Сотни семей колонов, живших в десятках деревень во владениях крупных землевладельцев, составляли в IV в. абсолютное большинство непосредственных производителей на землях крупных собственников антиохийской округи.
Значительная часть земли антиохийской округи принадлежала средним земельным собственникам, главным образом муниципальным землевладельцам, куриалам. Вопрос о различиях в хозяйственной организации, экономической структуре крупного и среднего поместья III—IV вв. в последние годы привлекает все большее внимание советских исследователей в связи с проблемой разложения рабовладельческих отношений. В ряде новых работ, пока почти исключительно основанных на материале западных провинций империи, подчеркиваются весьма существенные различия в хозяйственной организации крупных и средних поместий, крупных экзимированных сальтусов и средней рабовладельческой виллы.83 По мнению многих исследователей, западная средняя вилла имела более ярко выраженный рабовладельческий характер, в большей мере основываясь на труде рабов, чем крупные имения, сальтусы крупных землевладельцев. Хозяйственная организация последних открывала значительно более широкие возможности для развития процессов разложения рабовладельческих отношений, развития новых форм эксплуатации, колоната. Некоторые исследователи прямо противопоставляют виллы муниципальных землевладельцев крупным имениям, экзимированным сальтусам, связывая первые с отживающей рабовладельческой формой собственности, а вторые — с зарождением новых, феодальных отношений.84
В какой же мере эти различия в хозяйственной организации крупных частных и средних муниципальных поместий, столь явственно выступающие на западе империи, проявлялись на Востоке, в частности, в округе Антиохии? Этот вопрос представляет немалый интерес для изучения развития аграрных отношений в восточных провинциях ранней Византии IV—V вв., их специфики, поскольку и для этих областей разложение рабовладельческих отношений и значительной мере связывается с проблемой развития крупной экзимированной частной земельной собственности, крупного независимого землевладения.
В антиохийской округе, как, вероятно, и во многих других районах восточных провинций, различия в хозяйственной организации крупных и средних владений выступают значительно менее резко, чем на Западе. Как мы уже отмечали выше, археологические данные не показывают сколько-нибудь существенных структурных различий между крупным и средним поместьем. Как сама вилла, так и весь прилегающий к ней комплекс хозяйственных построек и сооружений в крупном и среднем имении различаются главным образом лишь размерами. Все это не дает достаточных оснований предполагать, что среднее поместье было в значительно большей мере основано на использовании рабского труда, чем крупное.
Не подтверждают подобного предположения и нарративные источники IV в. Поместье Либания, описанное им в ЧLVєЙ речи, является типичным средним поместьем. Как видно из этой речи, (13—21), его основную рабочую силу составляют колоны (гещсгпЯ), на протяжении «четырех поколений» обрабатывающие землю имения (гзн змйн есгбжьменпй). Ни о каких рабах-земледельцах, их работе в господском хозяйстве в речи не упоминается. Обработка господского хозяйства также производилась руками колонов, с чем и связан конфликт куриалов с ними, рассматриваемый в речи: колоны отказались от каких-то работ в пользу господина (XLVII, 11).85 Либаний часто и по различным поводам упоминает о поместьях средних городских землевладельцев куриалов, о связанных с ними заботами их собственников. Но среди этих упоминаний нет ни одного, свидетельствующего о значительной роли рабов в хозяйстве поместья. Таким образом, у нас нет достаточных оснований предполагать, что в поместьях средних городских землевладельцев Антиохии — куриалов рабский труд применялся в значительно большей степени, чем в имениях крупных собственников. Различия могли, на наш взгляд, в IV в. находиться главным образом в сфере их отношений с колонами.
Вопрос о развитии аграрных отношений города неразрывно связан с проблемой эволюции форм земельной собственности и землевладения в экономически связанной с городом округе. В каком направлении эволюционировали они в IV в.? В последнее время этот вопрос приобрел особый интерес в связи с данными Ж. Чаленко о хозяйственном дроблении крупных и средних имений. Было ли оно только результатом внутренней перестройки хозяйства имения? Не было ли оно связано с переходом земли в собственность владельцев новых, возникших на его территории хозяйств? Ж. Чаленко полагает, что образовавшиеся в результате раздробления поместий более мелкие хозяйства могли быть как хозяйствами мелких свободных земельных собственников, так и колонов. При этом он не высказывает мнения о том, какие из них получили преимущественное развитие.86 Вполне понятно, что археологические данные, свидетельствуя об экономическом положении владельцев этих хозяйств, известной хозяйственной целостности и самостоятельности последних, не дают достаточного материала для суждения о том, в чьей собственности находилась земля, которую они занимали. Весьма возможно, что Чаленко — автор археологической работы — не стал уточнять этот вопрос, поскольку его решение требовало изучения совершенно иного материала, материала письменных источников, законодательства. Однако было ли дробление результатом внутренней перестройки хозяйств имения, или оно было связано с переходом земли в собственность новых хозяев — вопрос большой принципиальной важности. Если возникшие при дроблении хозяйства были хозяйствами держателей, колонов, то в результате его в IV—V вв. произошло укрепление их хозяйственной самостоятельности. Если это были хозяйства мелких земельных собственников, то господствующее поныне общее представление о быстром росте в IV—V вв. крупной земельной собственности сказывается поставленным под сомнение. Строго говоря, в таком случае речь уже должна идти не о росте крупной земельной собственности, а о ее вероятном сокращении в IV—V вв. и укреплении и развитии за ее счет мелкой земельной собственности.
Известные соображения в этом направлении были недавно выдвинуты А. П. Кажданом.87 Материалы Чаленко побудили А. П. Каждана поставить вопрос о необходимости «пересмотреть данные источников о развитии крупной и мелкой собственности», «внести известные коррективы» «в традиционную картину неслыханного роста крупной собственности».88 В последнее время точка зрения об укреплении мелкой свободной земельной собственности была поддержана М. Я. Сюзюмовым.89 Решение этого вопроса, как нам представляется, может быть достигнуто только на путях изучения эволюции мелкой земельной собственности.
В Антиохии и ее округе мелкие земельные собственники, как городские, так и особенно свободные крестьяне (convicani), в IV в. составляли значительную группу населения. В какой мере можно говорить о ее укреплении и расширении? Здесь, как и в большинстве восточных провинций, не было такого существенного внешнего источника пополнения прослойки мелких земельных собственников, как варвары-поселенцы, ветераны, которые сыграли немаловажную роль в ее укреплении в балканских провинциях. Здесь она могла расти главным образом за счет внутренних источников — укрепления положения существующих мелких земельных собственников, превращения в таковых городских жителей, свободных колонов. По существу возможности роста этой прослойки могут быть определены по эволюции положения в антиохийской округе значительной категории мелких земельных собственников, прежде всего свободного крестьянства.
Северная Сирия была одной из наиболее плодородных, богатых и густонаселенных областей империи. Бурные события III в. не нанесли особенно серьезного ущерба ее хозяйству. Известная стабилизация экономической жизни империи в первые десятилетия IV в., подъем внутренней и международной торговли весьма благоприятствовали укреплению экономики Сирии. Оживилась и хозяйственная жизнь антиохийской округи, о чем свидетельствует заметно повысившаяся строительная активность в деревне.90 Едва ли можно рассматривать это как процветание, о котором говорят буржуазные исследователи, но некоторое общее улучшение экономического положения Сирии несомненно. Однако это отнюдь не значит, что оно в равной мере благоприятно сказалось на положении всех слоев населения. Тем не менее тенденция поставить под сомнение значение фактов, свидетельствующих об ухудшении положения тех или иных слоев населения, опираясь на общие сообщения источников о «процветании», присуща многим буржуазным исследователям.91 Она в полной мере проявляется и в оценке ими положения мелких земельных собственников.
В IV в. положение мелких земельных собственников во многом определялось податной политикой государства. Не вызывает сомнения тот факт, что налоговое бремя, ложившееся на них, в результате реформ Диоклетиана-Константина, заметно возросло по сравнению с периодом ранней империи. Исследователи спорят об особенностях поземельного обложения в Сирии,92 но ни у кого не вызывает сомнения то, что старая налоговая система была реформирована в соответствии с диоклетиановско-константиновской фискальной системой. Едва ли Сирия пользовалась какими-либо преимуществами по сравнению с большинством остальных провинций. Как показывает сирийский Законник,93 плодородие ее почвы было строго учтено и для Сирии была установлена самая минимальная в империи единица обложения (20, 40, и 60 югеров против, например, 500 в Северной Африке).94 В то же время едва ли приходится говорить о том, что Сирия была объектом особо активной эксплуатации со стороны государства, каким был, например, Египет, — житница империи. Поэтому натуральные поборы, ложившиеся на землевладельцев, были, очевидно, средними, обычными для большинства провинций империи. Более тяжелыми, по сравнению со многими другими провинциями, здесь были разного рода munera sordida, особенно ангарии.85 Безусловно, податной гнет не одинаково отражался на положении различных категорий possessores. У антиохийских авторов, Либания и Златоуста, не встречается жалоб на особую обременительность поземельной подати для крупных и средних собственников.96 Если бы они были действительно тяжелыми и разорительными, например для куриалов, Либаний, рассказывающий о всех тяготах их жизни, не преминул бы упомянуть об этом.
Несколько иную картину рисуют источники, сообщая о положении мелких земельных собственников. Либаний часто говорит об обременительности и разорительности ложившейся на них основной поземельной подати (цьспт Либания). Антиохийская округа в этом отношении, видимо, не составляла исключения по сравнению с другими провинциями, но значение ее данных заключается в том, что они позволяют проследить эволюцию положения мелких земельных собственников.
Нет никакого сомнения как в том, что новая податная система увеличила общее бремя поземельного обложения, так и в том, что это увеличение особенно тяжело сказалось на положении мелких плательщиков подати. То обстоятельство, что обмер земельных участков, определение их качества, установление всех данных, необходимых для исчисления размеров обложения каждого плательщика, производился курией, позволило средним городским землевладельцам-куриалам путем массовых злоупотреблений, представления заниженных данных о своих владениях и завышенных о владениях мелких землевладельцев, существенно облегчать свое положение за счет мелких плательщиков подати. Судя по данным законодательства, эти злоупотребления были повсеместным явлением и антиохийская округа в этом отношении не была исключением. Ко времени Констанция эти искажения в расчетах обложения достигли чрезвычайно широких размеров. По словам Либания, многие из мелких землевладельцев «были принуждаемы вносить большую подать» (LIX, 159). Видимо, не столько их жалобы, сколько их разорение, сокращение реальных поступлений в казну вынудили Констанция при проведении очередного обмера проявить специальную заботу об антиохийском крестьянстве и приказать провести более справедливый расчет подати. Однако эта мера едва ли существенно облегчила положение мелких земельных собственников, не говоря уже о том, что, судя по данным законодательства, эти злоупотребления с начислением обложения продолжались. За это время выросли и сами размеры подати.
По свидетельству хорошо информированного Фемистия, податной гнет в империи вырос к 364 г. за предыдущие 40 лет в 2 раза (Them., VIII, 113). Не удивительно, что к этому времени недоимки стали широко распространенным явлением и Юлиану в связи с невозможностью взыскать их пришлось в 362 г. простить их целому ряду областей, в том числе и округе Антиохии.97 Едва ли сколько-нибудь к лучшему изменилось положение мелких земельных собственников при Валенте. Правда, буржуазная историография превозносит его за заботу о крестьянстве.98 Но все его заслуги перед крестьянством в основном, как отмечает Г. Г. Дилигенский, заключались в том, что он не увеличил налогового бремени (Amm. Marc., XXI, 6, 5; XXX, 9, I).99 Судя по сообщению Фемистия о двукратном росте налогов к началу его правления и колоссальных накопившихся с конца III в. недоимках, дальнейшее их увеличение было бессмысленно. Но Валент вместо увеличения податного обложения предпочел взыскивать накопившуюся со времен Аврелиана задолженность.100 Едва ли поэтому приходится говорить о том, что в годы его правления положение основной массы плательщиков не продолжало ухудшаться.101
Обеднение мелких земельных собственников, рост задолженности по податям, все возрастающая трудность для них не только выплаты задолженности, но и уплаты текущей подати становятся в антиохийской округе второй половины IV в. массовым явлением. Либаний рассказывает о том, что правителю провинции и чиновному аппарату, сборщикам приходилось затрачивать все больше усилий для взыскания податей (Liban., II, 32; XLV, 17 ; MP.G, 58, 631). Нередко не в состоянии уплатить подать оказывались не только отдельные мелкие земельные собственники, а подавляющее большинство жителей свободной деревни. Так, одна из них (пх гбс ейчен з кюмз деурьфзн бхфпЯ де зубн кбй гещсгпй кбй деурьфбй) в конце IV — начале V в. была должна фиску огромную сумму в 100 номизм (MPG, 82, 1420—1421). В рассказе об этой деревне сообщается о «многих, не имевших чем уплатить» (MPG, 82, 1420).
Яркую картину того, как производился сбор поземельной подати со свободных крестьян во второй половине IV в., рисует Иоанн Златоуст. По его словам, «ни старости не жалеют сборщики податей, ни вдов, ни сирот, а бесчинствуют все время как общие враги страны (кпйнпЯ фЯнет рплЭмйпй фзт чюсбт), требуя от земледельцев (фпхт гещсгпхт) того, чего и земля не производила» (MPG, 47, 390). Оценивая податной гнет, ложившийся на мелких земельных собственников, он говорит, что «тяжесть податей» «разрушает дома бедных (фбт де фщн ренЮфщн пйкЯбт) как бурный поток, наполняя селения (кюмбт) воплями» (MPG, 47, 390).
Немалую роль в усугублении ложившегося на свободное крестьянство бремени играли вымогательства и различные злоупотребления сборщиков подати. Законодательство этого времени свидетельствует об исключительно богатом по разнообразию и непрерывно возрастающем арсенале средств и методов, с помощью которых сборщики грабили несчастных крестьян (СТ, X, 47, 8; 72, 4; XI, 7, 14; IX, 19, 1; XI, 8, 3). Помимо завышенных расчетов размера подати, здесь перечисляются попытки повторного ее взыскания, составление неправильных расписок в получении подати, в которых указывалось не все, что было получено с плательщиков. При приеме натуральной подати широко практиковалось использование неправильных мер и весов (СТ, XII, 8, 23). Все это позволяло куриалам-сборщикам частично, если не полностью, компенсировать за счет мелких плательщиков ложившиеся на них расходы по уплате недоимки государству.
Давая оценку положению земледельцев в годы правления Валента, Либаний писал, что из-за роста поборов, грабежей и вымогательств сборщиков в деревне «всюду бедность, нищенство и слезы и земледельцам представляется лучшим просить милостыню, чем заниматься земледельческим трудом» (XVIII, 156).
Острые конфликты между жителями чщмбй мегЬлбй и сборщиками податей становятся во второй половине IV в. широко распространенным явлением. Причем, нередко они выливались в открытые столкновения, когда население деревень встречало сборщиков податей градом камней, изгоняло их из своих селений и для взыскания подати приходилось прибегать к помощи военной силы (Liban., XLVII). Неплательщиков и бунтарей бросали в тюрьмы. По словам того же Либания, должники государства тысячами томились и умирали в тюрьмах (XLV). В самой Антиохии потребность в этом «почтенном» учреждении настолько возросла, что старая тюрьма уже не могла вместить всех подлежащих заключению. Потому в конце IV в. крайне остро стал вопрос о необходимости постройки новой более вместительной и надежной тюрьмы.102
К концу IV в. Либаний все чаще и чаще останавливается в своих речах на положении свободного крестьянства. И если в 354/60 гг. в своем знаменитом панегирике Антиохии (XI, 230) он еще мог позволить себе яркими красками описывать процветание свободных деревень городской округи, поскольку положение крестьянства, видимо, еще было более или менее сносным, то в 80—90-х гг. он рисует все более мрачные картины, постоянно противопоставляя их недавнему прошлому. По его словам, «в прежние времена у трудящихся на земле (ресй фзн гзн рпнпауйн) были и сундуки, и одежда, и статиры, и браки с приданным. Теперь же приходится проходить мимо запущенных полей, которые привело в запустение взыскание податей с пристрастием» (II, 32; пэт фь рйЭжеуибй фбАт ейурсЬоеуйн екЭнщуе). Может быть Либания и можно упрекнуть в том, что он несколько сгущал краски, идеализируя «золотое» прошлое, но в целом его данные, видимо, отражали реальное направление эволюции положения мелкого свободного крестьянства.103 Их подтверждают и свидетельства Иоанна Златоуста, которого уже никак нельзя упрекнуть в желании «чернить настоящее и превозносить прошлое» (MPG, 47, 390). Сведения Либания и Златоуста о положении мелких землевладельцев подкрепляются и другими косвенными данными. Так, вполне естественным результатом ухудшения положения мелких земельных собственников было и обострение противоречий в их собственной среде. Об этом, в частности, говорит рост мелких имущественных конфликтов. «Теперь, — писал Либаний, — процессов много, но по мелким делам» (XLV, 18). Он же приводит перечень объектов судебных тяжб. Это в основном дела о «плетре земли и каких-либо деревьях, рабе, верблюде, осле, хламиде, небольшом хитоне и вещах гораздо более мелких». Из самого этого перечня видно, что это процессы главным образом между мелкими, преимущественно земельными собственниками.
На почве ухудшения положения свободного крестьянства обостряются и противоречия между отдельными свободными деревнями. 104 Во второй половине IV в. наблюдается достаточно острая борьба между соседними (пмьспй) свободными деревнями. Причем это не отдельные случайные столкновения, например из-за источников воды, стычки, вызванные временными обстоятельствами, спорами из-за границ их владений, а длительная борьба, сопровождающаяся захватом имущества, скота, земли (Liban., XLVII, 14). Она нередко не ограничивалась столкновениями на месте, а продолжалась в суде. Длительные и упорные тяжбы деревень друг с другом, завершавшиеся разорением более слабой, — явление широко распространенное в этот период (Liban., LII, 18).
Либаний безусловно сообщает верные факты, когда говорит о разорении части мелких земельных собственников, когда рассказывает о том, что в его «время» приходится проходить мимо заброшенных полей, которые привело в запустение жестокое взыскание податей (II, 32). Рост количества заброшенных земель — явление общее в больших или меньших размерах для большинства восточных провинций. Не случайно правительству, начиная с конца III в., приходилось уделять все больше внимания этой проблеме. Большое число указов, объединенных под общим титулом «De omni agro deserto», является ярким свидетельством бесплодности усилий правительства приостановить рост заброшенных земель.105
Феодорит Киррский сообщает о запустении в начале V в. сельской округи соседнего с Антиохией города, Кирр Евфратисийской провинции. Как видно из письма Феодорита к властям, в округе Кирр забросили обработку земли и разбежались многие земледельцы. (MPG, 83, 1251). Положение в округе Кирр немногим отличалось от положения, существовавшего в антиохийской округе. Здесь значительную часть земледельческого населения также составляли мелкие земельные собственники, свободное крестьянство (MPG, 83, 42). Все это говорит о том, что может быть в несколько меньших масштабах, но аналогичный по своей сущности процесс происходил и на территории соседней антиохийской округи. Так уже в 363 г. Юлиан вернул Антиохии 3000 клеров заброшенной земли, освободив ее от государственной подати, в надежде на то, что на этих условиях найдутся люди, которые возьмут ее в обработку.106
В источниках второй половины IV в. приведено довольно большое количество фактов, свидетельствующих об усиливающемся притоке крестьян в Антиохию. Об этих пришельцах упоминается как о наемных прислужниках, работниках, занятых на строительстве, в пригородных садах и огородах, где с известным успехом использовался их крестьянский опыт (Liban., ep. 72; MPG, 48, 371). Однако большая часть этих разорявшихся или разоренных крестьян, по-видимому, оставалась в сельской округе Антиохии.
Проследить каналы, по которым растекалось это крестьянство, не всегда возможно, но некоторые из них вырисовываются достаточно определенно. Так, большинство исследователей считает, что бурно развивавшееся со второй половины IV в. отшельническое, а затем и монашеское движение имели своим важнейшим источником крестьянство.107 Для известной части крестьян бегство в труднодоступные горные районы, отшельническая жизнь представляли собой попытку избавиться от фискального гнета и притеснений властей, а иногда и в какой-то форме продолжить свое прежнее крестьянское существование. Этим, вероятно, и объясняется то, что для сирийского отшельнического и монашеского движения, во всяком случае на раннем этапе его развития, исключительно характерно активное занятие земледельческим трудом. Безусловно, что в большинстве провинций империи ряды отшельников и монахов в довольно значительной своей части рекрутировались за счет крестьянства. Но для сирийского, а в некоторой мере, вероятно, и для египетского отшельнического и монашеского движения, это было особенно характерно. Не случайно именно из Сирии мы имеем большое количество сведений о том, что многие отшельники занимались земледелием.108 В монашеских общинах, быстро выраставших во второй, половине IV в. на территории антиохийской округи, земледельческие работы занимали столь значительное место в деятельности монахов, что некоторые из приобщавшихся к монашеской жизни жителей Антиохии не без оснований опасались, смогут ли они справиться со всеми работами, которые они должны будут выполнять по вступлении в общину (MPG, 47, 403). Все это говорит не только о том, что многочисленное сирийское монашество в очень значительной своей части рекрутировалось из крестьянства,109 но и о том, что эта большая масса порвавшего с «мирской жизнью» крестьянства наложила свой отпечаток на весь облик и формы жизни сирийского монашества и отшельничества этого периода. По-видимому, довольно большое число мелких земельных собственников утекало из деревни и по другим каналам.
Заслуживают надлежащей оценки и факты, свидетельствующие об имущественном расслоении convicani. Уже по тому, что одни из них оказывались в состоянии платить подати, а другие нет, следует предполагать не только наличие известной имущественной дифференциации внутри самой деревни, но и усиление ее в IV в. Следствием развития этих процессов является появление в антиохийской округе IV—V вв. прослойки крепких, среднего достатка крестьян, «деревенских господ», как называет их Иоанн Златоуст (MPG, 49, 190).
Вопрос о положении этой части свободного крестьянства во многом еще не ясен. Некоторые сведения о них содержатся как в давно уже известных, так и во вновь открытых гомилиях Иоанна Златоуста.110 Из них видно, что это — «земледельцы и пастухи» (гещсгпЯ кбй рпймзнет) (MPG, 49, 189), «достаточные крестьяне», которые сами выполняют все земледельческие работы (фпэфщн екбуфпн Ядпйт Ьн нан мен зехгнэнфб вьбт бспфзсбт кбй Ьспфспн Элкпнфб кбй вбиеАбн бэлбкб кбфбфЭмнпнфб111). Златоуст прямо противопоставляет их жителям города, подчеркивает их трудолюбие, отсутствие презрения к тяжелому земледельческому труду (MPG, 49, 189). В то же время, отмечая скромность и простоту одежд этих бгспАкпй, он призывает своих богатых слушателей «не презирать этих людей за их скромный вид» (MPG, 49, 190). Из этих же проповедей мы узнаем, что они нередкие посетители Антиохии, хотя многие из них проделали немалый путь, прежде чем попали в город. О внешнем облике этих крестьян можно судить благодаря замечательному памятнику V в. — мозаичному итинерарию по Антиохии из Якто. Описания Иоанна Златоуста вполне идентифицируются с рядом изображений крестьян на мозаиках. Крестьяне одеты в скромные, без украшений, но добротные розовые или лиловые туники с довольно длинными рукавами, в черные высокие сапоги. Эта одежда по форме и цвету была весьма распространена в округе Антиохии еще в недавнее время.112 Судя по всей совокупности данных, это небогатые крестьяне.
Известный интерес вызывают и содержащиеся у Златоуста сведения об хрЮкппй этих «деревенских господ» (MPG, 49, 189). Против предположения о том, что это зависимые от них земледельцы, в какой-то мере говорит сообщение самого Златоуста, что эти крестьяне сами работают на своей земле. Такой крестьянин «в одно время впрягает пахотных волов, ведет плуг и рассекает глубокую борозду, в другое — восходит на священное возвышение (фп йеспн взмб) и возделывает души хрзкьщн» (MPG, 49, 189). Судя по тому, что говорит Златоуст об этих «крестьянах-проповедниках», они были своего рода активом христианской церкви в тех еще многочисленных деревнях, где не было церкви, священника, и они в какой-то мере заменяли его. В таком случае под хрзкьщн следует подразумевать не столько работников этих крестьян, их колонов, сколько их «духовную паству», односельчан. Это отнюдь не исключает того, что эти крестьяне-проповедники принадлежали к деревенской верхушке, были более удовлетворены своим положением и «жили в тихом спокойствии».113
Судя по положению этих «деревенских господ», имущественная дифференциация в крестьянской общине антиохийской округи в IV в. не была особенно глубокой. Археологические обследования деревень не выявили особенно резких различий в положении их жителей.114 По-видимому, значительно более активно эта дифференциация происходила в крупных селениях, поселках, населенных независимыми собственниками разного достатка,115 среди мелких городских собственников Антиохии, в ее ближайших окрестностях.
Сплоченность общинного крестьянства сдерживала развитие этих процессов в селениях convicani. Это находило свое выражение в активных коллективных действиях жителей кщмбй мегЬлбй, выступавших в защиту как своих общих интересов, так и отдельных односельчан, и в ряде других фактов. Эта сплоченность деревни в конце IV в., когда положение свободного крестьянства серьезно ухудшилось, иногда проявлялась и в другом — в стремлении поддержать свое положение за счет более слабой соседней общины. Либаний говорит о том, что иногда в результате постоянных притеснений и грабежей со стороны более сильных соседей слабые общины совершенно разорялись. Таким образом, благодаря наличию достаточно сплоченной общинной организации имущественная дифференциация мелких свободных земельных собственников могла в какой-то мере выражаться не только в расслоении внутри деревни, но и в своего рода «расслоении» положения целых деревень, разорении одних и временном поддержании за счет их упадка положения других.
Эта слабость имущественного расслоения среди жителей кщмбй мегЬлбй сказалась и на формах развития патроната. Индивидуальный патронат, переход под патронат отдельных жителей деревень, не получил здесь широкого распространения. Господствующим, в отличие от Западных областей империи, стал коллективный переход под патронат всей деревни.116
Из XLVII речи Либания мы узнаем о массовом переходе под патронат свободных convicani, причиной которого был прежде всего тяжкий податной гнет. В Сирии патронат, по-видимому, распространялся немногим менее активно, чем в Египте. Но если там его быстрое развитие во многом определялось чрезмерными требованиями фиска, то в Сирии, где государственный нажим на землевладельцев был, может быть, несколько легче, для мелких земельных собственников этот пробел целиком восполнялся грабежом и вымогательствами местных властей, сборщиков податей — куриалов. В Северной Сирии общинная организация свободных крестьян несколько отличалась от египетской общины. Здесь также существовали достаточно тесные связи внутри общины. Но в отличие от Египта, с его значительно менее развитым городским строем, от общины Балканских провинций, сирийская община была значительно менее самостоятельной как организация самоуправления, менее оформленной и как низшая административно-фискальная ячейка общества и государственного аппарата. В антиохийской деревне, по-видимому, не существовало сколько-нибудь развитого института постоянных выборных должностных лиц со строго определенными функциями.117 Весьма скудные сведения имеются об Ьсчпнфет, вероятно руководящих лицах в деревне, реальные права и обязанности которых совершенно не ясны.118 По-видимому, они в действительности не были достаточно четко оформленными и сводились к поддержанию связей между крестьянами, созыву их в случае необходимости на общие собрания жителей деревни, проведения в жизнь их решений.119 Как отмечал А. Б. Ранович, вероятно в подавляющем большинстве деревень эти собрания не представляли организованной впхлЮ, а «случайное сборище (ьчлпх генпмЭнпх фзт кюмзт), которое могло принимать те или иные решения с общего согласия... но эти решения имели частный, а не публично-правовой характер».120 Не обладали Ьсчпнфет и какими-либо официальными административными правами, фискально-полицейскими функциями.121 «Исследователи уже обратили внимание на то, что даже наиболее крупные селения обширной антиохийской округи не были самостоятельными, административными центрами ее территории. Не случайно Либаний никогда не называет кщмбй мегЬлбй метрокомиями.122 Все административно-фискальные и полицейские функции в деревне осуществлялись муниципальной организацией, курией, а следовательно, реальная власть курии над деревней была очень велика. Общинная организация в Северной Сирии была, таким образом, более слабым в административно-политическом отношении организмом, менее пригодным для того, чтобы отстаивать интересы общины перед лицом курии и чиновного аппарата. Вероятно поэтому мы не встречаемся в Северной Сирии с яркими фактами успешной самостоятельной борьбы общины за свои интересы. Не случайно для Сирии V—VI вв. отсутствуют примеры того, чтобы деревне удалось добиться автопрагии, с которыми мы встречаемся в Египте. Слабость антиохийской общины как сколько-нибудь самостоятельной социально-политической и административно-фискальной ячейки общества закрывала для нее возможности успешной борьбы против злоупотреблений и притеснений чиновников и куриалов, в какой-то мере сохранявшиеся у египетской общины. Это обстоятельство, способствуя распространению патроната на территории антиохийской округи, не могло не накладывать известного своеобразия на формы его развития.
Знаменитая XLVII речь Либания «О патронатах» является основным источником сведений о развитии этого института в антиохийской деревне, важнейшим источником сведений о развитии восточноримского патроната вообще. Вокруг нее сложилась огромная литература и по многим связанным с ней вопросам до сих пор продолжаются дискуссии. Сложность изучения этой речи теперь, когда она текстологически хорошо исследована, связана главным образом с определением тенденциозности ее автора.
Стремление Либания, пострадавшего, как и множество его друзей-куриалов, от развития патроната, дискредитировать этот институт в глазах императорской власти, общества несомненно. Едва ли приходится подозревать его и в том, что он сильно преувеличил размах патронатного движения. Но следует сильно сомневаться в том, что он не исказил подлинные мотивы перехода крестьян под патронат. Одна из целей Либания в этой речи — показать несправедливость поступка его колонов по отношению к нему, собственнику земли. Достигается это обычным путем. Либаний утверждает, что его колоны жили в полном благоденствии и прибегли к патронату только из-за незаконного стремления установить желаемые им отношения со своим господином. Слащавый тон, которым говорит ритор о колонах, благословляющих свою судьбу и благоденствующих под «кроткой властью» своих господ, не оставляет в этом никаких сомнений. Весь остальной материал он привлекает для того, чтобы подтвердить правильность этого положения, т. е. показать, что вообще земледельцы прибегают к патронату не в силу чем-то оправдываемой необходимости, а просто по «злонамеренности». Исследователи давно обратили внимание на тот факт, что Либаний, уделявший столь много места в других речах описанию тяжелого положения колонов, в этой речи почти не упоминает о нем.
В таком же свете подает Либаний и материал о переходе под патронат свободных деревень. Описание и освещение патроната свободных предшествует рассказу Либания о собственных колонах. Он сознательно не начинает с самого себя, с тем чтобы не дать оснований для подозрений в необъективности и пристрастности в общей оценке патроната. В то же время такое построение позволяет Либанию создать общее неблагоприятное впечатление о патронате, заранее дискредитировать его в глазах императорской власти. В этом направлении и освещает Либаний патронат свободных деревень, начиная с примера перехода под патронат свободной общины доказывать несправедливость действий земледельцев. Лейтмотив этого раздела сводится к следующему: доказать, что крестьяне прибегают к патронату не с целью улучшения собственного положения, ибо им и без того хорошо, но чтобы иметь возможность с его помощью «вредить другим». Соответственно подобраны Либанием и примеры: — один — борьба между свободными деревнями, и второй — борьба деревни против сборщиков. Соответственно они и расположены. Сначала он рассказывает как усиленные поддержкой патрона свободные деревни вредят своим соседям, сживая их с земли и нанося тем самым ущерб государству. Приведя этот эпизод, Либанию значительно легче доказать, что свободные деревни, отдавшиеся под патронат, достаточно сильны для того, чтобы успешно противостоять и более могущественным людям — сборщикам. Причем здесь уже нет ни слова о том, что причиной конфликта деревни со сборщиками является ее неспособность уплатить подати. Молчит Либаний и о разорении земледельцев, «взыскании податей с пристрастием», о чем он говорил в остальных речах. Наоборот, крестьяне богаты и способны платить подать, но просто не хотят этого делать. В этой речи не деревня — жертва сборщиков-куриалов, а куриалы — несчастные жертвы сильной деревни, поддержанной патроном.
Если следовать Либанию, то получается, что патронат, к которому прибегают свободные деревни, был простым средством укрепления их самостоятельности, их силы. Естественно, что подобные выводы очень привлекают внимание буржуазных исследователей. Наиболее четко в последнее время они были сформулированы П. Пети, по мнению которого крестьяне прибегали к патронату «не вследствие бедности, но по злобе, желанию воспользоваться их (патронов. — Г. К.) силой, чтобы вредить всем».123 Однако в таком случае все остальные свидетельства Либания, приведенные в других его речах, о разорительности налогового бремени для крестьян — выдумка их автора. Но, если он рисует неверную картину в одних (и многих, в отличие от речи «О патронатах») речах, то почему надо считать, что в данной речи Либания дана правильная картина. П. Пети не касается этого вопроса, так как его больше устраивает теория процветания антиохийской округи и ее жителей. Может быть именно поэтому исследователи, придерживающиеся этой теории, так скромно используют свидетельства Иоанна Златоуста, подтверждающие правильность той картины, которую Либаний рисует не в речи «О патронатах», а в остальных. А на основании их данных складывается совершенно определенное впечатление о том, что прежде всего разорительный налоговый гнет, злоупотребления и насилия сборщиков податей заставляли свободных крестьян прибегать к патронату. Об этом достаточно убедительно говорит уже упоминавшийся рассказ Феодорита Киррского о клирике, который стал патроном свободной деревни, доведенной до отчаяния налогами, заплатив 100 номизм задолженности за ее жителей (MPG, 82, 1420—1421).
Наряду с тенденциозностью этой речи Либания, следует учитывать также и то, что она основана на материале одного района антиохийской округи, имевшего известную специфику. Дело в том, что это был пограничный район империи и поэтому здесь постоянно размещались значительные военные силы. Патронат в этом районе в большей степени выступает как патронат военных. Патронами свободных крестьян чаще всего являются разместившиеся в деревне на постой воины (уфсбфйщфбй), которым крестьяне платят за покровительство натуральными приношениями и деньгами (Liban., XLVII, 4: о мйуипт бц’ щн дЯдщуйн з гз…з чсхуьт). У нас нет оснований соглашаться с точкой зрения Н. Бейнза, отрицающего наличие здесь патроната только на том основании, что солдаты нигде не действуют активно в защиту интересов деревни, и считать платежи крестьян простым результатом вымогательства военных.124 Действительно, Либаний нигде не сообщает об активных действиях солдат в пользу деревни. Но уже самый факт их расположения на постой в деревне по существу был известной защитой ее интересов. И Либаний это очень ярко показывает (XLVII, 4—8). Присутствие воинов умеряет требовательность сборщиков, не позволяет им прибегать к насилию, арестовывать должников фиска, а иногда дает возможность деревне и избежать уплаты подати. Речь Либания дает возможность представить тактику проведения «операции» против сборщиков подати деревней и размещенными в нем воинами. Куриалы требуют подать. Воины бездействуют, поскольку выступать против сборщиков в этот момент — значит дать повод сборщикам обвинить их в прямом противодействии сбору государственных налогов. Крестьяне же отказываются платить подать, провоцируя куриалов на более активные действия. Стоит только сборщикам начать взыскивать подать силой, как оказывается, что один из них случайно задел воина. Сразу же встает вопрос об «оскорблении» армии и сборщикам во избежание дальнейшего развития конфликта, который уже по существу проигран ими, поскольку они оказались «обидевшей» стороной, не остается ничего иного как покинуть деревню, не взыскав подати. Они прекрасно понимают, что всякая попытка продолжения ее сбора в этих условиях приведет к тому, что солдаты окажутся вынужденными выступить в защиту «обиженного», крестьяне поддержат их «на законном основании» и куриалы-сборщики будут не только изгнаны из деревни, но и не избегнут обвинений со стороны влиятельного военного командования. Этот прием был настолько верным, что куриалы предпочитали удаляться из деревни, не доводя дела до столкновения, и одного присутствия воинов в ней было достаточно для того, чтобы заставить их быть более осторожными и менее строгими при взыскании подати.125
Покровительство солдат было совершенно определенной реалией. Куриалы, местная стража (цэлЬкет) не могли беспрепятственно хозяйничать в такой деревне. Кроме того, этот патронат, без прямого вмешательства солдат, также нередко гарантировал деревне защиту от нападений соседей. Пользуясь им, крестьяне могли более успешно вести борьбу и против своих соседей.
В последнее время вопрос о реальном содержании этого патроната был вновь затронут Г. Г. Дилигенским.126 По его мнению, этот патронат нельзя в полном смысле этого слова рассматривать как патронат солдат. Он считает, что патроном являлся военный командир, который по договору с деревней размещал в ней своих солдат.127 Действительно, материал Либания допускает и такое толкование. Однако обращает на себя внимание, что Либаний при описании патроната солдат нигде не акцентирует на этом внимания. К тому же, если бы патроном был командир, то крестьяне платили бы ему, но они платят за покровительство воинам, а не командиру (XLVII, 4). Либаний в этой же речи говорит о крайне тяжелом положении воинов, о том, что командиры живут и богатеют за счет их содержания (XLVII, 31). Потому, нам представляется, что дело обстояло так: командиры охотно давали согласие находившимся в укреплении воинам на размещение в деревне с тем, чтобы присваивать их содержание, которое фактически ложилось на деревню. Инициатива скорее всего исходила от самих солдат, выбиравших себе более богатую деревню. Размещение же их происходило с согласия как жителей деревни, так и командира. В таком случае это патронат был патронатом солдат.
Выгодность такого патроната для крестьян, по-видимому, заключалась в том, что их патронами выступали простые воины, сочувствовавшие их положению. С другой стороны, при солдатском патронате общине не угрожала перспектива попасть в зависимость от них, утратить свою землю в пользу этого коллективного патрона. Этот патронат, как показывает речь Либания, неплохо обеспечивал защиту местных интересов деревни. Однако нам трудно согласиться с мнением А. П. Каждана о том, что этот патронат свидетельствует о силе свободной деревни.128 Если крестьяне раньше обходились без него, а теперь оказались вынужденными прибегнуть к покровительству, то это едва ли говорит о росте силы свободного крестьянства, скорее об обратном. Правда, возможно, что части деревень с помощью такого патроната удалось временно укрепить свое положение и сохранить за собой собственность на землю.
Однако этот коллективный патронат имел и свои слабые стороны. Солдаты оказывали поддержку патронируемым крестьянам непосредственно на месте, но они не могли отстаивать их интересы за пределами ближайшей округи — в городе, перед лицом курии, суда, чиновной администрации. Эта форма патроната не гарантировала крестьянам облегчение податного бремени, а лишь давала возможность от случая до случая уклоняться от взноса подати. Кроме того, она не давала надежной защиты от местных властей, куриалов, когда конфликт между ними и деревней принимал более широкие масштабы, переносился в город. Едва ли эта форма патроната надежно защищала права деревни и от посягательств со стороны влиятельных собственников. Таким образом, реальное облегчение от чрезмерного фискального гнета, притеснений и вымогательств куриалов, чиновников, соседних землевладельцев крестьянин получал лишь только тогда, когда он передавал свою землю в собственность патрона. Поэтому патронат солдат не решал для деревни стоявшую перед ней проблему. Он мог быть, вероятно и был на практике, лишь первой переходной ступенькой к настоящему патронату.
Именно потому, что патронат солдат не обеспечивал в должной мере защиту интересов деревни, крестьяне в конце концов ищут покровительства более могущественных и влиятельных лиц, военных командиров, которые в силу своего положения могли оказать поддержку деревне против куриалов, чиновной администрации, в суде (XLVII, 13). Эти люди уже были заинтересованы и реально могли закрепить свою власть над отдавшейся под их патронат деревней (XLVII, 13—18). Арман показал, что в качестве таких военных патронов нередко выступали командиры — местные влиятельные собственники.129 Соответствующий указ Кодекса Феодосия также говорит о том, что во второй половине IV в. военные командиры, пользуясь своим влиянием, активно приобретали земли там, где были расположены их части.130 Таким образом, превращение земли патронируемых в собственность патрона — военного командира были совершенно реальной угрозой их положению независимых собственников.
Но если в пограничных районах антиохийской округи широкое развитие получил военный патронат, то в «гражданской» форме он был не менее развит около самой Антиохии и на западе антиохийской округи. Картина здесь в принципе такая же. Так, в конце IV в. одна из крупных свободных деревень на Амане, задолжавшая государству 100 номизм подати, отдается под патронат клирика, заплатившего за нее недоимки.131 Источники сообщают и о другом типе патроната. Вблизи от Антиохии богатый собственник, адвокат Микседем, воспользовавшись затруднением свободных деревень и выступая в качестве защитника их интересов в городе, превратился в патрона этих селений. Причем Микседем постепенно настолько утвердил свою власть над патронируемыми деревнями, что их жители уже «работают более на Микседема, чем на себя» (Liban., XXXIX, 10). От них ему поступали ячмень, пшеница и остальные продукты. Он, по словам Либания, «не стыдится бедности людей, из-за него впавших в нее» (Liban., XXXIX, 10). Весьма энергично Микседем стремился распространить свое влияние и на «другие деревни» — ейт ефЭсбт кюм,бт мегЬлбт бхфпн ейуЬгей (XXXIX, 11). Рассказ о Микседеме убедительно показывает, как активно во второй половине IV в. происходил в антиохийской округе переход под патронат мелких свободных земельных собственников целыми деревнями они отдавались под покровительство сильных и влиятельных людей. Но не только крестьяне ищут патрона, сами патроны, познав всю выгоду от развития патронатных отношений, весьма энергично стремятся распространить свой патронат даже на те селения, которые, по-видимому, еще не очень остро нуждались в нем. Таким образом, тяга к установлении патронатных отношений как со стороны самих крестьян, так и со стороны крупных собственников, способствовала тому, что этот процесс протекал исключительно активно и приводил к быстрому сокращению весьма значительной в антиохийской округе прослойки мелких земельных собственников.
В то же время данные Либания о Микседеме при внимательном их рассмотрении опровергают мнение о том, что патронат в антиохийской округе не ухудшил, в конечном свете, положения обратившихся к нему мелких земельных собственников. Как мы видим, Либаний подчеркивает, что крестьяне, ставшие под патронат Микседема, из-за него «впали в бедность» «работают скорее на Микседема, чем на себя» — МйойдЮмщ мбллпн Ю уцЯуйн Ьхфпйт гещсгпауйн (XXXIX, 11). Либаний, как противник патроната, может быть, несколько сгущает краски в оценке реального положения ставших под патронат земельных собственников. Но именно эта враждебность его к институту патроната и побуждала Либания подчеркивать те стороны патроната, которые, видимо, уже вызывали опасения как у оказавшихся под властью патрона свободных крестьян, так и у тех, кто еще подумывал о переходе под покровительство. То, что Либаний смог прямо показать, как патронат приводил в лучшем случае лишь к весьма кратковременному улучшению их реального положения, свидетельствует о том, что, по-видимому, в конце IV в. уже все более явственно начинала ощущаться и «обратная» сторона патроната — все большее усиление зависимости патронируемых от своего патрона. Едва ли можно говорить о каком-либо улучшении реального положения мелких земельных собственников, если они еще больше «впадают в бедность» под покровительством этого патрона.
Таким образом, у нас нет достаточных оснований утверждать, что в Северной Сирии развивались какие-то особые формы патроната, которые не только позволили мелкому свободному крестьянству сохранить свою собственность на землю, но и укрепить свое положение. Развитие патроната в некоторых районах Северной Сирии было усложнено такой промежуточной формой как патронат солдат, но оно неизбежно в конечном счете приводило к усилению зависимости крестьянина от патрона, к потере им своей земли. В этом отношении нельзя не согласиться с мнением Г. Г. Дилигенского о том, что «процесс мобилизации земли, как правило, сопровождался в IV в. не обезземеливанием сельчан, но их закабалением и превращением в зависимых работников крупных поместий. Экспроприация колонов была завуалирована тем фактом, что они продолжали сидеть на своей земле и пользоваться своим индивидуальным хозяйством».132 Но если на Западе, где в силу отсутствия общины господствовали индивидуальные формы патроната, сразу же ставившие мелкого земельного собственника в полную зависимость от магната и ускорявшие утрату им своей земли,133 то на Востоке дело обстояло несколько сложнее. Здесь под патронат переходила целая деревня, выступавшая как единый, достаточно сплоченный коллектив, на «усвоение» которого патрону требовалось значительно больше времени. Вероятно, известную замедляющую роль играло и то, что целая община, в отличие от отдельного мелкого земельного собственника, была слишком заметной податной единицей, чтобы она могла быть легко и быстро перехвачена крупным землевладельцем у государства. Патронат развивался как постепенное отчуждение свободной деревни из сферы государственной власти, постепенное укрепление прав патрона.
Данные о сирийском патронате во многом отражают общую картину его эволюции. Первые симптомы широкого распространения патроната, как известно, относятся к 360 и последующим годам. Вскоре после первого эдикта о патронатах, изданного для Египта, в 368 г. был обнародован новый указ, запрещающий патронат уже на всей территории восточных провинций.134 Вероятно он в какой-то мере относится и к Сирии. Однако массовый характер, как показывает речь «О патронатах», относящаяся к 387—391 гг., переход под патронат приобретает в последние десятилетия IV в., когда на положении мелкого свободного крестьянства, consortia convicanorum, уже в полной мере стал сказываться результат роста налогового бремени в течение IV в. То обстоятельство, что массовый переход мелких земельных собственников под патронат ухудшал положение куриалов, обязанных из своего кармана уплачивать недостающую сумму подати государству и особенно то, что патронатное движение широко распространилось среди рабов и колонов средних землевладельцев-куриалов, подрывая их благополучие, в том числе и самого Либания — все это и явилось причиной искажения им подлинных причин перехода под патронат как свободного крестьянства, так и зависимых земледельцев.
Исходя из освещения Либанием характера патроната, к которому прибегали антиохийские convicani, некоторые исследователи считают, что он приводил не к переходу их в зависимость от патрона, а к укреплению их самостоятельности, способствовал укреплению мелкой земельной собственности.135 Важнейшее доказательство этого П. Пети видит в том, что у Либания в речи «О патронатах» не говорится о переходе земли в собственность патрона. Но ведь закрепление прав патрона над патронируемой деревней представляло длительный и постепенный процесс, в ходе которого патрону приходилось преодолевать сопротивление деревни. Но поскольку патрон, как правило, был могущественным лицом, он был достаточно сильным не только для того, чтобы оказывать деревне покровительство, но и для того, чтобы утвердить свою власть над деревней. Покровительство не оказывалось безвозмездно. Деревня расплачивалась с патроном либо натуральными платежами, либо предоставлением ему каких-либо преимущественных прав в деревне, в частности использования общественной земли (MPG, 82, 1420—1421). Как показывает пример уже упоминавшейся деревни на Амане, вероятно, нередко патронатные отношения возникали в связи с уплатой богатым человеком задолженности деревни фиску, что превращало ее в должника патрона. Все это позволяло ему закрепить свою власть над деревней, постепенно присвоить ее земельную собственность. В начале V в. был сделан важный шаг на этом пути. В 415 г. был издан эдикт, узаконивавший все патронаты до 397 г.136 Видимо, к этому времени и антиохийские патроны XLVII речи Либания прочно закрепили свою власть над значительной частью свободных деревень антиохийской округи. В связи с этим нельзя не согласиться с А. П. Рудаковым, который утверждал, что «в Сирии... свободные кщмбй особенно сильно были захвачены процессом концентрации в руках крупных собственников».137 Таким образом, для антиохийской округи IV в. в целом приходится, видимо, говорить не об укреплении и развитии мелкой земельной собственности, а о постепенном сокращении прослойки" мелких собственников, поглощении ее крупным землевладением. Археологические же данные о жизни антиохийской деревни не могли отразить этот процесс, который происходил путем постепенного включения свободных деревень в состав владений крупного собственника, включения, не менявшего внутреннего уклада хозяйственной жизни деревни.
Другим важным вопросом эволюции аграрных отношений является вопрос об эволюции средней земельной собственности, муниципального землевладения. Упадок его в IV в. несомненен. Но вопрос о внутренних причинах этого упадка представляет значительный интерес. Как мы показали выше, хозяйства средних городских землевладельцев, восточных провинций может быть немногим в большей мере основывались на использовании труда рабов, чем крупные. Поэтому основные различия между ними, видимо, прежде всего следует искать в сфере хозяйственных отношений между господами и колонами.
Либаний приводит достаточный материал для того, чтобы получить представление о положении антиохийского куриала, его отношении к своей земельной собственности, своему имению. Как правило, антиохийский куриал — собственник одного, редко двух поместий среднего достатка (кфзмбфб Liban., II; XXIII; XVI). В лучшем случае ему могло принадлежать еще один или несколько небольших доходных участков около Антиохии. Как правило, земельные владения куриалов являлись единственным источником их доходов. Поместье обеспечивало городской дом куриала основными продуктами, а летом в нем жила его семья. Остающиеся продукты продавались и составляли денежный доход куриала. Однако главная задача поместья — обеспечение нужд господского дома. Отсюда известное стремление куриалов обзаводиться поместьями там, где возможно было поликультурное хозяйство, способное максимально обеспечить потребности господского дома. В такой местности было расположено и имение Либания.
Стремление более полно обеспечить себя основными продуктами за счет своего хозяйства неизбежно было связано с существованием в среднем поместье значительного господского хозяйства. Соответственно и использование труда рабов (Liban., LVIII, 7) и колонов в господском хозяйстве было более значительным. Как явствует из XLVII речи Либания, конфликты колонов со своими господами — средними земельными собственниками, куриалами, в основном происходят из-за земледельческих работ, требуемых господином.138 Таким образом, в поместьях, принадлежавших средним землевладельцам, вероятно существовали не особенно благоприятные условия для развития и укрепления хозяйственной самостоятельности колонов. И скорее они не улучшались, а ухудшались, так как по мере сокращения применения рабского труда, ограниченными из-за обеднения куриалов возможностями использования труда наемных работников, они, будучи заинтересованы в сохранении значительного господского хозяйства, были вынуждены все шире привлекать к работе в последнем своих колонов. Колоны куриалов были более тесно связаны с хозяйством господина, фактически находились в большой зависимости от него.
Не вызывает никакого сомнения также и то, что бремя куриальных повинностей в IV в. становилось все более разорительным. В связи с этим куриалы были вынуждены усиливать эксплуатацию своих поместий. Иоанн Златоуст самыми мрачными красками рисует положение колонов: «На несчастных колонов, — сообщает он, — умирающих с голода, взваливают бесконечные, невыносимой трудности работы; от них требуют непосильных услуг, их третируют, как ослов или мулов, или как камни, не давая даже перевести дыхание. Независимо от того, приносит ли их участок доход или нет, с колонов требуют тех же повинностей, не имея никакого снисхождения» (MPG, 58, 531). Из рассказа Феодорита Киррского следует, что даже наиболее состоятельные члены курии эксплуатировали свои имения, не считаясь с реальным положением зависимых от них земледельцев. Этот рассказ рисует полную напряженного драматизма картину взыскания натуральных поборов с деревни, пострадавшей от неурожая, собственником земли, куриалом Летоем. Ни явно бедственное положение деревни, ни мольбы и слезы крестьян, ни просьбы местного священника не побудили Летоя хоть на иоту уменьшить побор с крестьян. Лишь взыскав все сполна, он выехал в Антиохию (MPG, 82, 1024).
Естественно, что все возраставший нажим куриалов на своих земледельцев вызвал растущее сопротивление с их стороны, и куриалам приходилось все чаще использовать власть курии, муниципальную полицию для подавления недовольства колонов. По словам Либания, если колоны (ресй фзн гзн рпнпанфет) не согласятся с вымогательствами своих господ, то «разговор короткий — стражник с веревками — в имение (бгсьн) и камера принимает заключенных» (XIV, 5). «Жестокость господ, — пишет он, — ежедневно без меры прибегает к этому средству, так как легко заключить в оковы человека, которого закон вынуждает молчать и тогда, когда с ним поступают неправо» (XIV, 5).
С помощью муниципальной организации, осуществлявшей административно-фискальную власть над антиохийской округой, куриалы могли выколачивать из своих земледельцев необходимые им средства, но все более явственно вырисовывающимся результатом такой хищнической эксплуатации поместий было быстрое экономическое истощение принадлежащих им хозяйств, разорение земледельцев. Этим в значительной мере и был вызван прогрессирующий упадок средних поместий, неуклонно нараставшее общее обеднение сословия куриалов.
Поэтому недовольство земледельцев, сидевших на их землях, было особенно сильным, Отсюда их настойчивое стремление укрыться от невыносимого гнета под сенью патроната. Как показал Цулюэта, развитие патроната наносило наиболее серьезный ущерб куриалам.139
Речь Либания «О патронатах» подтверждает правильность, этого вывода. Причем она показывает, что особая трудность для куриалов в связи с развитием патроната в Сирии, как, вероятно, и во многих других провинциях восточной части империи, заключалась в том, что значительная часть их земледельцев была свободными колонами, обрабатывавшими землю на определенных условиях, юридически свободных лиц, имевших право протестовать против притеснений со стороны собственника земли — куриала.
Вероятно куриалы, заинтересованные в усилении эксплуатации своих колонов, особенно активно использовали стремление государства к прикреплению колонов. Раньше, когда муниципальная организация была сильна, они имели достаточно возможностей как для эксплуатации своих колонов, так и для поддержания власти над ними. Формальная свобода этих колонов весьма сильно ограничивалась реальным соотношением сил между ними и господином. В эксплуатации своих колонов куриал мог в полной мере опираться на находившуюся в руках сословия куриалов муниципальную организацию, которая располагала широкими административными и полицейскими правами на городской территории. Теперь же были достаточно сильны и те силы, которые, используя в своих интересах сложившееся положение, могли со все большим успехом противостоять слабеющей куриальной муниципальной организации — крупные землевладельцы, сенаторы, чиновники, военное сословие. Эдикт 399 г. (СТ, XI, 24, 4) перечисляет категории лиц, выступающих в качестве патронов. Это, прежде всего, magistri utriusque militiae, comites, proconsules, vicarii, Augustales, tribuni, т. е. крупные землевладельцы, сенаторы, представители военно-чиновной верхушки империи.
Разными путями происходил переход колонов, сидевших на землях куриалов, под патронат более сильных и влиятельных лиц. Здесь мы видим и прямое бегство отдельных земледельцев. По словам Либания, «немало людей... отправляются к этим сильным людям, ...чтобы воспользоваться их беззаконным могуществом» (XLVII, 17). Иногда это целые деревни, которые, противодействуя «лихоимству» господина земли, прибегают к помощи соседних крупных собственников (XLVII, 11). Либаний, сам оказавшийся жертвой патроната, подробно рассказывает свою историю, которая проливает яркий свет на конкретные пути развития этого института. Мы не знаем, возросло ли в IV в. бремя, ложившееся на колонов Либания. Естественно предполагать, что, стремясь представить себя несправедливо обиженным, он скромно умалчивает об этой немаловажной стороне дела.140 Но даже вполне допустимо, что их повинности и не увеличились в значительных размерах, так как Либаний был свободен от повинностей декурионата и, следовательно, находился в более выгодном положении, чем куриалы. Тем не менее и его земледельцы, свободные колоны, на протяжении четырех поколений обрабатывавшие его землю, отказались выполнять требования господина. Тогда он прибег к старому испытанному средству — подал в суд жалобу на своих колонов. Немедленно часть из них была схвачена и брошена в тюрьму и началось расследование. Сначала дело шло в пользу Либания (XLVII, 13). Тогда оставшиеся на свободе колоны нашли влиятельного покровителя в лице одного из военных командиров (уфсбфзгьт). За обильные приношения продуктами и деньгами он оказал им поддержку в суде и Либаний проиграл свою тяжбу с колонами.141 Неизвестно, как развивались дальше отношения Либания с ними. Однако другие данные той же речи рисуют по существу дальнейшее развитие сложившейся ситуации. Мы видим, что в лице такого влиятельного и сильного покровителя деревня постепенно приобретала постоянного патрона, который поддерживал ее в борьбе как против собственника земли, так и против притеснений «извне».
Как видно из речи, колоны куриалов искали покровительства влиятельных собственников против своих не только потому, что они притесняли их, но и потому, что многие господа оказывались не в состоянии оградить их интересы от посягательств других (XLVII, 22—25). За этот патронат деревня расплачивалась с патроном частью причитавшихся собственнику земли взносов, т. е. фактически за счет господина. Как говорит Либаний, на деле у деревни оказывался не один, «законный» (XLVII, 22— 25), а два господина. Дальнейшее развитие этой ситуации приводило к тому, что более сильный, т. е. патрон, постепенно выживал более слабого — господина земли и завладевал его имением. Чаще всего борьба заканчивалась тем, что лишившийся значительной части своих прежних доходов, притесняемый патроном, куриал беднел, разорялся (XLVII, 32) и оказывался вынужденным за бесценок продать свое имение патрону, который, таким образом, становился его полным собственником.
Вынужденная продажа средними собственниками-куриалами своих земельных имуществ во второй половине IV в. становится широко распространенным явлением. Либаний часто рассказывает о том, что влиятельные собственники, чиновники и военные «за небольшую цену приобретают имущество своих соседей, которые не в состоянии вынести непрерывных злоключений» (L, 12).
Этим вопросам вынуждено было уделять все большее внимание и правительство. Эдикт 387 г. специально посвящен рассмотрению случаев, когда куриал продает свое имущество «будучи вынужден влиянием покупателя» (СТ, X, 34, 1). Огромная роль патроната в упадке среднего землевладения не вызывает сомнения. Именно possesores средней руки больше всего страдали от развития патронатных отношений.
В связи с этим нельзя признать убедительными попытки некоторых исследователей, в частности Арман, на основании антиохийского материала, противопоставить военный патронат гражданскому, показать, что военный патронат в равной мере подрывал благополучие как средних, так и крупных собственников.142 Безусловно, крупные влиятельные собственники лишь случайно могли потерпеть ущерб от развития патронатных отношений, и как гражданский, так и военный патронат укреплял их позиции. Выдвинутые в подкрепление этой теории доводы по существу основываются лишь на доказательстве того, что Либаний, который был собственником двух-трех небольших имений, являлся крупным землевладельцем. Но попытка представить Либания крупным собственником встретила в последнее время серьезные возражения в зарубежной литературе. П. Пети, специально исследовавший вопрос об имущественном положении Либания, «весьма убедительно показал, что у нас нет достаточных оснований причислять его к крупным землевладельцам.143 Но опровергнув утверждения Армана, Пети тем самым доказал, что даже наиболее состоятельные из средних землевладельцев нередко становились жертвой развития патронатных отношений. Тем более от него должны были страдать менее состоятельные куриалы. В свете этих данных становится все более очевидным, что развитие как гражданского, так и военного патроната шло в одном направлении — оно подрывало материальное благополучие средних землевладельцев.
Со второй половины IV в. упадок среднего землевладения принимает исключительные размеры. Если в первой половине IV в. этот процесс проходил во многом еще подспудно, незаметно, постепенно подтачивая среднее, куриальное хозяйство, то во второй он уже раскрывается в самых ярких его внешних проявлениях.
Произведения Либания позволяют проследить этот процесс. Если в первой половине IV в. экономический упадок хозяйства среднего землевладельца-куриала явственно сказался лишь на части куриалов, наиболее бедных, собственниках одного небольшого имения, бывшего единственным источником их доходов, то во второй половине IV в. он уже в полной мере сказался на хозяйстве основной, средней прослойки куриалов, собственников одного-двух небольших имений и различных имуществ: домов, небольших земельных участков, приносивших дополнительный доход, и даже на части наиболее состоятельных куриалов. Вся вторая половина IV в. — это бремя продажи куриалами своих имуществ, драматично описанное Либанием. Куриалы среднего достатка, солидные и уважаемые в городе собственники, были вынуждены расставаться со своими имуществами. Сначала они продавали самые небольшие из своих имений, рассчитывая этим если не совсем, то надолго поправить свои дела. Либаний в это время все чаще говорит о куриалах, у которых остается «одно-единственное имение», «их последняя надежда» (XIV, 18). Затем начиналась упорная борьба за сохранение этого источника их существования. Предпринималось все возможное, чтобы избежать, отсрочить его продажу. Куриал расставался со своим имуществом, которое приносило ему дополнительный доход — городским доходным домом, отдельными небольшими участками земли под городом. Продавалась также часть имущества городского дома — внешнее свидетельство достатка куриала, которое нередко скрывало его фактическое обеднение. Приходилось продавать драгоценную утварь, накопленную поколениями его предков, рабов из городского дома— прислужников, воспитателей детей, кормилиц (Liban., XLVII, 8). Когда все эти средства были исчерпаны, куриалу не оставалось ничего иного, как занимать под свое последнее имение. Наконец наступала и его очередь. Родовое имение куриала, в котором находились могилы многих поколений его предков, опутанное долгами, шло на продажу с молотка. Теперь «куриал вычеркивается из списка курии, причем не губка стирает буквы, а отсутствие имущества» (Liban., XLVII, 9—10). Как показывает судьба друга Либания, одного из наиболее богатых куриалов Антиохии Олимпия, в таком положении оказывались и некоторые богатые куриалы (Liban., LXIII). «Сколько состояний (куриалов. — Г. К.) перешло к другим», «другие обрабатывают их имения» — горько сетует Либаний по поводу упадка среднего, куриального землевладения (XXIII, 22).
В чьи же руки переходили поместья куриалов? Мы не имеем сведений о покупке земли куриалов мелкими земельными собственниками, зажиточными крестьянами. Следовательно, едва ли в сколько-нибудь заметных размерах мелкая земельная собственность могла укрепиться за счет средней. Поэтому нам представляется маловероятным мнение Чаленко, что средние имения могли распадаться на более мелкие хозяйства — фермы состоятельных крестьян-собственников земли.144 Имеющиеся в нашем распоряжении данные показывают, что известная часть земель обедневших и разорившихся муниципальных землевладельцев приобреталась более богатыми куриалами principales, рсщфпй постепенно превращавшихся за счет разорения остальных в крупных земельных собственников — рпллзн гзн Эчпнфет (Liban., XLVIII, 37; II, 54). Но у нас нет никаких оснований считать, что именно к ним перешла большая часть куриальных поместий. Подавляющее большинство покупателей были крупными землевладельцами, чиновниками, военными, богатыми торговцами, ростовщиками (Liban., XI, 7, 11, 12, 34, 54; XLVIII, 37). Многочисленные выдвинувшиеся на гражданской или военной службе чиновники и военные командиры, разбогатевшие ростовщики, люди, не имевшие раньше земельных владений, в IV в., «не торгуясь», скупали поместья куриалов (Liban., II, 12). «Другие хозяйничают в их поместьях», с горечью писал Либаний (XLVIII, 3).
Яркую картину мобилизации земельной собственности в руках крупных землевладельцев в IV в. рисует Иоанн Златоуст. Он не только подтверждает данные Либания об активном движении земельной собственности, рассказывая, что в его время на городской площади — основном центре торговых сделок — непрерывно шли покупка и продажа поместий, участков, но и сообщает о том, что эта земля в основном переходила к крупнейшим собственникам. Он говорит о их «ненасытной жадности» к приобретению земли, о том, что они ни перед чем не останавливаются в стремлении увеличить свои владения (MPG, 47, 363—364). «Они покупают ценные имения» (бгспэт рплхуфзнЬкфпхт), «предъявляют притязания на соседние земли не для своей собственной безопасности, но в ущерб своим ближним, подобно быстро распространяющемуся огню, грабя своих соседей» (MPG, 47, 360; 51, 344; 56, 61). Честными и нечестными путями они присоединяют к своим землям новые «тысячи плетров земли». Стремительный рост богатства и могущества отдельных домов в Антиохии, рост числа сенаторов, происходивших из этого города, в течение IV в. 145 может служить косвенным подтверждением быстрого укрепления крупной земельной собственности за счет средней и мелкой.
Интенсивный в IV в. переход средних и мелких земельных имуществ в руки богатейших собственников вносил изменения в экономическую жизнь городской округи. Статистически безусловно невозможно учесть каково было соотношение крупной, средней и мелкой земельной собственности. Но определенная сумма данных дает достаточные основания предполагать, что в антиохийской округе до конца III—начала IV вв. в руках средних и мелких землевладельцев находилась не меньшая, если не большая часть антиохийской округи. В Антиохии в конце III—начале IV вв. было 600 куриалов (Liban., XLVIII, 3). Даже если только половина их — куриалы среднего достатка и более богатые владели двумя-тремя поместьями, то это значит, что им принадлежало не менее 1000 средних поместий. Если к этому прибавить земли более мелких городских земельных собственников, многих сотен свободных деревень, которые источники характеризуют как «большие и многонаселенные» (кщмбй мегЬлбй кбй рплхЬнисщрпй), то, учитывая общие размеры территории антиохийской округи, можно говорить по крайней мере о равенстве мелкой и средней, с одной стороны, и крупной земельной собственности, с другой. Таким образом, едва ли было бы ошибкой утверждать, что IV век в жизни антиохийской округи был временем установления абсолютного господства крупной земельной собственности.
Переход поместий муниципальных землевладельцев-куриалов в руки крупных земельных собственников не мог не вносить изменений в хозяйственную жизнь средних поместий. Можно предполагать, что в большинстве случаев крупный собственник не был заинтересован в сохранении собственного господского хозяйства в этих поместьях, так как он имел широкие возможности удовлетворять разнообразные запросы своего дома из большого числа поместий и владений различного хозяйственного направления. Также и сама вилла, господский дом, в котором семья куриала жила часть года и которая была важным центром не только хозяйственной эксплуатации всего имения в целом, но и центром господского хозяйства, за редким исключением, когда она была расположена в особенно удобной и красивой местности, утрачивала всякий интерес к ее сохранению со стороны крупного собственника. Не следует ли именно с этим связывать факт упадка средних вилл в IV—V вв., зафиксированный Чаленко?
Ликвидация или сокращение собственного господского хозяйства в средних поместьях с переходом их в руки крупных землевладельцев изменяла и хозяйственные отношения в этих поместьях. В результате создавались более благоприятные условия для дальнейшего сокращения применения рабского труда, укрепления хозяйственной самостоятельности колонов, прежде обязанных все возраставшими работами на господской земле.
Не с этим ли переходом средних поместий к крупным землевладельцам и стоит в связи их хозяйственное раздробление, засвидетельствованное Чаленко? В находившейся на землях крупного собственника деревне вообще могло не существовать какого-либо господского центра ее эксплуатации. Как видно из рассказа Феодорита Киррского, землевладелец или его представители могли посещать такую деревню лишь для получения того, что причиталось господину с колонов, а в остальном деревня пользовалась полной хозяйственной самостоятельностью (MPG, 82, 1413). Разбросанность и многочисленность владений крупных земельных собственников, которая, по-видимому, была характерна не только для антиохийской округи — в значительной своей части горной области, не способствовавшей образованию крупных сплошных территориальных владений, определяла и распределение центров их хозяйственной эксплуатации. Если в среднем поместье господская вилла была обязательно центром ее хозяйственной эксплуатации, то крупный собственник мог иметь один центр на несколько своих владений. Он мог сложиться в месте наиболее удобном для контроля над хозяйственной жизнью ряда близлежащих к нему владений. В то же время он должен был находиться в месте, наиболее удобном для связи с Антиохией. Видимо, поэтому в IV—V вв. быстро растут крупные селения, расположенные на путях в Антиохию, и крупные виллы в них. Известный интерес представляет и появление в таких больших поселках на массиве Белус больших, оснащенных сложным оборудованием, обеспечивавшим изготовление большого количества масла, «предприятий», которые, по мнению Чаленко, принадлежали крупным собственникам.146 На этих предприятиях и могла производиться переработка продуктов, поступавших сюда из всех близлежащих владений крупного собственника,
Наряду с такими центрами хозяйственной эксплуатации, крупные собственники, как показывают археологические данные и материалы других источников, в IV—VI вв. интенсивно строили большие роскошные виллы для отдыха с множеством различного рода построек для развлечений в красивейших местах своих владений, в курортном предместье Антиохии — Дафне. Яркими примерами такого рода построек являются вилла в Якто, ряд роскошных вилл Дафны, открытых во время раскопок.147
В целом изучение крупных вилл II—VI вв. показывает определенную их эволюцию, несомненно отражавшую изменение их хозяйственного значения. Меняется и их внешний облик. Если в более простых по своей архитектуре виллах II—III вв. все подчинено прежде всего практическим, хозяйственным интересам, что нельзя не связывать с существованием более развитого господского хозяйства, то виллы IV—VI вв. в большей мере выступают как место отдыха и развлечений их владельцев. Их хозяйственное назначение нередко отступает на второй план.148 Иоанн Златоуст упрекал богатейших землевладельцев Антиохии второй половины IV в. в том, что они строят в своих поместьях роскошные бани, постройки для разного рода развлечений, вводят «изнеженные нравы» (MPG, 60, 147).
Несколько большие возможности укрепления своей хозяйственной самостоятельности, своего мелкого хозяйства, которые имелись у земледельца крупного собственника, были для него немаловажным фактором. Представляли они интерес и для господина. В эпоху, когда «мелкое хозяйство снова сделалось единственно выгодной формой земледелия»,149 некоторое укрепление хозяйственной самостоятельности колонов, повышая их заинтересованность в результатах своего труда, безусловно, смягчало для крупного собственника экономическое воздействие кризиса рабовладельческого способа производства, делало его хозяйство экономически более крепким и доходным, чем хозяйство среднего собственника. В этом и следует видеть одну из внутренних причин быстрого упадка в IV в. средней земельной собственности и укрепления крупного частного землевладения.
К раздроблению господского хозяйства крупных собственников толкали не только устремления их колонов, но, вероятно, и известное понимание ими собственной выгоды. Развитию этого процесса, видимо, способствовал также и сам рост крупной частной земельной собственности, постоянное присоединение к землям богатых владельцев новых имуществ, территорий свободных деревень, переходивших под их патронат,150 что само по себе не могло не разрушать прежней хозяйственной целостности их поместий. С другой стороны, крупный землевладелец, в отличие от среднего, мог предоставить большую хозяйственную самостоятельность своим колонам, не опасаясь угрозы ослабления или утраты своей власти над ними, поскольку он обладал реальными возможностями обеспечить их эксплуатацию и подчинение. Рассмотренный выше конфликт Либания с его колонами, преимущественное развитие патроната на землях средних собственников свидетельствуют о том, что в условиях укрепления хозяйства мелкого самостоятельного землевладельца средний собственник уже не всегда мог собственными силами обеспечить их эксплуатацию и подчинение. Ему, как видно из Либания, приходилось в этом отношении все больше рассчитывать на помощь слабевшей муниципальной организации и чиновного аппарата.
В отличие от него, крупный собственник осуществлял эксплуатацию и контроль над деятельностью массы мелких хозяйств через небольшой, но гибкий аппарат управляющих, о котором постоянно упоминает в своих произведениях Иоанн Златоуст, а подчинения земледельцев он достигал не только своим авторитетом и влиянием, но и наличием достаточной и мобильной силы. Если у Юста антиохийского в эпоху Диоклетиана было 1000 частных солдат, то антиохийские магнаты выезжали в свои поместья в сопровождении свиты из 1000—2000 человек — силы, вполне достаточной для поддержания своей власти.151 Благодаря этим возможностям они могли полностью использовать стремление государства к прикреплению колонов для утверждения собственной власти над ними.152
Однако все вышеизложенное отнюдь не означает, что в крупных поместьях не было господского хозяйства. Оно сохранялось там, где это было необходимо для собственника или экономически выгодно ему. Но он, в отличие от среднего собственника, бедневшего куриала, имел более широкие возможности сочетать на господской земле труд колонов и наемных работников. Налоговый гнет, разорявший мелких земельных собственников округи, заставлял все большее их число прибегать к помощи богатых землевладельцев, за дешевую плату подрабатывать в их поместьях. Многие из этих крестьян становились должниками, постепенно превращались в трибутариев. Многие из них в течение длительного времени использовались в господском хозяйстве, а затем частично наделялись землей и превращались в наследственных арендаторов земли, колонов.153
Наряду с ростом крупной частной земельной собственности, в антиохийской округе по существу в течение IV в. сложилось крупное церковно-монастырское землевладение. До IV в. земельная собственность христианской церкви на территории Антиохии, как и в большинстве остальных областей империи, была ничтожна. Ее основу заложили крупные дарения императоров, начиная с Константина и Констанция, давшего церкви право приобретения земельных имуществ (СТ, 1, 2, 1) и частных лиц.154
Огромные податные привилегии церкви в немалой степени способствовали росту ее земель, успешной деятельности церкви как патрона.155 Стремясь к приобретению земель, антиохийская церковь в IV в. не останавливалась перед прямым ее захватом. Языческие противники христианства открыто упрекали церковь в чрезмерной жадности к приобретению земельных имуществ. Император Юлиан с удовлетворением отмечал, что в его время церковники лишены возможности «присваивать владения других».156 Либаний неоднократно укорял церковь за то, что она «покушается на чужие поместья» (Liban., XXX, 9—11, 54; XXXI, 52). Рост церковных имуществ в IV в. был столь быстрым, что церковь с трудом успевала осваивать их, осуществлять хозяйственную эксплуатацию своих земель. Поэтому хозяйственные заботы настолько занимали служителей церкви, что клирики, как отмечал Иоанн Златоуст, тратили большую часть времени на управление и хозяйственную эксплуатацию церковных имуществ, а не на свою деятельность духовных пастырей. «Теперь, — писал он, — священники божьи хлопочут и о сборе винограда, и о жатве, и о продаже, и о покупке...» (MPG, 58, 763—764). Епископы же, в ведении которых находились все имущества церкви, «в такого рода заботах превзошли даже управляющих, экономов... они каждый день заняты тем, чем обыкновенно занимаются сборщики, приемщики, счетчики и казначеи» (MPG, 58, 762).
В течение IV в., наряду с маленькими деревенскими и поместными церквями, в антиохийской округе, в наиболее крупных селениях появляются большие церкви, которым принадлежали обширные земельные владения.157 Окружавшие эти церкви многочисленные хозяйственные помещения свидетельствуют о том, что постепенно утверждая господство в деревне, подчиняя себе соседние селения, они превращались в крупные центры хозяйственной эксплуатации. Археологические материалы Серджиллы и Брада рисуют именно такую картину и целиком подтверждают справедливость слов Иоанна Златоуста.158
Однако еще более значительным, чем церковное, было монастырское землевладение. С начала IV в. в антиохийской округе распространяются различные формы индивидуального подвижничества. Эрмиты первоначально селились в местах, наиболее удаленных от городов и деревень. Быстрый рост их поселений привел к образованию монастырей.
Первый монастырь в антиохийской округе появился в Гиндаре в последние годы правления Константина. Основная же их масса возникла в антиохийской округе во второй половине IV в.159 К концу IV и особенно в V вв. она стала районом мощного монастырского землевладения. Небольшие монастыри были разбросаны повсеместно. Так, только на сравнительно небольшой равнине Дана в V в. было около 40 монастырей, а к концу VI в. число их возросло до 80.160 В конце IV — начале V вв. появляются крупные монастыри. Например, в монастыре Никертай около Антиохии в V в. было 400 монахов. Десятки монастырей насчитывали по 100—200 монахов.161 Вокруг монастырей складывались крупные монастырские хозяйства. Примерами могут служить монастыри Дейр-Турманин, Каср-эль Банат и многие другие.162 Так, хозяйство монастыря Каср-эль Банат охватывало обширную прилегающую к нему равнину. Многочисленные хозяйственные постройки, прессы, обнаруженные в монастыре, свидетельствуют о его большой хозяйственной деятельности. В ряде районов, например на равнине Дана, сложились такие огромные монастырские владения, о которых не могли и мечтать многие крупные собственники Антиохии.163 В результате церковно-монастырское землевладение охватило в V в. значительную часть антиохийской округи. Бурный рост монастырей в последней трети IV—начале V вв. нельзя не связывать с изменением положения массы мелких земельных собственников, свободного крестьянства, его усилившимся обеднением и разорением. Наличие в Сирии IV в. большой прослойки мелких земельных собственников, положение которых становилось все более трудным, сыграло важную роль в быстром развитии монастырского землевладения. Монастыри и монастырские хозяйства поглотили значительную часть свободного сельского населения антиохийской округи, превратившегося отчасти в монахов, а в основной своей массе — в монастырских колонов.
Как показывают данные Либания, монашество очень активно захватывало земли соседних свободных деревень, владения куриалов под флагом борьбы с язычеством. Уничтожая языческие храмы, оно присваивало выделенные этим храмам общественные земли деревень, поместья куриалов, расположенные среди или по соседству с бывшими владениями языческих храмов (Liban., ХХХ, 11; II, 32). В течение нескольких десятилетий конца IV—начала V вв. монастыри складываются как мощные хозяйственные организмы и к середине V в. вырабатывается и определенный тип монастырского строительства, складывается сложный комплекс хозяйственных, жилых и культовых построек.
Таким образом, эволюция земельной собственности в антиохийской округе показывает, что в течение IV в. здесь происходит интенсивная концентрация крупной земельной собственности за счет мелкой и средней. Особенно широкие размеры этот процесс принимает к концу IV — началу V вв. Развитие и укрепление мелкого хозяйства в этот период было связано не с развитием мелкой земельной собственности, а с упрочением известной хозяйственной самостоятельности основной массы колонов, что явилось следствием роста крупного землевладения. Это вполне объясняет оживление хозяйственной жизни деревни: появление деревень или отдельных крестьянских хозяйств на месте прежних жалких поселков работников вилл, появление при этих хозяйствах собственных цистерн, колодцев, небольших прессов и т. д. Но едва ли есть основания считать оживление строительной деятельности в деревне, постройку многочисленных церквей доказательством ее экономического благополучия, показателем зажиточности мелких земельных собственников. Скорее можно предположить, что это строительство велось в основном церковью, и достаточно спорным является вопрос, в какой мере оно осуществлялось силами и средствами жителей самих деревень. Та или иная степень их участия отнюдь не исключает того, что основные средства на постройку выделялись церковью, патроном (MPG, 82, 1421), господином земли, заинтересованным в строительстве рспт ейсЮнзн фщн гещсгпэнфщн (MPG, 60, 147).164 Таким образом, факт широко развернувшегося церковного строительства в деревнях не может служить достаточным доказательством независимости и благополучия жителей деревень. Вполне вероятно, что это строительство шло параллельно с их превращением в колонов крупных землевладельцев.
Кроме того, в Сирии находились и значительные императорские домены.165
Материал Антиохии исключительно отчетливо показывает; как наряду с ростом крупной независимой от городов частной земельной собственности, церковно-монастырского землевладения в IV в. происходил упадок античной формы собственности, муниципального землевладения, разложение земельной основы рабовладельческого города.
В ведении муниципальной организации находились следующие земли: 1) земельные имущества, являвшиеся собственностью города как коллектива граждан (бгспй фзт рьлещт); 2) земли куриалов, обязанных муниципальными повинностями, и мелких городских земельных собственников; 3) податная округа города, на территории которой муниципальные организации осуществляли сбор податей и другие административно-фискальные функции.
Земельная собственность Антиохии состояла из земель, дарованных городу при его основании Селевкидами, дарений частных лиц и имуществ, приобретенных городом в результате покупки, перехода к городу земель его должников и т. д.166 Основу владений города составляли земли, дарованные Селевкидами, значительно меньшую часть представляли частные дарения и, по-видимому, совсем ничтожную долю составляли земли, приобретенные самим городом. В целом Антиохия еще в конце III в. обладала огромной земельной собственностью. Ей принадлежали поместья и участки самого различного характера: пахотные земли, виноградники, сады, луга, пастбища (Liban., XXX, 33; XXXI, 20; L, 5). Город имел и крупные поместья, в которых имелись колоны, рабы, различный скот (мулы, ослы, верблюды), сельскохозяйственный инвентарь и пр.167 Город являлся собственником этих имений, коллективным господином рабов и колонов, работавших на его землях. Лица, получавшие от города эти земли в аренду, пользовались доходом с них, уплачивая соответствующую плату городу (Liban., XXX, 20—24).
Наличие значительной земельной собственности у города было одним из важнейших источников доходов городской общины. Можно спорить, по-видимому, лишь о том, составляли ли доходы от собственных земельных имуществ города в конце III в. основу муниципального бюджета. Некоторые исследователи склонны преуменьшать значение городской земельной собственности.168 Однако в любом случае материал Антиохии не позволяет недооценивать ее роль в жизни города. По словам современников, «город обладал обширными земельными имуществами» (рлЮипт кфзмЬфщн). 169 В Антиохии, как и в других городах, эти земли были приписаны к различным общегородским учреждениям и обеспечивали их деятельность. Причем одни из них обеспечивали нужды города «натуральным» путем, другие — денежными средствами, поступавшими от их эксплуатации. Город, как правило, не был заинтересован в непосредственном, прямом использовании своих земель и охотно сдавал их в длительную или краткосрочную аренду, обеспечивавшую ему поступление денежных доходов (Liban., XXXI, 16). Нередко он оплачивал труд находившихся у него на службе лиц, представляя им в бесплатное пользование доходные участки городской земли (Liban., XXXI, 20).
Наличие очень значительной коллективной земельной собственности гражданской городской общины, дававшей в той или иной форме всем его гражданам ту или иную долю доходов от эксплуатации общих владений города, от эксплуатации сидевших на этих землях рабов и колонов, безусловно играло важную роль в объединении всего коллектива граждан известным единством интересов. Благодаря доходам с этих земельных имуществ, городская община располагала значительными коллективными средствами. Они в какой-то степени помогали стабилизации экономических и политических отношений в городе. Принадлежавшие городу запасы продовольствия (Liban., XVIII, 195), денежные средства давали возможность, в случае неурожая, сдержать хотя бы на время рост цен на рынке и организовать закупку продовольствия в других областях. В случаях роста недовольства городской бедноты, опасного обострения противоречий между имущей и неимущей частью населения, муниципальная организация могла использовать эти средства для смягчения недовольства беднейшего населения города, развернуть строительные работы с целью дать заработок городской бедноте.
С конца III в. положение города как земельного собственника серьезно изменилось. Во время правления Константина начались конфискации городских земель, продолжавшиеся и в правление Констанция. По-видимому, у Антиохии были конфискованы те земли, которые были даны ей при основании Селевкидами, т. е. основная масса земельных имуществ города.170 Эти земли, перешедшие в res privata, были затем в значительной своей части раздарены и проданы крупным землевладельцам, чиновникам, военным командирам (Liban, XIII, 45; XXXVII, 2). Лишь часть их сохранилась в составе императорских имуществ. Характеризуя положение с городскими землями в середине IV в., Либаний писал, имея в виду и Антиохию: «города лишились старых и принадлежавших им по праву владений», что «частные дома· (йдЯпхт пйкпхт) обогатило, а общественные (фпАт де кпйнпАт) объяло неприглядностью» (Liban., XIII, 45).
Констанций возвратил некоторым городам четверть доходов с их прежних земель (СТ, IV, 13, 5). Однако городам вернули не сами земли, оставшиеся в составе res privata, а лишь доходы с них, и, следовательно, города не восстановили своего прежнего положения собственника этих земель. Кроме того, эти доходы были специально определены на строительство и содержание городских укреплений. Как известно, до IV в. значительная часть городов не имела стен. В IV в., в связи с изменившейся обстановкой, стало необходимым укрепление городов, постройка вокруг большинства из них стен и серьезная перестройка их там, где они обветшали или разрушились. Таким образом, эти средства отнюдь не предназначались на внутренние нужды города. Поэтому Либаний говорит о продолжающемся обеднении городов в правление Констанция (Liban., XIII, 45).
Положение с городскими земельными имуществами временно изменилось лишь в правлении Юлиана. В 362 г. специальным указом городам были возвращены их прежние земельные имущества. (СТ, X, 3, 1; XV, 1,8, 9, 10; Liban., ep. 828; XIII 45; Amm. Marc., XXV, 4, 15). Аммиан Марцеллин уточняет содержание этого указа. Он говорит, что Юлиан возвратил городам все принадлежавшие им прежде земли, «кроме тех которые были законно проданы прежними императорами»,171 т. е. те имущества городов, которые остались в руках императоров к моменту возвращения этих земель городам. Однако известно, что значительная часть земель была «законно продана» императорской властью при Констанции. Поэтому города получили обратно далеко не все свои прежние земельные имущества. Однако даже при том, что Антиохия получила обратно лишь часть своей прежней земельной собственности, город располагал, по словам императора Юлиана, «огромными земельными имуществами». Он говорит о 10 000 клеров (мхсЯпхт клЮспхт гзт) принадлежавшей городу земли.172 Не случайно Либаний говорит о том, что в результате возвращения земли городам Юлиану «принадлежит избавление городов от бедности» (Liban., XVIII, 195).
После смерти Юлиана эти земли были снова отобраны в res privata.173 В годы правления Валента, когда правительство остро нуждалось в деньгах, они в большей своей части были распроданы почти за бесценок крупным собственникам и окончательно перешли в их руки (FHG, IV, р. 155). Валент вернул городам лишь треть доходов, получаемых с их прежних общественных земель.174 Таким образом, города окончательно утратили во второй половине IV в. большую часть своих крупных земельных имуществ, имевшихся у них к концу III в. В их собственности остались лишь те земли, которые были даром частных лиц или приобретены самим городом. Подобные небольшие земельные имущества были у Антиохии. Это, во-первых, земли, подаренные городу частными лицами в предшествующие столетия. Либаний в речи к императору Феодосию говорит (L, 5) о том, что у Антиохии «есть земельные участки, оставленные городу в наследство (ен дйбиЮкбйт дедпмЭгб) прежними поколениями», которые обрабатываются городом и доход от них поступает к нему как к владельцу (фбафб гещсгеАфбй фз рьлей кбй фпэфщн еуфЯн з рсьупдпт фзт кекфзмЭнзт). Во-вторых, это земли, приобретенные самой Антиохией. Известно, что города нередко использовали поступавшие к ним денежные дарения частных лиц для покупки земельных имуществ. Вероятно, огромные богатства, оставленные Антиохии Сосибием для организации Олимпийских игр, были использованы городом на покупку солидных земельных имуществ, доходы с которых должны были обеспечить организацию этих игр.175
В общей форме о существовании у городов приобретенной ими самими земли говорит один из эдиктов императора Юлиана, согласно которому за городами подтверждается право полной собственности на все те имущества, которые города приобретают (СТ, XI, 70, 2). Однако общее сокращение доходов города в IV в. уже не позволяло им приобретать земли путем покупки. Во всяком случае мы не имеем никаких конкретных свидетельств об этом. Либаний также ничего не говорит о землях, приобретенных Антиохией. По-видимому, земли такого рода составляли очень небольшую часть земельной собственности города.
Сокращение земель, остававшихся в собственности города, происходило не только путем государственных конфискаций городской земли, но и путем присвоения их частными земельными собственниками. По свидетельству Юлиана, ими была захвачена значительная часть земель города (Misopogon, 362, С). Юлиан вернул их городу. Однако после его смерти, судя по законодательству второй половины IV в., присвоение земельной собственности города частными лицами вновь приняло широкие размеры.176
Было бы ошибочно думать, что большая часть собственной земли города утрачивались им в результате прямых насильственных захватов. Обычно этот процесс происходил в более скрытых, замаскированных формах. Известно, что часть городских земельных имуществ эксплуатировалась непосредственно самим городом. О таких управляемых самим городом хозяйствах, по-видимому, и говорит Либаний в L речи. Предлагая освободить всех выезжающих из Антиохии земледельцев от обязанности вывозить из города строительный мусор, Либаний рекомендует использовать для этого рабочую силу собственных имений города, поскольку у города есть имения (Эуфй фз рьлей чщсЯб), в которых имеются рабы, верблюды, мулы. Очевидно, здесь идет речь об именьях, управлявшихся непосредственно самим городом, так как, если бы они находились в руках арендаторов, город не мог бы свободно распоряжаться рабочей силой имения, что предполагает предложение Либания.
Часть городских земельных имуществ, обычно небольшие участки (Liban., XXXI, 16—17), отдавалась городом в виде платы за службу в пользование определенным лицам. Так, Либаний рассказывает о Зиновии, руководителе состава риторов в Антиохии, который в виде вознаграждения за руководство школой кроме денежной платы «пользовался урожаем с городского участка лучшего качества с богатейшим виноградником» (XXXI, 20). Подавляющее же большинство городских земель находилось в руках разного рода держателей и арендаторов. Небольшие участки городской земли, по-видимому, находились в руках мелких держателей, а более крупные поместья сдавались в аренду частным лицам по решению курии. Большая и лучшая часть городской земельной собственности Антиохии находилась у куриалов. В 354— 355 гг., обращаясь к ним, Либаний говорил: «Вы, члены курии, обрабатываете почти все земли города (бгспът фзт рьлещт учедьн Ьрбнфет), что последнему обеспечивает поступление дохода» (XXXI, 16).
Ухудшение положения куриалов сказалось и на их отношении к городским землям. Вполне понятно, что они стремились получить в аренду доходные земли на наиболее благоприятных условиях. Осуществить это им было нетрудно, поскольку распоряжение земельной собственностью города находилось в руках курии. Но в IV в., по мере собственного обеднения, они все более активно пытались за счет городских поместий поправить собственное положение, поддержать свое благополучие. Поэтому эксплуатация куриалами городских имуществ принимала, все более активный, хищнический характер, что приводило к истощению, экономическому упадку арендуемых ими хозяйств. В тоже время наиболее богатые и влиятельные куриалы, которые особенно гнались за арендой городской земли (Liban., XLVIII, 4; XLIX, 4), использовали свое положение для того, чтобы постепенно присвоить городские земли. По данным Юлиана, подтвержденным и Либанием, значительная часть земельной собственности Антиохии была захвачена представителями куриальной верхушки и по существу потеряна городом.177 Вероятно это и было одной из причин, вызвавшей появление эдикта 372 г., самым категорическим образом запрещавшего куриалам аренду городских земельных имуществ, «чтобы они (куриалы. — Г. К.) не избегали платежей» (СТ, X, 3, 2). Это постановление было вновь подтверждено в 383 г. (СТ, ХII, 1, 97).
Наряду с куриалами, как до указа 372 г., так в особенности после этого указа, все возрастающую часть держателей городской земли составляли независимые от муниципальной организации собственники. Либаний говорит, что «одни поля города (бгспй фзт рьлещт) поделены между куриалами, а другие — между лицами, которые не обязаны литургиями, но которым вы (куриалы. — Г. К.) охотно позволили это, сохраняя за собой право отнять эти участки у тех, кто ими пользуется» (XXXI, 16). Причем он подчеркивает, что «доход от них поступает городу, как владельцу» (XXXI, 16).
В качестве арендаторов городских имений источники упоминают сенаторов, чиновников, военных, разных профессий состоятельных лиц. Все эти влиятельные люди хотели добиться для себя наиболее льготных условий аренды. Для достижения этой цели они широко использовали все имевшиеся в их руках средства давления на курию — собственное влияние, помощь чиновно-административного аппарата (Liban., LII, 33). Разумеется, крупные и влиятельные собственники стремились закрепить за собой наиболее выгодные и плодородные городские земли на длительные сроки. Поэтому краткосрочная аренда, упоминаемая Либанием, в IV в. все более вытесняется различными формами долгосрочной, пожизненной, наследственной аренды. Такая аренда давала арендатору больше возможностей, постепенно добиваясь различных льгот и преимуществ от города, упрочить свои права владения городской земельной собственностью. Они становились во все более независимое по отношению к городу положение, а затем вообще отказывались вносить городу какие-либо платежи, тем самым открыто оспаривая право его собственности на эту землю (СТ, X, 3, 2). Указ 372 г., формально направленный против попыток присвоения земель города куриалами, вероятно, сыграл исключительно большую роль в развитии этого процесса, так как он, судя по общему характеру политики Валента, был продиктован не только и не столько желанием правительства в интересах города воспрепятствовать расхищению и хищнической эксплуатации его земель куриалами, сколько выражением стремления крупных земельных собственников, чиновников и военных получить более широкий доступ к аренде городских земель. Естественным результатом этого эдикта было то, что эти независимые от муниципальной организации группы господствующего класса стали составлять подавляющее большинство арендаторов городской земли. Понятно, что это изменение состава основной массы арендаторов создало чрезвычайно благоприятные условия для дальнейшего расхищения городских земель.
Из эдикта 451 г. императора Маркиана явствует, что многие лица с 379 г. получали городскую землю на льготных условиях и даже с полным освобождением от всяких платежей (Nov. Marc., III). Другой указ этого времени прямо говорит как о «городских, так и сельских землях и лавках, являющихся муниципальной собственностью, которые были незаконно удержаны каким бы то ни было путем определенными лицами «в течение последних 30 лет», т. е. с начала V в. (Nov. Marc., XIII). Оценивая положение городов, один из эдиктов середины V в. констатирует, что города были ограблены и лишены своих собственных ресурсов (Нпv. Theod., XVII, 2). Таким образом, в течение второй половины IV—первой половины V вв., по-видимому, значительная часть остававшейся у городов земельной собственности переходит в руки частных собственников, частично наиболее богатых куриалов, но главным образом крупных, независимых от муниципальной организации землевладельцев, чиновников и военных.
Наряду с этим происходят другие процессы, приводившие к упадку городской земельной собственности — изменение качественного состава городских земель. В результате покупки, захватов, лучшие земли города перешли в частную собственность отдельных лиц. Вследствие хищнической эксплуатации многие городские земельные имущества приносили все меньший доход. Эти малодоходные, пришедшие в упадок хозяйства и владения город, нуждаясь в деньгах, сдавал в аренду на все более льготных условиях, закрывая глаза на разорение их арендаторами и бедневшими куриалами. На многие из этих истощенных и разоренных участков вообще не находилось желающих.
Таким образом, наряду с быстрым количественным сокращением размеров городской земельной собственности, меняется и ее качественное состояние. Среди остающихся у города земель все большую их часть начинают составлять малоплодородные, истощенные и необрабатываемые земли, пустоши. Либаний в своих поздних речах часто упоминает о них (Liban., XXXI, 20, 40; L, 5). При Юлиане у Антиохии было около 3000 клеров вышедших из обработки земель, которые использовались как пастбища.178 Закон, запрещавший куриалам аренду городских земель, в то же время разрешал им брать в аренду «плохие земли», которые отказывались арендовать независимые от муниципальной организации земельные собственники (СТ, VII, 7, 2; Ч, 3, 4, 38, 31).
Как правило, если во второй половине IV в. городам и возвращались какие-либо участки земли, то обычно самой плохой, той, которая вышла из обработки. Известный эдикт — письмо Валентиниана, Валента и Грациана от 379 г. предписывал возвратить городам Азии, пострадавшим от землетрясения, часть их бывших земельных имуществ, перешедших в фиск, для приведения в порядок и поддержания городских стен и укреплений. Как видим, по этому указу городу было передано 703 югера «defecta etiam deserta ас sterilia». Проблема заброшенных городских земель становится во второй половине IV в. все более острой.
Таким образом, в течение IV в. города не только утрачивают большую часть своей земельной собственности, но даже то небольшое количество земли, которое сохранилось за ними, не давало им уже тех доходов, какие они получали с них прежде. Земельная собственность как один из важнейших источников доходов рабовладельческого города утрачивала свое значение в его жизни.
В состав земельной собственности города могут быть включены и земли языческих храмов. Формально они не считались собственностью города, но фактически находились в ведении муниципальной организации, руководившей всеми делами местных культов, городской курии, в состав которой входила и жреческая коллегия.173 Таким образом, хотя храмовые земли и не могут рассматриваться в полной мере как пхуЯб города, тем не менее тесно связанные с ними, они по существу могут быть причислены к земельной собственности города.
Антиохия была крупнейшим языческим центром. Здесь находились крупные храмы, возникшие вокруг культов Зевса, Деметры, Аполлона, Гермеса, Пана, Гелиоса, Артемиды и ряда других, более мелких местных божеств. Антиохийские храмы владели огромными земельными имуществами. Либаний говорит об «обширных землях каждого из богов» (Liban., II, 31). Его данные вполне подтверждаются и археологическими материалами. Так, обследование Г. Чаленко показало, что при знаменитом храме Зевса на горе Корифей существовали крупные земельные владения, принадлежавшие храму.180 Те из них, в которых не велось собственного хозяйства, вероятно, как можно предполагать из XXX речи Либания (11), арендовались куриалами. Константин первый нанес удар по храмовым имуществам, лишив языческие храмы большей части их богатства и значительной части земли.181 Конфискации храмовых земель были продолжены его преемниками. Большая их часть также попала в руки независимых от муниципальной организации собственников — церкви, крупных землевладельцев, чиновников и военных. Так, Констанций широко раздавал их и самые храмы своим фаворитам (Liban., XXX, 6, 37, 38; XIII, 45). «Другие присваивают священные участки», с горечью отмечал Либаний (Liban., VII, 10). В конце IV в. он уже прямо говорит о том, что «обширные земли каждого бога обрабатывают другие» (Liban., II, 31). В антиохийской округе, как, по-видимому, и в остальных областях империи, огромные земельные имущества храмов в течение IV в. целиком прекратили свое существование. Таким образом, к концу IV в. значительные по своим размерам храмовые земли по существу также выпали из имуществ, находившихся под контролем и управлением муниципальной организации.
Самую большую группу городских земель составляла земельная собственность средних городских землевладельцев, куриалов, обязанных муниципальными повинностями. В течение предшествующих столетий в их собственности была значительная часть городской территории. С конца II в. начинается постепенное обеднение куриалов. Однако в течение всего III в. они сохранили относительное благополучие. Имея в виду III в., Либаний писал: «В былые времена курии процветали во всех городах, и была у куриалов и земля, и лучшие дома, и деньги были у каждого, и участие в курии было признаком благосостояния» (Liban., XLIX, 2; ЧЙVIII, 3; XVIII, 147). С конца III—начала IV вв. процесс упадка куриального землевладения получает новый толчок. Судьба его в Антиохии чрезвычайно типична для всего его развития в IV в. Известная самостоятельность антиохийской курии, неоднократно проявлявшаяся в III в., когда антиохийская верхушка активно участвовала в разного рода сепаратистских движениях, побудила Диоклетиана воспользоваться первым подвернувшимся случаем для того, чтобы ослабить экономическую мощь антиохийской муниципальной знати. Таким предлогом послужило подавление антиохийцами бунта солдат в Селевкии. Выдвинувшие узурпатора солдаты попытались захватить Антиохию. По инициативе курии население города подавило бунт. Однако Диоклетиан воспользовался происшедшими событиями как предлогом для репрессий против муниципальной знати Антиохии. Многие из виднейших и богатейших куриалов города были казнены, а их имущества конфискованы (Liban., I, 3; XIX, 45; XX, 17—20).182 Вероятно, многие богатые куриалы Антиохии выбыли из курии и в период формирования Константином Константинопольского сената, в который вошли некоторые представители куриальной верхушки крупнейших городов восточных провинций.183 Лишь во вторую половину своего правления он полностью запретил включение куриалов в состав сената и с этого времени все меньшее их число проникает в ряды сенаторского сословия (СТ, XII, 1, 18, 323 г.).
В конце III — начале IV вв. активно происходил процесс перехода куриалов в другие сословия: в состав быстро возраставшего в результате реформ Диоклетиана и Константина чиновно-бюрократического аппарата, в военное сословие, в клир (Liban., XVIII, 146). Император Константин попытался ограничить переход куриалов в другие сословия. В 316 г. он издал эдикт, согласно которому куриалы прикреплялись к своим муниципальным обязанностям и им запрещался выход из своего сословия. Запрещение было повторено и в 325 г. Однако эти эдикты не проводились в жизнь особенно строго. Преемник Константина, Констанций, сквозь пальцы смотрел на случаи перехода куриалов. Не случайно, оценивая его политику в этом отношении, Либаний писал, что он был врагом курий, предоставляя незаконные освобождения куриалам от муниципальных обязанностей (Liban., XVIII, 147). При Констанции некоторые куриалы Антиохии получали назначение на чиновные должности и иногда даже ставились правителями провинций (Liban., XI, 147). В результате широкого перехода куриалов в другие сословия их число в Антиохии в течение первой половины IV в. сократилось в несколько раз (Liban., XLVIII, 3).
Активная борьба против перехода куриалов начинается по существу лишь в правление Юлиана, который вернул к своим обязанностям многих из перешедших в другие сословия куриалов. Так, он пополнил и антиохийскую курию 200 возвращенными и новыми ее членами (Julianus, Misopogon, 367; Liban., XLVIII, 17—18). Однако после его смерти большинство из них, по-видимому, вновь покинуло курию. Не случайно Либаний говорит, что при преемниках Юлиана снова «стало наблюдаться бегство из курий в другие сословия и города пришли в состояние углубляющегося упадка» (Liban., XVIII, 150). К концу IV в. из 600 членов антиохийской курии осталось всего несколько десятков куриалов. Следствием этого явилось резкое сокращение куриальной земельной собственности, связанной с городом.
Стремясь ограничить выход куриалов из курии, правительство вводит определенные имущественные ограничения. Переход куриалов в другие сословия был связан с потерей ими не менее 1/3 имущества. В ряде случаев они лишались всего имущества, которое отходило в распоряжение курии (СТ, XII, 1, 107, 143. 144; XII, 18,2). Курия передавала имущество наследникам или родственникам, если они становились куриалами. Возможна была также передача этого имущества в собственность любому другому лицу, которое выражало согласие принять на себя куриальные обязанности и положение которого не препятствовало вступлению в курию (СТ, XII, 1, 13, 107, 143, 144). Эти постановления несколько ограничивали переход куриалов, но приостановить его они не могли.
Уход куриалов с частью их имущества приводил к дроблению куриальных поместий. В результате нередко нарушалась их хозяйственная целостность, доходность. Не случайно некоторые эдикты V в. посвящены регламентации порядка раздела имущества куриала, причем особое внимание в них уделяется сохранению доходности поделенных куриальных имений (СТ, X, 35, 2).
В течение IV в. куриальные имущества окончательно оформляются в особый вид сословного имущества (substantia curialis), которое должно было служить материальным обеспечением выполнения куриальных обязанностей. П. Пети, как и некоторые другие исследователи, не заметил этой особенности положения куриальных земель. Поэтому он постоянно смешивает их с городскими земельными имуществами.184 Однако различия в их положении совершенно очевидны. Городские земельные имущества являлись коллективной собственностью городов, которой они распоряжались по своему усмотрению, могли продавать, отчуждать любым образом, и доходы от них шли городу как коллективу. Substantia же curialis была связана только с выполнением куриалами своих муниципальных повинностей. Отчуждение этих имуществ было крайне затруднено законодательством, переход к лицам, не являвшимся куриалами, также ограничен 1/4 имущества. Из речи Либания видно, сколько трудностей пришлось преодолеть ему, прежде чем он получил имущества, завещанные ему его другом куриалом Олимпием (Liban, LXIII). Курия справедливо рассматривала их как имущества особого рода, связанные с выполнением куриальных обязанностей. Поэтому переход всего куриального имущества по завещанию юридически был возможен лишь в том случае, если эти лица брали на себя выполнение куриальных обязанностей. Практика антиохийской жизни IV в. богата примерами подобного рода. Так, антиохийская курия потребовала привлечения сына Либания, рожденного вне брака, но признанного его наследником, к выполнению обязанностей декурионата на основании того, что он был владельцем земли бывшего декуриона — Либания (Liban., XV, 2). Таким образом, земля куриала при переходе ее к лицу, не принадлежавшему к сословию куриалов, возлагала на это лицо обязанности декурионата.
Существование куриального имущества, как определенного вида имущества, отличного от земельной собственности города, подтверждается также и тем, что не в собственность города, а в собственность курии, как определенной корпорации, переходят имущества беглых куриалов, куриалов, умерших без завещания и не оставивших наследников вообще, или, если их наследники отказались взять на себя обязанности декурионата (СТ, XII, 13, 107, 143, 144; XII, 8, 2). Курии переходили и конфискованные земли осужденных куриалов (СТ, XII, 1, 107). На доходы с этих земель курия должна была обеспечить выполнение муниципальных обязанностей, которые лежали на выбывших куриалах. В таком случае эти земли выступают как корпоративная, общая собственность декурионов данного города, подобная корпоративной собственности навикуляриев, объединения которых также имели права на имущество умершего без законных наследников и не оставившего завещания члена корпорации. Но переход к курии части имуществ выбывшего куриала отнюдь не в полной мере компенсировал ее потери и был выражением усиливавшегося внутреннего упадка куриального землевладения.
Однако если в какой-то степени было возможно ограничить утрату курией имуществ куриалов, выбывавших из курии, то совершенно невозможно было предотвратить продажу ими своих земель. В течение IV в. часть куриалов, особенно после введения имущественных ограничений, стала продавать свои земли с тем, чтобы выйти из курии под предлогом отсутствия земельных имуществ, и на полученные от продажи деньги купить чиновную должность (Liban., XLVIII, 4). Правительство попыталось ограничить и этот процесс. С 386 г. отчуждение куриалом своих земельных имуществ могло производиться только с разрешения курки и правителя (СТ, XII. 3; CJ, X, 34, 3). Даже раба они могли продать только с официального согласия курии и правителя (СТ, XII, 3, 2). С другой стороны, со второй половины IV в. все более широкие размеры приобретает продажа имуществ куриалами, вызванная их действительным обеднением. Обычно такая продажа была связана с выполнением определенных долговых обязательств и поэтому не могла быть запрещена (Liban., XLVII, 10; XXXI, 29; XLIX, 2; II, 34). Таким образом, куриальное землевладение в течение IV в. сократилось во много раз как в результате выхода куриалов из сословия, так и в результате их обеднения. Из оставшихся куриальных имуществ в Антиохии, где давно сложилась небольшая влиятельная прослойка богатых куриалов, все большая часть их сосредоточивалась в руках этих principales, по существу превращавшихся в крупных земельных собственников внутри курии (Liban., XIV, 7; II, 12, 54).l85
В то же время резко сократились и размеры той территории, на которой муниципальная организация осуществляла сбор податей, контроль за выполнением повинностей и административно-полицейские функции. Прежде всего из нее постепенно выпали владения сенаторов. Сами сенаторы были свободны от муниципальных повинностей, а их привилегии все более освобождали их земли из-под контроля курии (СТ, XII, 1, 4; XI, 7, 12). К концу IV в. имущества сенаторов выходят из податной компетенции курий, и подати с них, согласно эдикту 396 г., взимаются представителями чиновного аппарата (СТ, VI, 3, 2). В дальнейшем правительство на короткий срок снова вернулось к старой практике (СТ, VI, 3, 4). Однако спустя несколько лет куриалы окончательно отстраняются от сбора поземельных податей с сенаторов и владения последних выпадают из городской податной округи.185 Целиком были освобождены от контроля курий и имущества чиновников, военных, церковные владения.
В IV в. значительную часть городской податной округи составляли земли мелких собственников (minores possessores) и свободных крестьянских общин. Однако, как мы уже показали выше, их положение было особенно неблагоприятным. Число мелких городских землевладельцев в течение IV в. резко сократилось вследствие продажи ими своей земли крупным собственникам, куриальной верхушке, передачи церкви.187 П. Пети весьма убедительно показал, что в Антиохии последней четверти IV в. абсолютное большинство ее жителей не имело земельных владений.188 Судя по данным Либания, их не имели и многие имущие горожане, видные представители городской интеллигенции (XXXI; XXIII). Поэтому нам представляется маловероятным предположение М. Я. Сюзюмова о том, что рост и укрепление мелкой земельной собственности происходили за счет увеличения прослойки мелких земельных собственников в городах, что «подавляющее большинство свободного крестьянства IV—VI вв. скрывалось под именем горожан».189 Данные Антиохии свидетельствуют об обратном.
Таким образом, основываясь на материале Антиохии можно прийти к выводу о том, что в течение IV в. восточноримский город утратил большую часть той еще очень значительной земельной собственности, которая имелась у него к началу этого столетия и которая была одним из важных источников доходов городской общины. Сохранившиеся у городов в V в. небольшие малодоходные земельные имущества уже не играли существенной роли в экономической жизни города.
В результате потери большей части своей собственности, упадка и разорения средних и мелких муниципальных землевладельцев, сокращения контролируемых муниципальной организацией земель за счет agri excepti восточноримский город в IV в. быстро утрачивал непосредственную связь с земельной собственностью и земледелием, власть над своей обширной сельской округой, составлявшие одну из основных особенностей античного рабовладельческого города.
Если до IV в. очень значительная, если не большая часть земель сельской округи Антиохии еще находилась в руках города, средних и мелких муниципальных собственников, контролируемых и управляемых муниципальной организацией мелких собственников городской округи, то к концу IV в. на сельской территории Антиохии целиком господствовало независимое от муниципальной организации, главным образом, крупное землевладение. «Поля — опора городов» уходили из-под власти города. Эти изменения в аграрных отношениях, определявших античный характер восточноримского города, по существу предопределяли и эволюцию всей его экономической жизни.
ГЛАВА II
ЭКОНОМИКА ГОРОДА
Советские исследователи считают, что «в основе хозяйственной жизни Византии лежало натуральное хозяйство».1 Большая часть производимой в условиях рабовладельческого общества сельскохозяйственной продукции потреблялась самим производителем, рабовладельцем и его «домом» натуральным путем, минуя рынок. Государственные подати с землевладельцев, изымавшие у них довольно значительную часть их продукта, также собирались преимущественно в натуральной форме и. распределялись среди определенных групп господствующего класса. Таким образом, основная масса сельскохозяйственной продукции в IV в. не превращалась в товар. В то же время не приходится отрицать известной товарности и определенной товарной ориентированности рабовладельческого хозяйства, ориентированности, связанной прежде всего с различиями в природных, географических условиях возникшей и исторически сложившейся на базе известной специализации отдельных районов и областей Римской империи. Поэтому для империи IV в. можно говорить о довольно развитом товарном производстве. Работа Г. Миквица,2 при всей спорности ее основных положений по вопросу о состоянии денежного обмена в IV в., показала, что «деньги применялись в частных коммерческих сделках гораздо шире, чем во взаимоотношениях между государством, с одной стороны, и налогоплательщиками и государственными служащими, с другой».3 Поэтому при изучении развития товарно-денежных отношений в IV в. основное внимание следует обратить на товарно-денежные отношения между частными лицами.
В каком направлении развивалась экономика Римской империи IV в. — проблема, ставшая предметом давней дискуссии среди исследователей. Одни считают, что в империи IV в. происходила усиливающаяся натурализация хозяйства, другие отрицают какой-либо упадок товарно-денежных отношений.4 Причем, если в отношении Западной Римской империи эта проблема представляется значительно менее сложной, то в отношении Византии, где сохранялось достаточно развитое товарное производство, товарно-денежные отношения, она вызывает особенно острые споры. В последнее время среди некоторых буржуазных исследователей наметилась отчетливая тенденция рассматривать IV в. как период своего рода расцвета товарного производства, товарно-денежных отношений. Среди приводимых в доказательство этого данных материал Антиохии занимает едва ли не первое место.5
При господстве аграрной экономики обмен и продажа сельскохозяйственных продуктов в основном определяют состояние рынка, развитие товарно-денежных отношений. Поэтому эволюция аграрных отношений во многом определяет эволюцию товарного производства. Как же сказалась на экономике Антиохии эволюция аграрных отношений в ее округе?
В антиохийской деревне, как, в частности, показывают наблюдения Ж. Чаленко, домашнее ремесло не было развито.6 Свои потребности в ремесленных изделиях свободное крестьянство удовлетворяло в значительной мере за счет рынка. Такой рынок существовал прежде всего в больших свободных деревнях (кщмбй мегЬлбй кбй рплхЬнисщрпй), где наряду с крестьянами жили и ремесленники (Liban., XI, 230). Причем едва ли возможно говорить об особенно примитивном, полудомашнем характере ремесленного производства в этих больших деревнях и господстве натурального обмена. Либаний указывает, что эти большие деревни имеют ремесленников «как в городах» (юурес ен Ьуфеуй), живущих «зарабатывая деньги» (чсЮмбфб есгбжьменбй), т. е. товаропроизводителей существовавших, так же как и городские ремесленники, за счет своего ремесла, продажи своих изделий (XI, 230). По-видимому, круг ремесленников в таких деревнях был довольно широк, если Либаний сравнивает их с ремесленниками города. Среди них были кузнецы, гончары, сапожники, портные, плотники, каменщики и т. д.7
Ремесленники такой большой свободной деревни обслуживали потребности не только ее населения, своих односельчан, но, видимо, и жителей более мелких соседних селений, зависимых деревень. Они производили изделия и для торговли с соседними «большими деревнями», которая осуществлялась на ярмарках (дйб фщн рбнзгэсещн). Либаний говорит даже об известной специализации ремесленного производства, между этими деревнями (XI, 230). Поэтому, продолжает он, эти большие деревни живут «мало нуждаясь в городе, вследствие постоянного обмена между собой» (мйксб фзт рьлещт чсЮжпхубй дйб фзн ео бллЮлщн бнфЯдпуйн — XI, 230).
В то же время свободное крестьянство окрестностей Антиохии было связано и с городским рынком. Продажа крестьянами своих продуктов в Антиохии — обычное явление. По-видимому, доля привозимых ими продуктов на городской рынок была весьма значительна. Не случайно Либаний в конце IV в. выступил с речью (L) в защиту земледельцев, в которой протестовал против попыток городских властей заставить крестьян на обратном пути из города вывозить строительный мусор. Основным аргументом Либания против введения этой повинности было опасение того, что она нанесет ущерб снабжению города. Известное значение сохраняла крестьянская торговля в Антиохии и в V в. Об этом свидетельствует мозаичный итинерарий по Антиохии из Якто. Его создатель, несомненно тщательно подбиравший характерный материал, изобразил у ворот города и на улицах Антиохии несколько фигур крестьян с «продуктами полей».8 Таким образом, материал антиохийской округи целиком подтверждает выводы Н. В. Пигулевской о сохранении довольно значительной крестьянской торговли в городе IV—VI вв.9 Интересно и высказываемое Либанием в L речи (30) опасение, что крестьяне перестанут посещать антиохийский рынок, так как имеют возможность сбывать свои продукты в других местах. Это свидетельствует о достаточно развитых связях свободного крестьянства с местными рынками, показывает их знакомство с различными пунктами возможного сбыта их продуктов.
Сообщения Либания и итинерарий из Якто дают известное представление о тех продуктах, которые привозились крестьянами для продажи в Антиохию. Это пшеница, ячмень, овощи, сено и фрукты, реже мясо.10 Крестьяне привозят свой товар на ослах, но чаще приносят его сами в мешках, корзинах, как это видно по мозаикам итинерария.11
Для выяснения характера связей крестьянского хозяйства с антиохийским рынком немалое значение имеет вопрос об интенсивности этих связей. Можно предположить, что они были достаточно широкими, т. е. с городом была связана значительная часть окрестного свободного крестьянства. Но говорить о наличии постоянной связи крестьян с городским рынком не приходится. Крестьяне не имели определенных связей с покупателями своих продуктов, не имели постоянной клиентуры. Вероятно, в их посещении города не было постоянства и периодичности. Они прибывали прямо на рынок и здесь распродавали свои продукты, спеша закончить свои дела в городе в тот же день и до наступления темноты покинуть его, так как им негде было останавливаться на ночь.
Все это говорит о том, что хотя связь свободного крестьянства с антиохийским рынком была достаточно широкой, каждое крестьянское хозяйство, видимо, не имело с ним постоянных отношений. По-видимому, раз или два в год, по необходимости, крестьянское хозяйство доставляло в Антиохию небольшое количество продуктов. Поэтому переоценивать роль свободных крестьян в снабжении Антиохии продуктами, как это делает П. Пети, не следует.12 В массе своей крестьяне, вероятно, доставляли постоянную, но в целом весьма скромную часть того, что было необходимо огромному городу с его 300—400 тысячным населением. Не говоря уже о вообще очень ограниченных товарных возможностях мелкого свободного крестьянского хозяйства, не следует забывать и о том, что в IV в. значительную часть возможной товарной продукции крестьянского хозяйства поглощали государственные натуральные налоги. Кроме того, как мы показали выше, большая часть продукта, который мог быть продан свободным крестьянином, безусловно реализовалась на рынке большой деревни. Следовательно, хозяйство свободного крестьянина практически могло вывезти на продажу в Антиохию лишь очень небольшую часть своих продуктов.
Немаловажен вопрос и о том, что же крестьяне приобретали в городе? Можно, конечно, предположить, что они привозили свои продукты в город, чтобы на вырученные за них деньги купить городские ремесленные изделия, недостающие им продукты. Однако Либаний почти ничего не говорит о покупках крестьян в городе, а среди увозимого ими упоминает только сыр. Таким образом, видимо, в лучшем случае крестьяне приобретали что-либо несущественное — лакомства, «гостинцы». Тем не менее П. Пети перечисляет ряд товаров, которые, по его мнению, крестьяне «могли» приобретать в Антиохии.13 Но по существу этот перечень представляет собой замаскированную попытку еще раз подчеркнуть благополучие и процветание антиохийского свободного крестьянства.
Факт ограниченной покупки крестьянами антиохийских ремесленных изделий подтверждается и археологическим материалом. Предметы крестьянского обихода и орудия труда, за крайне редкими исключениями, местного производства, хотя иногда и созданные по антиохийским образцам.14 Судя по свидетельствам Иоанна Златоуста, даже «деревенские господа», наиболее состоятельные крестьяне, одеты в скромные одежды, добротные, но, очевидно, сшитые в деревне, поскольку Иоанн Златоуст специально призывал своих прихожан-антиохийцев не обращать внимания на «деревенский покрой» их платья.15 Вероятно, крестьянская одежда была не Особенно привычна для прихожан Иоанна Златоуста. Поэтому можно предположить, что эти «деревенские одежды» были местного, сельского, а не антиохийского производства. Антиохия славилась недорогими предметами роскоши, украшениями. Однако у нас нет оснований утверждать, что крестьяне широко их покупали. Характерно, что Иоанн Златоуст во многом связывал скромный вид антиохийских крестьян с отсутствием даже у зажиточных крестьян каких-либо украшений. (MPG, 48, 189). Таким образом, вероятно, антиохийский рынок в очень ограниченных размерах обслуживал потребности окрестного крестьянства как в ремесленных изделиях, так и тем более в недостающих им продуктах сельского хозяйства.
Либаний неоднократно свидетельствует о том, что вырученные крестьянами от продажи своих продуктов деньги (серебро) не остаются в Антиохии. Большую их часть или даже полностью они увозят с собой (L, 26—27). Это сообщение можно было бы рассматривать как доказательство благополучия, процветания антиохийского крестьянства, накопления у него денег, если бы тот же Либаний не нарисовал обобщенного, типичного образа приезжающего в Антиохию крестьянина: сам он одет в единственный имеющийся у него плащ, да и тот рваный, его осел от истощения больше походит на «околевшего», чем на живого, его дети вообще бегают нагими (L, 29). Судя по речи Либания, эти крестьяне-бедняки составляли основную массу крестьян, привозивших продукты на антиохийский рынок. Если сопоставить упоминание Либания о том, что «раньше у земледельцев были и сундуки, и платья, и статиры, и браки с приданым», с сообщением о том, что во второй половине IV в. жестокое взыскание податей привело их поля в запустение (XLVII, 9), то становится весьма сомнительным «цветущее» состояние экономической основы товарной активности свободного крестьянства.
Из этих материалов Либания видно, что если раньше вырученные от продажи продуктов деньги могли в какой-то мере использоваться для самого крестьянского хозяйства и этим, видимо, частично и определялась тогда торговая активность свободного крестьянства, то во второй половине IV в. они уже совсем не оседали в крестьянском доме. Частично они могли уходить на уплату разного рода денежных поборов. В частности, одной из причин их активной торговли с городом во второй половине IV в. могло быть распространение adaeratio — перевода натуральных платежей государству в денежные.16 Из сообщения Феодорита (MPG, 82, 1421) видно, что цьспт в конце IV—начале V вв. взимается деньгами. Из остальных денежных платежей крестьян во второй половине IV в. в источниках чаще всего упоминаются расходы свободных деревень на длительные и дорогостоящие тяжбы друг с другом, платежи патронам и уплату крестьянами долгов ростовщикам-землевладельцам (Liban., XLVII, 9; XLV, 12; MPG, 589—591). Если учесть, что 80—90 гг., по данным Либания и Иоанна Златоуста, — время обеднения и разорения многих мелких земельных собственников под бременем налогов, годы массового перехода под патронат, то станет ясно, что не процветание мелких собственников, а возрастающая нужда в деньгах для уплаты поборов, долгов, платежей патрону стимулировали товарную активность свободного крестьянства во второй половине IV в.
В конечном счете по мере разорения, перехода под патронат, укрепления зависимости от патрона их товарные возможности и связи с городом, очевидно, постепенно сужались, все больше ограничиваясь пределами местного рынка большой деревни.
На развитии товарных отношений не могло не сказаться и хозяйственное дробление поместий, некоторое укрепление хозяйственной самостоятельности колонов, что потенциально означало известное, расширение их товарных возможностей. Если раньше потребности работников поместий в ремесленных изделиях, вероятно, в какой-то мере удовлетворялись за счет поместного производства, то с упадком хозяйственного значения виллы, укреплением самостоятельности колонских хозяйств должна была усилиться их связь с рынком. Едва ли это был городской рынок, так как колон не имел возможности для установления непосредственной связи с городским рынком. Скорее всего это был рынок «большой деревни».
Хотя источники, в частности законодательные памятники, говорят о торговле колонов продуктами, являющимися их собственностью, и законы разрешают эту торговлю, освобождая их от уплаты хрисаргира (СТ, XIII, 1, 68, 12, 13; CJ, XI, 48, 1), хозяйства колонов, в отличие от хозяйств convicani и мелких земельных собственников, несомненно обладали меньшими товарными возможностями. Переход массы свободных крестьян под патронат, превращение их в колонов крупных землевладельцев не мог не сокращать их связи с городским рынком. Как показывают данные Иоанна Златоуста (MPG, 58, 591), многие колоны постоянно находились в долгу у землевладельцев, отдавая им часть продуктов в возмещение долга или реализуя их на рынке с этой же целью.17 Обладая, видимо, в отличие от земельных собственников меньшими возможностями для поддержания связи с городским рынком, они реализовывали предназначенные для продажи продукты, вероятно, на ближайших к их месту жительства рынках. Очевидно в связи со стремлением крупных собственников извлечь выгоду из этой торговли своих колонов и стоит упоминаемое Иоанном Златоустом, как характерное для второй половины IV в. явление — строительство крупными землевладельцами рынков (бгпсЬт) в своих поместьях (MPG, 60, 147). Развитие этих рынков давало возможность крупным землевладельцам не только сосредоточивать в своих руках массу поступивших им с их земель продуктов, натуральных платежей крестьян-должников, но и скупать по дешевым ценам товарный продукт своих колонов. Скупка этого продукта колонских хозяйств управляющими поместьями, по-видимому, становится широко распространенным явлением (MPG, 58, 589—591).18 Таким образом, та часть продукта, которую крестьянин раньше мог сам реализовать на городском рынке, теперь также сосредоточивается в руках крупного землевладельца. А это не могло не приводить к ослаблению связи колонских хозяйств с городским рынком, городом. Сбывая свой товарный продукт на поместном рынке или на рынке «большой деревни», колон там же, а не в городе, приобретал и необходимые ему ремесленные изделия. Таким образом, развитие товарных отношений колонских хозяйств, по-видимому, шло по пути ослабления их связей с городом и укрепления их связей с местным, деревенским рынком. Не стоит ли в связи с этим и оживление торгово-ремесленной жизни кщмбй мегЬлбй, столь ярко обрисованное Либанием, которое в таком случае является, с одной стороны, результатом упадка рабства, хозяйственного дробления поместий и укрепления хозяйственной самостоятельности живших в них земледельцев, несколько увеличивавшей их товарные возможности, а с другой — результатом постепенного обеднения, перехода под патронат, превращения в колонов значительной части мелких земельных собственников, свободных convicani,. прежде более тесно связанных с городским рынком?
Сохранению небольших местных рынков и связей между ними благоприятствовало и то, что природные условия антиохийской округи во многих ее районах допускали разведение весьма ограниченного количества культур, далеко не полностью удовлетворивших потребности местного населения. Необходимость сбыта части продуктов, обмена их на другие, безусловно способствовали развитию местной торговли, продаже сельскохозяйственных продуктов не только для приобретения ремесленных изделий, но и других сельскохозяйственных продуктов.
Особенно четко это прослеживается на горном массиве Белyc, где выращивались в основном оливки и в недостаточном количестве пшеница и виноград. Овощи, мясо и целый ряд других сельскохозяйственных продуктов привозились сюда из соседних районов. В то же время в период сбора и обработки оливок в крупные селения этого района съезжались торговцы для скупки оливок и оливкового масла. Торговые операции здесь производились в специально отстроенных рынках, торговых рядах, наличие которых свидетельствует о важном значении торговли в жизни такого селения и его ближайшей округи.
По-видимому, в результате развития торгово-ремесленной деятельности в крупных селениях, связанных с важнейшими центрами своей округи и городом, в IV—V вв. укрепляются центры местного ремесла и торговли, поселки вроде Брада и Серджиллы на массиве Белус, Теледы и Гиндара на территории антиохийской равнины, упоминаемые в источниках под названием кщмпрьлейт (MPG, 82, 1313). Развитие местных сельских ярмарок безусловно способствовало ослаблению непосредственных связей мелкого крестьянского хозяйства с городом, городским рынком.
Однако даже при сохранении значительной прослойки мелких земельных собственников и свободных колонов, реализовавших часть своих продуктов на городском рынке, они могли обеспечить лишь малую часть того, что потреблялось Антиохией.
Как убедительно показал П. Пети, абсолютное большинство жителей Антиохии в IV в. уже не имели земельной собственности, не были непосредственно связаны с землевладением, деревней и существовали за счет рынка. Ремесленники и торговцы, как правило, не имели земельных участков. Даже многие имущие представители городской интеллигенции не только не были земельными собственниками (Liban., XVI, 18), но и крайне редко получали в пользование участки городской земли, земельной собственности города (Liban., XXXI). Почти все муниципальные служащие также получали от города денежную плату.
Сокращение связей с землевладением широких слоев горожан Антиохии было обусловлено в немалой мере упадком городской земельной собственности. В IV в. значительно сократилось земледелие и на территории самого города, в котором до IV в. было много товарных садов и огородов. В результате бурного строительства в течение IV в. исчезают «сады — услада города», и на тех местах, «которые в прошлом году вскапывали под огород», закладывают фундаменты новых зданий и «всюду камни, дерево, плотники» (Liban., XI, 227). Таким образом, внутригородское земледелие, за счет которого частично существовало и снабжалось население города, в IV в. сократилось. Видимо, в связи с этим значительным сокращением численности городского землевладельческого населения с IVa. все более резко выступает деление населения города на пйкЮфпсет — жителей, не обладавших землей, и кфЮфпсет — живших в городе землевладельцев.
В той или иной форме в IV в. на рынок еще поступали продукты, которые получал город от своих земельных имуществ и которые собирались в муниципальных хранилищах. В одной из речей, произнесенных во время голода, Либаний упрекает куриалов в том, что они «скрыли полевые продукты» (XXIX, 2; XVIII, 195). По-видимому, Либаний имеет в виду продукты являвшиеся собственностью города, а не куриалов, так как в противном случае у него не было бы оснований упрекать куриалов, поскольку каждый из них был волен распоряжаться своей собственностью. Однако количество продуктов, которые город получал от своих земель, вероятно, было невелико, так как за сданные в аренду земельные имущества город получал, как правило, денежную плату (Liban., XLV, 12), а непосредственно им эксплуатировалось, судя по имеющимся данным, весьма незначительное число поместий. Возможно, что часть продуктов города шла на нужды городского хозяйства (например, масло использовалось для освещения общественных зданий, для нужд школы атлетов и ипподрома). Но безусловно, что в связи с сокращением городской земельной собственности этот ранее важный источник поступления сельскохозяйственных продуктов городу, как коллективному собственнику, все более утрачивал свое значение.
Большое количество сельскохозяйственных продуктов поступало в город из поместий средних землевладельцев-куриалов. Либаний сообщает, что «продукты полей» доставлялись прямо к воротам их городского дома и здесь разгружались с повозок слугами и служанками (Liban., XI, 128). Описанная Либанием сцена невольно связывается с рассказом Феодорита Киррского об отправке из зависимой от куриалы Летойя деревни повозки с натуральной рентой для господина (MPG, 82, 1413).
Итак, по-видимому, подавляющее большинство продуктов из имений куриалов поступало в их городские дома. Вероятно, довольно значительная часть этих продуктов шла на удовлетворение потребностей их городского дома — семьи куриала и 10—20 их рабов, а большая — поступала на городской рынок.19 Основные денежные средства куриалов, даже такого крупнейшего торгово-ремесленного центра, как Антиохия, поступали от продажи сельскохозяйственных продуктов. Доходы с поместий — всегда основной и нередко единственный источник их доходов (Liban., XLII, 12). Муниципальная аристократия Антиохии, как, вероятно, и большинства остальных городов, считала достойным для себя лишь положение земельного собственника. Занятие торговлей, ремеслом она считала для себя унизительным. Поэтому среди куриалов Антиохии исключительно редко встречаются собственники доходных мастерских, лица, занимавшиеся торговлей.20 Пожалуй, более распространенным источником их дополнительных денежных поступлений было владение доходными домами в городе.21
Вероятно, большинство сельскохозяйственных продуктов куриалы продавали на городском рынке. Трудно сказать, существовал ли постоянный сбыт этих продуктов за пределами города. По-видимому, лишь изредка, при каких-либо особых обстоятельствах, куриалы вывозили свои продукты на более отдаленный рынок. Так, средний земельный собственник, принадлежавший к наиболее богатой их части, каким был Либаний, за несколько десятилетий всего два раза отправлял продукты (вино) на продажу за пределы города — один раз в Синоп, другой — в Киликию (Liban., epp. 177, 178, 769, 568, 1219).
Денежные средства, получаемые куриалами от продажи продуктов своих поместий, шли не только на удовлетворение нужд их городского дома, отчасти, вероятно, и на расходы по поместью, на оплату различных строительных работ, но также на весьма дорого обходившиеся им муниципальные обязанности. Поэтому куриальные поместья (а как мы отмечали выше в антиохийской округе в начале IV в. их было не менее 1000) должны были поставлять очень большое количество сельскохозяйственных продуктов на городской рынок.
Если учесть при этом, что курия фактически распоряжалась известным количеством продуктов, поступавших от городской земельной собственности, и значительной массой продуктов огромных храмовых хозяйств антиохийской округи, то, видимо, можно говорить о том, что куриалы, курия контролировали основную массу сельскохозяйственных продуктов, поступавших на городской рынок, господствовали на нем. Это давало курии возможность регулировать цены на городском рынке и, за исключением чрезвычайных случаев, обеспечивать его известную стабильность. Господство курии на продовольственном рынке города до IV в. было совершенно определенной реалией. Поэтому предъявлявшиеся курии как населением, так и императорской властью или чиновной администрацией требования стабилизации положения на городском рынке нельзя рассматривать либо как «бессмысленные требования праздной черни», либо как проявление глупого произвола правителей, как это нередко получается у некоторых исследователей. Эти требования обычно основывались на учете реальных возможностей курии.
Может быть, некоторая часть сельскохозяйственных продуктов из поместий куриалов попадала в Антиохии в руки оптовых торговцев, которые могли вывозить их из города, но несомненно, что подавляющее их большинство заканчивало свой путь в Антиохии. Судя по некоторым данным Либания, можно предположить, что значительная часть продуктов куриальных поместий, в отличие от продуктов крестьянских хозяйств, даже не поступала непосредственно на городской рынок. Куриалы Антиохии были тесно связаны с корпорациями булочников и трактирщиков, которые, видимо, и были их постоянными покупателями. Поэтому продукты куриалов скорее всего, минуя рынок, прямо доставлялись в закрома членов этих корпораций. Таким образом, куриальные поместья в значительной мере обеспечивали также стабильность торговли печеным хлебом в городе и деятельность многочисленных харчевен. Куриалы, распоряжавшиеся земельной собственностью города как городскими, так и пригородными доходными участками, при том, что многие из них находились у самих куриалов, могли реально контролировать и деятельность владельцев этих участков, членов корпорации огородников, снабжавших город овощами и фруктами. Следовательно, они, по крайней мере до конца III в., имели реальные возможности определять снабжение города.
Потребности своего городского дома в сельскохозяйственных продуктах (а мы уже говорили о известной поликультурной направленности куриальных имений) — пшенице, ячмене, вине, масле, фруктах, овощах, мясных продуктах, домашней птице куриалы в основном удовлетворяли за счет своих поместий (Liban, XLVII). На рынке они покупали лишь различные деликатесы — дорогие привозные вина, сыр, дичь, рыбу. Но и эти продукты привозились, как правило, из ближайшей округи Антиохии (морская рыба — из Селевкии, дичь — местная). Таким образом, куриальный дом лишь ничтожную часть продуктов потребления получал из других провинций империи.
Потребности же хозяйств куриалов в ремесленных изделиях обеспечивались почти целиком за счет рынка. Как правило, у куриалов, не говоря уже о доходных, работавших на продажу ремесленных мастерских, не было не только домашних мастерских, но и отдельных рабов-ремесленников. Все упоминаемые в доме куриала рабы — домашние рабы, — прислужницы, слуги,22 кормилица, воспитатель детей, раб-провожатый, ключник, заведывавший хозяйством, повар, конюх, две-три служанки при госпоже — таков обычный круг рабов, обслуживавших куриальную семью в городе (Liban., XVI, 47; 1, 148; LVIII, 19; LIII, 6, 19; XLVII, passim; XXV, 28; ep. 833 и др.). Правда, некоторые элементы домашнего производства могли иметь место в доме куриала. Так, служанки иногда ткали ткани или под руководством госпожи приготовляли ароматические смеси (MPG 48, 182). В лучшем случае грубые домашние ткани для рабов могли изготовляться в доме куриала, или у него в поместье. Все же остальное покупалось на рынке. На рынке они приобретали посуду, ткани, обувь, которая для господ шилась на заказ, мебель, различные предметы домашнего обихода, светильники, металлические зеркала, игрушки для детей, ароматические вещества и т. д. До IV в. они были также весьма значительными потребителями предметов роскоши как местного, так и привозного производства. Обычно куриальная семья имела большое количество серебряной, редко золотой посуды (Liban., XXXI). Это был один из основных показателей ее достатка и своего рода резервный фонд, который шел в продажу с постепенным обеднением куриала (Liban., XXVIII; XIV, 45). Другой ценностью в доме куриала были «драгоценности госпожи» (Liban., XVI).
Куриалы же были и постоянным заказчиками у художников, скульпторов, мастеров мозаики, разного рода декораторов, переписчиков (Liban., XXXVIII). Портреты умерших родственников, выполненные на холсте или на досках — обычное явление в доме куриала (Liban., XLII.43—44; XXXII, 10; ср., 1551; XXXV, 22). Столь же распространены были и произведения скульпторов, главным образом бюсты любимых и уважаемых людей (Liban., XXX, 11). Стены и потолки в домах куриалов были, как правило, украшены росписями, полы — мозаикой. Многие куриалы имели собственные библиотеки, которые пополнялись за счет купленных или переписанных по заказу произведений. Помимо классической литературы, в библиотеке куриала была и «текущая литература», переписанные по его поручению речи городских риторов, адвокатов, т. е. те современные произведения, которые либо им нравились, либо служили своего рода пособием или образцом для собственной общественной деятельности, своих публичных выступлений. Так, известно, что многие речи Либания сразу же после произнесения переписывались по поручению его почитателей в десятках экземпляров (Liban., XIII, 11). Таким образом, потребности куриальной семьи были весьма широки и разносторонни.23 Удовлетворялись они за счет городского рынка в той или иной форме — покупке или изготовлении на заказ.
Однако не только нужды собственного дома куриалы удовлетворяли на городском рынке. В IV в. они еще затрачивали весьма значительные собственные средства на муниципальные нужды, на литургии городу, и в связи с этим также покупали многие изделия городских ремесленников, нанимали строителей, делали заказы скульпторам, художникам, декораторам (Liban., XXXII; XVIII). Кроме того, часть городских средств, которыми распоряжалась курия, также шла на городские нужды, хотя некоторые работы по благоустройству города торгово-ремесленное население должно было проводить за свой счет. Следовательно, покупки и заказы куриалов как на собственные, так и на городские нужды поддерживали существование значительной части городского торгово-ремесленного населения.
Усиливавшееся в IV в. обеднение основной массы куриалов, упадок городской земельной собственности, сокращение доходов — все это не могло не отразиться на экономической жизни тех небольших центров, в которых куриалы были потребителями очень значительной части местных изделий. Падение покупательной возможности куриалов сокращало их спрос на городском ремесленном рынке, что вело к упадку ремесла и торговли. А немногочисленные «дома» крупных собственников, выраставшие в этих городах в результате разорения основной массы мелких и средних городских землевладельцев, имели значительно более широкие возможности для удовлетворения своих нужд в продуктах, а отчасти и в ремесленных изделиях, за счет собственного хозяйства. Поэтому рост крупных «домов» вел, с одной стороны, к сокращению спроса на местные изделия, а с другой — к увеличению спроса на ценные привозные товары. Однако рынок небольших городов, вследствие их слабо развитых торговых связей, не мог удовлетворить потребности крупных собственников в дорогих привозных товарах. Поэтому они постепенно покидали родные города, перебираясь в крупные центры, где их все более возраставшие запросы могли полнее удовлетворяться.
В таких условиях торгово-ремесленная жизнь многих мелких городов, в которых товарное производство лишь поддерживало существование и функционирование городской гражданской общины, постепенно свертывалась и приходила в упадок. Ремесленное производство мельчало. Значительная часть торгово-ремесленного населения этих городов, утратив источники своего существования, беднела и постепенно покидала города, иногда совсем порывала с ремеслом и аграризировалась.
Может быть, именно с этим связан постепенный упадок и аграризация многих мелких и средних полисов, процесс, прослеженный в эти столетия в большинстве восточных провинций А. Джонсом.24
Широкая округа Антиохии дает в этом отношении весьма богатый материал. Большинство окружающих Антиохию мелких городов — Берроя, Кирры и другие переживают со второй половины III в. упадок.25 Яркую картину этого упадка в IV—V вв. показывает в своих письмах Феодорит, епископ соседних с Антиохией Кирр. Куриалов этого города он называет не иначе, как «трижды несчастными» и сообщает, что они частью нищают, частью разбегаются (пй мен рспубйфпауйн, пй де дсбрефеэупхуй), а их поместья совершенно запустели (MPG, 83,122). Уже в 388 г., судя по одному из писем Либания, большинство куриалов покинули Кирры (ер. 1071). Оставшиеся же были так бедны, что не только почти ничего не приобретали, но, наоборот, распродавали свое имущество. Курия обнищала настолько, что уже не могла обеспечить поддержание муниципальной жизни, существование неотъемлемых элементов полисного быта — общественных бань, муниципальной школы, организации зрелищ. В некоторых куриях, по словам Либания, осталось всего 2—3 куриала, а в одной из них куриал, обязанный обеспечить деятельность городской бани, за неимением средств на отправление этой литургии сам топил печи и мыл посетителей (XV, 18). В то же время отдельные principales, разбогатевшие на упадке курии, покинули родной город (Liban., ер. 1074). Большая часть земли в округе Кирр оказалась в руках живших в крупных городах богатых собственников — представителей антиохийской верхушки, константинопольской знати. Например, многочисленные имения патриция и консула Ареобинда, крупного землевладельца Аристо I, находились в округе Кирр.26
Единственной более или менее прочной опорой сужающегося городского рынка во многих мелких городках становится церковь — независимая от города организация.27 В городах — центрах епархий она своими заказами поддерживала некоторые категории ремесленников-строителей, художников, золотых и серебряных дел мастеров, которые теперь все больше специализировались на производстве церковной утвари. В Кирре — центре епархии, в конце IV — начале V вв. главным образом церковь поддерживала экономическую и политическую жизнь города.28 Все основные работы по городскому благоустройству осуществлялись за счет местной епархии. Так, при Феодорите на доходы церкви был построен портик, поддерживались городские бани, проведен водопровод.29 Однако церковь могла задержать, но не предотвратить экономический упадок мелких полисов. Даже Феодорит был вынужден констатировать, что «угрожают окончательно погибнуть остатки... города» (MPG, 83, 1217, 1261).
Господство церкви в экономической жизни мелких городов — центров епархий, приводило к тому, что торгово-ремесленное население оказывалось во все большей экономической зависимости от церкви. Церковно-монастырское хозяйство постепенно поглощало значительную часть торгово-ремесленного населения, которое становилось под патронат церкви.30
Спасаясь от налогового гнета, становившегося все более разорительным по мере экономического упадка этих мелких городов, ремесленники и мелкие торговцы уходили в монастыри. В IV в. монашество интенсивно росло за, счет ремесленников.31 Либаний говорит, что многие оставили свои орудия ремесла и «захотели рассуждать о небе и небожителях» (XXX, 39). Причем, поступая в монастыри, одни ремесленники бросали свои прежние занятия, другие продолжали его. Так, в ряде сирийских монастырей было развито ткачество и другие ремесла (MPG, 57, 88; 1385, 1388). За счет обильного притока ремесленников монастырское производство приобретает товарный характер. Сирийские монастыри, например, были в этом отношении чрезвычайно активны. Так, в конце IV — начале V вв. монахи известного Розосского монастыря занимались не только земледелием, но и ремесленным производством, в том числе изготовлением парусов, грубой одежды, плетением цыновок и корзин. Монастырь снабжал своими изделиями не только местное население, но и вывозил их на монастырском судне на продажу в город (MPG, 82, 1389). С конца IV — начала V вв., когда монастыри появляются и в городах, монастырское производство начинает играть еще большую роль в жизни города. Конкурируя с городским, это церковно-монастырское ремесло лишь ускоряло его упадок в маленьких городских центрах. Что касается торговли церкви, то, видимо, она уже и в начале IV в. была довольно значительной. Не случайно Лициний пытался ограничить разъезды епископов под предлогом, что они занимаются вместо духовных дел торговлей.32 В конце IV—V вв. крупные монастыри появляются в наиболее оживленных торговых центрах.33
В связи с экономическим упадком мелких городов происходит значительный рост крупных центров, прежде всего Константинополя, население которого в течение IV в. выросло на многие десятки тысяч жителей. Такая же картина наблюдается в Антиохии. «Размеры города растут день за днем», — писал Либаний (XL, 195). «Город все время в стройках, и одни из зданий уже покрывают, другие возведены до половины, у третьих только заложен фундамент, для других роют с этой же целью землю, и повсюду — голоса людей торопящих строителей» (Liban., XI, 227). Бурный рост Антиохии в IV в., особенно во второй его половине, подтверждается не только письменными источниками, но и археологическими данными. В V в. в Антиохии были построены новые стены, которые включили в черту города разросшиеся предместья. В ряде мест новые стены находились на расстоянии до 1 км от старых.34
В Антиохию, расположенную на важнейших путях внутренней и международной торговли, способную удовлетворить самые широкие запросы, в IV в. все более устремлялись крупные собственники, которых влекли сюда «удобства жизни» (Liban., XI, 164).
В то же время быстро росло и торгово-ремесленное население города. Либаний говорит о массовом притоке новых жителей в Антиохию. Причем этот приток, по его мнению, был настолько значительным, что его следовало ограничить (Liban., XXXI, 42; см. также: MPG, 49, 270).
П. Пети пытался выяснить вопрос о том, из кого же в основном состояли эти переселенцы. Анализ данных Либания привел его к выводу о том, что большинство переселенцев были жителями более мелких окружающих Антиохию городов.35 Однако, признавая правильным этот вывод П. Пети, никак нельзя согласиться с объяснением им причин этого явления. Доказывая процветание антиохийской округи, Пети и в данном случае ищет приемлемое для его концепции объяснение. Для этого он использует материал знаменитой XI речи Либания — «Похвалы Антиохии» — явного панегирика городу. Опираясь на содержащееся в этой речи заявление Либания о том, что «город охотно принимает всех пришельцев и никому из них не дает раскаиваться в принятом решении» (XI, 147), П. Пети, вслед за С. Мазарино,36 объясняет приток населения из других городов в Антиохию не их бедственным экономическим положением, а стремлением жителей мелких городов благоприятные условия жизни в родных местах сменить на более блестящие возможности, которые сулил им переезд в крупные города, т. е. «от хорошего к лучшему» они устремлялись в Антиохию. Однако такое толкование находится в явном противоречии с большинством остальных сведений Либания о причинах переселения в Антиохию. Он часто говорит и о множестве тех, кого вынудило переселиться в Антиохию желание избавиться от ренЯб, и о том, что ее население «умножается из-за бедности других городов» (Liban., XI, 164; XXXIII, 9; Ч, 25: «Я хотел бы, — писал Либаний, — чтобы несчастья в других городах не увеличивали население у нас, но чтобы каждый город сохранил свое население и у нас было меньше, а не настолько же больше»).
Изменения в экономической жизни округи крупного города не могли не оказывать определенного влияния на развитие его товарного производства, городского ремесла и торговли. Данные Либания показывают, что в Антиохии IV в. происходят те же перемены в положении средних городских землевладельцев, куриалов, что и в большинстве остальных городов. В этом столетии, особенно во второй его половине, они не столько приобретают, сколько продают: землю, рабов, доходные дома, серебряную утварь. В течение IV в. число антиохийских куриалов сокращается с 600 до 60 (Ljban., XLVIII, 4), что само по себе отражает колоссальное падение их реального значения в экономической и политической жизни города. Все большую роль в жизни города играют крупные собственники. Богатые трех-четырехэтажные дворцы «во всем блеске современного стиля (фзт рбспэузт цбйдсьфзфпт)» («светлые и большие», украшенные колоннами, портиками, золочеными статуями, с «золотыми крышами», невиданным богатством внутреннего убранства), приходят в Антиохии IV в. на смену домам «от прежних времен», по язвительному замечанию Либания, в отличие от новых, «в скромности постройки чуждающимся гордости и пошлости» — домам куриалов (XLVIII, 38; XI, 221; II, 55; MPG, 47, 398; 417, 705; 51, 344). То же самое происходило в курортном предместье Антиохии — Дафне, где более скромные виллы богатых куриалов все более сменялись загородными дворцами крупной знати, занимавшими площадь 3—4 прежних куриальных вилл.37
Как уже отмечалось в советской исторической литературе, антиохийские крупные собственники не стремились обосноваться за пределами города, сделать центром своего пребывания какое-либо из своих крупных имений.38 К сожалению, раскопки на территории самой Антиохии не затронули районов расположения частных дворцов. Но свидетельства некоторых современников, особенно Иоанна Златоуста, позволяют составить известное представление о их внутренней жизни. Они рисуют магнатский городской дом как важнейший центр эксплуатации владений крупного собственника. Здесь сосредоточивалось руководство всей хозяйственной жизнью, его владений, сюда поступали лучшие продукты, производившиеся в его поместьях. Антиохийские магнаты нередко хвастались друг перед другом редкими плодами, которые произрастали в их имениях (MPG, 50, 235).
По-видимому, собственные владения удовлетворяли значительную, если не большую, часть нужд огромного магнатского дома в сельскохозяйственных продуктах. Крупный земельный собственник безусловно имел и гораздо более широкие возможности, чем средний, для организации удовлетворения части потребности своего дома в ремесленных изделиях. Те данные, которые говорят о домашнем производстве в городских домах крупных собственников, свидетельствуют о том, что оно было развито в несколько большей мере, чем в домах куриалов. Во многих богатых домах существовали собственные ткацкие мастерские, иногда довольно крупные (MPG, 47, 419, 507; 48, 588). Некоторые крупные собственники приобретали не только отдельных ткачей (эцбнфбй)-рабов, но и целые группы их (MPG, 47, 507; 48, 512). Но мы не располагаем данными о том, что это домашнее производство в IV в. сколько-нибудь широко выпускало ткани для продажи, что эти ткацкие мастерские были доходными предприятиями. Они, по-видимому, прежде всего, обслуживали нужды огромного господского дома и лишь частично, от случая к случаю, могли работать на рынок.
О других ремесленных производствах в доме магната сведения весьма скудны. В целом они показывают, что иногда крупные собственники имели отдельных рабов-ремесленников, главным образом редких профессий, — декораторов, мозаичистов, скульпторов, редко — ювелиров (MPG, 47, 212, 439; 48, 256; 49, 52), иногда отдавали своих рабов в обучение ремеслу (MPG 49, 365). Поэтому несомненно, что хотя крупное магнатское хозяйство в больших размерах, чем среднее, удовлетворяло свои нужды за счет домашнего производства, тем не менее и оно очень большую часть своих потребностей в ремесленных изделиях, не говоря уже о привозных изделиях и предметах роскоши, удовлетворяло на рынке.
Источники говорят об огромном числе рабов (бндсбрьдщн рлзипт) в домах антиохийской знати — их десятки, нередко сотни (MPG, 47, 319, 334; 48, 575; 47, 363 — цЬлбггбй пйкефщн; 48, 586, 979). В произведениях Иоанна Златоуста достаточно подробно перечисляются рабы в доме крупного собственника. Часть из них ведала хозяйственной деятельностью поместий и хозяйством самого господского дома — рабы-управляющие и экономы (пйкпньмпй) (MPG. 47, 336, 337, 421, 429; 48, 615, 586, 588—589). Естественным отражением роста крупной собственности в IV в. было увеличение в домах антиохийских богачей этой группы рабов-управляющих, заведующих разными сферами обширного господского хозяйства. По словам Иоанна Златоуста, антиохийские магнаты придумывают все новых «разных распорядителей, назначая начальников над домами, деньгами, начальников над начальниками» (MPG, 61, 436). Довольно большую группу рабов господского дома составлял кухонный штат (MPG, 48, 117). Как правило, крупные собственники держали в городе большие конюшни, десятки верховых и упряжных коней, мулов, верблюдов (Liban., L, 32). Поэтому при господском доме было много рабов-конюхов, кучеров. Подавляющее большинство рабов были разного рода прислужниками, челядью. Иоанн Златоуст перечисляет различные категории рабов-прислужников в доме магната. Это — «толпы слуг-провожатых», рабы-камердинеры, оруженосцы, привратники, «толпы виночерпиев», трапезничьи, музыканты, «толпы служанок» при госпоже, евнухи и множество других (MPG 47 345; 48, 575, 583, 588; 47, 363; 55, 239; 57, 289; 51, 192; 61, 354). Весь этот огромный штат рабов строго делился по различным степеням их положения. Наряду с «рядовыми» рабами и рабынями, в магнатском доме были многочисленные «старшие» и «почетные» (ен фймз) рабы, по-видимому, возглавлявшие деятельность тех или иных групп рабов в доме (MPG, 47, 518, 524; 48, 599). Число рабов-прислужников у крупных собственников в течение IV в. непрерывно возрастало. Иоанн Златоуст постоянно упрекал антиохийских богачей в том, что они покупают «толпы рабов» (пйкефщн бгЭлбй), «много служанок» (иесбрбйнЯдщн рлзипт) только для показной роскоши, для увеличения своей свиты (MPG, 47. 507; 48, 575; 51, 344; 48, 588). Если сопоставить уже упоминавшееся свидетельство Златоуста об 1—2 тысячах рабов, принадлежавших крупнейшим антиохийским рабовладельцам, с его сообщением (MRG, 62, 236) о свите из 1—2 тысяч рабов, с которой они выезжают из города в свои имения, то вполне естественен вывод о том, что абсолютное большинство их рабов составляло всякого рода челядь и концентрировалось в их городских домах.
В IV в. крупные собственники выступают главными покупателями рабов на рынке. Они отнимают их у менее состоятельных собственников (Liban., VII, 9; LI, 6). Куриалы в IV в. не столько покупали, сколько продавали своих рабов (Liban., XLVII). Немного их было, вероятно, и у более мелких рабовладельцев. Из одной речи Либания известно, что даже некоторые из весьма заметных представителей городской интеллигенции, риторы муниципальной школы, вообще не имели рабов, хотя по роду их деятельности, не говоря уже о домашних рабах, для них считалось обязательным иметь раба-провожатого для прислуживания, переноски учебных пособий и т. д. (XXXI, 11). По-видимому, число рабов у мелких и средних городских рабовладельцев в течение IV в. заметно сократилось. Все большая их часть концентрировалась в домах крупных богачей, где использовалась в качестве челяди. Видимо, усиливавшиеся с течением времени протесты Иоанна Златоуста против непроизводительного использования рабов, превращения их в праздную челядь в какой-то мере отражали реальную эволюцию вещей, а не были только плодом возраставшего христианского рвения проповедника.39
Экономическое значение роста крупной земельной собственности в течение IV в. в жизни города прежде всего сказалось в том, что к концу IV в. крупные землевладельцы становятся главными поставщиками сельскохозяйственных продуктов на городской рынок. С упадком мелкого и среднего землевладения, городской и храмовой земельной собственности город в лице своей муниципальной организации окончательно утрачивает реальное господство над городским продовольственным рынком, а тем самым и над городским рынком в целом, поскольку господство на городском продовольственном рынке во многом позволяло воздействовать и на рынок местных ремесленных изделий. На городском продовольственном рынке в течение IV в. все больше укрепляется господство независимых от муниципальной организации крупных собственников. Они продают огромные массы сельскохозяйственных продуктов. Продажа крупными партиями зерна, скота в IV в. — обычное явление (MPG, 48, 747). В связи с возросшими размерами своей торговли они скупают закрывавшиеся в IV в. языческие храмы, превращая их в хранилища для продуктов (Liban., XXVIII, 18). К концу IV—началу V вв. небольшая группа крупнейших местных землевладельцев фактически целиком определяла положение на городском продовольственном рынке. На них все чаще обрушивался Иоанн Златоуст за то, что они гноили в своих хранилищах несметные запасы зерна, добиваясь роста цен на рынке, выливали в реки огромные количества масла и вина, чтобы не продавать его по низким ценам (MPQ, 57, 181; 61, 344; 62, 421, 670).
Зависимость снабжения города от небольшой кучки крупных земельных собственников, растущее бессилие муниципальной организации в борьбе со спекуляциями продовольствием в течение IV в. выступает в Антиохии все более отчетливо. Господство крупной земельной знати на городском продовольственном рынке стало не только одним из важных средств укрепления их экономического господства в городе, но и господства над его торгово-ремесленным населением.
В результате этих чрезвычайно усиливавшихся и приобретавших все более широкие размеры спекуляций продовольствием юродское торгово-ремесленное население нищало, разорялось, попадало в кабалу к ростовщикам. По-видимому, эти процессы, характерные не только для Антиохии, но и для всей империи в целом, постепенно принимали все более опасные размеры. Не случайно именно в конце IV — начале V вв. правительство, заинтересованное в поддержании платежеспособности городских налогоплательщиков, торгово-ремесленного населения, обеспокоенное ростом городских волнений, вынуждено было принять меры против спекуляций знати на городском продовольственном рынке. В 408—409 гг. выходит специальный эдикт, запрещавший «знатным по рождению, пользующимся почетом и наследственно богатым» (nobiliores natalibus et honorum luce conspicius et patrimonio ditiores) вести гибельную для городов торговлю — perniciosum uribus mercimonium. Это требование было прямо мотивировано необходимостью поддержания нормального положения на городском рынке, поддержания городского плебейского населения: ut inter plebeium et negotiatorem facilius sit emendi vendendique commercium.40
Вероятно, именно в связи с изменившимися условиями снабжения городского рынка, когда основная масса поступавших на него сельскохозяйственных продуктов все более сосредоточивалась в руках немногих крупных собственников, а численность городского населения, целиком зависевшего в своем снабжении от рынка, быстро возрастала, правительство вынуждено было уделять все большее внимание вопросам торговли продовольствием. С утратой муниципальной организацией возможностей воздействия на состояние городского продовольственного рынка это государственное вмешательство в организацию снабжения городов приобретало все большее значение. Видимо, этим и вызвана усилившаяся в течение IV в. государственная регламентация деятельности торговых корпораций, снабжавших города, В Антиохии этот контроль, в котором не было такой необходимости раньше, когда курия была в состоянии обеспечить стабильное положение на городском рынке, особенно усиливается в 70—90-е гг. IV в.41
Все эти явления, с нашей точки зрения, были проявлением разложения экономической основы рабовладельческого города. Античный рабовладельческий город представлял собой известное единство города и деревни, при господстве города над деревней. Это единство обеспечивало стабильность, устойчивость экономической жизни античного полиса. Господство муниципальной организации над большей частью аграрной округи города решало проблему снабжения продовольствием большинства его населения, обеспечивало устойчивость всего городского рынка. В IV в. положение изменилось. Городской рынок, снабжение города оказываются в руках независимых от контроля муниципальной организации земельных собственников. Распад характерного для античного рабовладельческого города единствa города и его аграрной округи, и особенно к концу этого столетия проявляется во всей своей силе. И если крупное магнатское поместье этой эпохи было известным прообразом феодального поместья, то в усиливающемся распаде единства города и его округи, укреплении господства в городе независимых от него крупных собственников нельзя не видеть прообраза того господства «деревни», феодала, над городом, которое составляло одну из характерных черт раннефеодального общества. Судя по экономической политике византийской знати IV в., то обстоятельство, что она продолжала жить в городе, не меняло характера этой политики, а лишь несколько смягчало ее. Возрастающая регламентация деятельности торговых корпораций, торговли продовольствием, попытки усилить ответственность за снабжение города местных крупных собственников, церкви в V—VI вв. свидетельствуют о тех сложных проблемах, которые вставали перед государством в связи с разложением экономической основы рабовладельческого города.
При изучении развития городского ремесла и торговли в ранневизантийском городе перед исследователем возникает целый ряд вопросов, которые до сих пор еще не нашли окончательного разрешения. Первым из них является вопрос о роли рабского труда в городском ремесле. Насколько широко в нем использовался рабский труд? Сокращалось ли применение рабского труда или оставалось более или менее стабильным? Спорным является и вопрос о формах ремесленного производства. Господствовало ли в ранневизантийском городе мелкое производство или крупное, и в каком направлении эволюционировали формы ремесленного производства — в сторону усиления мелкого или развития крупного? Как изменились формы организации торговли? По всем этим вопросам нет единства мнений среди исследователей. Богатый материал Антиохии и в этом отношении представляет значительный интерес, так как позволяет выявить некоторые черты эволюции ремесла и торговли крупного ранневизантийского города.
Большинство исследователей привлекали материал Антиохии главным образом с точки зрения выяснения ее значения как крупного центра внутриимперской и международной торговли. Обычно ее изучают как торговый город, главным источником богатства которого была посредническая торговля и отчасти сельское хозяйство.42 Действительно, Антиохия была расположена в плодородной местности и на важных путях внутренней и внешней торговли и последняя занимала очень большое место в жизни города.43 Собственному производству Антиохии нередко не придают значения.44 Вероятно это связано с тем, что в этом «Париже Востока» не было сколько-нибудь ярко выраженного преобладания каких-либо отраслей ремесленного производства, которые были особенно развиты, как это нередко было характерно для многих других крупных городов восточных провинций. Для Антиохии было характерно более или менее равномерное развитие различных видов ремесленного производства. Не случайно Либаний говорит, что здесь процветают всякие ремесла (фЭчнбй де рбнфпАпй — XV, 16) с несколько более развитым производством предметов роскоши.45 В целом же Антиохия была не только крупным торговым, но и крупным ремесленным центром.
С точки зрения изучения развития полисной экономики как раз и представляет особый интерес то, что антиохийское ремесленное производство в целом не было сильно специализировано, обслуживало главным образом потребности населения самого города.
Одним из наиболее развитых в Антиохии ремесел было ткацкое. В городе вырабатывались самые разнообразные ткани — от грубой мешковины (Liban., XXX, 46) до «тонких как паутина» драгоценных тканей (MPG, 47, 327, 415; 48, 224; 49, 5, 56, 492). Однако основную массу производимых тканей составляли льняные и шерстяные — из верблюжьей, козьей или овечьей шерсти. Льноткачи и шерстяники составляли большие раздельные группы ремесленников (Liban., LVIII, 4, 37; MPG, 61, 292).
Наряду с ткацким, было развито и красильное производство (MPG, 48, 581). Среди антиохийских ремесленников красильщики (вбцеАт) упоминаются в источниках очень часто. По-видимому, развитию красильного производства в Антиохии в немалой степени способствовало то, что в ее округе добывались высококачественные и разнообразные красители. Красильщика составляли совершенно самостоятельную группу ремесленников; (MPG, 47, 508—509), Население обычно покупало у ткачей некрашеные ткани или одежду у торговцев платьем, а затем передавало их красильщикам для окраски. Иоанн Златоуст говорит о посещении красильных мастерских как об обычном явлении в жизни антиохийского населения (MPG, 49, 164; 47, 509). Бедные могли позволить себе только однократную окраску ткани, более состоятельные за бoльшую плату получали многократно прокрашенную ткань, в результате чего окраска становилась более стойкой, менее быстро выгорала (MPG, 47, 293; 48, 766).
Создавая мозаичный итинерарий из Якто, художник стремился воспроизвести подлинные цвета и тона того, что он видел. Он передал исключительное богатство оттенков в окраске одежд от нежнорозового до темнофиолетового, от желтого до изумруднозеленого цветов.46 Не случайно Златоуст говорит о «разнообразных цветах красок» одежды антиохийцев (MPG, 48, 581). Техника крашения тканей, по-видимому, была достаточно сложной. Ткань окрашивалась не только в один цвет, но и в несколько цветов.
Видное место в Антиохии занимало кожевенное производство. Ремесленники-кожевники (укхфпфьмпй) — сравнительно часто упоминаемая группа ремесленников (Liban., LVIII, 5; XXVII, 36; XV, 77). Из данных Иоанна Златоуста следует, что кожевник-сыромятник производил лишь основную обработку кожи — очистку, дубление, разминку (MPG, 52, 364). На этом заканчивался его труд. Выделанные кожи, очевидно, прямо поступали в продажу. Ее окраску производили другие ремесленники (Кпхкхлз, В?, 188—189). Целый ряд производств был связан с кожевенным промыслом — башмачное,47 производство седел, сбруи и уздечек, изготовление кожаных мешков-кошельков, ремней, кожаных навесов для повозок и т. д. (MPG, 48, 513; 49, 217, 326, 353) 48 Все эти ремесла были достаточно дифференцированы. Каждым из них занимались специальные ремесленники. Так, Златоуст упоминает «изготовление ремней», «изготовителей кожаных навесов» (укзнпрпйпЯ) и т. д. (MPG, 47, 196, 249, 508; 61, 168).
Весьма развитым было гончарное производство. Источники часто упоминают о гончарах. Однако их данные заставляют предполагать, что гончарное производство было слабо дифференцировано. Очевидно, в одной мастерской изготовлялись самые разнообразные виды глиняной посуды, и сколько-нибудь развитой специализации у гончаров не было (Liban., XIV, 23). Глиняной посудой в домашнем обиходе широко пользовались ремесленники, мелкие торговцы, городская беднота (MPG, 48, 587; 49, 312). Известное распространение в городе имела и деревянная посуда. Однако она, по-видимому, изготовлялась не в самой Антиохии, а в свободных деревнях, расположенных на покрытых лесом горах вокруг Антиохии. Либаний упоминает лишь о сирийце, который занимался починкой деревянной посуды в Антиохии (Liban., IV, 19). Наряду с гончарным промыслом, вероятно, как самостоятельные отрасли существовали производство черепицы, глиняных водопроводных труб (MPG, 42, 324).
Развито было в Антиохии и производство стеклянных изделий. Посуда из стекла была весьма распространена в быту имущих слоев городского населения. В богатых домах использовались стеклянные чаши и сосуды, оправленные серебром (MPG, 48, 584). Крупным потребителем стеклянных изделий в Антиохии было чрезвычайно развитое в ней парфюмерное производство. Изящно сделанные сосуды и флаконы для благовонных мазей, различных ароматических составов славились по всей империи. Не менее известным было и антиохийское производство бус и бисера, широко употреблявшегося для украшения богатых одежд, обуви.
Довольно заметную группу антиохийских ремесленников составляли веревочники (учпйнпуфсьцпй ) (MPG, 48, 986; 49, 146, 238—239; 57, 250; 61, 292), изделия которых удовлетворяли не только потребности местного населения, но и массы приезжих купцов. Возможно они же плели сети для довольно многочисленных на Оронте и озере Акко рыбаков и окрестных охотников-птицеловов.
Многие ремесла были связаны с производством металлических изделий.49 На окраинах Антиохии находилось множество кузниц и, по словам Либания, «ночь является как бы принадлежащей Гефесту» (Liban., XI, 267; XXVII, 36). Производство металлических изделий, судя по данным Иоанна Златоуста, было довольно специализировано, а ремесленники-медники (MPG, 48, 986, 49, 142; Liban., XV, 77) и кузнецы (чблкпфэрпй) составляли значительную часть ремесленного населения Антиохии (MPG, 49, 287; Liban., XI, 172—174; XXV, 36). Довольно распространенным было производство разного рода деревянных изделий, сундуков — кйвщфЯщн (MPG, 48, 914).
Однако особую славу Антиохии издавна составляло производство золотых и серебряных изделий.51 Антиохийские бсгхспкпрпй были известны как искусные мастера в резьбе и чеканке по серебру (Liban., XXVIII, 18—20). Их изделия ценились не только в самой Антиохии (Liban., XXVI, 22), но и далеко за ее пределами. Драгоценные украшения (серьги, браслеты, кольца), серебряная и золотая посуда, сосуды для ароматических смесей (цлЬукб), серебряные зеркала (фп кЬфпрфспн), светильники, украшения для конских уборов, цепочки, различные предметы домашнего обихода (столы, ложа из серебра или оправленные серебром и т. д.) вывозились во многие города, провинции и за границу (Liban., XXVIII, 18—21; XXXI, 12; VII, 8; MPG, 47, 508; 48, 617, 584; 972, 49, 44). Либаний (XXVIII, 18—20; XXXI, 12) и Иоанн Златоуст говорят о «Множестве» мастерских серебряников в Антиохии. Судя по их свидетельствам мастера-серебряники составляли многочисленную и отдельную группу от мастеров золотых дел (чсхупчьпй) — ювелиров (Liban., XXVIII, 20; LXIV, 112; LVIII, 5; MPG, 58, 654; 51, 50; 62, 260; Кхкпхлз, В?, 228).
Очень развито в Антиохии было парфюмерное производство, изготовление разного рода ароматических веществ, душистых, мазей. Развитию этого производства способствовало как наличие местного сырья — различных ароматических растительных смол в самой округе города, так и его положение в центре торговых путей с Востоком, откуда доставлялось в империю большое количество ароматических веществ, мирры, ладана. Переработка значительной части этого импортного сырья производилась в Антиохии. Многочисленные мастерские антиохийских мхсешпй были разбросаны по всему городу (Liban., LI, 10; MPG, 49, 130; 51, 336).
Важным промыслом было производство лекарств. Благодаря наличию разнообразного местного сырья и возможности получения различных снадобий с Востока, Антиохия была одним из крупнейших центров изготовления лекарств. Здесь превосходно готовили разного рода мази, бальзамы, наркотические успокаивающие средства, сильнодействующие яды. В Антиохии были лучшие в империи специалисты-отравители.51 Многочисленные аптеки, также как и заведения мирроваров, были рассеяны по всему городу (Liban., LI, 10; MPG, 49, 130; 51, 356).
Значительную группу антиохийских ремесленников составляли вышивальщики — специалисты по вышиванию золотыми и серебряными нитями, разноцветными шелковыми нитями, бисером, работа которых также пользовалась большой известностью в империи, особенно славилась вышивка одежды и обуви (MPG, 47, 508; 48, 960; 51, 38, 57—58, 501—502). Иоанн Златоуст рассказывает даже о каком-то сложном станке, возможно для воспроизведения рисунков на одежде, употреблявшемся местными ремесленниками.52
Весьма развитым и обеспечивающим существование довольно значительной группы антиохийских ремесленников было портняжное производство. Одежда шилась не только на заказ и из материала заказчика, но, видимо, в весьма больших размерах прямо на продажу, на рынок (MPG, 47, 509, 520; 48, 750; 55, 94).
Источники сообщают некоторые сведения об организации ремесленного производства в Антиохии. Высказывавшееся ранее предположение о том, что в Антиохии — одном из крупнейших торгово-ремесленных центров империи было развито крупное производство, не подтверждается не только данными письменных источников, но и материалами раскопок.53 Известным свидетельством возможного существования более или менее крупных мастерских может служить лишь одно изображение ергастерии на мозаичном итинерарии из Якто.54 Единственное упоминание о рабах-ремесленниках в мастерский, работавшей на продажу, относится к оружейному производству. Однако и эта, упоминаемая Либанием, мастерская, по-видимому, не была крупной, так как он говорит лишь о нескольких работавших в ней рабах-оружейниках (Liban., XLII, 21—37).
Все сведения о существовании крупных мастерских в Антиохии относятся к государственному производству. В городе имелся государственный монетный двор (з Мпнзфб) — один из самых крупных в империи.55 Здесь, видимо, работало большое число ремесленников-монетариев, так как Аврелиану пришлось силой подавлять их мятеж (ESAR, IV, р. 223). В IV в. Диоклетиан не только восстановил, но и значительно расширил антиохийский монетный двор.56 Как была организована работа на нем — не известно. По-видимому, здесь, так же как и на остальных монетных дворах империи, работали прикрепленные ремесленники-монетарии.57
Наряду с монетным двором, в Антиохии была и одна из крупнейших в империи «фабрик» (цЬвсйкб) оружия и военной амуниции, созданная Диоклетианом.58 По-видимому, это было крупное производство, сконцентрированное в одном месте (MPG, 48, 726).59 Антиохийские fabricienses составляли довольно заметную группу среди ремесленников города. Как видно из эдикта конца IV в., это в основной своей массе не рабы, а ремесленники, прикрепленные к оружейной «фабрике», которые имели свои дома и были освобождены от постоя войск (СТ, XII, 41, 4).
Значительную группу ремесленников Антиохии составляли строители. В IV в. их число было достаточно велико. Либаний пишет, что город «весь в стройках» (XI, 173). Все эти плотники, каменщики, лйипоьпй, маляры (кпнйщнфет — MPG, 47, 368) выступают как мелкие ремесленники, работавшие индивидуально или нанимавшиеся подрядчиками (есгплЬвпт) для проведения тех или иных строительных работ. (MPG, 51, 261; 48, 212, 384, 517; 49, 142; 50, 533; Liban., XXXI, 33; LVIII, 5; MPG, 47, 368; 48, 705, 744; 49, 142). Довольно большое число ремесленников было занято в области производства мозаики, обработки строительного мрамора (MPG, 49, 142). К ним примыкает весьма значительная группа ремесленников-художников (жюгсбцпй), скульпторов, которые также работали индивидуально, на заказ, и в лучшем случае имели одного-двух рабов-помощников (MPG, 58, 136; 49, 142; 62, 110; Liban., XXVIII, 18). Крупного производства «глиняных изваяний», статуй и статуэток из глины мы также не знаем. По-видимому, и здесь производство носило мелкий, индивидуальный характер.60
Таким образом, в таком важнейшем торгово-ремесленном центре империи, как Антиохия, за исключением государственных мастерских мы не встречаем крупных мастерских. Те крупные и средние мастерские, которые могли быть в домах знати, как правило, не работали на продажу, на рынок. В производстве же на рынок, за редкими исключениями, очевидно целиком господствовало мелкое ремесленное производство, в котором, по словам Энгельса, «не было места для большого числа рабов»,61 Тем более, видимо, это было характерно для менее крупных городов.62
Мастерские мелких ремесленников находились в жалких домишках на окраине Антиохии (Liban., XI, 231) или в небольших наемных помещениях в самом городе. Обычно одно помещение было и жильем, и мастерской, и лавкой (Liban., XXXIII, 35), а нередко в одной клетушке одновременно жили и работали несколько ремесленников разных специальностей (MPG, 47, 342). Как правило, работал сам ремесленник, а помогали ему члены его семьи (Liban., XXV, 36—37) и иногда ученик. Вероятно в производстве дешевых изделий на местный рынок уже полностью сказывалась экономическая невыгодность применения рабского труда.
Говоря о ремесленниках «низких» профессий в целом, источники не только не упоминают о наличии у них рабов, но и прямо подчеркивают их отсутствие (MPG, 47, 521; 61, 168—169). Иоанн Златоуст, перечислив ремесленников этих профессий, говорит, что такой ремесленник «ек фзт кби’ змЭсбн есгбуЯбт фсецьменпт, кбй мзде пйкЭфзн Эчщн мзде кбфбгюгйпн, бллб рЬнфпиен еуфбхсщмЭнпт» (MPG, 61, 168). Причем, судя по особому акценту на отсутствии рабов у этих ремесленников, делаемому Златоустом в одной из проповедей, можно предполагать, что раньше они гораздо шире использовали рабский труд (MPG, 56, 128). Зато весьма распространено у них было ученичество (MPG, 52, 326; 48, 993; 47, 219. См. Кпхкхлз, В?, 244). С упадком рабства не получил распространения в этих производствах и наемный труд.
Не использовался рабский труд в сколько-нибудь значительных размерах и в производстве изделий, составлявших обычный круг предметов потребления имущих слоев населения. С усилившимся обеднением массы мелких и средних рабовладельцев, спрос на эти изделия, видимо, сокращался. В свое время в советской литературе ставился вопрос об экономической основе существования средних рабских мастерских.63 Их процветание· зависело от благополучия широкой прослойки мелких и средних рабовладельцев, потребление которых составляло надежную основу спроса на изготавливаемые ими предметы. Хозяин такой мастерской, обладая некоторым капиталом и имея широкий круг потребителей, мог организовать доходную мастерскую. При этом он мог быть собственником не только рабов и оборудования, но и сырья, работать на рынок, а не на заказ. Эволюция таких мастерских в основных чертах ясна. С обеднением широкой прослойки мелких и средних городских рабовладельцев сужался рынок для их изделий и они все более начинали работать на заказ, а затем, по мере дальнейшего их обеднения и растущей экономической невыгодности применения рабского труда, вообще свертывали свое производство, превращаясь в мелкие мастерские.
Вероятно, именно так обстояло дело в целом ряде производств. Но особенно отчетливо источники рисуют эти процессы в парфюмерном производстве и в производстве недорогих предметов роскоши. Бедный житель города, говорил Иоанн Златоуст, «не будет обращаться к мастерам-серебряникам, не будет ходить и к продавцам ароматов» (MPG, 47, 508—509). Постоянными покупателями ароматических веществ были состоятельные граждане Антиохии. Они покупали их у парфюмера либо готовыми, либо заказывали ему из сырья, которым он располагал, так как, за крайне редкими исключениями, заказчики не имели собственного сырья. Все это предполагало наличие у ремесленника значительного количества собственного достаточно дорогого сырья, а следовательно, его известную состоятельность. В IV в. с обеднением средних городских слоев постепенно сужался круг покупателей парфюмеров, сокращался, упрощался, удешевлялся их спрос, что позволяло мирровару тратить значительно меньше средств на покупку сырья. Что касается богатых собственников, которые теперь становились главными потребителями их продукции (MPG, 48, 573), то они, как правило, пользовались очень дорогими ароматическими веществами, изготовлявшимися на заказ, нередко целиком или частично, из собственного сырья потребителя. По мере того, как сокращались мелкие и средние заказы и возрастала доля крупных и ценных, сокращалась и возможность для такого ремесленника быть собственником сколько-нибудь значительной части использовавшегося им сырья и продавцом собственных изделий. Постепенно он начинал работать почти целиком на заказ и, как показывают данные Иоанна Златоуста, мог быть бедняком, единственную ценность которого составляли его орудия труда. И хотя мирровары принадлежали, вероятно, к более имущей части ремесленников, по своему положению многие из них немногим отличались от основной их массы. Иоанн Златоуст ставит их на одну доску с кузнецами и другими ремесленниками (MPG, 47, 508). Судя по его свидетельству, большинство их также не имело рабов (MPG, 47, 508).
Аналогичная картина наблюдается и в тех производствах предметов роскоши, где главное место в IV в. все больше занимают крупные заказы богачей, покупка сырья для изготовления которых была уже не по средствам ремесленнику (Liban., XXVIII, 18). Например, стоимость заказываемых изделий из золота или серебра нередко исчислялась сотнями номизм.
В IV в. в связи с ростом спроса на крупные или особенно ценные изделия все большую роль начинает играть работа ремесленника на дому у заказчика. Например, среди антиохийских мастеров-серебряников было немало таких, которые не имели собственного сырья даже для изготовления мелких заказов (MPG, 48, 584). Подавляющее их большинство не принадлежало к числу состоятельных ремесленников (Liban., XXVIII, 20). Так же как и остальных ремесленников, их, по словам Златоуста, угнетают лймпт кбй ренЯб, так же как и они, серебряники в долгу у ростовщиков, и также не имеют рабов (MPG, 48, 993).
Значительно более богатыми, как свидетельствует в частности агиографическая литература, были золотых дел мастера, ювелиры.64 Однако и среди них было, вероятно, немало малоимущих. Иоанн Златоуст, говоря о тяготах жизни большинства ремесленников, не исключает основной массы чсхупчьпй из числа остальных (MPG, 48, 993). Столь же скромного достатка были и ткачи драгоценных тканей, и знаменитые антиохийские вышивальщики.
Возможность для ремесленника-серебряника, ювелира, мировара быть лишь собственниками своих орудий труда, целиком работать на заказ, на сырье заказчика, несомненно облегчала проникновение в их среду малоимущих ремесленников, способствовала развитию здесь мелкого производства. Вероятно поэтому и в производстве предметов роскоши рабский труд не находил значительного применения.
Таким образом, и в развитом в Антиохии производстве предметов роскоши, многие отрасли которого переживали в IV в. подъем (MPG, 58, 380), интенсивно работали на имперский рынок, также преобладало мелкое производство.
Более крупным было хлебопекарное производство. Пекарям (бсфпрпйпЯ, бсфпкьрпй), профессию которых Либаний называет «более достойным ремеслом», принадлежали не только пекарни, в которых безусловно использовалась рабочая сила рабов или наемных работников,65 но и мельницы (з мЭлз) как ручные, так, возможно, и водяные, очевидно, расположенные на Оронте (Liban., XVII, 26; XXIX, 27).66 Либаний упоминает о работавших на этих мельницах рабах (XXII, 14; LIII, 19) и, возможно, также и наемных работниках (VII, 5). Таким образом, хозяин пекарни эксплуатировал труд по крайней мере нескольких рабов. Хлебопекарное производство в IV в. находилось на подъеме, поскольку круг потребителей готового хлеба расширялся. Многие бедневшие городские собственники уже не могли позволить себе выпечку хлеба в своем доме, даже многие представители языческой интеллигенции вынуждены были покупать готовый хлеб.
В Антиохии — этом крупнейшем центре посреднической торговли восточных провинций, крупнейшем политическом центре империи, где сосредоточивалось управление восточными провинциями, а также, благодаря Дафне, виднейшем курортном городе было множество постоялых дворов (рбндпкеАб, уфбимпЯ — Liban., XXV, 48), Здесь были и роскошные гостиницы для богачей, в которых приезжий мог в любое время дня и ночи получить самый изысканный стол, принять ванну, развлечься выступлениями музыкантов и танцовщиц (Liban., XI, 257). Наличие таких богатых больших гостиниц подтверждают не только данные Либания и Златоуста, но и материалы раскопок.67 Наряду с ними в городе и его предместьях за городской стеной находились постоялые дворы для менее богатого люда, огромное количество харчевен и трактиров — кбрзлейпй (MPG, 48, 954; Liban., XX, 3; XVIII, 136; LXII, 41; LVII, 55; XLVI, 29—31). В крупных заведениях рабский труд, видимо, находил значительное применение, но в большинстве из них, вероятно, нет. Так, рассказывая о городских повинностях, ложившихся на членов этой корпорации (рытье и очистка сточных канав, установка и ремонт колонн общественных зданий), Либаний сообщает, что они выполняли их либо своими собственными руками, либо нанимали работников — мЯуийпй (XLVI, 21). Это свидетельство Либания, по нашему мнению, говорит как о том, что владельцы большинства кабачков, как правило, не имели рабов, которых могли бы послать вместо себя на работу для города, так и постоянных наемных работников, поскольку они нанимали их специально для выполнения повинности. В небольших заведениях обычно работала вся семья трактирщика (Liban., XLVI, 10), а на крупных постоялых дворах и наемная прислуга (Liban., XLVI, 19; XLII, 11—15).
Сообщение Либания о найме кабатчиками работников для выполнения городских повинностей говорит также и о том, что по мере сокращения числа рабов у средних и мелких рабовладельцев, расширялась сфера использования наемного труда. Для выполнения черновых работ, погрузо-разгрузочных и прочих операций, которые ранее выполнялись рабами, они начинают привлекать бедняков-поденщиков (MPG, 49, 276; Liban., XIX, 2; ep. 721). Поденный труд получал все более широкое распространение взамен рабского труда.68 Содержатели трактиров и гостиниц в возмещение рабского труда также прибегают к использованию сезонного или поденного труда наемных работников. Так, в особенно благоприятные для торговли периоды, трактирщики нанимали бедняков в качестве торговцев-разносчиков с лотков, продававших на улицах всякую снедь (MPG, 48, 855). Широко использовался наемный труд на конных дворах Антиохии. Их хозяева нанимали погонщиков и конюхов (пй мйуищфпй: Liban., L, 2; LXIII, 7).69 Источники сообщают также о наемных слугах и даже поваре (MPG, 49, 276; Liban., XLII, 11). Но особенно широко использовался наемный труд на строительстве и на сезонных сельскохозяйственных работах в пригородных садах и огородах (MPG, 49, 277; 51, 261, 69, 261).
Рост значения хозяйств крупных собственников в экономической жизни города, обеднение мелких и средних рабовладельцев, укрепление мелкого производства, рост численности городской бедноты — все это не могло не сказываться на формах организации торговли. Большинство мелких ремесленников, изготовлявших изделия широкого потребления из местного сырья на местный рынок, сами продавали свои изделия (Liban., XLII, 19). В то же время, все более широкое распространение получает сбыт их изделий с помощью мелких торговцев, которые торговали, установив лотки на каком-либо бойком месте. Мелкие торговцы, как правило, были бедняками, еще более бедными, чем сами ремесленники (Liban., XXV, 36). Для того, чтобы обеспечить себе самое скудное существование, они за мизерную плату брались продавать изделия одного или чаще нескольких ремесленников.
По-видимому, развитие мелких форм торговли предметами широкого потребления было связано, с одной стороны, с возраставшими трудностями сбыта этих изделий, а, с другой — со стремлением ремесленников тратить, как можно меньше времени на сбыт своих изделий. Условия их существования в IV в. были таковы, что для того, чтобы обеспечить себе хоть самое скудное существование, ремесленник должен был работать «день и ночь» — нхкфб кбй ’змЭсбн кпрфеуибй (Liban., XXV, 37).
В IV в. возросло число мелких торговцев (кбрзлеэпнфет), существовавших перепродажей продуктов питания (Liban., XV, 21). Торговцы-разносчики (пй бгпсбАпй), продававшие фрукты, овощи, сушеные фиги, винные ягоды, сыр и т. д., составляли чрезвычайно многочисленную группу. Эти бедняки, как писал Либаний, жили «покупкой и продажей купленных товаров».70 Рост розничной торговли побуждал многих более крупных торговцев широко использовать их труд. Владельцы лавок и кабачков нередко держали мелких торговцев, которые продавали на улицах их изделия — пирожки, булочки и т. д. В связи с значительным увеличением городской бедноты в IV в. в городе появилось множество мелких лавочек и харчевен.71
Специальные объединения торговцев (кЬрзлпй) продовольствием — зерном, маслом (Liban., LVIII, 5; IV, 26), вином, мясом, рыбой (Liban., XI, 258; MPG, 58, 762), занимались продажей этих продуктов населению Антиохии (MPG, 57—58, 762). По-видимому, в IV в. возрастает промежуточное звено между ними и потребителем — мелкие торговцы — пй кбрзлехьнфет (Liban., Xy, 21). Так, например, о существовании в это время крупных мясных лавок у нас нет сведений. На мозаичном итинерарии из Якто изображены мелкие торговцы мясом, которые прямо на улице с небольших треножников продают мясо.72 Так же производилась торговля рыбой. На одной из картин итинерария изображен продавец масла. У его ног стоит большой кувшин с маслом, а рядом два ремесленника, одетые в скромные короткие туники, протягивают ему небольшие сосуды, в которые они покупают масло.73
При первом знакомстве с эволюцией торгово-ремесленной жизни Антиохии IV в. поражает быстрый рост мелкого ремесленного производства и мелкой торговли. Число крошечных мастерских и лавчонок умножалось с неимоверной быстротой. Все улицы и площади города интенсивно застраивались будками-хижинами (Liban., XI, 254), в которых жили и работали мелкие ремесленники (XXVI). Либаний говорит о том, что в городе «нигде нет места свободного от мастерства» и в любом месте города можно купить все необходимое из их изделий, можно «всюду протянуть руку и получить» (XI, 151, 255). П. Пети считает это доказательством цветущего состояния экономики города и благополучия широких слоев населения. Однако если более внимательно присмотреться к характеру торгово-ремесленной активности в городе, то выводы эти будут более чем сомнительны. Отчасти эта торгово-ремесленная активность была связана с быстрым ростом малоимущего населения. Обеднение основной массы населения приводило к тому, что большая его часть не имела средств покупать продукты впрок, а жила ежедневной их покупкой. Все это способствовало развитию мелкой, розничной торговли и создавало видимость кипучей торговли. Отчасти эта активность торговли была обусловлена и несомненным ростом предложения по сравнению с ростом опроса. Бурное строительство будок-лавок и жилищ ремесленников и торговцев на улицах и в портиках города было порождено также не ростом спроса на их изделия, а их обеднением, Невозможностью платить за наем помещений под мастерскую или лавку. (Liban., XXV, 36—39).
В ухудшении положения местных ремесленников немалую роль сыграл и приток ремесленников и торговцев из мелких городов, приходивших в упадок. Не случайно Либаний отмечал возрастающую конкуренцию среди ремесленников и торговцев, даже известную борьбу между ними за места для занятий ремеслом и торговлей. По его словам, «они держатся за свои места словно за канаты, как Одиссей за смоковницу» (XI, 254), стремятся продать свой товар во что бы то ни стало (XVIII, 136) и, видимо, за самую минимальную цену, так как «работая день и ночь», они «живут хуже, чем рабы» (Liban., XXV, 36—39; MPG, 51, 355). В условиях роста конкуренции множества мелких ремесленников, готовых за бесценок продать свои изделия, с тем, чтобы обеспечить себе самое скудное существование, все более исключалась возможность сохранения рабских мастерских в производстве изделий из местного сырья на местный рынок. Однако, конкуренция рабского труда и в IV в. сдерживала развитие мелкого производства.
В целом, очевидно, в течение IV в. прослойка ремесленников и торговцев среднего достатка в Антиохии быстро сокращалась. По словам Иоанна Златоуста, подавляющее большинство населения города «снискивает пропитание ежедневными трудами, не имеет ни раба, ни собственного жилища и во всем нуждается» (MPG, 61, 168). О растущем обеднении торгово-ремесленного населения свидетельствуют и данные о сборе с них основной, ложившейся на них подати — хрисаргира. Для большинства из них во второй половине IV в. это была «непосильная подать», «страшное бедствие».
Развитие мелкого производства и торговли нашло свое отражение и в некоторых элементах градостроительства. М. Мартэн, крупный специалист по истории античного градостроительства, основываясь на археологических материалах, отмечает факт все более широкого распространения мелких, вынесенных на улицы и в портики города, мастерских и лавчонок в городах восточных провинций.74 Оно сказалось и на характере градостроительства, застройке улиц, площадей. По наблюдениям Мартэна, отражающие эти процессы изменения в городском строительстве начинают все более явственно проявляться со II в. н. э. и достигают своего расцвета в VII— VIII столетиях.76
Таким образом, начиная со II в. н. э. мелкое ремесленное производство в восточноримском городе все более интенсивно вытесняло основанное на применении рабского труда среднее и крупное. Приток ремесленного населения из мелких городов, а также части разоренного свободного крестьянства, обращавшегося к ремеслу, в крупные города, способствовал укреплению мелкого производства, вытеснению рабского труда в ремесле и торговле.76 В этих условиях, по-видимому, необходимость обеспечения потребностей государства в ремесленных изделиях явилась одной из основных причин организации государственного производства, развития собственных государственных мастерских, которые активно создавались с начала IV в. С другой стороны, возраставшие трудности обложения и контроля за деятельностью массы мелких ремесленников и торговцев со стороны муниципальных властей и государства, вероятно, побудили правительство усиливать элементы корпоративной ответственности, которая также достигает своего расцвета к концу IV столетия.
В условиях, когда, с одной стороны, все большую роль в городском производстве играло мелкое ремесленное производство и быстро возрастало мелкое свободное население, целиком существовавшее за счет рынка, а, с другой — все большая часть товарной сельскохозяйственной продукции и средств, затрачиваемых на приобретение изделий ремесла, сосредоточивались в руках крупных земельных собственников, неизбежно должна была возрасти роль купца-посредника.
Если средние землевладельцы-куриалы обычно сами привозили продукты из своих имений в город, на городской рынок, то крупные землевладельцы, удовлетворяя основные «потребности своих домов» за счет наиболее близких к городу поместий, пригородных участков,77 обычно не были заинтересованы в перевозке и сбыте продуктов из более отдаленных поместий своими силами. От этого они не проигрывали, так как в действительности крупные землевладельцы диктовали цены. Им было более выгодно продавать продукты своих поместий на месте оптовому торговцу, организовывавшему их перевозку и сбыт. Таким образом, рост крупной земельной собственности в IV в. создавал чрезвычайно благоприятные условия для развития прослойки крупных торговцев-перекупщиков сельскохозяйственных продуктов. Деятельность их, по-видимому, в IV в. принимает очень широкие размеры (Liban., XIV, 28).
Перекупка продовольствия в IV в. была одним из наиболее верных путей к быстрому обогащению. Либаний говорит, что многие из ловких людей, с весьма умеренными средствами, занявшись торговлей пшеницей, мясом, маслом быстро богатеют, «составляют себе целые состояния» (IV, 47; LII, 15), становятся «важными господами», крупными собственниками (XXX, 18).
Вкупе с крупными землевладельцами эти оптовые торговцы фактически господствовали на городском рынке, господствовали над массой более мелких торговцев, занимавшихся продажей сельскохозяйственных продуктов населению. По-видимому, во все большую зависимость от них и попадали соответствующие корпорации, ранее более тесно связанные с куриальными муниципальными имениями. Возможно, что эти крупные оптовые торговцы также играли важную роль в перепродаже сельскохозяйственных продуктов купцам, сбывавшим их в других провинциях. Как мы уже отмечали, в IV в. из антиохийской округи вывозилось в другие области империи значительное количество вина и масла (Liban., XI, 127).
С обеднением массы мелких и особенно средних собственников, утрачивавших возможности держать свои конюшни, иметь свои «транспортные средства», а также, очевидно, и с развитием посреднической торговли, возлагавшей на скупщика продуктов обязанности доставки их в город, вероятно, связан и быстрый рост в Антиохии IV в. «конных дворов» (Liban., L, 2). Судя по одному из свидетельств Либания, их услугами г, IV в. очень широко пользовались (XIX, 56; XXIII, 4). Содержатели этих дворов имели своих коней, мулов, ослов, верблюдов, упряжки, приставленных к ним наемных работников (мйуищфпй), вместе с которыми они сдавали их внаем для перевозки грузов (Liban., XVIII, 144; XXIII, 4; XIX, 56). По упоминанию Юлиана, наемные погонщики — весьма распространенная группа наемных работников Антиохии.78
Господство мелкого ремесла как в производстве на местный, антиохийский, так и на более широкий рынок, также создавало благоприятные условия для возрастания роли купца-посредника. Общеизвестен широкий спрос в империи на антиохийские серебряные изделия, драгоценные, расшитые рисунками ткани. Однако в наших источниках нет сведений о том, что собственники антиохийских мастерских организовывали продажу своих изделий в других городах через своих рабов или доверенных, что они были непосредственно связаны с другими городами. В самой Антиохии владельцы мастерских — мелкие мастера-ремесленники были непосредственно связаны с заказчиками. Что же касается продажи их изделий в другие города и провинции, то она целиком находилась в руках купцов, скупавших и перепродававших их изделия. Прослойка богатых купцов, торговавших изделиями антиохийских ремесленников, имелась в самом городе, хотя большую роль играли и приезжие купцы. По-видимому, специальная группа торговцев в Антиохии занималась продажей дорогих ремесленных изделий (MPG, 51, 237). Например, группа торговцев богатой одеждой, над изготовлением которой, вероятно, работали ремесленники многих специальностей (MPG, 49, 168; 55, 94).
Одним из факторов, увеличивавших роль крупного купца в торгово-ремесленной жизни Антиохии, было также и то обстоятельство, что многие отрасли ремесла работали на привозном сырье. Так, серебро доставлялось в Антиохию из Испании, медь из Аравии, слоновая кость и драгоценные камни — с Востока. Поэтому в большинстве случаев ремесленник, производивший предметы роскоши, либо целиком зависел в приобретении сырья от крупного торговца, купца, либо вообще не был собственником своего сырья. Все это создавало благоприятные условия для усиления зависимости ремесленника от торговца, а, следовательно, и для ограбления его торговцем. Вероятно, в этом была одна из причин отсутствия как в Антиохии, так и в других городах восточных провинций сколько-нибудь значительной прослойки богатых ремесленников даже в производстве предметов роскоши. Исключение составляли лишь аргиропраты-ювелиры, богатые мастера, имевшие рабов и выезжавшие для продажи своих изделий в другие города (MGP, 66, 387).

Пути Северной Сирии
(по R. Mouterde et Б. Poidebard. Le limes de Chalcis. Paris. 1945, pl. I).
Одним из показателей процветания ранневизантийского города многие исследователи считают широкое развитие в IV в. межпровинциальной и внешней торговли.79 Источники IV— VI вв., по сравнению с источниками предшествующих столетий, большое внимание уделяют некоторым отраслям производства в городах. Причем характерно, что в основном это производство предметов роскоши. Вероятно отсутствие в ранних источниках особого акцента на производстве предметов роскоши связано с тем, что торговля городов включала более широкий круг обычных товаров. В IV—VI вв. упоминания о производстве предметов роскоши в источниках, как показывает материал «Expositio», становятся преобладающими. Очевидно, значение их как важного предмета межпровинциальной и внешней торговли действительно возросло. Чтобы убедиться в этом, достаточно ознакомиться с «Expositio» и массой появляющихся в IV—VI вв. подорожных. Необычайные размеры, которые приняла торговля предметами роскоши в IV—VI вв., не могла не бросаться в глаза современникам. Однако в какой мере она свидетельствует о расширении общего объема межпровинциальной и внешней торговли, судить трудно. Скорее всего можно предположить, что эта торговля сокращалась, а внимание, уделяемое источниками торговле предметами роскоши, связано с особым интересом к ним господствующей верхушки империи.
Как указывалось выше, рост крупной земельной собственности приводил к изменению характера спроса. Возрастал спрос на особенно ценные предметы роскоши, дорогие привозные товары, которые были не по средствам основной массе средних рабовладельцев. Если для среднего рабовладельца-куриала был характерен спрос главным образом на изделия из серебра, тонкие льняные и шерстяные ткани, то в IV в, чрезвычайно возрастает спрос на золотые изделия, драгоценные ткани. Золотые-сосуды, статуи, украшенные золотом конские уборы постоянно упоминаются Иоанном Златоустом, «Теперь, — писал он, — вся слава достается на долю золотых дел мастеров и ткачей тонких и драгоценных тканей» (MPG, 62, 380). Рост спроса крупных собственников, обладателей тысяч талантов золота (MPG, 49, 42) на наиболее дорогие предметы роскоши, естественно, благоприятствовал развитию производства и торговли этими товарами. Иоанн Златоуст говорит, что для богатейших жителей Антиохии характерно стремление приобретать заморские товары, товары, привезенные из других провинций — разные сорта дорогих вин, «нисколько не уступающих благовониям», шелковые ткани и одежды, шелковые ковры (узсйкпАт уфсюмбуй), привозные драгоценности и «ароматы» (MPG 47 238 318, 340, 573). Особенно увеличился в IV в. спрос на изделия из шелка (Amm. Marc., XXII, 4, 3). По Иоанну Златоусту, одежды и различные предметы (ковры, покрывала) из шелка — вещи, характерные для обихода крупного магната. Нередко Златоуст называет их просто «одетые в шелковые одежды (фб узсйкЬ)». Этими словами, по его мнению, все сказано о положении человека, так как средние землевладельцы, куриалы, крайне редко могли себе позволить, носить шелковые одежды, и даже наиболее богатые из них обычно носили одежду из тонкой шерстяной и льняной материи. Следовательно, с возрастающим спросом крупных собственников на шелк и шелковые изделия и связано отмечаемое многими исследователями заметное увеличение торговли шелком в IV в.80 Столь же характерным для Антиохии IV в. является, например, увеличение спроса на жемчуг, слоновую кость, драгоценные камни из Индии. Этот новый спрос, порожденный также развитием крупной собственности, создавал благоприятные условия для торговли специфическими, наиболее ценными продуктами и изделиями и способствовал активизации торговли со странами Востока. В то же время торговля более широким кругом продуктов и изделий из других городов и провинций, являвшихся предметами традиционного потребления средних слоев, видимо, все более сокращалась.
Таким образом, в IV—V вв., по-видимому, не столько возрастал общий объем торговли между городами и провинциями, сколько сравнительно небольшой объем торговли предметами роскоши. Весьма возможно, что блеск от торговли предметами роскоши, прикрывал, как позолоченная форма, постепенное сокращение общего объема торговли, сужение местных товарных связей, сокращение местной торговли в ранней Византии. Однако поскольку вся эта торговля была связана с интересами правящей верхушки Византии, вокруг нее существовала атмосфера особого интереса. В IV в. активизируется и внешняя политика в направлении обеспечения наиболее благоприятных условий для ранневизантийской внешней торговли.81
На внешней и межпровинциальной торговле быстро богатела верхушка городского купечества, особенно в Антиохии, роль которой, как важного посреднического центра в торговле с Востоком, в IV в. все возрастала. Эти купцы обычно имели достаточно средств для покупки значительного количества дорогих товаров. Однако нередко и они организовывали товарищества (MPG, 61, 224) и очень часто прибегали к услугам ростовщиков (MPG, 47, 252; 61, 117). Торговля с Востоком в Антиохии IV в. была у всех на устах. О ней часто говорит в своих проповедях Иоанн Златоуст, отмечая ее прибыльность — за одну операцию первоначальный капитал нередко удваивался (MPG, 51, 280; 61, 198), чрезвычайную активность восточноримского купечества в торговле с Востоком, готовность купцов идти на любой риск для получения восточных товаров. Купеческая верхушка, занимавшаяся межпровинциальной и внешней торговлей в IV в., со сказочной быстротой умножала свои богатства, покупала дворцы и имения, пополняя ряды знати.
Укрепление мелкого ремесленного производства, разорение средних и мелких собственников создавали благоприятные условия для расцвета ростовщичества.82 Иоанн Златоуст говорит о многих фсбрежАфбй, тех, которые «прилагают проценты к процентам (фькпхт ерй фькпхт) и гоняются путем неправды за всякой прибылью» (MPG, 47, 364; 51, 993). У них в долгу большинство ремесленников (MPG, 48, 993; Liban., XLI, 24). Количество мелкого люда, стремившегося прибегнуть к помощи ростовщиков, было столь велико, что Златоуст говорит о «немыслимых» (до 50) процентах, которые ростовщики брали с бедноты (MPG, 57, 357; 58, 332). Либаний же говорит о множестве процессов кредиторов против должников (LI, 6; XXXIX, 33), т. е. проблема взыскания долгов стояла в Антиохии этого времени чрезвычайно остро.
Быстро увеличивались богатства ростовщиков и за счет бедневших и разорявшихся куриалов. Многие куриалы, по свидетельству, Либания, были в долгу у ростовщиков, (XXXII, 16; LXII, 64), не меньшее их число домогалось займов. Они «пристают с ножом к горлу к ростовщикам», «угождают ростовщикам, и скорбен для них конец каждого месяца» (Liban., XXXII, 16). О том, насколько широко распространились операции ростовщиков, как активно они обогащались на упадке среднего землевладения рассказывает тот же Либаний. Он сообщает, что только один ростовщик «ограбил свыше 30 семей куриалов», вынужденных для уплаты долгов продать свои «имения, рабов и имущество» (Liban., LXII, 64—64). Значительную часть клиентов ростовщиков составляли антиохийские купцы (MPG, 61, 117).
Поскольку ростовщичество в Антиохии IV в. стало одной из выгоднейших сфер деятельности, одним из источников надежного и быстрого обогащения, число ростовщиков увеличилось за счет притока новых сил. И Либаний и Златоуст говорят о многих богатых ростовщиках, которые лишь за несколько лет до описываемого времени вступили на это поприще, даже не имея значительных капиталов (Liban., II, 15). Среди новых ростовщиков встречались и бежавшие из деревни крестьяне, и бывшие мелкие торговцы. Так, Либаний рассказывает судьбу одного из них:
«Разве, бежав с земли, которую он обрабатывал, он не пристроился при человеке, занимавшемся торгашеством (кбрелеэпнфет), и, по неразборчивости судьбы, нажив деньги, не погубил взиманием процентов (фькпйт) больше, чем губят те люди, которые живут грабежом» (Liban., XL, 10; Ср. MPG, 61, 128). Активность ростовщического капитала в IV в. была чрезвычайно высока (MPG, 61, 128).
Резкие и частые нападки Иоанна Златоуста, как и других проповедников, на ростовщиков, порицание ростовщичества не следует рассматривать только как проявление официального отношения христианской церкви к ростовщичеству. Они несомненно свидетельствуют о том, насколько остро эта проблема волновала во второй половине IV в. большинство слушателей Иоанна Златоуста, насколько губительно сказывалась деятельность ростовщиков на положении широких слоев городского населения. Не случайно, вероятно, начиная с IV в., правительство предпринимает попытки к регулированию деятельности ростовщиков путем установления максимальной нормы процента. Это показывает, с одной стороны, что эти процессы были характерны не только для Антиохии, но и для всей империи, а с другой, — что в IV в. правительство начинало проявлять серьезное беспокойство в связи с растущим разорением широких слоев городских налогоплательщиков.83
* *
*
Рассмотренный в настоящей главе материал позволяет, по-видимому, говорить, с одной стороны, об усилении известных тенденций к натурализации хозяйства в восточных провинциях Римской империи, ранней Византии.
Однако эти тенденции проявлялись здесь значительно слабее, чем в западной половине Римской империи. Существование значительной прослойки мелких земельных собственников, свободного крестьянства, имевшего давние сложившиеся связи с городом, с рынком, было одним из факторов, замедлявших натурализацию хозяйства восточных провинций. Обеднение, переход под патронат, превращение мелких земельных собственников в колонов крупных землевладельцев приводило к постепенному сокращению, сужению связей крестьянского хозяйства с городом, рынком, но далеко не всегда и не сразу сопровождалось прямым их разрывом. Все же несомненно, что товарная активность свободного крестьянского хозяйства в IV — начале V вв. носила уже вынужденный характер, была лишь промежуточным шагом на пути к большей натурализации. Важную роль в замедлении процесса натурализации хозяйства Византии IV в. сыграло и наличие в городах восточных провинций массы мелкого торгово-ремесленного люда, возможность эксплуатации которого, с одной стороны, тормозила развитие домашнего ремесла в хозяйствах крупных собственников, с другой — сохраняла рынок для сбыта их сельскохозяйственных продуктов в городе. В совокупности оба эти обстоятельства экономически привязывали крупных земельных собственников к городу, затрудняли образование натурально-замкнутых магнатских хозяйств.
Все это способствовало сохранению городами, особенно крупными, их значения центров товарного производства, центров ремесла и торговли. Однако в экономике этих городов происходили серьезные сдвиги, свидетельствующие о разложении рабовладельческих отношений и в сфере товарного производства. Экономическая невыгодность использования рабского труда, по-видимому, так же, как и в сельском хозяйстве, в полной мере сказывалась в городском ремесленном производстве. Материал такого крупного торгово-ремесленного центра ранней Византии IV в., как Антиохия, не подтверждает выводов некоторых исследователей о том, что рабы «продолжали играть немалую роль в производстве» ранневизантийского города.84 Даже в производстве предметов роскоши, изготовлявшихся в Антиохии не только на местный, но и на общеимперский и внешний рынки, где цена этих изделий значительно превышала их стоимость, по сравнению с дешевыми местными изделиями на узкий местный рынок — обстоятельство, которое несомненно делало менее ощутимой экономическую невыгодность использования рабского труда в этих ремеслах,85 мы тем не менее не встречаемся, со значительным его распространением.
Существование в крупном ранневизантийском городе благодаря наличию массы мелкого свободного населения, притоку жителей из приходивших в упадок мелких, городов и обедневшего и разорявшегося свободного крестьянства, возможности развития и укрепления мелкого ремесленного производства облегчали разложение рабовладельческих отношений в городском ремесле при сохранении его значения.
Большинство рабских мастерских в городе сосредоточивалось в домах крупных землевладельцев, а не принадлежало торгово-ремесленному населению. Но эти рабские мастерские, почти исключительно ткацкие, как правило не работали на продажу. Они обслуживали нужды домашнего хозяйства крупных собственников, не являясь специальными доходными мастерскими, созданными для извлечения дохода от продажи их изделий. Поэтому вопрос об экономической рентабельности использования рабского труда для крупного собственника не имел такого значения как для ремесленника, единственным источником доходов которого была его мастерская. Решающую роль в сохранении или создании такой рабской мастерской играли не вопросы прямой экономической выгоды, а удобство существования мастерской в большом хозяйстве богатого рабовладельца.
В еще большей степени это относится к сфере государственного производства. Хотя в крупных государственных мастерских в основном работали прикрепленные ремесленники, рабский труд. находил в них значительное применение (СТ, I, 32, 1 и 3; VII, 20, 10; IX, 27, 7; X, 20, 1, 2 и 9). Но и для государства вопросы экономической целесообразности, выгодности использования рабского труда также не имели решающего значения. Во всех государственных производствах ведущими и определяющими были политические мотивы.
Таким образом, рабский труд в ремесленном производстве ранневизантийского города в IV в. применялся в сколько-нибудь значительных размерах преимущественно там, где его сохранение определялось уже не столько чисто экономическими, сколько иными факторами. Податные льготы и привилегии, которые предоставляло правительство крупным землевладельцам и церкви, имевшим мастерские частично или целиком работавшие на продажу, на рынок, ставили их в более выгодное положение» чем собственников мастерских из торгово-ремесленных кругов. Эти привилегии, с одной стороны, облегчали конкуренцию мастерских знати и церкви с мастерскими представителей плебейских кругов, а с другой — смягчали для них экономическую невыгодность использования рабского труда в доходных мастерских церкви и знати, которую более остро ощущали собственники мастерских из торгово-ремесленных кругов. Вероятно это и было одной из причин распространения и сохранения доходных рабских мастерских знати и церкви в V—VI вв. Тем самым политика правительства тормозила естественный экономический упадок рабства своими податными мерами, поддерживая выгодность использования рабского труда для представителей правящей верхушки империи. Экономическая основа использования рабского труда в городском ремесленном производстве отмирала, и в его сохранении все большую роль играли политические факторы, политика рабовладельческого государства. Там же, где использование рабского труда определялось чисто экономическими факторами — в сфере городского товарного производства, в производстве ремесленных изделий на рынок, рабский труд все более утрачивал свое значение.86
В то же время в Антиохии IV в. очень большое число рабов продолжало сохраняться в сфере обслуживания. Но этот факт не является свидетельством их видной роли в городском производстве, ремесле, как то полагают некоторые исследователи. Важна не численность рабов, а характер их деятельности, их роль в производстве. Как подчеркивал К. Маркс, с точки зрения способа производства «простые домашние рабы, служат ли они для выполнения необходимых услуг или только для пародирования роскоши, не принимаются здесь во внимание, они соответствуют нашему классу прислуги».87
Укрепление мелкого ремесленного производства по мере упадка рабства, увеличение числа мелких свободных ремесленников и торговцев — характерные черты экономической жизни ранневизантийских городов как более мелких,88 так и таких крупных центров, как Антиохия, сохранивших свое торгово-ремесленное значение. И если для византийского феодального города было характерно «господство мелкого ремесленного производства, при котором средства производства в основном являлись частной собственностью непосредственного производителя»,89 то нельзя не признать, что ранневизантийский город IV в. эволюционировал именно в этом направлении.
Другой характерной чертой эволюции экономической жизни ранневизантийского города, в условиях, с одной стороны, роста мелкого торгово-ремесленного населения, с другой — сохранения связей с городским рынком, товарным производством крупных земельных собственников, было укрепление экономического значения богатой торгово-ростовщической верхушки, в значительной мере монополизировавшей в своих руках важнейшие области городской торговли.90 Не случайно правительству именно с IV в. приходилось все больше внимания уделять борьбе против попыток установления монополий крупными торговцами.91
Укрепление экономического значения узкой торгово-ростовщической верхушки в крупных городах в IV в. во многом предопределило ту роль, которую она, начиная с IV в., стала играть в социально-политической жизни Византии.
ГЛАВА III
СОЦИАЛЬНЫЕ ОТНОШЕНИЯ В ГОРОДЕ
Изменения в экономической жизни восточноримского города не могли не повлечь за собой определенных изменений в социальных отношениях, в расстановке социальных сил в городе. Вопрос о социальных отношениях в восточноримском городе IV в. является одним из наиболее сложных и спорных в современной историографии. Для буржуазной историографии в целом характерны совершенно определенные тенденции в их освещении. Это, во-первых, стремление представить как второстепенную, не заслуживающую особого внимания проблему рабства, его роли в социальной жизни империи IV—V вв. Одни из исследователей доказывают, что рабство вообще никогда не играло значительной роли в жизни восточных провинций, а поэтому и тем более — в рассматриваемые века; другие — спешат покончить с ним в III в. 1 Так, по мнению А. Пиганиоля, во время кризиса III в. большая часть рабов разбежалась от своих господ. Это утверждение понадобилось А. Пиганиолю не столько для того, чтобы подчеркнуть, что кризис III в. нанес серьезный удар по рабовладельческим отношениям, сколько для того, чтобы, подобно многим другим исследователям, на этом основании не придавать серьезного значения рабству в IV в., перенести его рассмотрение в сферу морально-этических отношений, проблемы отношения церкви к рабству. Главный же вопроса значении рабства в социальной жизни империи, его влиянии на развитие общественных отношений,2 в буржуазной литературе либо вообще не ставится, либо отодвигается на задний план перед проблемами морально-этического характера. Во-вторых, освещая положение широких слоев свободного населения, народных масс города, ряд буржуазных исследователей стремится представить последовавшую за кризисом III в. известную стабилизацию экономической жизни империи как эпоху экономического процветания, показать благополучие основной массы свободного населения. По П. Пети, в IV в. хорошо живет и свободное крестьянство антиохийской округи, и городское население.3 Естественно, что в этих условиях не оказывается почвы для крупных социальных конфликтов. Поэтому, поскольку они все же имеют место, они объявляются либо результатом чисто случайного стечения обстоятельств, либо вызванными неумеренными требованиями народа. Но поскольку широкие городские движения плохо увязываются с представлением о хорошем положении населения, на сцену выступает люмпен-пролетариат. Тогда все встает на свои места. «Хорошее» и не испытывающее вражды к господствующим слоям рядовое свободное население города оказывается вовлеченным в социальный конфликт с ними праздными люмпен-пролетарскими элементами, паразитический характер требований которых хорошо известен. Такая принципиальная схема позволяет представить общество IV в. как общество относительной «социальной гармонии», показать как не имеющие серьезных оснований требования, народных масс города и подчеркнуть их полную социальную несамостоятельность, зависимость от люмпен-пролетариата. Если эта схема лишь намечена в работе П. Пети, то она чрезвычайно ярко выступает в произведении представителя современной французской официозной науки А. Фестюжьера.4 В обширной комментированной подборке его собственных переводов источников, освещающих духовную жизнь Антиохии IV в., перед читателем предстает, с одной стороны, живущий в свободе и довольстве, веселой и легкомысленной жизнью, малосчитающийся с властями народ Антиохии, требующий еще более лучших условий и развлечений, а, с другой, добрая и хорошая муниципальная буржуазия, заботящаяся о благе народа, но оказывающаяся не в состоянии удовлетворять его неумеренные требования. Опытный специалист своего дела, каким является А. Фестюжьер в области истории морали, он не искажает свидетельств источников. Он лишь забывает поставить вопрос о тенденциозности их авторов, тенденциозности их отношения к народным массам города. Но зато А. Фестюжьер не забыл провести многочисленные аналогии между Антиохией IV в., «Парижем Востока», с ее идеализированными автором социальными отношениями и современным Парижем, аналогии, которые достаточно ясно показывают, зачем А. Фестюжьеру нужна именно такая картина социальной жизни Антиохии.5
Буржуазная историография еще много десятилетий тому назад создала миф о несчастной муниципальной «буржуазии» IV в., которая оказалась жертвой, с одной стороны, правительства, а с другой — народа, разорявшего ее, своими неумеренными требованиями и не желавшего считаться с ее реальным положением.6 Нет необходимости говорить о том, что этот миф о неумеренных требованиях народа в эпоху социальных потрясений, миф, идеализирующий муниципальную «буржуазию» как жертву стихийного стечения обстоятельств, пользуется большой популярностью в современной буржуазной историографии.7
Но при этом буржуазные исследователи забывают о том, что прежде, чем разориться под бременем государственных и муниципальных повинностей, муниципальная «буржуазия» пользуясь своим господствующим положением, разоряла мелкое городское свободное население, сама превращала его в люмпен-пролетариат.
Может быть, эта теория в какой-то мере и применима к западной половине империи, где города приходили в экономический упадок, а городское население люмпен-пролетаризировалось. Но она нуждается во всяком случае в серьезном критическом пересмотре в отношении городов восточных провинций, сохранявших свое торгово-ремесленное значение. Между тем, несомненно, что вся перестройка общественных порядков империи в конце III—начале IV вв., переход к доминату был прежде всего непосредственным результатом развития кризиса рабовладельческого способа производства. Он был реальным выражением, по существу, официальным признанием неспособности общества поддерживать достаточное благополучие уже не только массы мелких, но теперь уже и большинства средних рабовладельцев. Напуганные кризисом III в., наиболее сильно подорвавшим их положение, средние рабовладельцы проявляли растущую готовность пойти на известное ущемление своих интересов, прежних прав и привилегий для поддержания рабовладельческих порядков. Налоговая и сословная реформы начала IV в. лишь политически оформили эти изменения, имевшие своей целью смягчить остроту кризиса рабовладельческого способа производства прежде всего за счет усиления эксплуатации массы мелкого свободного населения империи и частично за счет ущемления интересов мелких и средних рабовладельцев. Правительство тем самым признавало себя неспособным предотвратить дальнейший упадок мелкого и среднего рабовладения, разложения рабовладельческих отношений. Но таким образом оно получило возможность сохранить все выгоды и преимущества за крупнейшими рабовладельцами империи, сплотить их вокруг правительства для защиты рабовладельческого строя.
Все эти изменения не могли не внести перемен в социальные отношения внутри полисной организации, так как бремя расплаты за сохранение рабовладельческого строя ложилось на мелкое и среднее, т. е. преимущественно связанное с античной полисной организацией свободное население империи. Поэтому изменяется и положение муниципальной организации. Из «союза городов и городских территорий», какой преобладающе была империя до III в., она превращается в государство крупных земельных собственников.
В советской историографии также нет четкой характеристики социального положения и социальной роли народных масс восточноримского города. В связи с этим вопрос о социальной структуре ordo plebeius в IV в. приобретает большое значение для выяснения социальных отношений в городе.
Сокращение общего числа рабов в городе, сокращение количества рабов, занятых в сфере непосредственного производства, значительное уменьшение прослойки средних и мелких рабовладельцев, все большая концентрация городских рабов в домах крупных собственников, в сфере обслуживания, в качестве разного рода челяди богатых рабовладельцев — все это не могло не сказываться на социальной жизни города.
Как видно из произведений Либания и Иоанна Златоуста, живо интересовавшихся самыми различными социальными проблемами, в том числе и вопросами рабства, проблемы производственного использования рабов, производительности их труда, отношения к производству, орудиям труда уже не волновали сколько-нибудь глубоко антиохийских рабовладельцев. Не случайно наши авторы почти не упоминают о рабах-ремесленниках, их положении, деятельности, отношениях с господами. Отсутствие у них интереса к этим вопросам — лишнее доказательство небольшой роли рабского труда в городском производстве IV в.8 Единственный аспект, в котором их затрагивает Иоанн Златоуст, лишь подтверждает правильность нашего вывода. Выступая против роста праздной челяди в домах крупных собственников, он убеждал их ограничить ее количество, обратить часть рабов-прислужников к полезной, производительной деятельности, обучить их ремеслу (MPG, 49, 40; 61, 353 — 354).
Весьма ограниченный интерес рабовладельцев к производственной деятельности рабов не означает, однако, что проблема рабства, отношений между рабами и господами почти не привлекала их внимания. Наоборот, она и в IV в. продолжала оставаться одной из важнейших проблем социальной жизни ранневизантийского города. Но ставилась она почти исключительно в аспекте отношений между господами и домашними рабами, слугами.
Хотя в Антиохии IV в. абсолютное большинство рабов сосредоточивалось в сфере обслуживания, в домашнем хозяйстве рабовладельцев, недооценивать их численность и значение в социальной жизни города не приходится. Либаний говорит о множестве рабов в Антиохии (XXV, 1). По весьма приблизительным подсчетам П. Пети, в городе из 400—500 тыс. жителей,9 рабов могло быть до 100 000.10 Тем не менее круг рабовладельцев был несомненно не так широк, как полагает А. П. Каждан, по мнению которого 2—3-х рабов могли иметь даже антиохийские бедняки.11 Рассмотренный нами в предыдущей главе материал показывает, что рабов в Антиохии IV в. не имели не только бедняки, но и подавляющее большинство торговцев и ремесленников. По мнению Пети, основанному на некоторых данных Иоанна Златоуста, число рабовладельцев не превышало 10000 семей, т. е. составляло 1/4—1/5 населения Антиохии.12 В действительности, учитывая, что крупным антиохийским богачам принадлежали сотни, а иногда и тысячи рабов, общее число рабовладельцев могло быть значительно меньшим и, несомненно, сильно сократилось в течение IV в.
Судя по данным Либания и Иоанна Златоуста, положение основной массы рабов в городе в IV в. не претерпело существенных изменений по сравнению с предшествующим столетием.13 Подавляющее большинство антиохийских рабов жило в очень плохих условиях. Они ютились в жалких клетушках, спали на соломе, получали крайне скудное питание и принуждались к интенсивной работе (MPG, 48, 585; 49, 45). Жестокое обращение с рабами, суровые телесные наказания — явления обычные в жизни Антиохии в IV в. (MPG 62, 105, 110; Liban., XXV, 18). Правда, господа проявляли известную заинтересованность в сохранении работоспособности своих рабов, их воспроизводстве. Либаний упоминает о лечении больных рабов, приглашении к ним врачей (XXV). Забота господина о создании семьи у раба (MPG, 48, 575), по-видимому, в IV в. рассматривалась как естественная обязанность каждого господина (Liban., XXV). Однако все это не изменяло сколько-нибудь значительно реальное положение рабов, и отношения между ними и рабовладельцами продолжали оставаться чрезвычайно острыми. Уклонение рабов от работы, их бегство от господ было чрезвычайно широко распространено в Антиохии IV в.
Поэтому проблемы удержания рабов в подчинении,14 принуждения их к работе занимают большое место в произведениях Либания и Иоанна Златоуста. Они детально рассматриваются ими с самой начальной стадии — с момента приобретения раба. При покупке раба они рекомендуют обращать особое внимание на его характер, поведение (MPG, 49, 207; 51, 226; 49, 239). Приобретение покорного, послушного раба — гарантия· его спокойной эксплуатации. Строптивых рабов продавали за полцены, а особенно непокорных — отдавали даже даром (MPG, 55, 178). Вопрос о характере и поведении раба при его покупке, судя по свидетельствам наших авторов, приобретал в IV в; особенно большое значение именно потому, что все большая часть рабов использовалась теперь в домашнем хозяйстве рабовладельцев, а не на производстве, где был более легко осуществим постоянный контроль над их работой. В домашнем хозяйстве, где рабу нередко приходилось выполнять самые разнообразные работы и поручения, рабовладелец часто не мог контролировать процесс их выполнения, и у раба были широкие возможности уклоняться от работы (MPG, 47, 342). Поэтому проблемы эффективного контроля над деятельностью домашних рабов, интенсивного использования их труда в домашнем хозяйстве занимают и Либания и Златоуста (MPG, 47, 314; Liban., XXV).
Стремясь создать определенную заинтересованность у рабов в результатах своего труда, антиохийские рабовладельцы широко применяли различные формы поощрения наиболее усердных и преданных рабов — освобождение от работы в праздники, подарки, разрешение в свободное от работы на господина время подрабатывать на стороне, обзаводиться собственным имуществом и, наконец, отпуск рабов на свободу (MPG, 57, 215; 56, 111; 48, 52; 51, 265).15 Как видно из свидетельств Иоанна Златоуста, рабы в Антиохии иногда пользовались большой самостоятельностью, вели собственное дело, занимали деньги у своих господ, даже имели собственных рабов (MPG, 49, 206; 58, 571). Вольноотпущенники обычно продолжали оставаться тесно связанными с домом господина обязательством продолжать у него свою прежнюю службу (MPG, 51, 265). Но, судя по единственному у Златоуста упоминанию о вольноотпущенниках, количество их было невелико и отпуск рабов уже не носил массового характера в Антиохии IV в, Возможность приработка, накопления собственных средств открывала перед рабом возможность выкупа из рабства, получения полной свободы. Иоанн Златоуст говорит о выкупе рабов, как о весьма широко распространенном явлении (MPG, 48, 522).
Однако различные формы поощрения рабов в IV в. не являлись главными средствами стимулирования их деятельности. Ими по-прежнему являлись разного рода наказания (MPG, 48, 1003). Порка (MPG, 48, 936), заключение в карцер (MPG, 48, 891), колодки (MPG, 54, 366), перевод на наиболее тяжелые черновые работы (например на работу на мельнице — Liban:, XXV, 13) были обычными средствами «воспитания» рабов. Если этих «домашних» мер оказывалось недостаточно, рабовладелец мог прибегнуть к помощи муниципальной организации, чиновной администрации, поместить своего непокорного раба в тюрьму (MPG, 48, 891; Liban., XIV, 45). Целый ряд наказаний был рассчитан на общественное воздействие коллектива рабовладельцев. Иоанн Златоуст говорит, что провинившихся рабов, заключенных в наказание в колодки, рабовладельцы далеко не всегда держат дома. Если господа считали это наказание недостаточным, они нередко посылали рабов в колодках в город с различными поручениями, рассчитывая на «воспитательное» воздействие других рабовладельцев на раба-колодника, который рассматривался на улицах города как преступник, подвергался ударам и оскорблениям со стороны проходивших рабовладельцев (Liban., XXV, 21). Точно так же господа иногда поступали с клеймеными рабами. По словам Либания, при хорошем поведении господин разрешал клейменому рабу отпустить волосы на лоб и «скрыть свой позор». В случае же его дурного поведения господин приказывал обрить его лоб и тем самым выставлял раба на всеобщее общественное осуждение рабовладельцев (Liban., XXV, 21). «Меченый» раб встречал совершенно иное отношение к себе со стороны рабовладельцев. И Либаний и Златоуст с ненавистью и страхом говорят о меченых рабах (Liban., XXVI, 32; MPG, 47, 339). К ним относились как к заведомым преступникам. Такого раба, по словам Либания, всякий мог безнаказанно ударить, оскорбить (XXV, 21; XXVI, 32). Все эти факты говорят о том, что общественное воздействие на рабов со стороны коллектива рабовладельцев и в IV в. играло важную роль в поддержании их господства над рабом.
В то же время, наряду с этим «гражданским воспитанием» рабов, все большую роль приобретало церковное. Проповеди Иоанна Златоуста предельно ясно показывают, какое большое внимание антиохийская церковь уделяла проблеме рабства, вопросам отношений рабов с господами, укреплению своего влияния среди рабов. Златоуст в своих проповедях часто затрагивал проблему рабства, обращался непосредственно к рабам, которых было немало среди его слушателей. Его отношение к рабству достаточно убедительно свидетельствует о том, что христианская церковь даже в лице ее наиболее радикально настроенных представителей отнюдь не играла ведущей роли в борьбе против рабства, как это полагают многие буржуазные исследователи.16 Иоанн Златоуст нигде не выступал против рабства как института, не требовал его ликвидации. Правда, христианство не признавало рабство естественным институтом. Но таким его не признавала и языческая идеология. Язычник Либаний также считал раба человеком (Liban., LIX, 11). Также рассматривало его и государственное рабовладельческое право, признававшее институт рабства несправедливым.17 Но и те и другие считали рабство исторически сложившимся институтом, имевшим право на существование. Постоянными ссылками на обилие «греховных деяний» своих современников Иоанн Златоуст целиком оправдывал существование рабства как справедливого наказания за грехи (MPG, 53, 269—270; 54, 595, 599; 61, 157, 353—354; 63, 640). Крайне глухо звучат в его проповедях призывы к освобождению рабов рабовладельцами. Зато он резко обрушивался на тех, кто пытался истолковывать некоторые высказывания Павла о рабстве, как его призыв к освобождению от рабства (MPG, 61, 156). Такая мысль, убеждал своих слушателей Иоанн Златоуст, находилась в полном противоречии с мнением Павла. «Я не осуждаю тех, кто имеет дома, поля, деньги, рабов», прямо заявлял Иоанн Златоуст в своих проповедях (MPG, 59, 123). Его позиция в вопросе о рабстве лишний раз показывает, что «христианство совершенно неповинно в отмирании рабства».18 Само являвшееся продуктом распада рабовладельческого общества, оно лишь отражало и идейно оформляло эволюцию экономических, социальных отношений.
Как показывает проповедническая деятельность Иоанна Златоуста, антиохийская церковь больше всего заботилась о том, чтобы превратить рабство, основанное на прямом насильственном принуждении, в рабство «по убеждению». Стремление убедить рабов в необходимости служить своим господам «как самому богу», красной нитью проходит через его выступления (MPG, 61, 137). Христианская проповедь уважения к труду, добросовестного отношения к своим обязанностям, как одной из основных форм служения богу,19 также была призвана смягчить незаинтересованность раба в своем труде, облегчить его эксплуатацию рабовладельцу.
В то же время антиохийский материал показывает, что в IV в. постепенно ослабевает коллективная солидарность рабовладельцев, обязывавшая их, независимо от собственных интересов, придерживаться единых норм отношения к рабам. Либаний, стоявший на традиционных позициях строгого единства всех рабовладельцев, резко выступал против лиц, мягко обращавшихся с рабами или позволявших своим рабам оскорблять свободных (XXVIII, 6). Его выступления свидетельствуют насколько интенсивно разрушалось в IV в. антирабское единство городского гражданского коллектива.
Прежде всего притуплялись антирабские настроения трудового населения, народных масс города. Всеобщее бесправие, прикрепление ремесленников к своей профессии, произвол властей — все это низводило основную массу свободных на положение фактически мало чем отличавшееся от положения рабов. Не случайно и Иоанн Златоуст и Либаний так часто сравнивают реальное положение свободных и рабов и нередко сравнение оказывается не в пользу свободных. По словам Иоанна Златоуста, свобода «становится хуже рабства» (MPG, 58, 326). Либаний говорит о том, что многие свободные ремесленники живут «хуже, чем рабы» (XXV, 36). Случаи продажи членов семьи для уплаты задолженности государству и долгов частным лицам, самопродажи в рабство, получившие широкое распространение в IV в. (CJ, IV, 43, 2 (329 г.); VIII, 16—17, 6; Liban, XLVI, 22) подтверждают правильность этих свидетельств, говорят об известном сближении фактического положения рабов и основной массы свободных.20 Либаний в связи с этим выступил со специальной речью «О рабстве» (XXV), в которой говорил о том, что одно из этих двух названий — «раб» и «свободный» должно быть уничтожено, так как различия между ними исчезли. В этой речи он доказывает, что свободных нет — все стали рабами.
Как бы не велика была переоценка Либанием «рабства» свободных, появление такой речи весьма показательно. Оно свидетельствует о серьезном изменении положения основной массы свободных. Это сближение фактического положения свободных и рабов не могло не способствовать смягчению антирабских настроений среди свободной бедноты, росту чувств солидарности между ними или, во всяком случае, совершенно пассивного отношения к рабам, вместо враждебного. В этих условиях в своих отношениях с рабом рабовладельцы все меньше могли рассчитывать на силу коллективной солидарности свободных, на помощь коллектива свободных и все больше вынуждены были надеяться на силу собственной власти над рабом и поддержку государства, законодательства. Последнее действительно стояло на страже интересов рабовладельцев,21 но оно не могло помочь им во всех случаях жизни, во всех аспектах их отношений с рабами.
Разложение антирабской солидарности свободных безусловно сознавалось рабами и использовалось ими в своих интересах, особенно рабами мелких и средних рабовладельцев, которые, не обладая достаточными собственными средствами поддержания господства над своими рабами, должны были во многом полагаться на поддержку коллектива граждан, государства, закона. Вероятно, именно с этими изменившимися условиями и связаны столь частые в IV в. жалобы мелких и средних рабовладельцев на непокорность их рабов (Liban., IX; II; MPG, 47, 314; 48, 583), на наглость и дерзость «по отношению к своим господам», на то, что одни из них не могут обеспечить «их (рабов. — Г. К.) подчинение себе, а другие — не в той мере, которой требует их достоинство» (Liban., XXXI, 11). Либаний часто рассказывает о том, как пользуясь трудным положением своего господина, рабы разбегаются от него. Так, у одного куриала, вынужденного из-за притеснений своих влиятельных противников на время покинуть родной город, «одни из рабов разбежались, другие приучились к праздности, третьи — к разбою» (Liban., XIV, 45; ерр. 153, 1101, 1372, 1393, 1413).
Мелкие и средние собственники не только не имели достаточных возможностей обеспечить полное подчинение собственных рабов, но нередко оказывались не в состоянии защитить своих рабов от притеснений и насилий со стороны других (Liban., XLVII, 21; MPG, 48, 554). Либаний рассказывает о рабах, которые будучи обижены кем-либо и, видя бессилие своего господина, сами ищут защиты у более влиятельных лиц (XLVII, 21). «Тогда, — говорит Либаний, — он уже не весь принадлежит господину, но в немалой степени и тому, кто помог ему», так как за покровительство он «уделяет ему и свою привязанность и физический труд» (XLVII, 21). Так мелкие и средние рабовладельцы постепенно лишались своей прежней реальной власти над рабом.
Нередко влиятельные собственники, пользуясь своим могуществом, прямо сманивали рабов у их более слабых господ и отнимали их силой,22 используя для этого своих собственных рабов (Liban., VII, 91). «Чужие рабы, — сообщал Либаний, — нередко могут даже отнять раба у его господина». Обычно похищение раба происходило с его согласия, при его содействии, если не по просьбе (Liban., XLVII, 21). Отсюда «неправые процессы о рабах» (Liban., LI, 6).
Поэтому для мелких и средних рабовладельцев в IV в. особенно характерны жалобы на непрочность своей власти над рабами (Liban., XLVII; XXV; V, 12; IV; LI, 6; MPG, 47; 48) и стремление укрепить ее. Они считали, что государство мало защищает их интересы, их права рабовладельцев, не дает надежных гарантий их господства над рабами. Однако дело было отнюдь не в том, что государство в IV в. стало меньше защищать интересы рабовладельцев, а в том, что в IV в. все более падало реальное значение этих гарантий для мелких и средних рабовладельцев. Если раньше некоторые ограничения личной власти рабовладельца над рабом не ставили под угрозу его господство над ним, а лишь регулировали его отношения с рабом в интересах всего рабовладельческого общества, то в условиях IV в. те же ограничения нередко становились для мелкого и среднего рабовладельца одним из путей утраты им своей власти над рабом. Законодательство Римской империи запрещало господам sine causa убивать своих рабов, «беспричинно чрезмерно свирепствовать над рабами».23 В период ранней империи это ограничение преследовало одну цель — предотвращение восстаний рабов и, видимо, не наносило никакого ущерба правам рабовладельца. В IV в., как показывают данные Либания и Иоанна Златоуста, оно превратилось в одно из важных средств, с помощью которого раб мог избавиться от власти своего недостаточно сильного господина. Мелкие и средние рабовладельцы постоянно сетуют на то, что в их время стоит только господину подвергнуть раба более или менее серьезному наказанию, как он «тотчас с криком требует освобождения» (MPG, 48, 936). Разумеется, эта инициатива раба становилась возможной не в результате усилившегося внимания государства к его положению, а потому, что теперь раб мог найти влиятельного покровителя, который поддерживал его претензии к своему господину и помогал избавиться от его власти. Именно поэтому мечтой мелкого и среднего рабовладельца в IV в. становится право неограниченной власти над рабом. Не случайно Либаний горько сетует на то, что государство может поступать со свободными как ему заблагорассудится, а рабовладелец даже не может убить своего раба (XXV, 35). Безусловно, эти жалобы Либания были порождены отнюдь не его желанием получить возможность убивать рабов, а именно тем, что такое право целиком избавляло мелкого и среднего рабовладельца от вмешательства других в его отношения со своими рабами, тех, кто, используя эти ограничения, мог отнять раба у его недостаточно сильного господина.
В этих условиях, когда господство мелких и средних рабовладельцев над своими рабами постоянно оказывалось под угрозой покушений со стороны крупных собственников, когда они уже не располагали достаточными возможностями для удержания в подчинении своих рабов, для них все большее значение приобретали средства морального воздействия на рабов. В этом была одна из причин того, что христианство в IV в. исключительно быстро распространялось не только среди мелких, но и среди средних рабовладельцев. Пример Антиохии в этом отношении чрезвычайно показателен. В этом крупнейшем центре языческой культуры на Востоке, в котором родовитая греческая муниципальная аристократия была проникнута духом и традициями эллинизма, к середине IV в. почти все куриалы стали ревностными приверженцами христианства.24 Пораженный этим, император Юлиан с насмешкой писал о том, что антиохийские куриалы, вместо философских и литературных занятий, предпочитают вести со своими рабами долгие беседы о Христе.25
Христианство с его проповедью полной покорности своим господам, осуждением стремлений изменить своё положение было как нельзя более необходимо мелким и средним рабовладельцам, для которых задача удержания под своей властью рабов была наиболее острой и актуальной. И не случайно идеолог средних собственников среди духовенства — Иоанн Златоуст, осуждая, с одной стороны, «неверность» рабов своим господам, а, с другой — сильных, покушающихся на чужое имущество, доказывал, что раб, который оставит «своего господина и уйдет к какому-либо другому, не может получить прощения» (MPG, 48, 624).
Судя по произведениям Либания и Златоуста, проблема поддержания своей власти над рабами мало волновала антиохийских крупных собственников. В этом отношении они уже не нуждались ни в помощи муниципального коллектива, ни даже государства. Аппарат их частной власти в IV в. был достаточно развит для того, чтобы целиком обеспечить выполнение этих функций. Как правило, они имели отряды вооруженных прислужников. У уже упоминавшегося антиохийского богача Юста, по преданию, было 1000 частных солдат.26 У многих крупных землевладельцев27 были собственные тюрьмы (MPG, 57, 58; СT, X, II, 1). Жестокие наказания провинившихся рабов — обычное явление в их доме (MPG, 48, 49; Liban., XLV; XXV, 1).
Сложная система градации рабов — один из основных элементов организации «дома» крупного собственника. Наряду с обычными рабами, в его доме было множество «почетных рабов» (MPG, 47, 384; 48, 848), находившихся в привилегированном положении, пользовавшихся большой свободой и самостоятельностью действий. Именно потому, что крупный собственник обладал реальными возможностями обеспечить полное подчинение своих рабов, он, не боясь потерять их, мог предоставить им большую свободу и самостоятельность. Либаний осуждал влиятельных собственников за чрезмерно мягкое обращение со своими рабами, указывая, что оно развращающе действует на рабов мелких и средних рабовладельцев (XXVIII, 6). Это нежелание крупных собственников в интересах всего коллектива рабовладельцев придерживаться общих норм обращения с рабами в IV в. выступает все более отчетливо.
Либаний требовал от всех рабовладельцев, независимо от их ранга, всегда и во всем отделять в своем отношении непроходимой гранью свободного от раба. Он резко выступал против антиохийских богачей, которые забывали об этих принципах и позволяли себе в присутствии рабов обращаться со свободными гражданами как с рабами, я не наказывали своих рабов за произвол и насилие, чинимые ими по своей воле, без ведома господина, над свободными (Liban., LVIII, 29). Он уже не останавливается особенно на том, что могли делать эти рабы-прислужники по воле своего господина: «им дано право бичевать, заключать в тюрьму, ударять, сбивать с ног...» (Liban, LII, 16). С помощью своих рабов крупные собственники расправлялись с противниками, хватали и заключали в собственные тюрьмы должников, расправлялись с непокорными колонами, отнимали рабов и имущество у других рабовладельцев, соседей, захватывали и обращали в рабство свободных (Liban., VII. 9; XXIX, 9; CJ, I, 4; VII, 16, 24, 39). Так постепенно, по мере разложения рабовладельческих отношений эти привилегированные рабы из орудия поддержания власти крупного рабовладельца над собственными рабами, все более превращались также и в важный инструмент укрепления ero политической власти, его политического господства в городе, господства над свободным населением. Таким образом, по мере сокращения общего числа рабов в городе, сокращения числа рабов, занятых в производстве, концентрации оставшихся в сфере обслуживания в домах крупных собственников изменялось и положение рабов, их роль в социальной жизни города.
По-видимому, можно говорить об усилении в восточноримском городе. IV в. известного расслоения среди рабов. Если часть рабов мелких, средних и крупных рабовладельцев находилась в тяжелом положении и постепенно сближалась с городской беднотой, то часть рабов крупных собственников, их увеличивающаяся челядь, вероятно, все более превращалась в привилегированную деклассировавшуюся рабскую верхушку, фактическое положение и реальное значение которой в жизни города ставило ее над основной массой его свободного населения.
Как видно из произведений Либания и Иоанна Златоуста, рабы не играли в IV в. сколько-нибудь большой роли в социальной жизни города как самостоятельная политическая сила. Мы не знаем о сколько-нибудь значительных самостоятельных выступлениях рабов. Но острое недовольство большей их части несомненно. Мелкие и средние рабовладельцы, положение которых в IV в. заметно ухудшилось, видимо, значительно усилили эксплуатацию своих рабов. Крупные же, обладая достаточным могуществом, могли все менее считаться с их недовольством. Поэтому, хотя численность рабов сократилась, «злоба рабов», по словам Златоуста, росла (MPG, 47, 586; 58, 571).28 В то же время сокращение числа рабов у мелких и средних собственников, их территориальная разобщенность все более затрудняли для них возможность какого-либо объединения, совместных выступлений.29 В домах же крупных рабовладельцев разделение рабов по рангам, все более совершенствуемый контроль со стороны привилегированных доверенных рабов, с одной стороны, обеспечивали изоляцию рабов крупного собственника от рабов других городских рабовладельцев, а с другой — затрудняли возможность их коллективного выступления против своего господина.
Правда, в IV в. несколько возросла в социальной жизни города роль привилегированной рабской верхушки крупных собственников, их доверенных, управляющих, казначеев и т. д. Но они никогда не выступают как самостоятельная сила, а лишь как орудие своих господ, как инструмент их воздействия на социальную и политическую жизнь города. Устраивавшиеся через таких рабов в V—VI вв. представителями константинопольской знати заговоры — яркое тому доказательство.
С упадком рабства все возрастающую часть населения восточноримских городов, особенно в сохранивших свое торгово-ремесленное значение центрах, составляло ordo plebeius. Поэтому вопрос о его социальном составе, удельном весе различных его прослоек, их реальном положении в обществе приобретает особенно большое значение для изучения социальных отношений в ранневизантийском городе IV—VII вв.
Мы показали в предыдущей главе, что как и среди земельных собственников, среди городского ordo plebeius в IV в. происходила активная имущественная и социальная дифференциация. За счет составлявшей некогда стабильную основу сословия прослойки плебеев среднего достатка в IV в., с одной стороны, все более укрепляется небольшая богатая верхушка, с другой — увеличивается масса мелких ремесленников и торговцев, наемных работников, живших трудом собственных рук, неимущей бедноты. Политика правительства лишь юридически закрепляла складывающееся положение, предоставляя целый ряд привилегий представителям верхушки ordo plebeius — богатым купцам, ростовщикам и судовладельцам.30
В работах советских исследователей в последние годы все чаще ставится вопрос об отношении основной массы ordo plebeius, различных его прослоек к рабовладельческому строю. Естественно, что от определения их положения и соотношения зависит и общая оценка роли плебейских масс города в его социальной жизни. Основным для определения отношения к рабовладельческому строю массы торгово-ремесленного населения является вопрос о том, были ли они рабовладельцами. Отношение к рабовладельческому строю мелкого рабовладельца и мелкого ремесленника или торговца, не имевшего раба, но являвшегося собственником своих орудий труда, безусловно было различным. Для первого рабовладельческий строй представлялся наилучшим уже потому, что он обеспечивал его господство над рабом и эксплуатацию этого раба.
М. Я. Сюзюмов в своей оценке положения основной массы торгово-ремесленного населения исходит из того, что большинство восточноримских ремесленников IV в. было рабовладельцами.31 Однако, как показывает материал предыдущей главы нашего исследования, прослойка рабовладельцев среди мелкого торгово-ремесленного населения была очень невелика и основную и все возраставшую часть ordo plebeius в IV в. составляли мелкие ремесленники, собственники своих орудий труда, мелкие торговцы, не имевшие рабов и существовавшие собственным трудом. М. Я. Сюзюмов, оценивая их отношение к рабовладельческому строю, исходит из того, что они как мелкие собственники средств производства, заинтересованные в защите своей собственности, уже в силу этого были заинтересованы в сохранении рабовладельческого строя.32 Нам представляется, что вопрос об отношении мелкого ремесленника и торговца к рабовладельческому строю определялся не столько тем, что он был мелким собственником, сколько тем, насколько этот строй обеспечивал ему сохранение его собственности, поддержание его существования как мелкого свободного труженика.
Для мелкого собственника нерабовладельца вопрос о его отношении к рабовладельческому строю уже не определялся рабовладельческой спецификой этого строя. Для него было совершенно неважно, рабовладельческий ли он или феодальный, поскольку он не являлся рабовладельцем. В этом отношении мелкий свободный труженик рабовладельческого общества был той фигурой в рабовладельческом городе, которая составляла готовый материал для феодального города. Как отмечал К. Маркс, свободный крестьянин и мелкий ремесленник частично составляют базис феодального общества.33 Поэтому вопрос о том, в какой мере, в условиях кризиса рабовладельческого общества, они могли сохранять свое положение мелких свободных собственников, поддерживать приличное своему положению существование является определяющим для выяснения их отношения к рабовладельческому строю.
Либаний и Иоанн Златоуст рисуют в своих произведениях картину положения основной массы торгово-ремесленного населения. Как правило, вся их собственность состояла из орудий труда и скудного имущества: небольшого количества глиняной, редко стеклянной или медной посуды, котла для варки пищи, жалкой постели и бедной одежды, обычно единственной (Liban., XXV, 14; MPG, 47, 353; 60, 128). Обувь большинство из них носило только зимой, а их дети «бегают нагими» (Liban., XIV, 17). Обычно питание семьи мелкого ремесленника и торговца состояло из ячменного хлеба, дешевых овощей, главным образом бобов и чечевицы. Они не часто имели возможность покупать масло (Liban., XXXIII, 35), не говоря уже о рыбе и мясе, которые считались деликатесом (Liban., II, 34). Для семьи ремесленника «роскошь, не быть голодными» (Liban., LXII, 11). Большинство из них не имело «даже и собственного домишка» и проживало в наемных помещениях, тесных клетушках, снимаемых в доходных домах (Liban., XXXI, 9, 11; MPG, 47, 332). Жалкие собственные лачуги ремесленников и торговцев находились на окраинах города. И Либаний и Иоанн Златоуст включают в число ремесленников и торговцев, не имевших ни рабов, ни собственного дома (рфщчпй, рфщчьфеспй, бгпсбАпн дзмпт), подавляющее большинство торгово-ремесленных профессий (Liban., XXV, 36; LVII, 11; LVIII, 4—5; II, 6; MPG, 48, 581; 62, 538; 61, 168—169; 54, 673; 61, 29; 57, 288).
Не случайно Иоанн Златоуст писал: «Большая часть людей живет в бедности, горе и трудах» (MPG, 48, 58). По его словам, наиболее характерным для жизни большинства торгово-ремесленного населения являются бедность, голод, задолженность ростовщикам (MPG, 48, 993), а их важнейшей заботой в IV в. была уже не забота о том, чтобы поддержать более или менее приличное существование, сколько о том, как бы не утратить свои орудия труда (MPG, 48, 993), так как потеряв их, они «уже не будут в состоянии найти где-нибудь облегчение своей нищеты и голода» (MPG, 48, 993). Ради этого они «решаются претерпеть все, чем продать» их. Они продавали не только имущество, но и своих детей для того, чтобы сохранить орудия труда, а значит и возможность поддержания существования остальных (Liban., XLVI..22). Продажа свободными своих детей в кабалу становится настолько распространенным явлением, что император Константин в начале IV в. узаконил ее, сохранив за родителями право обратного выкупа (CJ, VIII, 3, 2). Весьма распространенными становятся и случаи самопродажи в рабство (CJ, X, 1, 17). Оценивая положение основной массы торгово-ремесленного населения, Либаний не без основания писал, что они живут «хуже, чем у нас (рабовладельцев. — Г. К.) рабы» (фблбйрщсьфеспн жщуй фщн рбс’ змАн пйкефщн: XXV, 37; Ср. MPG, 56, 326). Таким образом, основная масса торгово-ремесленного населения Антиохии в IV в. постоянно находилась на грани разорения, жила под постоянной угрозой превращения в неимущую бедноту. Конкуренция рабского труда, видимо, и в IV в. неблагоприятно сказывалась на положении массы мелких ремесленников.
Возраставшую, особенно за счет притока жителей из мелких, приходивших в упадок городов и разоренного крестьянства, часть ordo plebeius Антиохии составляла неимущая беднота. Многие из пришельцев находили себе работу в качестве наемных работников, поденщиков, спрос на труд которых в связи с упадком рабства несколько вырос. Причем некоторые из них, при наличии постоянной работы, постепенно приобретали ремесленные орудия, обучались ремеслу и пополняли ряды мелких ремесленников.34 Другие закреплялись в своем положении наемных работников.36 Третьи, таких в Антиохии IV в., видимо, было достаточно много, находили лишь сезонную работу. Иоанн Златоуст говорит о множестве антиохийских бедняков, которые летом находят работу на строительстве, сельскохозяйственных работах, а зимой бедствуют и живут нищенством (MPG, 51, 69, 261; 47, 490; Liban., VII, 1). Число неимущих, не имевших возможности найти работу, в Антиохии IV в. также возрастало. Не имея средств к существованию, они жили нищенством и воровством (MPG, 47, 444; Liban, XXVIII, 4; XXXII, 40).
Как показывает материал Антиохии, значительная часть мелких ремесленников, производивших дешевые изделия из местного сырья на городской рынок, в крупном городе не была организована в корпорации, коллегии (мЭспт, Эинпт Либания — XXVII, 23). Они существовали как мелкие независимые производители. В источниках, которыми мы располагаем, нет никаких упоминаний об объединениях башмачников, гончаров, ткачей в Антиохии. Государство не было особенно заинтересовано в их деятельности и поэтому не стремилось само стимулировать организацию таких корпораций.36 Они могли возникнуть как «коллегии мелких людей», коллегии взаимопомощи — объединения, облегчавшие производственную деятельность людей данной профессии в том или ином городе и защищавшие их интересы.37 По-видимому, такие коллегии с успехом складывались в мелких городах, где число ремесленников, занятых этими ремеслами, было ограничено и выгоды от создания такого рода объединений превышали трудности их организации, которые неизбежно возникали в большом городе с текучим населением. Данные небольшого византийского городка Корика, как и данные небольших городов Египта, дают нам сведения о значительном числе «низких корпораций», связанных с производством дешевых изделий на местный рынок.38 Там они в какой-то мере регулировали производственную деятельность членов корпорация, защищали их интересы.
В условиях большого города с широко развитой торговлей, множеством мелких ремесленников «низких» специальностей, проживающих в разных районах города, создание таких объединений было чрезвычайно затруднительным. Поэтому каждый ремесленник, вероятно, работал в одиночку, сам покупал сырье, сбывал изделия. Естественно, отсутствие коллегий «мелких людей» в крупном городе не облегчало, а затрудняло их существование. В то же время определенный контроль за деятельностью этих ремесленников со стороны местных муниципальных властей существовал. В Антиохии он осуществлялся муниципальной организацией, вероятно, по отдельным районам, кварталам города.39 По-видимому, с помощью администрации кварталов производился и сбор податей и поборов и осуществлялся контроль за выполнением повинностей (Liban., XXXII, 12).
Вероятно, известная организация существовала в ремеслах, связанных с обработкой металлов (MPG, 48, 726). Однако она, пожалуй, не носила развитого производственного характера и сложилась в результате более строгого контроля над деятельностью ремесленников этих профессий со стороны муниципальной организации и, возможно, государства. А. Норман в своей последней работе о социальной градации в позднеримском муниципальном строе говорит о том, что ремесленники, производившие металлические изделия, были безусловно более тесно связаны друг с другом и обладали известным корпоративным духом.40 Однако в приведенных им материалах речь идет не о городских ремесленниках, работавших на городской рынок, а о ремесленниках-металлариях, работавших в государственных мастерских. Последние находились в несколько особом положении, имели строго определенные права и обязанности и были объединены производственно, если не под одной крышей, то на одной небольшой территории, где располагались государственные оружейные мастерские. (Liban., ep. 197; MPG, 47, 193).
Более прочные объединения известны лишь в области торговли продовольствием. Здесь существовали организации торговцев хлебом — пекарей, овощами, маслом, вином, рыбой (Liban., XXIX, 32). По-видимому, эти организации объединяли не всех торговцев данными продуктами, а более крупных, имевших свои лавки. Масса мелких торговцев, занимавшихся ручной продажей этих продуктов, так же как и крестьяне, приезжавшие продавать их на рынок, не входили в состав объединений (Liban., XLVI, 7). Деятельность этих объединений находилась под жестким контролем городских властей, поскольку она была связана со снабжением города продуктами, что контролировалось муниципальными и чиновными властями. Поэтому, как правило, во главе этих корпораций в IV в. находились куриалы. В Антиохии, куриалы возглавляли корпорации пекарей, торговцев овощами, содержателей кабачков и постоялых дворов (Liban, XVI, 40; XXIX, 9; XXVII 23—28; LIV, 42; XIV, 32; LIX, 18). Все эти корпорации объединяли состоятельных собственников, эксплуатировавших труд рабов и наемных работников. Так, огородники обычно владели участками земли, расположенными на окраинах города, или арендовали городские земельные участки (Liban., XXV, 29). Пекари также принадлежали к состоятельной верхушке торгово-ремесленного населения (Liban., XXIX, 30). Эти корпорации в Антиохии проявляли наибольшую коллегиальную активность и солидарность в защите своих интересов, как правильно отмечает Норман.41 Они коллективно выступали перед курией и чиновной администрацией города, вели борьбу с притеснявшими их куриалами, поставленными во главе их корпораций. Несомненным свидетельством их сплоченности являются и своего рода забастовки — массовый временный уход из города (Liban., XXIX, 16; IX, 13).
Таким образом, большая часть ремесленников города была фактически не организована и поэтому целиком находилась в зависимости от местных властей и чиновников. Лишь представители некоторых профессий имели более прочную организацию.
В IV в. основным бременем, ложившимся на торгово-ремесленное население города, был введенный в 314 году хрисаргир, взимавшийся со всех лиц, источником существования которых были ремесло, торговля или какие-либо промыслы. Хрисаргир поэтому взимался почти со всего, не связанного с земледелием и земельной собственностью населения города, от купцов и ростовщиков до блудниц и нищих, занятие которых также считалось промыслом.42
Данные Антиохии дают значительный материал для характеристики этого побора и показывают едва ли не определяющее влияние его на положение городского торгово-ремесленного населения. Сбор хрисаргира производился раз в четыре — пять лет. Он осуществлялся под надзором чиновной администрации курией, которая подготавливала данные о распределении этого побора среди торгово-ремесленного населения и производила его взимание.43 Поэтому перед каждым сбором проводился предварительный «переучет» плательщиков подати с тем, чтобы распределить между ними сумму побора, возложенную на город государством (Liban., XXXII, 11). Сообщения Либания об этом учете плательщиков хрисаргира показывают, что уже во второй половине IV в. наблюдается массовая задолженность по хрисаргиру среди торгово-ремесленного населения города. Двери множества мастерских украшали длинные списки задолженности (Liban., XXXII, 33). Либаний сообщает и о том, что сборщики подати испытывали все возрастающие трудности при ее взыскании. В 386 г., например, сбор подати проводился с очень большим нажимом. Ремесленников-должников заставляли продавать их имущество, детей, орудия труда, и «полученные за них деньги тут же переходили в руки настойчивого сборщика» (Liban., XLVI, 22). Либаний, рисуя драматические картины сбора хрисаргира, пишет, например, о сапожнике, который, держа в руках нож и шило, единственное оставшееся у него имущество, клянется сборщикам в том, что у него больше ничего не осталось (XXVIII, 39). По его словам: «Хоть шкуру спусти с должника. Даже если и спустишь, то ведь этим не добьешься, чтобы неимущий имел деньги» (ЧЧЧIЙЙ, 22). Каждый сбор хрисаргира сопровождался разорением многих ремесленников, безжалостно выбрасывавшихся в ряды люмпен-пролетариата. Не случайно Либаний называет хрисаргир «злом, которое превзошло все прочие», «непосильной податью», «вызывающей трепет» (XLVI, 22; XXXII, 33).
Естественно поэтому, что основное недовольство торгово-ремесленой бедноты было направлено против государства и его представителей. Либаний часто говорит о том, что ремесленники поносят и ругают императорскую власть. Их отношение к ней нашло отражение даже во множестве популярных выражений, которые распространялись в народе. Так, Либаний рассказывает о том, что в годы правления Валента простой народ любил «к месту и не к месту» повторять «пусть живым сгорит Валент». Это выражение особенно запомнилось ему, поскольку Валента действительно постигла такая участь (XIX, 47).
На положении рядового торгово-ремесленного населения пагубно сказывался не только самый факт сбора с него хрисаргира, но и то, что при его сборе происходили массовые злоупотребления. Богатые купцы (Эмрпспй) и торговцы вообще нередко избегали его уплаты. Перед наступлением сбора хрисаргира они специально отправлялись в дальние торговые поездки (Liban., XLVI, 27). А так как размер суммы хрисаргира, ложившийся на каждый город, был твердо установлен, то их долю приходилось выплачивать остальным плательщикам, менее состоятельным ремесленникам я торговцам. В результате: «Гибнут люди, которым едва дает прокормиться их ремесло» (Liban., XLVI, 22; XXVIII, 14).
Хрисаргир был одной из основных причин, приводивших ремесленников в массовую кабалу к ростовщикам, представителям богатой верхушки ordo plebeius (Liban., XLVI, 22). Либаний сообщает о существовании в Антиохии второй половины IV в. множества ремесленников, которые, не имея средств расплатиться со своими кредиторами, своим трудом, своей работой на них возвращают долг (XXIX, 12). Многие из ремесленников, по словам Либания, работают не столько на себя, сколько на ростовщика, кредитора (XXIX, 12). Возможно, что таким кредитором чаще всего становился для ремесленника тот торговец, который поставлял ему; сырье или сбывал его изделия. Ремесленники целиком попадали в зависимость от таких торговцев и вынуждены были отдавать им свои изделия.
Либаний же упоминает о массовой задолженности рядового населения города пекарям, у которых они брали хлеб в долг (XVIII, 43). Наряду со спекуляциями в торговле хлебом, к которым нередко прибегали пекари, в этом крылась одна из причин весьма острых отношений между ними и населением. Последнее нередко выступало против пекарей, громило их дома и лавки, вынуждало спасаться из города бегством.
Однако при безусловном обострении противоречий между низами и верхушкой ordo plebeius важным связывавшим их интересы моментом становится с IV в. борьба против хрисаргира, которая объединяла все слои торгово-ремесленного населения. Таким образом, Государственный налог хрисаргир в IV в. становится главной причиной разорения массы мелкого торгово-ремесленного населения.
При оценке отношения плебейских масс города к рабовладельческому строю немалое внимание уделяется вопросу о раздачах продовольствия государством или городом городскому населению. Многие исследователи склонны переоценивать значение этих раздач в IV—V вв., рассматривать их как важное средство поддержания городского плебейского населения, таким образом косвенно существовавшего за счет эксплуатации рабов и колонов, а, следовательно, заинтересованного в поддержании рабовладельческого строя.44 Однако для переоценки этих раздач нет никаких оснований. Ф. Энгельс совершенно справедливо отмечал, что в провинциальных городах беднякам «предоставлялось самим заботиться о себе».45 В IV—V вв. государственные раздачи производились в Константинополе и отчасти в Александрии. В других восточноримских городах в IV в. их уже не было, а продовольственные подачки бедноте со стороны города были совершенно ничтожны. В Антиохии раздача продуктов (зерна — уйфЮуейт) в последний раз упоминается в III в.46 В IV в. ее уже не было. Организовывавшиеся раз в четыре года в связи с Олимпиями пиршества, исчезнувшие в конце IV в. (Liban., ILIII, 16), не приходится рассматривать как сколько-нибудь существенную форму поддержания городской бедноты. Что касается появившихся в IV в. раздач церкви, то они распространялись отнюдь не на всю массу бедных сограждан, а на вдов, сирот, нетрудоспособных.47 По существу в IV в. люмпен-пролетарские элементы в Антиохии могли существовать лишь за счет частной благотворительности отдельных богачей и уже поэтому их число не могло быть особенно значительно в общей массе ordo plebeius. Таким образом, не только все мелкое торгово-ремесленное население, но и значительная часть неимущих не пользовались этими благами. Они покупали продовольствие на рынке и ни в одном из выступлений народных масс Антиохии по продовольственным вопросам мы не встречаемся с требованиями раздач, везде речь идет лишь о ценах.
Нередко ставится вопрос о том, что городское население систематически поддерживалось политикой низких цен, принудительно устанавливаемых в его интересах и в ущерб землевладельцам на городском рынке. Не говоря об особых случаях, когда правительство иногда действительно вынуждало землевладельцев продавать свои запасы по более низким ценам, чтобы избежать массового вымирания городского населения, такая политика в целом в IV в. не была характерна Ни для правительства, ни для муниципальной организации. Даже, например, доставка во время голода 362—363 гг. в Антиохию, по приказу императора Юлиана, большого количества государственного хлеба из Египта едва ли может рассматриваться как прямая поддержка населения Антиохии за счет государства.48 Действительно, правительство пустило в продажу дешевый египетский хлеб по ценам более низким, чем в самой Антиохии, где они были высоки из-за неурожая и, следовательно, по ценам, которые были никак не ниже, чем на египетском рынке. Возможно, в данном случае, государство не получило никакой выгоды от этой продажи египетского хлеба, но за счет продажи его по несколько более высокой цене, чем в Египте, оно безусловно окупило расходы по его доставке. Поэтому говорить о том, что государство за свой счет поддержало население Антиохии, видимо, не приходится. Правительство лишь выделило этот хлеб из государственных запасов и организовало его доставку, т. е. сделало то, что в данном случае только оно и могло сделать, но без материального ущерба для государственной казны.
Таким образом, едва ли приходится говорить о сколько-нибудь существенном значении политики цен как средства поддержания широких плебейских масс города за счет общества. Скорее наоборот. Острая борьба вокруг цен в IV в. была связана не столько со стремлением народных масс города добиться от муниципальных властей установления максимально низких цен, сколько в связи с чрезвычайно возросшими спекуляциями продовольствием, которые представляли страшную угрозу для массы мелкого торгово-ремесленного населения. Не имея никаких запасов продовольствия, мелкий люд срезу же становился жертвой этих спекуляций, голодал и разорялся. Поэтому спекуляция продовольствием, вызывая его крайнее недовольство, приводила к массовым выступлениям рядового населения города. Рассказывая об одном из таких случаев своим слушателям, Иоанн Златоуст говорит прежде всего о ремесленниках: «Вы, конечно, помните, как пуста была площадь и каких смут были полны мастерские» (MPG, 50, 531).
Анализ участившихся продовольственных конфликтов в Антиохии показывает, что ее население достаточно терпеливо переносило превратившиеся в IV в. в систему постоянные спекуляции знати и торговцев продовольствием на рынке и выступало тогда, когда они становились действительно невыносимыми и разорительными.
При этом, выступая против спекуляций, население города в случае голода требовало подвоза продовольствия, принятия муниципальной и чиновной администрацией возможных мер для ее смягчения. Объективное изучение этих, достаточно подробно освещаемых антиохийским материалом конфликтов показывает, что народные массы города всегда считались с реальной обстановкой, понимали неизбежность высоких цен в случае неурожая и не предъявляли каких-то особых требований к муниципальным и чиновным властям.
Стремление некоторых буржуазных исследователей подчеркнуть значение муниципальных подачек, государственных раздач продовольствия вполне понятно. Оно имеет своей целью, с одной стороны, доказать несправедливость требований народных масс города, их паразитический, люмпен-пролетарский характер. С другой — показать, что «муниципальная буржуазия» будто бы была в действительности благодетельницей широких слоев городского населения, поддерживала его за свой счет, заботясь о более низких ценах на продовольствие на городском рынке, и разорялась на благо народа из-за возраставших и неумеренных его требований.49 Для Антиохии подобного рода выводы основываются главным образом на свидетельствах Либания. Но в какой мере можно считать их объективными? Как идеолог своего сословия, Либаний безусловно стоял на стороне курии и доказывал, что она делает все возможное для блага населения города, требования которого чрезмерны. Однако и он был вынужден все чаще признавать, что куриалы систематически наживаются на спекуляциях продовольствием, используя свое положение во главе муниципальной организации (Liban., XV, 23; XVI, 21; XVIII, 195).
Едва ли не главным доказательством, во-первых, благополучия народных масс Антиохии, а во-вторых, чрезмерности их требований в отношении снабжения являются упреки Юлиана в том, что народ Антиохии требует не только хлеба, овощей и масла, но и разного рода деликатесов.50 Его упреки подтверждает и Либаний. Народ Антиохии, по его словам, хочет жить в роскоши или бунтовать (пЯефбй дЭАн з фсхцбн з уфбуЬжейн — XVI, 44). Действительно, эти свидетельства, на первый взгляд, создают представление не только о полном благополучии, но и о слишком больших запросах народных масс Антиохии. Но, не ставя под сомнение самого факта существования известных оснований для подобного рода заявлений Юлиана и Либания, невольно напрашивается вопрос, в какой мере их упреки могут быть отнесены к основной массе городского населения. Ведь подавляющее его большинство, как показывают свидетельства Иоанна Златоуста и того же Либания, жило крайне скудно, питаясь самыми дешевыми продуктами — овощами, ячменным хлебом, рыбой, не всегда могло позволить себе покупать масло и крайне редко мясо (MPG, 59.78; Liban, XXXIII, 35; XXV,.36). Судя по этим данным, упреки Юлиана и Либания явно не могут быть адресованы большей части антиохийского населения, его торгово-ремесленным кругам. Видимо они нуждаются в ином объяснении, более согласном с другими показаниями источников, чем то, которое дает им буржуазная историография.51
В свете антиохийского материала у нас нет оснований для идеализации политики государства и господствующего класса в городе, переоценки их «заботы» о городском населении и искажения действительных отношений между народными массами города и рабовладельческим государством, господствующим классом. В целом же, видимо, даже для такого важного центра, как Антиохия, в IV в., по-видимому, приходится не столько говорить о поддержании основной массы рядового населения города политикой низких цен на продовольствие за счет муниципальной организации и куриалами, сколько об ограблении их последними путем искусственного вздувания цен. Спекуляции продовольствием на городском рынке также стали в IV в. одним из важнейших средств, с помощью которого куриалы поддерживали свое благополучие за счет основной массы мелкого городского люда, за счет обеднения и разорения массы мелких городских собственников.
Как известно, непосредственный контроль за торгово-ремесленной деятельностью в городе находился в руках муниципальной организации — курии. Из числа куриалов назначались главы корпораций, агораномы, контролировавшие торговлю и деятельность рынка. В течение IV в. по мере своего обеднения куриалы все более широко используют свое положение и власть в городском самоуправлении для того, чтобы переложить часть падавшего на них бремени на подвластное им население города. Это нашло свое выражение прежде всего в их стремлении, как и чиновной администрации, увеличить муниципальные поборы с городского торгово-ремесленного населения. Городские корпорации, как известно, были обязаны, своим трудом, или своей рабочей силой, или деньгами участвовать в поддержании городского благоустройства. Так, в Антиохии одни корпорации должны были ремонтировать общественные здания, другие — поддерживать в порядке сточные канавы и т. д. (СТ, XV, 1, 23 (384 г.); Liban., XLVI, 21; XXIX, 17). Кроме того, с торгово-ремесленного населения взимались в пользу города различные денежные поборы — за пользование муниципальными помещениями для торговли, за места для торговли на улицах и т. д. (CTJII, 2, 1—2; CJ, XII, 1, 117; Liban., XXXI, 42). Во второй половине IV в. торгово-ремесленное население вынуждено было оплачивать даже писцов, составлявших списки для сбора с них налогов (Liban., XXXII, 33). От введения новых поборов особенно страдала торгово-ремесленная беднота. Так, в 386 г. в Антиохии был введен денежный побор с ремесленников, которые не могли снимать помещение для жилья и торговли в домах и занимали жалкие будки (кблэвбй), построенные на улицах. Этот побор, разоривший множество мелких ремесленников-бедняков и торговцев, шел на содержание театра и наем актеров (Liban., XXXI, 42). В течение IV в. поборы на городские нужды выросли настолько, что правительство в конце IV в. было вынуждено запретить городским куриям произвольно вводить новые муниципальные поборы.52
Обычно, говоря о рабовладельческом городе, имеют в виду, что он был коллективом свободных граждан, который поддерживал беднейших из них. Расходы на городские нужды частично покрывались за счет доходов города, как собственника, с городских имуществ и пожертвований и литургий богатых рабовладельцев. Несоменно, что в условиях расцвета рабовладельческого города значительная часть его рядового населения в той или иной форме получала свою долю от эксплуатации имуществ города, его рабов и колонов, часть доходов куриалов, и, следовательно, была заинтересована в сохранении рабовладельческого города.53 В IV в. положение, по-видимому, меняется. Прямые муниципальные поборы и косвенная эксплуатация мелкого городского торгово-ремесленного населения в этом столетии настолько возросла, что мелкое городское торгово-ремесленное население почти целиком, если не полностью, оплачивало за счет своего труда свою долю участия в городском благоустройстве, расплачивалось за то, что оно получало от города. К тому же следует отметить, что и возможности пользования благами, предоставлявшимися городской общиной, для них непрерывно сокращались. Ремесленники, которые работали «от зари до зари», зарабатывая свое скудное пропитание, все реже могли посещать зрелища (Liban., XVII, 22). Обучение в муниципальной школе большинству из них было недоступно и раньше. Пожалуй, единственное, чем они еще продолжали широко пользоваться, были общественные бани. Даже общественное освещение в городе теперь устраивалось за счет жителей, обязанных вывешивать по одной лампе перед дверьми домов и по несколько перед мастерскими и лавками (Liban., XXIX, 37; XXIII, 35).
Наряду с увеличением официальных поборов с населения в пользу города, куриалы широко использовали в IV в. свое положение во главе муниципального самоуправления для того, чтобы поддержать собственное падающее материальное благополучие за счет прямого ограбления торгово-ремесленного населения. Открытые злоупотребления и вымогательства с их стороны становятся все более широко распространенным явлением (Liban., XLV, 4). Так куриалы, поставленные во главе торгово-ремесленных корпораций и контролировавшие торговлю на рынке, превратили выполнение этих функций в источник неприкрытой наживы. Они брали с ремесленников и торговцев незаконные поборы, привлекали их к ответственности за мнимые или действительные нарушения, чтобы получить взятку за освобождение от наказания (Liban., XXIX, 11; XXVII, 30; XXXIV, 4; XXVII, 27, 28). В Антиохии второй половины IV в. все куриалы, последовательно стоявшие во главе корпорации пекарей, с которой раньше курия находилась в тесном контакте и полном согласии, настолько открыто грабили и притесняли пекарей, что они вынуждены были поднимать против них настоящие бунты, убегать из города (Liban., XXIX; I, 228—231). Законодательство второй половины IV в. рисует исключительное разнообразие приемов и методов, с помощью которых куриалы грабили городское торгово-ремесленное население (СТ, VIII, 1.1, 4; XII, 1, 63, 79, 112, 114; 13, 3; CJ, IV, 52, 2).
Все это безусловно обостряло противоречия между куриалами и торгово-ремесленным населением, особенно торгово-ремесленной беднотой, поскольку в своей политике ограбления городской бедноты куриалы нередко действовали рука об руку с торгово-ростовщической верхушкой, торговцами продовольствием и ростовщиками. Поэтому одной из характерных черт социальной жизни города IV в. является рост противоречий между куриалами и основной массой населения города. Известны многочисленные случаи выступлений городского населения против куриалов, поджогов их домов. Либаний говорит о том, что теперь народного недовольства куриалы «боятся как огня» и в случае его возникновения спешат спастись бегством в свои имения, радуясь тому, что «не сгорели и сами» (XXIII, 16; XLV, 39).
Таким образом, из организации, в какой-то мере все же защищавшей интересы свободного гражданского населения города, при привилегированном положении в ней куриалов, муниципальной аристократии, организации, направленной против рабов и отчасти зависимого крестьянства, и сплачивавшей против них свободное гражданское население, муниципальная организация в IV в. все более превращалась в орудие эксплуатации и ограбления широких слоев мелких городских собственников, торгово-ремесленной бедноты куриалами. Прежде чем обеднеть и разориться самим под бременем государственных и муниципальных обязанностей, они разоряли подвластное им население города, пытаясь за его счет поддержать свое положение. Правительство, заинтересованное в поддержании платежеспособности плательщиков подати, в течение IV в. вынуждено было принимать все более решительные меры, чтобы ограничить грабеж куриалами свободного городского населения.54
Естественно, что эта деятельность куриалов не только обостряла социальные отношения в городе, но и значительно ухудшала положение основной массы его свободного населения, которое уже не могло теперь рассчитывать на поддержку муниципальной организации в защите своих интересов. Либаний прямо говорил, что ремесленник, ищущий защиты от произвола чиновников или сильных людей, напрасно стал бы обращаться к курии (XXXV, 7; XLVIII, 17). Курия, по его признанию, не только сама грабит и угнетает городское население, но и дает полную возможность делать это другим (Liban., XLVIII, 18). Поэтому все возраставшая чиновная администрация не встречала сколько-нибудь серьезных препятствий со стороны муниципальной организации в своем грабительстве торгово-ремесленного населения. Наоборот, они нередко действовали рука об руку с куриалами. Все увеличивавшаяся власть чиновно-бюрократического аппарата над торгово-ремесленным населением, все возраставшие права контроля за деятельностью торгово-ремесленных корпораций, состоянием рынка — все это облегчало его представителям ограбление торгово-ремесленного населения.
В Антиохии, где сосредоточивалось гражданское и военное управление не только Сирией, но и всего диоцеза Востока, постоянно находился огромный штат чиновников (хрзсЭфбй) и военных командиров.55 Поэтому антиохийское население особенно сильно страдало от грабежей и вымогательств правительственной администрации. Пользуясь своим положением, чиновники активно участвовали в спекуляциях продовольствием (Liban., XLV, 23). Под предлогом контроля за состоянием рынка они вмешивались в торговлю, лишали прав торговцев, чтобы получить от них взятку за разрешение продолжать заниматься своим ремеслом (Liban., II, 54; IV, 26—28, 35; XXVIII, 30; XLVI, 7). Когда не к чему было придраться, они создавали дутые дела против торговцев и ремесленников, обвиняя их в оскорблении величества, чтобы вынудить их откупиться от наказания (Liban., XVIII, 136). Не только мелкие чиновники и военные командиры открыто вымогали приношения от ремесленников и торговцев (Liban., XLVI, 10), но и сами правители провинции существовали за счет подношений купцов и богатых торговцев, обращая в «капитал» содержание, получаемое от императора (Liban., XLVI, 24). К концу IV в. грабительство куриалов и чиновной администрация достигло таких размеров, что правительство, не видя существенной разницы в их отношении к населению, в равной мере пыталось ограничить злоупотребления и тех и других, запретив им приобретать какие-либо имущества во время службы или в период выполнения муниципальных обязанностей (СТ, VIII, 15, 5; XII, 1, 79; XIII, 10; XVI, 2, 39).
В результате политики куриалов и чиновников масса торгово-ремесленного населения города, рядовое торгово-ремесленное население все более превращалось в постоянно находившуюся на грани разорения торгово-ремесленную бедноту. Поэтому многие представители торгово-ремесленного населения считали свои занятия несчастьем и стремились покинуть свои ремесла. По словам Иоанна Златоуста, ни один ремесленник не хочет продолжать заниматься своим ремеслом (MPG, 61, 137; 60, 2). Он говорит, что лишь бедность принуждает их сохранять свою профессию. Стремление покинуть свое ремесло было характерно и для более состоятельных ремесленников, в том числе хлебопеков и содержателей постоялых дворов и харчевен. Более зажиточные, они располагали большими возможностями и старались любой ценой дать своим детям необходимое образование и устроить их на низшие чиновные или военные должности (Liban., LXII, 21). Колоссальный рост военно-чиновного аппарата в IV в. облегчал для них эту возможность и, видимо, в связи с тем, что многие представители торгово-ремесленного населения порывали со своими профессиями, правительство вынуждено было принимать меры, ограничивающие этот процесс в IV в.
Тяжелое положение, в котором оказалось большинство торгово-ремесленного населения в течение IV в., способствовало быстрому распространению христианства. Необходимость для все большей части свободного городского населения трудиться сверх всякой меры (нэкфб кбй змЭсбн кьрфеуибй — Liban., XXV, 37) для того, чтобы обеспечить самое скудное существование, все более превращало труд из терпимого в тяжелую обязанность. Христианство с его настойчивой проповедью о труде, как о повседневной обязанности человека, как наказании за грехи, как средство искупления и спасения,56 и в то же время со скупыми упоминаниями об отдыхе, как вознаграждении за труд, как нельзя более соответствовало новым условиям. В отличие от языческой идеологии, рассматривавшей тяжелый труд как рабское занятие, недостойное свободного человека, христианство давало массе свободных известное утешение в их положении. К середине IV в. ordo plebeius Антиохии было почти сплошь христианским. «Мы живем среди народа — врага богов», — писал Юлиан об Антиохии.57
Проповеди Иоанна Златоуста достаточно убедительно показывают, какую роль в Антиохии IV в. играл труд свободных и какое значение придавала их «христианскому воспитанию» антиохийская церковь. Стремление убедить своих слушателей в необходимости труда и смирения с бедностью — красной нитью проходит во многих его выступлениях.58 Анализ этих проповедей позволяет сделать вывод, что с течением времени Златоусту приходилось все больше внимания уделять «обработке» торгово-ремесленной бедноты, пытаться всячески смягчить остроту социальных противоречий.39 Из них же видно, что трудовое население города не принадлежало к числу ревностных посетителей церкви. По словам Златоуста, у них просто не было для этого времени, так как они вынуждены были работать (MPG, 51, 69; 84, 668; 49, 237, 365).
С поляризацией имущественных отношений разрыв в положении honestiores и humiliores в IV в. проявляется, все более ярко.60 Либаний с сожалением говорит о том, что в его время становится все меньше живущих в известном достатке плебеев, скромно, но не бедно одетых, с уважением относящихся к знатным, спокойных и деловитых, и все больше задавленных нуждой, озлобленных бедняков, с которыми все более бесцеремонно обращаются как куриалы, так и чиновники (L, 16). Не случайно постоянно пытавшийся своими проповедями смягчить остроту социальных противоречий в Антиохии Иоанн Златоуст сетовал на то, что со свободными в его время все чаще обращаются как с рабами — кбй щт бндсбрьдпйт фпАт елехиЭспйт брпчсюмеиб (MPG, 61, 168; 51, 198). Либаний призывал своих учеников к более умеренному, чем, видимо, имело место, обращению с ремесленниками, призывая их по возможности ограничиваться бранью, ударами, пинками ног, тасканием за волосы, но не большим (LVIII, 4). В условиях растущих противоречий между куриалами и основной массой ordo plebeius, куриалы утрачивали свою опору среди широких слоев свободного городского населения и вынуждены были все больше опираться на люмпен-пролетариат с целью поддержания своего господства над городским населением. Для подкупа люмпен-пролетариата они все шире использовали не только собственные, но и все большую часть муниципальных средств. Не случайно в IV в. катастрофически сокращаются расходы курий на те элементы городского благоустройства, в которых было заинтересовано торгово-ремесленное население города, и, наоборот, чрезвычайно возрастают расходы на зрелища (СТ, VII, 2, 1; XII, 1, 14; XV, 9, 2). В конце IV в. правительство, в связи с вызванным этой политикой упадком городского хозяйства многих городов, было вынуждено запретить куриалам расходовать все городские средства на зрелища и потребовало обратить хотя бы часть из них на ремонт водопроводов, общественных зданий и т. д. (СТ, VI, 4, 29).
В Антиохии IV в. городское хозяйство также крайне плохо поддерживалось куриалами, а расходы на зрелища были огромными. Куриалы не только тратили на подкуп люмпен-пролетариата городские средства и те деньги, которые они расходовали в порядке литургий, но и обирали с этой целью торгово-ремесленное население. Так, уже упоминавшийся выше, введенный в 386 г. побор с городских ремесленников-бедняков взимался городом на содержание зрелищ, в основном посещавшихся праздным люмпен-пролетариатом (Liban., XXXI, 17).
Данные Иоанна Златоуста о политике антиохийской верхушки в отношении люмпен-пролетарской прослойки города, об огромных суммах, тратившихся на ее подкуп и поддержание, позволяют несколько иначе поставить вопрос о люмпен-пролетариате крупного ранневизантийского города, чем он обычно ставится в буржуазной литературе. Принято считать, что наличие люмпен-пролетариата, его рост по мере усиливающегося упадка империи вынуждал господствующий класс тратить все больше средств на его поддержание и подкуп. Однако люмпен-пролетарские массы восточных провинций — ранней Византии не во всем были подобны своим западным собратьям. В западной половине Римской империи, еще в эпоху расцвета рабовладельческих отношений, когда большинство мелких ремесленников и городских земельных собственников превратились в люмпен-пролетариев, поддерживаемых богатыми рабовладельцами города за счет труда рабов, сложились устойчивые люмпен-пролетарские традиции, в основе которых лежало презрение к труду, как к рабскому занятию, недостойному свободного.61 Римский люмпен-пролетариат не желал трудиться и требовал, чтобы его содержали богатые рабовладельцы, муниципальная организация. На Востоке, в восточной половине Римской империи, положение было несколько иным. Здесь рабский труд не так широко, как на Западе, вытеснил труд свободных. Поэтому здесь не сложилось столь мощной и социально оформленной люмпен-пролетарской прослойки, с ярко выраженным презрением к труду. Многие неимущие бедняки жили не только и, может быть, не столько подачками, сколько разного рода приработками, поденщиной.
Аналогичная картина, судя по произведениям Иоанна Златоуста, наблюдается и в Антиохии IV в. Множество люмпен-пролетариев здесь поддерживает свое существование приработком (MPG, 51, 261; 49, 276; 57, 409). Здоровым нищим, по его словам, нередко отказывают в подаянии на том основании, что они могут работать и предлагают им искать работу (MPG, 47, 319). Отсутствие у антиохийских люмпен-пролетариев сугубо отрицательного отношения к труду открывало перед ними более широкие возможности для перехода от паразитического существования к трудовой жизни. Однако свидетельства Златоуста позволяют предположить, что эти возможности не реализовывались в той мере в какой это было возможно не только из-за нежелания неимущей бедноты, а из-за сознательной политики господствующего класса империи. Иоанн Златоуст говорит о том, что антиохийская верхушка развращала неимущих своими щедрыми подачками, подкупом, отвлекала их от перехода к трудовой жизни (MPG, 47, 328, 62, 236). Из его проповедей складывается совершенно определенное впечатление — значительная и возраставшая в IV в. прослойка антиохийских люмпен-пролетариев поддерживалась местной знатью не столько потому, что она неизбежно существовала, была социально опасна, предъявляла свои требования, сколько потому, что она была нужна антиохийской верхушке. Ее существование и количество, видимо, искусственно поддерживались господствующим классом, правящей верхушкой. Причем эта прослойка в IV в. пополнялась не столько за счет разорившихся мелких ремесленников и земледельцев, привыкших к труду, сколько за счет разорившихся городских: рабовладельцев, рассматривавших физический труд как недостойное свободного занятие. Судя по данным Либания, люмпен-пролетарский актив, действовавший вокруг зрелищ, состоял преимущественно из разного рода деклассированных рабовладельцев (Liban., XLVIII). В условиях, когда рядовое население города становилось все более враждебно настроенным по отношению к господствующему классу, куриалам, местной знати приходилось искать в праздном люмпен-пролетариате свою социальную опору в городе, поддерживать его уже не только как орудие, которое всегда могло быть использовано против рабов, но и во все возрастающих в IV в. размерах, как средство поддержания своего господства над рядовым городским населением, орудием его политического подавления. Люмпен-пролетарские элементы были той политической силой, которую курия и куриалы все шире использовали для того, чтобы грабить и притеснять городское население. Так, богатый куриал Кандид, контролировавший торговлю хлебом, опираясь на своих рабов и прихлебателей (пй де зубн фе пйкЭфбй фпа КбндЯдпн кбй фйнет Ьллпй фщн фб’ кеЯнпх цбгьнфщн — Liban., XXIX, 9), вершил свой произвол над хлебопеками, торговцами печеным хлебом, вымогал у них взятки и подавлял их недовольство.
Естественно, что в этих условиях, когда все большая часть населения города не могла надеяться на защиту своих интересов ни курией против притеснений и злоупотреблений чиновников, ни чиновного аппарата против курии, масса ремесленников и торговцев вынуждена была искать новые формы защиты своих интересов. Так же как и крестьяне в деревне, они стали искать покровительства у знатных и влиятельных лиц, обычно крупных местных собственников. Либаний и Иоанн Златоуст говорят о массе «маленьких людей» (пй буиенеуфЭспй), которые ищут покровительства (рспуфбуЯб) у влиятельных собственников (Liban., XXVI; 16; XXV, 31; MPG, 47, 369, 382, 384; 49; 161), «вносят в свои завещания богатых и сильных людей, не состоящих с ними ни в каком родстве, и делают их сонаследниками своих детей только для того, чтобы пожертвованием небольшой суммы обеспечить защиту интересов своих детей, к тому же не зная, как после их смерти будут настроены эти их сонаследники» (MPG, 51, 289). Как показывают данные Златоуста, это покровительство патрона действительно ограждало патронируемых от притеснений со стороны других (MPG, 49, 161).
Благоприятные условия для развития патронатных отношений в городе создавались в результате наличия все более укреплявшихся экономических связей между домами крупных собственников и торгово-ремесленным населением, все возрастающая часть которого была постоянно связана своей работой и торговыми делами с «домами» крупных собственников. Эти деловые связи способствовали развитию отношений покровительства, которые иногда превращались в прямой патронат. Как писал Либаний, «ремесленники, видя их большое могущество, попадают в зависимость от них, попадают в подчинение и к их рабам» (ьсщнфет де фзн рпллзн пй чейспфЭчнбй дэнбмйн хрпрерфщкбуй мен фпэфпйт, хрпрерфюкбуй де кбй фпАт фпэфщн пйкЭфбйт — LII, 16). Нередко такие отношения приводили к постепенному «поглощению» ремесленника или торговца «домом» крупного собственника. Немалую роль в переходе их под патронат играли и привилегии — свобода от хрисаргира и торговых поборов, которой пользовались сенаторы, военно-чиновная знать и их «люди».62 Становясь под патронат сенаторов, превращаясь в зависимых от них людей, ремесленники и торговцы избавлялись от бремени разорительного хрисаргира и торговых поборов. Как видно из данных законодательства, в домах и имениях знати находили убежище не только ремесленники (СТ, XIII, 1,7, 12).63 Иногда даже достаточно крупные торговцы становились под патронат знати и превращались в potentiorum... homines.61
Все эти привилегии знати создавали благоприятные условия для развития их собственных мастерских, превращения их в доходные, «конкурировавшие» с мастерскими, принадлежавшими торгово-ремесленному населению. Однако подавляющее большинство городских ремесленников продолжало сохранять свою свободу. Большая часть ремесленников, занятых производством предметов роскоши, главным образом из привозного сырья, экономически была более тесно связана с купцами и торговцами, находилась в зависимости от них. А установление патроната над массой мелких ремесленников, особенно занятых производством дешевых изделий широкого потребления, и мелкими торговцами не представляло интереса для крупного собственника.
В качестве патрона ремесленников в IV в. все чаще выступает и церковь.65 Многие буржуазные исследователи, стремясь подчеркнуть «духовный авторитет» церкви, не акцентируют внимания на экономическом положении церкви, как важнейшей основе ее влияния на социальную жизнь города.65 Между тем она несомненна. В IV в. антиохийская церковь, обладавшая огромными земельными имуществами, колоссальными денежными средствами за счет щедрых дарений императоров и частных пожертвований богатого христианского населения Антиохии, играла все большую роль в экономической и социальной жизни города. В широко развернувшемся церковном строительстве была занята значительная часть ремесленников Антиохии. В течение всего IV в. в Антиохии идет интенсивное строительство церквей, странноприимных домов, приютов, ксенодохиев, больниц (MPG, 47, 490; 61, 180).67 Множество ремесленников выполняло заказы церкви, работая над изготовлением разного рода церковной утвари. Так Антиохия стала крупнейшим центром производства драгоценных вышитых тканей для нужд церкви и литургического серебра.68 Некоторые из ремесленников, видимо, стали вообще специализироваться на изготовлении предметов церковного обихода. О том, насколько тесно было связано антиохийское ремесленное производство с церковью, насколько быстро оно откликалось на ее запросы свидетельствует, например, тот факт, что антиохийские ремесленники в середине IV в. быстро организовали массовое производство перстней с изображением популярного антиохийского епископа Мелетия, а переписчики книг — крошечных евангелий (MPG, 50, 192; 48, 316). Тесные связи с церковью обеспечивали ремесленникам и торговцам не только доходы, но и надежное покровительство этой влиятельной организации, которая к тому же была освобождена от поборов со своих мастерских и лавок (СТ, XVI, 2, 8, 10, 14, 15). Покровительство (рспуфбуЯб) церкви в IV в. — широко распространенное явление в Антиохии (MPG, 58, 363). Переход ремесленников и мелких торговцев под патронат церкви способствовал развитию церковных мастерских. Вероятно, одна из таких мастерских изображена на мозаиках из Якто.69 По-видимому, не только ростом морального авторитета церкви, но и ростом ее реального значения в торгово-ремесленной жизни города следует объяснять появление в 364 г. эдикта, возлагавшего на епископов восточных провинций право контроля над торговлей, городским рынком (CJ, I, 3, 1).
Экономическое положение антиохийской церкви укрепляло ее влияние на социальную жизнь города. Большие средства она расходовала на поддержание городской бедноты. Во второй половине IV в. антиохийская церковь подкармливала около 3000 бедняков (MPG, 38, 630).70 Антиохийская верхушка и чиновная администрация вынуждены были серьезно считаться с положением церкви и все шире привлекать ее к решению «гражданских» проблем жизни Антиохии (MPG, 47, 343).
Крупные собственники Антиохии, сенаторы и чиновники, число которых заметно пополнилось за счет включения в течение IV в. в состав сената и военно-чиновный аппарат империи довольно значительной группы антиохийских граждан, также стремились укрепить свое влияние в социальной жизни города. В IV в. возросли их расходы на городское строительство. Так, на собственные средства ими были построены различные общественные сооружения — бани, портики и даже ипподром.71 Характерно, однако, что деньги на это строительство они не передавали муниципальной организации, курии, как это было в предшествующие столетия, а организовали его сами. Такая политика укрепляла их связи с торгово-ремесленным населением и преследовала цель упрочить влияние в городе не муниципальной организации, а свое собственное. Поэтому при всех своих довольно значительных частных расходах на городское благоустройство они решительно отказывались брать на себя какие-либо определенные обязательства, которые пыталось им навязать государство. Например, государство не смогло принудить сенаторов, живших в Антиохии, участвовать в оплате отопления общественных бань.
Ту же цель преследовала и все расширяющаяся благотворительная деятельность крупных собственников, которые не передавали деньги на нее ни курии, ни даже церкви. Они предпочитали сами подкармливать бедняков, превращая их тем самым в орудие своей личной политики в городе. А так как крупные собственники IV в. располагали в этом отношении гораздо более широкими возможностями, чем бедневшие куриалы, все большая часть люмпен-пролетарских масс попадала в зависимость от них, переставала быть опорой и поддержкой куриалов.
В течение IV в. круг лиц, связанных с домом антиохийского крупного собственника, значительно вырос. К «толпам» их рабов (цЬлбггбй пйкефщн), слуг (бкьлпхипй) присоединялось все большее число жителей («льстецов» — умзнбй кплЬкщн, — как называет их Златоуст: MPG, 47, 363; 50, 545; 47, 289, 303—304), искавших покровительства могущественных представителей знати, и, наконец, целые группы люмпен-пролетариев (рбсЬуйфпй MPG, 48, 957; 47, 345, 452), которых они содержат «и пользуются ими так, как хотят» (MPG, 50, 545). Иоанн Златоуст резко обрушивался на антиохийских богачей за то, что они щедро содержали люмпен-пролетариев (кбй рбсбуЯфпхт фсЭцпнфб MPG, 47, 345, 452) и при этом, стремясь умножить их число, были движимы отнюдь не желанием помочь неимущим, а жаждой заполучить побольше своих сторонников и исполнителей своей воли (MPG, 48, 585; 50, 587; 47, 288). Он постоянно порицал их за те богатые пиршества, которые они устраивали для этих рбсбуЯфпй и призывал их кормить нищих, а не праздных тунеядцев (MPG, 48, 1033; 57, 495; 47, 34). Из описаний им этих богатых пиршеств видно, что те продукты, обвинения в нехватке которых вызвали упрек Юлиана в адрес антиохийцев, видимо, в значительной своей части приобретались для этих пиршеств (MPG, 48, 585, 985; 50, 587). Таким образом, с жалобами на недостаток деликатесов на рынке выступали не широкие слои городского населения, а люмпен-пролетарские элементы, недовольные тем, что из-за недостатка этих продуктов, патроны не могли уже столь щедро кормить их.
В IV в. антиохийские крупные собственники появлялись на улицах города не иначе, как в сопровождении огромной, иногда достигавшей 1000 человек свиты из рабов (MPG, 62, 236), клиентов, содержимых ими люмпен-пролетариев (MPG, 48, 957), которая должна была символизировать их могущество. Иоанн Златоуст постоянно говорит о «великой надменности», «гордости» крупных собственников, их нежелании считаться ни с чьими интересами, кроме собственных (MPG, 48, 957). Либаний с грустью отмечал стремительный рост в IV в. могущества «частных домов» (фпхт йдЯпхт пЯкпхт) и падение значения городской общины.
Опираясь на свое растущее влияние в социально-политической жизни города, крупные местные собственники (potentes, honorati) проводили активную и самостоятельную политику в городе как в отношении сословия куриалов и муниципальной организации, так и по отношению к чиновной администрации.
Одним из важнейших процессов внутренней жизни города IV в. было все ускорявшееся разложение сословия куриалов, муниципальной аристократии. Несмотря на то, что кризис III в. серьезно подорвал ее благополучие, до IV в. она в целом выступает еще как крепкая, достаточно сильная и единая в своих интересах прослойка господствующего класса.72 В Антиохии ее прочную основу составляли среднего достатка и богатые куриалы. Либаний говорит об общем благополучии 600 антиохийских куриалов, у которых к началу IV в. были «и земельные имущества, и лучшие дома, и деньги были у каждого, и пребывание в курии считалось признаком благосостояния» (XLIX, 2; II, 33). Видимо, это заявление Либания соответствует действительности, так как в III в. муниципальная аристократия Антиохии чувствовала себя достаточно прочно и уверенно.
В IV в. в результате последствий кризиса III в., реформ Диоклетиана и Константина, возложивших на курии коллективную ответственность за сбор возросших государственных податей и повинностей и поставивших курии под жесткий контроль чиновной администрации, сословие начинает приходить в упадок. В IV в. усилилась имущественная дифференциация внутри сословия, которая в полной мере сказалась к концу IV — началу
V вв. Именно к этому времени относится множество эдиктов об inferiores curiales, совершенно разорившихся и оказавшихся не в состоянии выполнять куриальные обязанности, вынужденных по бедности продавать свои имущества и выбывать из курии. Как писал в конце IV в. Либаний, «куриал вычеркивается из списков курии, но не губка стирает его имя, а отсутствие имущества» (XLVII, 32).
Процесс упадка сословия куриалов, его внутреннего распада был связан не только с политикой императорской власти. В течение IV в. серьезно обострились противоречия внутри самого сословия куриалов. Между куриалами шла острая борьба вокруг распределения муниципальных обязанностей и литургий. В ходе этой борьбы богатые и влиятельные куриалы перекладывали на своих менее состоятельных собратьев тяжелые и разорительные муниципальные обязанности, сохраняя за собой наиболее выгодные. В результате этого ускорялось разорение менее состоятельных куриалов. По подсчетам П. Пети, во второй половине IV в. из 31 известного по своему положению куриала в Антиохии 9 были очень богатыми, 12 — среднего достатка и 10 — принадлежали к куриальной бедноте.73 В действительности, имущественная дифференциация среди куриалов, вероятно, была значительно более резкой. Пети извлек эти данные из речей и писем Либания, который безусловно значительно чаще упоминает богатых куриалов, игравших большую роль в жизни Антиохии, чем куриальную бедноту. К середине V в. эта дифференциация стала настолько резкой, что специальным законом (CJ, X, 35, 2) было запрещено производить публичный раздел имущества куриалов, чтобы не выставлять на всеобщее обозрение «изобилие» (pompa) одних и «нищету» (paupertas) других.
Куриальная верхушка в лице нескольких семей principales, укрепляя свое главенство в курии, стремилась поддержать свое благополучие за счет остальных куриалов. По словам Либания, для одних себя «они хотели сохранить все преимущества пребывания в курии» (XLIX, 8—9). Богатые куриалы вынуждали более бедных продавать себе за бесценок имения, рабов, имущество, присваивали земельную собственность города, грабили и притесняли мелких землевладельцев (Liban., XXVI, 14; XXXII, 8; XLVIII, 37; XLX, 8—11; CT, XII, 3, 2; CJ, X, 22, 1; XI, 59, 16). Либаний пишет о том, что «выгоды от декурионата лишь укрепляют их положение» (XLIX, 8, 37; XVI, 21; XX, 19; XXIII, 40). Он характеризует этих рсщфпй, как могущественных собственников (мегблбй фйнЭт дхнЬмейт), владеющих огромными земельными имуществами (рпллзн гзн Эчпнфет). Иоанн Златоуст, указывая на их огромные богатства, пишет о том, что им «нисколько не вредит» тяжесть муниципальных обязанностей (MPG, 47, 390), которые они несут с легкостью, и что они добровольно расходуют огромные средства на организацию зрелищ (MPG, 47, 108).
В течение IV в. богатейшие куриалы сумели добиться для себя целого ряда льгот и привилегий (С. Th., XII, 1, 75 и 77; 127; VIII, 5, 59). В конце IV—начале V вв. они уже составляли в курии самостоятельную привилегированную верхушку, резко возвышавшуюся над массой разоряющихся куриалов. По своему фактическому и юридическому положению они все более сближались с крупными собственниками (potentes, honorati), постепенно сливаясь с ними в более или менее единую по своим интересам и положению прослойку крупных местных землевладельцев (дхнбфпй).
Разложение курий крайне тяжело сказывалось на положении народных масс города, которые подвергались притеснению и грабежу как со стороны богатых куриалов, так и со стороны куриальной бедноты, любой ценой стремившейся за их счет избежать разорения. Не случайно правительство, весьма обеспокоенное растущим разорением плательщиков податей как в городе, так и в деревне, во второй половине IV в. не только выпускает целый ряд эдиктов против злоупотреблений куриалов (СТ, X, 47, 8; 72, 4; XI, 7, 14; IX, 19, 1; XI, 8, 3; XII, 8,23; 13,3; VIII, 11, 4; CJ, IV, 52,2), но и стремится устранить их от взимания податей с мелкого свободного населения. Так, взимание хрисаргира с торгово-ремесленного населения стало производиться с 399 г. не куриалами, а представителями торгово-ремесленных корпораций, вносивших хрисаргир непосредственно представителям государства.74 Также и взыскание других податей, в том числе и поземельных, с мелкого свободного населения правительство с 365 г. пыталось передать дефенсорам городов (СТ, XI, 7, 12), в функции которых входила защита интересов местного населения от грабительства и притеснений куриалов и крупных собственников.
Обострение противоречий между куриалами и широкими слоями ordo plebeius, чрезвычайно активно протекавшее в IV в. внутреннее разложение сословия куриалов, стремление установивших свое безраздельное господство в куриях principales превратиться в крупных земельных собственников за счет разорения муниципальной организации, муниципального землевладения, остальных куриалов и граждан города — все это чрезвычайно облегчало крупной сенаторской и новой военно-чиновной знати наступление на муниципальное землевладение, обогащение за счет ограбления куриалов и городского населения. Этот процесс в IV в. протекал особенно интенсивно в связи с тем, что в результате реформ Диоклетиана — Константина выросший в несколько раз военно-чиновный аппарат империи в значительной своей части пополнился за счет выходцев из небогатых плебейских и варварских кругов. Используя свои должности, свою власть над населением, растущие противоречия внутри курий и между куриями и плебейскими массами города, они в IV в. быстро обогащались за счет их разорения. В течение IV в. многие из них «из глубины бедности поднялись к огромному богатству» (Amm. Marc., XXII, 4, 4), превратились в крупных земельных собственников. В Антиохии IV в., мы встречаем много новых крупных землевладельцев, potentes, honorati, выдвинувшихся и разбогатевших на государственной службе. В IV в. многие из них, как и часть антиохийских principales (Liban., XVIII, 146), были включены в расширившийся константинопольский сенат75 В конце IV в. и principales и заметно выросший слой крупной сенаторской и военно-чиновной знати представляли собой все более сближавшуюся и сливавшуюся в один социальный слой господствующую верхушку империи — крупных собственников.76 Если одни из них вырастали внутри муниципальной организации, разрушая и ослабляя ее изнутри, то другие — за счет того же упадка муниципальной организации и муниципального землевладения, разрушая ее извне. Во второй поло вине IV в. эти социальные прослойки действовали в этом направлении рука об руку. Не случайно Либаний упрекал антиохийских principales в том, что одни из городских и куриальных имуществ они скупают и захватывают сами, а другими «угождают» крупным местным землевладельцам и чиновникам, (XLVIII, 37). К концу IV в. большая часть муниципальных земель, имуществ средних и мелких городских собственников перешла в их руки, прослойка средних и мелких муниципальных землевладельцев была чрезвычайно ослаблена. Выросший и заметно окрепший слой крупных землевладельцев, крупных собственников в IV в. стал полностью господствовать в экономической и социальной жизни города.
В течение IV в. все эти элементы постепенно сплачивались вокруг императорской власти, поскольку она не препятствовала упадку муниципального землевладения, политического значения курий, что давало им возможность поглотить муниципальные земли, укрепить свое политическое значение. К концу IV в. эти задачи были в основном достигнуты крупными землевладельцами как на Западе, так и на Востоке империи. На Западе, где города в своей массе были экономически более слабыми, это господство крупных земельных собственников в городе привело не только к чрезвычайному упадку муниципального землевладения, но и к упадку городов как торгово-ремесленных центров, поглощению части торгово-ремесленного населения домашним хозяйством крупных собственников, развитию домашнего, поместного ремесла, натурализации хозяйства и в конечном счете к росту политической самостоятельности крупных землевладельцев, их независимости по отношению к государству. В восточно-римском городе IV в. проявляются аналогичные тенденции, но в крупных городах, сохранивших свое торгово-ремесленное значение, особенно связанных с международной торговлей, они не получили столь значительного развития. Хотя крупные землевладельцы по мере упадка полисного строя в течение IV в. и укрепили свое господство в экономической жизни города, однако сохранение значительной прослойки мелкого свободного населения как ремесленников, связанных с производством дешевых изделий, так и значительной группы ремесленников, производивших изделия из привозного или иностранного сырья и связанных с богатой и влиятельной в городах Востока торгово-купеческой верхушкой — все это осложняло развитие этих процессов. В условиях сохранения значительной массы мелкого свободного сельского и городского населения, в условиях упадка полисной организации, его эксплуатация была возможна лишь с помощью государственного аппарата. Поэтому в ранней Византии мы наблюдаем несколько иную картину, чем на Западе. Если там с IV в. усиливаются явления политического распада империи, то восточноримская знать, заинтересованная в эксплуатации, еще остававшейся значительное прослойки мелкого городского населения, торгово-ремесленных кругов города через государственный аппарат, сплачивается вокруг государственной власти, превращаясь в служилую аристократию. В равной мере и укрепившая свое положение богатая торгово-ростовщическая верхушка крупных восточноримских городов, заинтересованная в обеспечении эксплуатации ею массы мелкого городского торгово-ремесленного населения, поддержании благоприятных условий для внешней и внутренней торговли, сплачивается вокруг правительства, государства, стремясь использовать его в своих интересах.
С V в. борьба внутри господствующей верхушки империи принимает несколько иной характер — характер борьбы между землевладельческой и торгово-ростовщической верхушкой, опиравшейся в восточных провинциях на заметно выросшую и окрепшую в IV в. прослойку местных землевладельцев, боровшихся против засилья грекоримской землевладельческой знати.77 Кроме того, по мере упадка социально-экономического значения античной полисной организации, связывавшей в той или иной мере все население города с муниципальным землевладением, в IV в. все более отчетливо оформляются, с одной стороны, связи землевладельческого населения города, связанных с ним и зависимых от него жителей, а с другой — торгово-ремесленных кругов. Укрепление сословного деления, корпораций, единая система раздельных податей с землевладельческого и торгово-ремесленного населения — все это, при падении социально-экономического значения полисной организации, усиливало разделение интересов землевладельческого и торгово-ремесленного населения города, что в V в. нашло свое выражение в борьбе партий в городе, борьбе, в которой землевладельческая и торгово-ростовщическая верхушка опирались на зависимые от них или связанные с ними своими интересами широкие слои городского населения. И лишь в совместных выступлениях народных масс города против верхушек партий проявлялось единство их социальных интересов.
ГЛАВА IV
ПОЛИТИЧЕСКАЯ БОРЬБА В ГОРОДЕ
Эволюция социальных отношений в городе в III—IV вв., изменения в социальной структуре городского населения не могли не сказаться на политических отношениях, политической жизни ранневизантийского города IV в. Произведения Либания рисуют определенную, хотя и идеализированную, принципиальную систему политических отношений в городе, которая, видимо, в основном сохранялась до конца III—начала IV вв., и ее эволюцию в IV в.
Для Либания империя — необходимое объединение полисов под императорской властью (вбуйлеЯб) в их общих интересах, форма союза между последней и городами (Liban., XX); полис же — город в неразрывном единстве с его территорией — самостоятельный в своей внутренней жизни политический организм, имеющий каждый свою рплйфеЯб.
Важнейшей задачей императорской власти является забота о благе городов, поддержании их рплйфеЯб как основы политической жизни общества. Это же является и обязанностью представителей чиновной администрации (Liban., XLVII, 12). Внутренней жизнью города, осуществляя его рплйфеЯб, руководит курия, которая, хотя и под необходимым контролем представителей государственной власти, решает важнейшие вопросы внутренней жизни города. По Либанию, политические отношения в городе по-прежнему выражались формулой з впхлз кбй п дзмпт. Императорская власть, сенаты (как римский и константинопольский, так и городские курии), народ — три основных политических силы общества (Liban., XI, 123). Формула з впхлЮ кбй п дзмпт в его глазах была формулой определенного политического единства курии и народа, единства, основывавшегося со времени падения значения народных собраний на том, что курия, состоявшая из замкнутой наследственной муниципальной аристократии, обладала полной властью в городском самоуправлении, но взамен этого должна была проявлять определенную заботу об интересах граждан.1 Курия одна выражала мнение «курии и народа» (Liban., XLI, 17). Только куриалы могли рплйфеэеуфбй, быть рплйфехьменпй, рплАфбй в полном смысле этого слова (Liban., ep. 504, 529, 537). Курия была основой политической жизни города, воплощением его рплйфеЯб, «душой города» (Liban., XVIII, 147; XI, 133; XXVIII, 23; XXV, 43).
Сосредоточивая в своих руках безраздельное господство в экономической и политической жизни города, распоряжение всеми его имуществами — коллективной собственностью граждан, извлекая из этого немалые выгоды, курия и куриалы за это «брали на себя» «заботы о городе и гражданах». «Города стоят на куриях» (ерй фщн впхлехфесЯщн бй рьлейт еуфЮкбуй), — писал Либаний. В I—III вв. действительно значительная часть расходов городов на общественные нужды, в том числе и на поддержание беднейших сограждан, покрывалась за счет взносов куриалов.2 Курия платила за свое право пользоваться всеми экономическими и политическими преимуществами, которые вытекали из ее полного господства во внутренней жизни города, чрезвычайно для нее выгодного. «ДЮмпт» должен был во всем повиноваться курии («как, дети родителям») и следовать за ней, а курия — считаться с интересами народа, проявлять о нем заботу, «не допуская, чтобы народ впадал в нужду» (Liban., XI, 150, 156; XLI, 17).
Возможность, используя муниципальную организацию и ее доходы, извлекать выгоду, не прибегая к открытым злоупотреблениям и прямому грабительству, помогали муниципальной аристократии в течение ряда веков поддерживать свое влияние и авторитет среди имущей части граждан и подачками смягчать недовольство неимущих, сохранять черты известного внешнего демократизма отношений внутри гражданской общины. На этой системе политических отношений внутри гражданского коллектива выросли и определенные политические традиции, наложившие заметный отпечаток на идеологию сословия куриалов и демоса. Либаний называет куриалов «отцами города», к которым, по его словам, с почтением относились имущие граждане города, а куриалы в свою очередь со всеми признаками внешнего уважения относились к демосу (XI, 150—151).3 Народных собраний не было, но формально всякий мог присутствовать на открытых заседаниях курии, нередко проводившихся при значительном стечении народа (Liban., XXXI, 39). Это позволяло курии учитывать мнение демоса. Последний мог выражать его в публичных собраниях, на зрелищах, но курия могла не посчитаться с ним, и тогда народ должен был повиноваться курии, как своему признанному политическому руководителю (Liban., XVL, 40—45). Одним словом, народ не имел «права» настойчиво домогаться выполнения своих требований. Либаний рассматривает подобные попытки как нарушение сложившейся системы отношений, подрыв политического единства гражданского коллектива, недостойные настоящих «граждан» действия. В то же время курия и куриалы должны были считаться с мнением демоса и не допускать злоупотреблений своей властью по отношению к гражданам города. Они, говорит Либаний, могли «пользоваться», но не злоупотреблять ею, и тем самым поддерживать «гармонию» (XVI, 38).
При всей идеализации Либанием характера этой системы политических отношений внутри городской гражданской общины, она до III—IV вв., видимо, сохраняла свою устойчивость. Либаний говорит о ней не только как об идеале, реально существовавшем лишь в далеком прошлом, а как об определенной реалии, которую нужно поддерживать и которую он пытался поддержать всей своей деятельностью. Он выступал с осуждением открытых насилий и грабежа куриалами рядовых граждан Антиохии, исходя из того, что поддержание известного «уважения народа» (XXVIII, 13) является одной из основ политического авторитета курии, ее господства в городе.4 Этой традиции политики муниципальной аристократии он всегда придерживался в своей собственной деятельности — с достаточным внешним уважением и вниманием относился к рядовым гражданам — ремесленникам, мелким торговцам, охотно беседовал с ними, выслушивал их жалобы, не считал для себя возможным наносить им оскорбления, «унижать достоинство свободного человека» и осуждал за нарушение этой традиции как своих учеников, так и куриалов (Liban., XXVIII, 13; II, 6; XXXVI, 4; LYIII, 5; XIV, 17; LII, 9; I, 193).
Буржуазные исследователи склонны переоценивать античный гуманизм Либания, рассматривать его как чистый альтруизм, видеть в Либании защитника свободной бедноты, лишенного всякой «социальной предвзятости».5 В действительности весь этот гуманизм Либания, его подчеркнутый демократизм был элементом традиционной политики социальной демагогии, с помощью которой муниципальная аристократия поддерживала свое господство в городской гражданской общине. Этот внешний демократизм сочетался у Либания с крайним аристократизмом, отделявшим непроходимой стеной наследственную элиту родовой муниципальной аристократии от плебейских масс и даже богатой торгово-ростовщической верхушки. Родовитость, наследственное владение землей, высокая «эллинская» культура, презрение к торгово-ростовщическим кругам — характерные черты антиохийской куриальной верхушки.6 Либаний почти как преступление рассматривает малейшее покушение на права и авторитет курии или куриалов.
Если аристократизм сплачивал куриалов в замкнутую корпорацию и отделял их от массы остального свободного населения, то внешний демократизм облегчал им известное сплочение свободных граждан вокруг курии, Как показывают произведения Либания, вся эта система политических отношений и в IV в. к реальной жизни города, в политике курии была построена на признании политических прав лишь за городским гражданским коллективом, гражданами города. Тем самым курия пыталась сохранить значение гражданского единства городской общины прежде всего с целью поддержания ее антирабской сплоченности, в которой, по мере сокращения прослойки мелких муниципальных рабовладельцев, оказывались все более заинтересованными прежде всего сами куриалы. Политика курии, муниципальной организации поддерживала не только традиционную политику противопоставления городского гражданского коллектива рабам, но и деревне, свободным жителям, мелким собственникам городской территории, которые, по старой традиции курии, также не признавались равноправными с гражданами города.
В то же время, поскольку город представлял собой определенное политическое единство со своей территорией, жившие на ней мелкие земельные собственники, convicani, также имели право на известную защиту их интересов муниципальной организацией, курией. Либаний рассматривает известный учет интересов свободных собственников городской территории и защиту их интересов как одну из обязанностей курии. Осуждая в XLVII речи переход свободных крестьян под патронат крупных независимых собственников, Либаний говорит, что они имеют законного защитника их интересов — коллективного патрона, каким по отношению к ним является курия (XLVII). Эта традиционная политика муниципальной организации на сельской территории города преследовала цель укрепить власть городской гражданской общины в сельской округе. Имея известную опору в массе мелких земельных собственников округи, муниципальным рабовладельцам было легче осуществлять эксплуатацию своих имений, сельских рабов и колонов. Поэтому и выступления Либания в защиту интересов свободного крестьянства городской округи следует рассматривать не как доказательство его личной гуманности и любви к крестьянству, а как отражение традиционной политики муниципальной аристократии, ее постоянной

заботы о поддержании своей власти над городской территорией.
В то же время если Либаний рассматривал курию, муниципальную организацию, как непосредственного коллективного патрона мелких земельных собственников городской территории, то для свободных колонов таким патроном он признает лишь господина их земли (XLVII). Лишь с его согласия и только через его посредство они могли обращаться к муниципальной организации (XLVII, 23). Что касается рабов, то они полностью были лишены каких-либо прав на защиту их интересов муниципальной организацией. В этой связи они даже не упоминаются Либанием.
Несмотря на то, что эдиктом Каракаллы было введено единое римское гражданство и формально гражданства отдельных городов не существовало, фактически основанное на принципе origo, последнее продолжало играть реальную роль в жизни города.7 Для Либания почти не существует понятия «народ» в его общеимперском значении. Для него «народ» — это «народ города», и когда он говорит «народы», то имеет в виду «народы городов».8 Постоянное противопоставление Либанием «граждан» города (рплАфбй) «чужим», «пришлым» (оЭнпй) дает основание предполагать, что слово дзмпт, в представлении Либания, не потеряло своего прежнего значения — совокупности рядовых граждан города (IX, 14; IV, 18; LXII, 70; XI, 188). Вероятно, и в IV в. деление населения на дзмпт, мЭфпйкпй и оЭнпй, о котором говорит Либаний, было не только словесной архаикой, а, судя по его речам, еще имело известное практическое, политическое значение (XV, 16; XVIII, 136; ер. 1437). Курия и демос были по этой традиции единым политическим организмом, «чужие» же, «пришлые», не имели к нему никакого отношения. Они не были связаны никакими политическими обязательствами по отношению к гражданскому коллективу города, который в свою очередь не нес по отношению к ним никаких обязанностей. Курия опиралась на дзмпт и противопоставляла его оЭнпй. Таким образом, городской гражданский коллектив продолжал в известной мере оставаться единым политическим организмом, по отношению к которому все остальные коллективы рассматривались как внешние. Как правильно подчеркивал В. С. Сергеев, по существу империя до самого конца III в. существовала как «союз городов и городских территорий», а не как единая монархия с единым населением.9
Традиционная политика курии заключалась в том, чтобы сохранять свою опору в демосе, основную массу которого, видимо до конца IV в., составляло рядовое имущее население города. Характеризуя дзмпт Антиохии, Либаний прежде всего говорит, что он состоит из тех, кто имеет з гхнЮ... кбй рбАдет кбй пйкЯбй кбй фЭчнбй (XI, 151; XXIV, 8;). Основная масса рядовых имущих граждан города до IV в. в основном следовала за курией, и курия сохраняла устойчивое господство в политической жизни города.
Однако по мере обеднения и разорения в III—начале IV вв. множества мелких городских рабовладельцев, мелких ремесленников и торговцев, политические отношения в городе начинают меняться. Бедневшие куриалы уже не могут производить большие затраты на городские нужды, размеры их взносов постепенно сокращаются. Уже в III в. они все чаще уклоняются от трудных литургий, требовавших больших расходов.10 В то же время возрастает их стремление все более широко использовать свое положение во главе городского самоуправления для поддержания собственного благополучия за счет рядовых граждан юрода. Сложившаяся система политических отношений в городе начинает нарушаться и соответственно распадаться политическое единство курии и демоса. Противоречия между ними проявляются все более явственно.
В результате реформ Диоклетиана и Константина контроль чиновно-бюрократического аппарата над внутренней жизнью города, как экономической, так и политической, заметно усилился. Чиновно-бюрократический аппарат получил широкие права вмешательства во все сферы жизни города. При этом правительство использовало растущее обострение противоречий между курией и основной массой демоса. До Константина курия считалась единственным законным посредником между демосом и чиновной администрацией, представителем всего города в отношениях с чиновной администрацией и императорской властью (последняя политически не была прямо связана с демосом юродов). Знаменитый указ Константина об acclamationes предоставил народу право выражать свое мнение о деятельности чиновной администрации, свое отношение к ней путем криков одобрения или неодобрения.11 Тем самым в политической жизни города был создан важный перелом. Демос оказался теперь непосредственно связан не только с курией, но и с местным чиновным аппаратом. Это был важный политический акт, устранявший монополию курии на представительство интересов всего городского населения — демоса, ее монополию на господство во внутренней политической жизни города. Теперь народ мог апеллировать к чиновникам и правителям против курии, а чиновно-административный аппарат получил возможность использовать противоречия между курией и демосом в своих интересах.
Утрата курией монополии на господство во внутриполитической жизни города привела к образованию среди городского населения политических группировок, интересы которых далеко не всегда совпадали с интересами курии. До IV в. такие политические группировки возникали эпизодически в связи с тем или иным экстраординарным внутренним или внешним для города политическим событием. Эти группировки не были постоянными и в любом случае возглавлялись куриалами. Курия могла делиться на враждующие партии, но в целом она не утрачивала общего политического господства в жизни города. В IV в. возникают политические группировки, возглавлявшиеся не только куриалами, но нередко враждебными курии силами — влиятельными крупными собственниками, чиновниками. Однако курия и в первой половине IV в. еще вела за собой основную массу демоса; во-первых, потому, что противоречия между курией и демосом еще не достигли той остроты, какая характерна для второй половины этого столетия, а, во-вторых, в силу прочно сложившихся полисных традиций, умело используемых куриалами в своих интересах. Старые связи и огромный опыт политического руководства демосом, накопленный курией, имели немалое значение в сохранении ее влияния на демос.
Основные принципы политической программы курии мы находим у Либания. Этот представитель старой, родовитой муниципальной аристократии, ее идеолог, изложил четкую программу защиты интересов сословия куриалов, задержки разложения устоев рабовладельческого полиса, программу во всех отношениях реакционную. Современная буржуазная историография, немало внимания уделяющая изучению политической идеологии Либания, идеализирует его взгляды. Большинство буржуазных исследователей считает его гуманистом, человеком бескорыстно любившим и защищавшим народ от притеснений чиновников и даже куриалов.12 Однако эта идеализация является, по сути дела, результатом идеализации политики муниципальной аристократии, которая рассматривается как политика «чистого» патернализма, т. е. как прямая благотворительность по отношению к населению города. И в этом отношении выступления Либания против притеснений и грабежа торгово-ремесленного населения, свободного крестьянства свидетельствуют о той борьбе, которую вела курия со своими противниками за влияние на народные массы города.13 Все более утрачивавшая свой авторитет среди широких слоев городского населения, курия пыталась поддержать его разоблачениями злоупотреблений чиновников. Либаний исключительно активно разоблачал произвол и насилия чиновного аппарата, но крайне редко и очень неохотно говорил о грабительстве куриалов. Весь его «гуманизм» был порожден лишь интересами борьбы за сохранение власти и влияния курии.
Наиболее показательна в этом отношении речь Либания «О патронатах», в которой он изображает патронат как самое большое зло для мелких свободных земельных собственников, пытается критикой патроната привлечь их к борьбе куриалов против него, поскольку, как уверяет Либаний, патронат более всего ударяет именно по их интересам. Однако Либаний далеко не всегда так хорошо относится к свободному крестьянству, колонам, как это кажется из его демагогических выступлений. Когда речь идет об интересах куриалов, он превращается в рьяного их защитника, обрушиваясь на крестьянство с обвинениями в неповиновении собственным господам, курии (Liban., XLII).
Восхваляя и идеализируя существовавшие в прошлом отношения между курией и демосом, курией и свободным крестьянством, сидевшим на городской территории, умело используя злоупотребления чиновного аппарата, курия тем самым активно боролась за сохранение своего падавшего влияния на городской демос и свободное крестьянство городской округи. Речи Либания, относящиеся к первой половине и середине IV в., показывают, что курия в это время еще сохраняла за собой влияние на основную массу демоса. Недаром он говорит, хотя, вероятно, и не без идеализации реального положения, что демос отплачивает курии «своим расположением, скорбя в пору ее уныния, в период же ее благоденствия всячески радуясь, являясь ее соучастником как в той, так и в другой ее судьбе и не считая для себя чужим ни один из ее интересов, он с величайшей охотой готов для спасения своих руководителей (згемьнет) пожертвовать и детьми» (XI, 150—155). Называя демос «укротителем злодеев», т. е. противников курии, он приводит реальные случаи выступления демоса в защиту интересов курии, куриалов (XI, 156).
В IV в. в городе быстро растут силы, заинтересованные в укреплении своего политического влияния и ослаблении курии. Это крупные местные собственники, potentes и honorati, которым существование более или менее сильной и сплоченной курии, реально господствующей в политической жизни города, затрудняло расширение своих земельных имуществ за счет муниципального землевладения, развитие патроната на муниципальных землях. Если раньше, когда курии были сильны, они были вынуждены с ними считаться и могли действовать лишь пытаясь использовать курии в своих интересах, то теперь, когда экономические позиции полисного строя, могущество курий было подорвано, они могли открыто бороться за их ослабление, опираясь на все возрастающий круг жителей города, так или иначе связанных с крупными магнатскими домами, оказавшихся в сфере их влияния.
Еще в большей мере в ослаблении курий была заинтересована многочисленная чиновно-военная администрация, порожденная реформами Диоклетиана и Константина. Масса новых чиновников и военных командиров, происходивших из небогатых плебейских кругов, варварской среды, выдвинувшихся на службе или купивших на последние деньги чиновные должности, стремилась использовать эти должности для собственного обогащения, для приобретения земельных имуществ прежде всего за счет муниципального землевладения, за счет курий и куриалов.
Основную опору крупных местных собственников и представителей военно-чиновной администрации в их деятельности, направленной против курий, составляло как не связанное с полисным строем, полисными традициями население города, так и недовольные политикой курии, элементы. Это прежде всего все возрастающее число «людей» «магнатских домов» — рабов, разного рода челяди, лица искавшие покровительства крупных собственников, влиятельных чиновников против курии, масса пришлого населения, обильно стекавшегося в IV в. в крупные города — обедневшие жители более мелких городских центров, сельской округи. Полисная организация по всем своим традициям была довольно враждебна этой массе пришлого, а тем более неимущего населения. Выдвигая на первый план интересы «граждан», она подходила к массе пришлых только с точки зрения выгодности их пребывания в городе для гражданского коллектива, курии. Она отказывала основной массе пришлых в праве на какое-либо внимание к их интересам со стороны муниципальной организации, целиком предоставляя их самим себе. Либаний, постоянно противопоставляющий пришлых гражданам, главную задачу курии в отношении массы пришлых видит в одном — как можно скорее изгнать их из города (XXVI, 11; XVI, 43; LVI, 22; Ср. MPG, 51, 269—270).
Ненависть Либания к основной массе пришлых объясняется тем, что если раньше, когда курия господствовала в политической жизни города, они оказывались в полной зависимости от муниципальной организации, вынуждены были подчиняться курии, имевшей полную возможность изгонять все нежелательные ей негражданские элементы из города (Liban., XVI, 43), то теперь они могли находить прибежище под сенью «магнатских домов», у церкви, которая в своей благотворительной деятельности не считалась с принципом гражданства города; пользоваться покровительством чиновной администрации, заинтересованной использовать их против курии. Объективно эти элементы, не связанные с данной муниципальной организацией никакими прочными связями, никакими полисными традициями, становились в городе опорой главным образом сил заинтересованных в ослаблении полисной организации, курии.
Как видно из некоторых рассказываемых Либанием биографий таких пришлых, они концентрировались вокруг «домов» крупных местных собственников, влиятельных чиновников и военных командиров, пополняя число их клиентов, подкармливаемых ими рбсЬуйфпй. Они становились их важной политической опорой в городе, в борьбе против курии. Они паразитировали на противоречиях рабовладельческого общества, находили источник существования в той политической борьбе, которая в IV в. все более активно развертывалась вокруг зрелищ. Если одни из них пристраивались при домах отдельных представителей знати, то другие — прямо вокруг зрелищ, торгуя своими «голосами» по 3 обола за «голос» — сложившаяся такса оплаты наемных клакеров (MPG, 62, 319); В среде этой люмпен-пролетарокой массы, кормившейся у зрелищ, оформился и своего рода политический актив, руководивший их действиями, связанный с отдельными представителями и группировками знати, чиновниками, всей влиятельной верхушкой города, организаторами зрелищ, артистами, жокеями.14 Успех последних во многом зависел от «рекламы» — поддержки их во время выступлений криками и аплодисментами. За это им приходилось расплачиваться с «вожаками» люмпен-пролетариев, а некоторым из них, жанр которых позволял это, проводить в своих выступлениях «линию» той или иной политической группировки (Liban., XLVI, 5). Так, выступление одного мима, направленное против корпорации антиохийских огородников, подготовленное одной из группировок, послужило удобным предлогом для организации погрома огородников (Liban., LIII, 42).
Либаний с особой ненавистью говорит об этих «организаторах» люмпен-пролетарской массы, кормившихся вокруг зрелищ, которых он насчитывал в городе до 400. Это «400 волков», «апатридов», изгнанных за разного рода преступления или бесчестные поступки, или бежавших из своих родных городов (XLI, 5—7; XLVI, 18; II, 6; XXIX, 18; XLI, 9, 17).
Враждебное отношение Либания к политическим кликам, к борьбе вокруг зрелищ вполне понятно, так как эта борьба не только подрывала значение курии в политической жизни города, но и велась совершенно иными методами чем те, которые были традиционным оружием муниципальной аристократии.
Традиционная политика курии, сосредоточившей в своих руках — после падения значения народных собраний — все руководство внутренней политической жизнью города, сводилась к тому, чтобы тщательно оберегать эту монополию, разрешать все основные вопросы жизни города внутри курии, не вовлекая в борьбу широкие массы городского демоса. Борьба внутри курии, сделка между группировками куриалов, воровство и злоупотребления магистратов — все это по возможности не должно было становиться достоянием гласности. Какие бы противоречия не существовали внутри курии, но перед лицом остальных граждан и перед чиновниками и императорской властью, она должна была выступать единой. «Сила курии», по убеждению Либания, прежде всего в «ее единстве», сплоченности, корпоративной солидарности куриалов (XXIX, 18). Эта корпоративная сплоченность в определенных условиях позволяла им преодолевать в их общих интересах противоречия внутри курии, решать проблемы внутренней жизни города до того, как в борьбу вокруг них сможет стихийно включиться демос, не допускать его участия в решении городских дел. Курия как зеницу ока оберегала свою монополию на руководство политической жизнью города, и забота о ее поддержании была одной из главных задач курии. Одним из главных средств поддержания авторитета курии в городе было постоянное представление ее деятельности как бескорыстного служения интересам гражданской общины. Естественно, что это не могло не накладывать определенного отпечатка на формы и методы политической борьбы курии. Каковы бы ни были действительные противоречия между куриалами, подлинные основания действий курии — внешне им всегда придавался характер подчеркнуто высокогражданский, характер борьбы за принципиальные общественные интересы.
Борьба вокруг решения основных вопросов внутренней жизни города развертывалась главным образом на заседаниях курии, открытых или закрытых, и основным ее приемом было умение куриала доказать, что именно предлагаемое им или его группой решение больше соответствует общим интересам города, его граждан, чем предложение противников, опровергнуть на этом основании их аргументацию и добиться принятия своего предложения. Публичное выступление в курии было главным средством политической борьбы. Маскировка ее действительных причин и целей «общими» интересами города, необходимость оберегать в общих интересах куриалов авторитет курии заставляли куриалов воздерживаться от методов открытой публичной дискредитации друг друга, апелляции к массам городского населения против своих противников в курии. Как писал Либаний, «общее достоинство стояло выше; чем личные счеты» (VI, 28—29). Соответственно и успех борьбы курии за свои интересы перед лицом чиновного аппарата и императорской власти зависел прежде всего от единства курии, исключавшего возможность использовать противоречия между ее группировками.
В IV в., когда курия уже утратила монопольное господство во внутренней политической жизни города, попала под полный контроль чиновной администрации, облегчавшей ей вмешательство во все сферы деятельности курии, политическую жизнь города, — борьба группировок развертывается с особой силой, и изменяются ее методы. Широко используемым приемом становится демагогическая апелляция к массам, вовлечение в борьбу группировок люмпен-пролетарских масс города, клик театра и ипподрома, подкупленное мнение которых выдавалось за выражение мнения «народа» (Liban., XLVI, 5). Личная дискредитация противников, сбор сведений, порочащих своих политических противников и связанный с этим политический шпионаж, роспуск клеветнических слухов, доносы об оскорблении величества, занятиях магией, и т. д. стали наиболее распространенными приемами борьбы. Шантаж, избиения, убийства из-за угла стали обычными средствами борьбы вне ипподрома, на улицах города. Наемные шайки совершали нападения на противников их нанимателей в общественных местах, устраивали публичные скандалы, погромы (Liban., XLVI, 18; XXIX, 14—16; LXIII, 7). Сам Либаний лишь случайно спасся от ножа наемного убийцы, подосланного одним из его противников (XXIX, 16; I, 137).
Связи, существовавшие между политическими группировками господствующего класса и кликами ипподрома, театра, показывают, что последние были орудием их политической борьбы. Поэтому несколько странно выглядит выдвинутая Р. Браунингом, автором очень интересной статьи о политической борьбе в Антиохии, теория о том, что политический актив, сложившийся вокруг зрелищ, был выразителем интересов народных масс города, защищал интересы демоса.15 По-видимому, Браунинга ввело в заблуждение то, что эти клики пользовались очень большим влиянием на ипподроме, среди его зрителей, которых он рассматривал как народ. Однако более детальное ознакомление с данными о составе посетителей зрелищ показывает, что обычно основную массу постоянных посетителей зрелищ составляли люмпен-пролетарии, кормившиеся вокруг них (ьчлпт ен фз укзнз фпа вЯпх фбт елрЯдбт Эчщн — Liban., XXVI, 8), и городская знать, представители которой являлись на зрелища с толпами своих приспешников (MPG, 47, 288, 317, 348—349). Городские ремесленники, трудовое население города не так уж часто посещали зрелища (MPG. 49, 150), не составляя большинства зрителей. Они не были постоянными посетителями зрелищ и, видимо, в значительном количестве стекались на них лишь по крупным праздникам. Либаний говорит, что «не те... кто занимается ремеслом и этим добывает себе пропитание», «не те наполняют театр», (пхч пхфпй рлзспауй фз иЭбфспн), а «ьчлпт ен фз укзнз фпа вЯпх фбт елрЯдбт Эчщн» — праздные люмпен-пролетарии, беглые рабы, дезертиры и т. д. Liban., XXVI, 8; XXIX, 31—32; XXXV, 13). Если к тому же вспомнить, что основным центром постоянной политической активности, борьбы группировок, местом их выступлений даже тогда, когда не было зрелищ, был театр, вмещавший в Дафне 6000 зрителей (АОО, II, р. 65), а в самой Антиохии — значительно меньше, то трудно предполагать, что там были в сколько-нибудь значительном числе представлены народные массы города. Этот состав посетителей зрелищ, подтверждается и терминологией Либания. У Либания, как мы показали в одной из работ,16 прослеживается определенная тенденция употреблять слово дзмпт преимущественно для обозначения граждан города, рядового гражданского населения по отношению же к смешанной массе с преобладанием пришлых, не граждан, он обычно употребляет термин рпллпй. Рпллпй он чаще всего и упоминает при рассмотрении событий вокруг зрелищ (см., напр., XXVI, 11). Если обратить внимание на случаи употребления им обоих этих терминов, то бросается в глаза, что, говоря о политической жизни Антиохии первой половины — третьей четверти IV в., Либаний вообще крайне редко употребляет термин «дзмпт» и очень часто «рпллпй». Видимо, все это дает известные основания полагать, что в политической борьбе вокруг зрелищ в городе в это время основное участие принимала городская верхушка и связанный с ней люмпен-пролетариат, а не рядовое торгово-ремесленное население города, которое выступало лишь в тех случаях, когда затрагивались его непосредственные интересы. Чаще всего демос выступал в связи с недостатком продовольствия. По-видимому, в этих случаях состав посетителей ипподрома или театра был действительно несколько иным, чем во время обычных представлений и собраний, так как тогда на зрелища стихийно стекалось торгово-ремесленное население города для того, чтобы выразить свое недовольство. Поэтому, описывая такие случаи, Либаний говорит о «демосе», собравшемся на ипподроме.17 Так, он сообщает, что в 384 г., в связи с продовольственными затруднениями в Антиохии, на ипподроме собрался дзййпт (Liban., XV, 19). Когда неоднократные выступления на ипподроме не изменили положение, вспыхнуло открытое возмущение. Вновь собравшийся на ипподроме дзмпт растерзал правителя. Причем в сообщении Либания обращает на себя внимание тот факт, что он был убит не «пришлыми», люмпен-пролетариями, а пятью кузнецами-ремесленниками (хрп чблкЭщн рЭнфе — XIX, 47).
Судя по данным Либания, основная масса рядового населения города в первой половине — середине IV в. занимала пассивную позицию по отношению к борьбе группировок знати, не принимала активного участия в их политической борьбе в городе.
В то же время политические настроения не могли не находить известного идеологического, религиозного оформления. Сложность религиозных противоречий, порожденных сложностью социальных отношений, характерных для переходной эпохи, не всегда достаточно четко уловимая связь религиозных воззрений с политическими настроениями еще не могут служить основанием для того, чтобы отрицать тот факт, что муниципальная, социально-политическая жизнь города была связана с его религиозной жизнью, находила в ней свое отражение. Между тем именно, к такому выводу приходит в своем исследовании П. Пети.18 Однако эта связь все же уловима. Наиболее консервативная часть муниципальной аристократии выступала под знаменем язычества, старой религии. Борясь за сохранение язычества с его многочисленными местными культами, она отстаивала известную самостоятельность, автономию каждого полиса во главе с его курией. Язычество было для этой части муниципальной аристократии выражением протеста против усиливавшейся власти чиновно-бюрократического аппарата, ограничения политических прав курий.19
В Антиохии известная часть куриалов, в течение всего IV в. активно выступавшая за сохранение язычества, в области политической идеологии придерживалась самой консервативной программы, требуя возврата к старым, додиоклетиановским и доконстантиновским порядкам. Одним из видных идеологов этой части куриалов в Антиохии и был Либаний, знаменитый «laudator temporis acti», гордившийся тем, что о нем говорили, что он «хвалит все прошлое и поносит все настоящее» (II, 17). Цель борьбы Либания — «восстановление прежнего значения курии» (XVIII, 146). К. наиболее консервативным куриалам-язычникам примыкала довольно значительная прослойка языческой интеллигенции и жречества, утрачивавших так же, как и куриалы, свое былое значение в связи с упадком муниципального строя. В союзе с ними выступала и часть старой, родовой сенаторской аристократии.
Если часть куриалов боролась под знаменем язычества за реставрацию старых порядков в городе, за восстановление главенства курии в его жизни, за укрепление известной автономии города по отношению к центральной власти, то старая сенаторская аристократия добивалась того же в общеимперском масштабе для сената.20 Ее политическим идеалом было сохранение прежнего значения старой сенаторской аристократии и сената в империи, возвращение ей права на исключительное положение у трона императора. Борьба этой части сенаторской аристократии под знаменем язычества была протестом и против усиливающейся автократии императора, и против роста влияния военно-чиновного бюрократического аппарата, происходившего в IV в. в ущерб роли сената и сенаторской аристократии.21 Естественно, что в вопросах политической борьбы в городе и муниципальная аристократия и родовитая сенаторская знать нередко действовали совместно, выступая за сохранение остатков старых республиканских традиций.
Помимо чисто политических мотивов их объединяла и известная общность материальных интересов. Если для куриалов сохранение их прежнего положения означало сохранение за ними права более самостоятельного распоряжения имуществами города, а их полное подчинение власти чиновного аппарата открывало перед представителями последнего широкие возможности для наживы за счет муниципальной организации, ограбления куриалов, то и для старой сенаторской аристократии, наследственно владевшей огромными имуществами, активное стремление новой военно-чиновной знати обзавестись земельными владениями, частично и за ее счет, хотя и в меньшей мере, также представляло весьма реальную угрозу. Будучи сама не прочь поживиться за счет куриальных и муниципальных имуществ, она основную угрозу своим материальным интересам видела в IV в. со стороны новой военно-чиновной знати; и в противодействии стремлению последней использовать свое положение в чиновно-военной администрации для присвоения части имуществ старой сенаторской аристократии, она поддерживала курию. Правители, которых прежде всего хвалит Либаний за внимание к интересам курии, — обычно представители старой сенаторской аристократии, в отличие от правителей-«волков», «грабителей» и «убийц» из новой чиновной знати, стремившихся любой ценой обогатиться за счет подвластного населения, курии (Liban., XLVI, 42; XLIX, 27; LVI, 12; II, 42). Критика коррупции, произвола, покушений на права «законных собственников», особенно характерных для деятельности новой военно-чиновной знати, стала для старой муниципальной и сенаторской знати одним из важных средств защиты своих материальных, имущественных интересов, одним из средств мобилизации общественного мнения против опасных для их благополучия кругов. Отсюда та крайне резкая критика грабительства и произвола чиновно-военной администрации, а отчасти и императорской власти, которая красной нитью проходит через произведения языческих авторов IV—начала V вв. — Либания, Аммиана Марцеллина, Зосима, Синезия.22 Противопоставление родовитости и связанного с ней наследственного богатства как гарантии более справедливого управления, безродности новой военно-чиновной знати и связанного с ней отсутствия богатства как объективного основания для особого грабительства и произвола представителей новой военно-чиновной знати стало одним из средств борьбы муниципальной и старой сенаторской аристократии против представителей новой военно-чиновной знати, популяризации правителей и чиновников из их собственной среды. Аристократизм с характерным для него презрением к плебейским кругам, ненависть к варварам, высокая эллинская и римская культура, язычество были теми идейно-политическими моментами, которые сплачивали старую сенаторскую и муниципальную аристократию в борьбе против новой, преимущественно плебейской или варварской по своему происхождению, военно-чиновной знати.
Поздний неоплатонизм наиболее четко выражал настроения этой части господствующего класса. С одной стороны, приверженность к нему выражала их принципиальное неприятие христианства как религии, освящавшей не нравившиеся им политические порядки домината. С другой — морально-философское содержание позднего неоплатонизма с его проповедью мирского аскетизма «давало несомненное удовлетворение людям, терявшим прежнее богатство и желавшим примирить свое достоинство с вынужденной бедностью», т. е. куриалам.23 Для старой же сенаторской аристократии эта сторона неоплатонизма выражала их протест против растущей роскоши императорского двора, ореола недосягаемости, которым окружала себя императорская власть, поднимавшая себя над сенаторским сословием,— и одобрение суровой простоты республиканской эпохи, когда императорская власть больше зависела от сената.
Однако группа куриалов-язычников в середине IV в. в Антиохии была хотя и довольно влиятельной, но отнюдь не самой многочисленной. Большинство антиохийских куриалов были христианами.24 Переход основной массы куриалов такого крупного центра языческой культуры, как Антиохия, к христианству был показателем их определенного отхода от позиции полной и последовательной защиты интересов муниципальной аристократии. Либаний, например, не был ревностным фанатиком-язычником. В целом к языческой религии, языческим культам он относился довольно равнодушно. Он был политическим язычником, для которого вопрос о язычестве был неразрывно связан с политическими интересами борьбы за сохранение античного полисного строя, положения курии. Языческие культы были неотъемлемым элементом полисного строя, одной из важнейших опор курии, ее власти в городе. Для Либания они важны прежде всего тем, что сохранение старого городского строя «сохранность городов основана на почитании богов» (Liban., XII, 69). Именно это политическое значение язычества и было главной причиной поддержки Либанием языческих культов. Его враждебное отношение к христианству было прежде всего пониманием того, что христианство с его требованием полного общеимперского религиозного единства, исключавшего признание какой-либо религиозно-политической автономии, с его требованием строгого монотеизма, в политическом аспекте освящавшего представление о гражданских обязанностях не как о служении гражданскому коллективу, а как о служении единому монарху, полном подчинении его власти, с его противопоставлением земному полису небесного града божия, а на земле — его прообраза монастыря, — в принципе противоречило всем основам античной полисной политической идеологии, интересам курии, ослабляло ее позиции в борьбе за сохранение устоев полисной организации.
В IV в., особенно во второй его половине, наиболее ревностными приверженцами язычества выступают уже не столько сами куриалы-язычники, число которых быстро сокращалось, а языческая интеллигенция, которая, будучи свободна от куриальных обязанностей, находилась в несколько более благоприятном положении и поэтому была главным защитником «идеалов» муниципальной аристократии.
Тяжелое положение куриалов в империи IV в. было одной из причин их массового перехода в христианство. Абсолютное большинство антиохийских куриалов уже в середине IV в. было христианами. Но они примкнули в основном не к арианскому, а к никейскому направлению христианства.
Никейский символ веры философски более сложный, чем арианский, и более доступный людям, хорошо знакомым с языческой философией, неоплатонизмом, был более приемлем для муниципальной аристократии. Никейское направление в отношениях церкви с императорской властью провозглашало и отстаивало принцип большей независимости церкви от светской, императорской власти, и эта идея в какой-то мере отвечала политическим интересам более склонных к соглашению и политическому компромиссу кругов муниципальной аристократии и старой сенаторской знати. В то же время никейство с его призывами к аскетизму, отказу от светской жизни давало моральное оправдание и для полного ухода от муниципальных обязанностей. Ряды никейского духовенства, как показывают данные Златоуста (MPG, 47; 48), значительно пополнились за счет перехода куриалов в клир и монашество. То, что во второй половине IV в. под знаменем никейского христианства оказалось большинство куриалов, свидетельствовало о глубоком разложении традиционной политической идеологии муниципальной аристократии, распаде социально-политических устоев муниципальной аристократии, ее сложившегося сословного мировоззрения.
Каждой из групп куриалов соответствовал свой тип «гражданина». Если в лице Либания и людей его лагеря перед нами выступают непримиримые борцы за старые политические традиции муниципальной аристократии, борцы за «восстановление прежнего значения курий», то наиболее распространенному среди куриалов никейскому идеологическому оформлению, по-видимому, и в политическом отношении соответствовал определенный тип куриала, облик которого восстанавливается из материала той критики, которой «непримиримый» Либаний подвергал большинство антиохийских куриалов (XXXV, 6, 10; XI, 28—32). Он ругал их за пассивность к судьбам курии, за примиренчество с ее противниками, за то, что они «не осмеливаются возвысить свой голос в защиту курии», и «угождают» правителю и чиновникам, угодничают перед ними и из гордых своим достоинством «отцов города», «смело отвечавших речам правителей» и отстаивавших «достоинство курии», превращаются в «послушных слуг» административно-чиновного аппарата империи (Liban., XLVIII, 41—42). Основная масса мелкого и среднего достатка куриалов в середине второй половины IV в. уже, по-видимому, принадлежала к этому типу, исключительно ярко отражавшему процесс внутреннего, идейно-политического распада сословия куриалов. Христианство стало их идеологией потому, что они уже изверились в борьбе за свои сословные интересы и покорно тянули лямку муниципальных обязанностей, а христианство как нельзя лучше давало им утешение в их судьбе, и его учение о покорности свой участи целиком оправдывало их полную политическую пассивность. И лишь в том, что они примкнули к никейской форме христианства, проявлялся слабый признак сохранения недовольства своим положением, их робкие пожелания большей свободы для курий.
Третью религиозно-политическую партию составляла арианская. Арианское учение было более простым по своим догматическим установкам. Если никейский символ единосущия божества в трех ипостасях был понятен людям, хорошо знакомым с неоплатонизмом, то арианский символ единого высшего существа и учение о сыне божьем, как полубоге, было более доступно и понятно широким кругам.25 Особенностью арианства было и то, что его идеологи не выступали активно против идеи подчинения церкви государству. Императорская власть в период борьбы за укрепление системы домината, когда еще довольно значительная часть господствующего класса продолжала сочувствовать республиканским традициям, нашла в арианской церкви более послушное орудие, чем в никейской. Кроме того, арианство не требовало от христиан претворения в жизнь аскетических идеалов. Оно не сочувствовало поэтому и развитию монашеского движения. В противовес строгой аскетической морали никейства, арианские принципы были более простыми, более близкими к нормам обыденной жизни.
Все эти особенности арианства сложились в результате влияния на его развитие определенных социальных кругов. Арианство не случайно зародилось в восточных провинциях, в Антиохии.26 Оно было более доступно и понятно для большинства населения восточных провинций, его более широких, чем на Западе, демократических кругов. Поэтому арианство получило особенное распространение среди торгово-ремесленного населения, в варварской среде.27 Оно было наиболее приемлемой формой идеологии и для новой военно-чиновной знати, вышедшей из неаристократических кругов, которую не привлекали аскетические идеалы никейства, его призывы к отказу от светской жизни. Поддержка ею политики укрепления императорской власти делало для нее более приемлемым арианство и потому, что оно не выступало против подчинения церкви государству. Кроме того, новая военно-чиновная знать была крайне заинтересована в приобретении земельных имуществ, а арианство с его отрицательным отношением к накоплению богатств в руках церкви было для них удобным направлением, которое не создавало им в лице церкви конкурента в области приобретения земель. Поэтому под знаменем арианства в основном сплотилась новая военно-чиновная знать и богатая торгово-ростовщическая верхушка.28 Естественно, что это религиозно-политическое направление, заинтересованное в укреплении власти чиновно-бюрократического аппарата и ослаблении городского и куриального землевладения, значения курий и муниципальной аристократии, было враждебно куриям.
Антиохия с ее богатой торгово-ростовщической верхушкой, по существу родина арианства, стала одним из крупнейших его центров в империи.29 Из среды этой верхушки вышли многие идеологи арианства. Показательна, например, биография одного из вождей арианства — Аеция. Сириец, родом из Антиохии, сын воина, он стал ремесленником — золотых дел мастером, увлекся арианством и впоследствии стал одним из крупнейших идеологов крайних ариан-аномеев.30
Уже с последних лет правления Константина правительство все более отходит от союза с никейством и под знаменем арианства проводит политику дальнейшего укрепления власти чиновно-бюрократического аппарата. Своего апогея эта политика достигает при Констанции — яром приверженце арианства, когда значительно вырос чиновно-административный аппарат, резко возросла роль двора в управлении империей.31 При Констанции масса незнатных чиновников и военных командиров заняла высшие должности, посты правителей провинций (Liban., ХLII, 11). При нем быстро выдвинулись и заняли видные посты в государственном аппарате и при дворе, стали сенаторами многие выходцы из демократических кругов Антиохии, например, сенатор Датиан, который из сторожа в антиохийских банях превратился в ближайшего фаворита императора и патрона Антиохии.32 Захват имуществ «знатных» и «законных собственников» — родовой знати — «теми, на стороне которых сила» — чиновниками, военными командирами, придворными (Amm. Marc., XVI, 12, 13) шел рука об руку с политическим подавлением курий. Правительство не только продолжало конфискации городских имуществ и усиливало власть чиновного аппарата в городах, но и в этих же целях, несмотря на формальные запрещения ухода из курий, по существу сквозь пальцы смотрело на переход куриалов в другие сословия, на государственную службу (Liban., XVIII, 146). За годы правления Констанция число куриалов в Антиохии сократилось в несколько раз. Политическое подавление курий, как показывает деятельность Галла в Антиохии, проводилось весьма решительно. Апогеем борьбы против той части муниципальной аристократии, которая пыталась сохранить политическое значение курий, явился знаменитый скифопольский процесс 359 г., по которому пострадали многие представители родовой муниципальной аристократии Антиохии и поддерживавшей их языческой интеллигенции (Amm. Marc., XXIII, 3, 2).33 Не случайно, характеризуя деятельность Констанция, Либаний писал, что он «на деле был врагом курий», а в результате его правления «курии походили на отощавших старух, одетых в лохмотья, и плакали ограбленные куриалы» (Liban., XVIII, 141).
Лишь в кратковременное правление Юлиана к власти смогла прийти языческая «партия». Юлиан резко сократил чиновный аппарат, состав двора, пытался поднять значение сената (чем, по словам церковного историка Сократа, «унизил достоинство императорской власти» — НЕ, III, 1) и курий.34 Куриям были возвращены прежние городские и храмовые земли, пополнено число куриалов, несколько облегчено их положение (в частности отменен принудительный и очень крупный по размерам при его предшественниках aurum coronarium — СТ, XII, 13, 1). По словам Либания, Юлиан пытался поднять и политический авторитет курий, «вернул свободу городам» (XVIII, 141). К. Маркс писал о Юлиане: «направление, к которому принадлежал еще император Юлиан, полагало, что можно заставить совершенно исчезнуть дух времени, пролагающий себе путь, — стоит только закрыть глаза, чтобы не видеть его».35 Материал Антиохии, наиболее подробно освещающий как политику Юлиана в отношении античного полисного строя, так и отношение к ней различных слоев городского населения, достаточно отчетливо показывает, что его реставраторская политика была запоздалой попыткой восстановить те политические условия, возрождение которых было уже невозможно. Ни возврат Антиохии ее прежних земель и имуществ, ни существенное пополнение состава ее курии, ни попытка поднять ее политический авторитет не могли укрепить приходивший в упадок античный полисный строй.
Буржуазные исследователи, рассматривая причины неуспеха политики Юлиана, слишком большое значение придают его религиозной политике, нередко видят главную причину ее провала в недовольстве большинства населения — христиан чрезмерным языческим фанатизмом императора, предопределившим и крах его социальной политики.36 Однако религиозная оболочка лишь оформляла определенные социально-политические отношения. Как известно, политика Юлиана, направленная «на возрождение курий», не встретила в Антиохии ни поддержки со стороны подавляющего большинства куриалов, ни сочувствия среди широких слоев городского населения.37 «Мисопогон» Юлиана и относящиеся к этому времени речи Либания позволяют установить, почему это произошло, показывают, почему политика Юлиана натолкнулась на враждебное отношение антиохийской курии.
Сословие куриалов, в котором некогда прочную основу единства его интересов составляла мощная прослойка куриалов среднего достатка, к этому времени находилось уже в состоянии глубокого имущественного расслоения и идейно-политического разложения. В курии безраздельно господствовала богатая куриальная верхушка, целиком подчинившая себе массу рядовых куриалов и куриальной бедноты, наживавшаяся и укреплявшая собственное благополучие на упадке муниципальной организации (Liban., XXX, 8). Эти дхнбфпЯ, как их называл Юлиан, расхитили городские земли, возвращенные им городу, обогащались, скупая и спекулируя продовольствием, которое Юлиан доставил в Антиохию для смягчения голода, всячески противодействовали пополнению курии, «опасаясь, как бы не получить, сообщников в лихоимстве или того, чтобы некоторые не оказавшись более ловкими, чем они, не приобрели большее влияние» (Liban., XLVIII, 4, 15; XV, 76; XLIX, 9). Между отдельными группировками куриалов шла ожесточенная борьба за власть и влияние в курии. Связи этих группировок все более выходили за пределы курии. Это уже не были группировки внутри сословия куриалов, боровшиеся друг с другом, но сохранявшие более или менее прочное единство на базе общих интересов и защищавшие интересы курии в целом. Чиновники и военные, крупные местные собственники все более широко использовали эту борьбу между группировками куриалов в своих интересах, принимали в ней активное участие. «Это и сокрушило курию, и из большой сделало ее малой — отсутствие единомыслия, единодушия, общих устремлений, разрозненность, разделение, то, что в одной (курии. — Г. К.) много партий... то, что правитель-наглец имеет избыток панегиристов». Оценивая деятельность представителей куриальной верхушки, Либаний писал, что они «действуют как враги курий» (XLIX, 1, 11; XLVII, 16), постоянно идя в своих корыстных интересах и в ущерб общим интересам курии на сделки с чиновной администрацией, с ее помощью, ведя борьбу со своими противниками в курии. Естественно, что в этих условиях Юлиан уже не мог найти в антиохийской курии сколько-нибудь влиятельной прослойки куриалов, заинтересованных в возрождении курий.
Не таким, на какое рассчитывал Юлиан, оказалось и рядовое население, «граждане» Антиохии. Политика Юлиана сулила им укрепление власти курии. Но хорошо знакомое с ее деятельностью, рядовое имущее население города уже отнюдь не было убеждено в том, что это принесет какое-либо облегчение его положению, и поэтому оставалось пассивным. Что же касается массы неимущей бедноты, то она уже была достаточно тесно связана с группировками, господствовавшими на зрелищах, где «выражалось мнение» народа, и церковью, и соответственно выступала против Юлиана. Поэтому Юлиану не удалось опереться на «граждан» в борьбе против политики куриальной верхушки и знати Антиохии, борьбе за укрепление полисного строя. Клики театра и ипподрома господствовали в политической жизни города и, заявив, что в Антиохии «больше мимов, чем граждан»,38 Юлиан по существу признал поражение своей политики. Таким образом, она не нашла сочувствия даже среди большей части тех кругов, на которые он рассчитывал опереться.
Естественно, что после смерти Юлиана его реформы были быстро отменены. Вокруг правительства Валента, при котором, по словам Аммиана Марцеллина, «всем заправляли военные командиры и влиятельные при дворе лица» (XXX, 4, 2), сплотилась прежде всего новая военно-чиновная знать, недовольная потерей своих прежних позиций и имуществ, возвращенных куриям. Внутренняя политика Валента носила ярко выраженный «антиюлиановский» характер, была направлена на ликвидацию всех его реформ, укреплявших положение курий.39 Возвращенные им земли были отобраны и переданы прежним владельцам, возвращенные в курии перешедшие в другие сословия куриалы вернулись в них обратно. Время Валента, писал Либаний, «вернуло курии к прежнему (т. е. существовавшему до Юлиана.— Г. К..) положению, скорее к еще более худшему» (XLIX 3). Укрепление власти чиновного аппарата (Liban., XVII 2—304), политическое подавление курий продолжалось с не меньшей активностью, чем при Констанции. Уже в 364 г. Либаний писал: «О, сила курий, уже падающая, которая скоро превратится в призрак» (XVII, 27).
Эта политика проводилась под знаменем арианства, причем крайнего, с острой антиязыческой и актиникейской направленностью, идейно оформлявшего наступление на круги куриалов — язычников и никейцев. Религиозные гонения лишь подкрепляли общую политику правительства. Иоанн Златоуст показывает тесную связь религиозной политики Валента с гражданской. В период правления Валента в результате «всяческих беззаконий и насилий» в городах (Socr. Schol., НЕ, IV, 17), религиозных гонений знатные никейцы-куриалы покидали курии, уходили в отшельничество и монастыри (MPG, 47, 328). Это движение особенно охватило куриальную молодежь Антиохии, которой политика Валента сулила безрадостные перспективы (MPG, 47, 303—304, 447).
Политика Валента уже в первые годы его правления вынудила к открытому выступлению языческую «партию», сплотившуюся вокруг узурпатора Прокопия. Куриальные круги составляли его опору.40 В Антиохии ему сочувствовал Либаний и, видимо, некоторая часть куриалов. Некоторые представители муниципальной аристократии города приняли участие в его выступлении или поддерживали его. Однако восстание Прокопия, закончившееся поражением узурпатора, еще раз убедительно продемонстрировало крайнюю политическую слабость куриальных кругов империи, их неспособность более или менее активно защищать свои сословные интересы. Куриальная верхушка Антиохии, как и других городов восточных провинций, не поддержала узурпатора и, благодаря своему господству в куриях, обеспечила их лойяльность по отношению к Валенту в период, когда узурпатор двигался в восточные провинции. Восстание Прокопия было по существу последним крупным выступлением куриальных кругов империи, языческой «партии» против политики правительства. Оно свидетельствует о том, что уже в 60-е годы IV в. сословие куриалов, муниципальная аристократия городов окончательно утратила значение самостоятельной политической силы в жизни империи. Валент воспользовался подавлением восстания для наступления на остатки языческой партии, на сторонников сохранения известной самостоятельности курий. Последовавшие за ним репрессии затронули и муниципальные круги Антиохии. В 70-е годы политическое подавление курий, всевластие чиновного аппарата, совершенно не считавшегося ни с куриями, ни с прежним достоинством куриалов, выступает особенно ярко. Именно в эти годы получает широкое распространение практика телесных наказаний куриалов за невыполнение муниципальных повинностей, распоряжений чиновной администрации (Liban., XXXII, 32; XXVIII, 21).
Последним ударом, нанесенным языческой «партии», был процесс нотария Феодора, обвиненного в 371 г. в гаданиях против Валента, повлекший за собой широкие репрессии против языческой знати и интеллигенции, особенно сильные в Антиохии, где в это время находился сам Валент (Amm. Marc., XXIX, 1, 5 сл.; Liban., Й, 171—179). Они продолжались непрерывно, то ослабевая, то вновь усиливаясь до 378 г. и сопровождались казнями и конфискациями имущества.41
За годы правления Валента крупные земельные собственники, особенно новая военно-чиновная знать, не только восстановили свои прежние позиции, вернули отнятые у них городские земли, но и получили исключительные права аренды городских земельных имуществ, обогатились за счет куриалов. Муниципальные земли в своей большей части перешли в их руки. Мешавшее достижению этих целей политическое значение курий в жизни города было окончательно подорвано.
К концу правления Валента уже сложившаяся к этому времени новая военно-чиновная знать в основном удовлетворила свою жажду к приобретению земельных имуществ. Поэтому она не так активно, как раньше, покушалась и на земли старой сенаторской аристократии, которая к этому времени окончательно утратила надежду на сохранение некоторых республиканских традиций, прежнего значения сената. Безраздельно господствовавшие в куриях и по существу превратившиеся в крупных собственников principales также добились от правительства ряда привилегий, официально закреплявших их господствующее положение в куриях, поднимавших их над основной массой рядовых куриалов и сближавших их по юридическому положению с основной массой honorati и potentes. Правительство Валента еще в период восстания Прокопия стало на путь укрепления привилегированного положения в куриях principales (CT, XII, 1, 85, 126—127 — comitiva tertii ordinis, 128; IX, 35, 6 и др.).42
Так стало намечаться смягчение противоречий между этими группами господствующего класса. Все· это не могло не привести и к стиранию религиозных противоречий. Начинается сближение религиозных партий. Среди ариан уже к концу правления Валента усиливается примиренческое крыло, готовое пойти на сближение с никейцами, к которым к этому времени принадлежала значительная часть старой сенаторской аристократии и куриальной верхушки, все более отходивших от язычества. Восстановление известного религиозного единства было ускорено внешнеполитическими обстоятельствами — готской опасностью. В 381 г. на Константинопольском соборе было достигнуто религиозное примирение на базе признания господства никейства, признания его государственной религией (CT, XVI, 1, 2).43 И хотя известные противоречия между арианами и никейцами сохранились и борьба этих течений продолжалась еще довольно длительное время, но теперь она пошла на убыль, арианство постепенно сходило со сцены. В конце IV—начале V вв. старая родовая сенаторская аристократия и новая служилая знать окончательно сближаются, сливаясь в более или менее единую служилую аристократию, сплоченную вокруг императорской власти.44
Появление и распространение арианства в восточной половине империи в IV в. было совершенно определенно связано с социальной и политической жизнью города, с особенностями развития ранневизантийского города. Под знаменем арианства в IV в., наряду с другими элементами, сплотилась окрепшая в IV в. экономически богатая торгово-ростовщическая верхушка городов, стремившаяся ослабить политическое господство землевладельцев-куриалов в городе.
После того как политическое значение курий было подорвано, появилась возможность более решительно повести борьбу с язычеством — идеологией немногочисленных к этому времени непримиримых защитников муниципального строя, старых республиканских традиций.45 Правительство Феодосия могло безбоязненно встать на путь решительного искоренения язычества.
В 80—90-е годы IV в. политический распад курий и сословия куриалов достигает полного расцвета. Как писал в 381 г. Либаний, «достоинство курий повсюду исчезло» (II, 36). Курии окончательно утрачивают самостоятельное значение в политической жизни города. Именно в эти годы Либаний постоянно упрекает куриалов в полном забвении своих муниципальных обязанностей. По его словам, они больше всего заняты политической борьбой вокруг зрелищ (XLIX, 27; XLVIII, 9; II, 17). В годы правления Феодосия политические группировки — мЭсз (судя по Либанию — две — XXVI, 14; XXVII, 39; Й, 116, 144), возглавляемые местной знатью и principales, становятся постоянными. Они активно действуют и при дворе правителя, и на ипподроме, и в городе. Как показывают речи Либания этого времени, все основные вопросы политической жизни города решаются правителем и местной знатью, контакт которой с правителем по мере падения значения курии возрастал (LI, 4).
Политические группировки в городе в конце IV в. опираются на все более расширяющийся актив. Усиливающееся грабительство куриалов, нежелание и неспособность курии защитить население от вымогательств и произвола чиновников—все это приводило к дальнейшему обострению противоречий между курией и демосом. Либаний все чаще жалуется на «своеволие» и «дерзость» народа по отношению к курии (XVI, 44; XXXIII, 11; XLVIII, 40). В одной из речей этого времени он прямо признает, что «народом, руководителем которого они (куриалы.— Г. К.) считаются, они руководят, когда он хочет вести достойно, но если народ взволнуется и гнев охватит его собрание, тогда руководителям нужны ноги, скорее крылья, если они хотят избежать огня» (XXV, 44; XXIX, 2).
Недовольство деятельностью курии теперь охватывает все более широкие слои населения. Многие торговцы, ремесленники, окончательно изверившись в курии, вынуждены были искать иные формы защиты своих интересов. Вероятно с этим и связана все более активизирующаяся деятельность группировок в конце IV в. Произведения Либания не показывают, в чем были противоречия между ними, чем различались их интересы. Видимо, их не удается проследить потому, что они еще не успели более или менее четко оформиться.
В советской и зарубежной историографии долгое время считалось, что византийские партии цирка ведут свое начало от демов античной, эллинистической эпохи.46 М. Я. Сюзюмов, а затем П. Пети убедительно показали, что в Антиохии — одном из крупнейших центров борьбы партий, в IV в. мы не встречаем дзмпй ни как территориальных единиц, ни как политических партий.47 Следовательно, истоки возникновения византийских димов, как политических партий, следует, прежде всего, искать в эволюции важнейших явлений социально-политической жизни города IV в. В связи с этим вполне закономерно предположить, что наблюдаемые нами в Антиохии конца IV в. политические группировки постепенно переросли в партии цирка — партии венетов и прасинов.48 Единый дзмпт города, о котором говорят источники по Антиохии IV в., политически распался на дзмпй, которые и выступают в политической жизни города в V—VI вв.
Так к концу IV в, в восточноримском городе распадается известное политическое единство курии и демоса. Курия, которую Либаний называл «душой» города, перестает быть политическим руководителем его населения. Оно объединяется в зависимости от своих интересов, или, в силу зависимости, вокруг партий, которые становятся своего рода коллективным патроном их сторонников.49
Распад античного полисного строя открыл путь для образования партий. Упадок курий означал также и ликвидацию монопольного политического господства в городе землевладельцев-куриалов. Благодаря этому, выросшая и укрепившая в течение IV в. свое значение в городах восточных провинций богатая торгово-ростовщическая верхушка, опираясь на значительную часть торгово-ремесленного населения, смогла приобрести известную политическую самостоятельность, составить свою «партию», наряду с партией земельной аристократии.
Таким образом, видимо, можно говорить о том, что партии цирка, партии венетов и прасинов, игравшие столь большую роль в жизни ранневизантийского города, ранней Византии возникли в процессе распада форм политической жизни античного, рабовладельческого города. В их борьбе находило свое отражение недовольство широких народных масс города, но эта борьба не была единственной формой его выражения. Классовая борьба в городе выходила уже за рамки партий, возглавлявшихся группировками господствующего класса империи.
ГЛАВА V
НАРОДНЫЕ ДВИЖЕНИЯ В ГОРОДЕ
Расстановка классовых сил и развитие социальных отношений в IV s. предопределили характер и формы борьбы выступлений народных масс города и деревни. Как мы уже отмечали, действительная картина социальных отношений этого времени весьма далека от той идиллии, которую рисует в своих работах большинство буржуазных исследователей. В то же время необходимо отметить, что в условиях разложения рабовладельческих отношений, существования довольно значительных различий в положении непосредственных производителей, эта борьба была достаточно сложной и многообразной.
Сравнительно небольшая роль рабского труда в хозяйственной жизни Сирии IV в., как, вероятно, и других восточных провинций, определила степень участия и место рабов в народных движениях, классовой борьбе в городе и деревне. В течение всего IV в. мы не встречаем по такому крупному городу как Антиохия ни одного упоминания о каких-либо групповых выступлениях рабов, не говоря уже о массовых их возмущениях. Обычно они прибегали к различным формам индивидуальной борьбы, свидетельствующим, однако, о достаточно острых противоречиях между рабами и рабовладельцами. Не случайно Иоанн Златоуст так часто сетует на «злодейство рабов» (MPG, 47, 586; 51, 43; 58, 571), говорит о «войнах», которые ведут рабы с своими господами (MPG, 47, 223; 55, 37). Наиболее распространенными формами борьбы рабов против своих хозяев было уклонение от работы, неповиновение господину (Liban., XXVI, 8; XXV, passim). Но нередко она приобретала и более активный характер. По словам того же Златоуста, рабы своими кознями доводили многих господ до гибели (MPG, 47, 586). Случаи прямого убийства недовольным рабом своего хозяина упоминаются сравнительно редко (Liban., XLV, 25).
Широко распространенным явлением было бегство рабов (Liban., V, 12; XIV, 45; MPG, 49, 77, 108). Беглых рабов (дсбрефбй) было много как в самой Антиохии, так и в ее округе (MPG, 47, 296; 51, 331). Целые группы закованных в цепи и связанных друг с другом рабов, пойманных и возвращаемых своим господам, нередко проводили по улицам города (MPG, 48, 353, 563). Либаний с огорчением констатировал, что вокруг Антиохии «есть много мест», где может укрыться беглый раб (XXV, 29). Они находили убежище у крестьян, пастухов (Liban., XXV, 29). По-видимому, большая часть беглых рабов скрывалась не в самом городе, а на территории его округи. Здесь они вели весьма активную борьбу против рабовладельцев, и Иоанн Златоуст и Либаний часто жалуются на опасность встречи с беглым рабом, говоря, что она «страшнее, чем [встреча] с диким зверем в пустыне» (MPG, 47, 152).
Однако основную массу недовольных в антиохийской округе составляло крестьянство, колоны. Либаний сообщает не только о выступлениях колонов против своих господ, о борьбе крестьян против сборщиков податей, но и о том, что многих из них налоговый гнет, притеснения и насилия землевладельцев и властей заставляли взять «в руки не то железо, которое дружит с землей, а то, которое убивает» (XLVII, 35). Говоря о «разбойниках» Либаний подчеркивает, что в большинстве своем они рекрутировались из числа крестьян антиохийской округи, которых «их кинжалы избавляют от возни с быками, плугом, посевом и другими работами земледельца» (XLVII, 36). Все это свидетельствует о том, что в антиохийской округе шла острая борьба колонов и свободных крестьян против своих угнетателей.
В течение IV в. число конфликтов между собственниками земли и колонами, которые отказывались удовлетворять возрастающие требования своих господ, а также столкновений между свободными convicani и сборщиками податей, нередко кончавшихся кровопролитными схватками, — резко возрастает (Liban., XLII; XLVII). Имели место и случаи убийства жителями деревень сборщиков податей, воинов муниципальной стражи, притеснявших крестьян земельных собственников (Liban., XIV, 25). Не удивительно, что в условиях растущего разорения многих свободных деревень не только отдельные крестьяне, но и целые селения включались в активную борьбу, вступали в движение «разбойников».1 Так, жителей знаменитого селения Маратокупренов близ Апамеи нужда вынудила стать на путь поисков иных источников существования, чем земледелие, которым они раньше занимались (Liban., XLVIII, 35). Население деревни составило отряд, который повсюду нападал на «богатые дома, виллы и города», разоряя дома богатейших рабовладельцев (Amm. Marc., XXVIII, 2, 11, 13—14).
Таким образом, в движении «разбойников», наряду с рабами, широко участвовали колоны и свободные разоренные крестьяне, составлявшие большинство в отрядах «разбойников». И Либаний и Иоанн Златоуст говорят об огромном количестве «разбойников» в антиохийской округе, об их хорошо вооруженных отрядах во главе с «предводителями» (MPG, 50, 566, 618; Liban., XLVI, 8), которые действовали и днем и ночью, нападая на богатых купцов и рабовладельцев. Антиохия была как бы в своего рода «окружении» у этих отрядов, находивших убежище в пещерах прилегавших к Антиохии гор (Liban., XX, 26; L, 26; ep. 1385; MPG, 50, 455, 493). В IV в. немногие отваживались с наступлением темноты покидать ворота города. На самых крупных дорогах отряды «разбойников» устраивали засады, нападая на караваны. Либаний прямо говорит о том, что они «прекращают движение на дорогах», и называет «разбойников» — «господами всех купцов» (XLVIII,35; L, 26; XXV, 40; MPG, 61, 196). Для того, чтобы обезопасить движение на важнейших дорогах от ецьдпйт фщн кбкпэсгщн, правительство вынуждено было во второй половине IV в. усилить их охрану, установив на небольшом расстоянии друг от друга посты с хорошо вооруженной стражей — (stationarii, beneficarii; MPG, 47, 458). Однако все эти меры помогали мало. Борьба с «разбойниками» продолжала оставаться в центре внимания муниципальных властей, курии в IV в. (СТ, VII, 2, 12; XII, 1, 136).
Наряду с отрядами, действовавшими на суше, в Северной Сирии было множество морских «разбойников» убежища которых находились в утесистых заливах побережья севернее Селевкии (Liban, XXVII. 7; LXIV, 33; MPG, 48, 556; 49, 247; 50, 419, 455, 493, 668). Обладая судами, они нападали на купеческие корабли не только у берегов, но и в открытом море. Деятельность этих морских «разбойников», как показывают данные Златоуста, была серьезным препятствием для развития морской торговли. Многие купцы именно из боязни пиратов опасались вкладывать свои средства в морскую торговлю. Слухи об успешных действиях морских «разбойников» (пй дейнпй рейсбфбЯ) постоянно циркулировали в Антиохии (MPG, 47, 310; 48, 556; 50, 668). По словам Либания, «разбойники» «не щадили ни земли, ни моря» (Liban., XXV, 40).
Правительство, чиновная администрация Сирии и антиохийская курия вели непрерывную борьбу с ними. Против них принимались самые суровые меры. «Разбойниками» постоянно была переполнена антиохийская тюрьма (Liban., IV, 49; XLV, 6; XXXII, 42). С ними расправлялись самым жестоким образом. После суда и мучительных пыток их «живыми сбрасывали в пропасть стражи городов» (Liban., XIV, 36; MPG, 49, 160). Военные отряды вели настоящую войну против районов, в которых обосновывались «разбойники». Селения, ставшие на путь борьбы, подвергались разгрому, сжигались вместе с их жителями. Так, в селении Маратокупренов при Валенте «весь живший в нем род был искоренен до грудных младенцев включительно», которых «руки палачей сталкивали в гневе в огонь», а деревня дотла сожжена войсками (Liban., XVIII, 37; Amm. Marc, XXVIII, 2, 14).
Однако, несмотря на все усилия местных властей и чиновного аппарата, число «разбойников» не уменьшалось. Как с сожалением замечал Либаний, «нельзя сказать чтобы их стало меньше, наоборот, их больше прежнего» (XXXIII, 37). Они действовали на всей территории Антиохии (Liban., XXVII, 18).
Неоднородность состава сирийского крестьянства, существование свободных деревень рядом с зависимыми, известное расслоение крестьянства, наличие среди него прослойки состоятельных крестьян — все это затрудняло возможность объединения их сил в борьбе за свои интересы. Поэтому при чрезвычайно сильном развитии движения «разбойников», в течение всего IV в. мы не встречаем в Северной Сирии крупных массовых выступлении крестьянства. В IV в. они, как правило, имели место в тех областях империи, где социальное положение земледельцев было более однородным, где существовало безусловное преобладание той или иной прослойки крестьянства. Примером в этом отношении может служить Палестина, где абсолютное большинство земледельцев было колонами, или Фракия, где подавляющее большинство крестьян составляли мелкие свободные крестьяне-общинники. Здесь мы и встречаемся в конце IV в. с массовыми выступлениями крестьянства.2
Все это безусловно ослабляло силу крестьянского движения в Сирии. Часть крестьянства в IV в. еще находила известное облегчение своего положения под сенью патроната, часть недовольных уходила в отшельническое и монашеское движение, бурно развивавшееся в Северной Сирии во второй половине IV., как мы показали выше, в значительной мере за счет крестьянства. Известная часть разоренных крестьян уходила в город в поисках средств к существованию.
В IV в. город был тем центром, в котором аккумулировались социальные противоречия.
Для большинства буржуазных исследователей характерно стремление обойти молчанием вопрос о социальных противоречиях в Антиохии. Однако данные источников свидетельствуют о самых различных их проявлениях: о выступлениях наемных работников против своих нанимателей (Liban., XXXVI, 4), волнениях и антиправительственных выступлениях работников государственных мастерских, частых возмущениях торгово-ремесленного населения против городской верхушки и чиновного аппарата (Liban., XLII). Все эти факты говорят о несомненном росте активности основной массы трудового населения города, ordo plebeius, все большую часть которого составляли мелкие ремесленники и торговцы, торгово-ремесленная беднота.
Недовольство народных масс города во второй половине IV в. выливается в целый ряд крупных волнений и восстании. Эти выступления широких масс антиохийского населения уже давно стали объектом специального изучения буржуазной историографии, Более подробно освещаемые в источниках, чем множество остальных выступлений в городах восточных провинций IV в., они во многом предопределяют решение вопроса о характере народных движений в городе этого времени в целом. В буржуазной историографии, рассматривающей IV в. как эпоху благополучного положения широких масс городского населения, давно наметились совершенно определенные тенденции в освещении городских волнений в Антиохии — стремление, с одной стороны, представить их не как движения широких слоев трудового населения, а как выступления праздного люмпен-пролетариата, требовавшего «хлеба и зрелищ», а с другой — более тесно связать их с борьбой тех или иных группировок господствующего класса и тем самым скрыть самостоятельность действий народных масс города, их подлинную социальную направленность.3
Одним из характерных примеров может служить типичное для IV в. восстание антиохийского населения в 354 г., причины которого большинство буржуазных исследователей видит в интригах жестокого правителя Востока цезаря Галла против консуляра Сирии Феофила и антиохийской верхушки.4
Весьма скудные сведения источников об этом восстании ограничиваются несколькими общими фразами у Аммиана Марцеллина и Либания, враждебно настроенных по отношению к Галлу, и краткими упоминаниями Юлиана.5 Однако с учетом тенденциозности этих источников возможно восстановить реальную картину событий.
В 353 г. правителем Востока с резиденцией в Антиохии был назначен двоюродный брат императора Констанция цезарь Галл. Усложнившаяся как на Западе, так и на Востоке империи обстановка вынудила бездетного и страдавшего подозрительностью Констанция, постоянно опасавшегося покушений на свою жизнь и власть, привлечь к управлению Галла. «Вознесенный, — по словам Аммиана Марцеллина, — из пучины бедствий до высоты власти» (XIV, 1, 1), живший в постоянном окружении шпионов и доносчиков, придворных интриганов, готовых при любом неосторожном шаге обвинить его в стремлении к узурпации, Галл оказался в чрезвычайно сложном положении на посту правителя Востока. Чтобы сохранить расположение Констанция, власть и жизнь он должен был расправляться как со всеми недовольными политикой Констанция, так и с лицами, пытавшимися настроить против него Констанция. Непрерывная борьба за сохранение собственной жизни, начавшаяся еще в юности, превратила Галла в решительного и жестокого человека, беспощадного к своим противникам. Неустойчивостью положения нового правителя не преминуло воспользоваться его чиновное окружение и городская верхушка, пытавшаяся занять весьма самостоятельную позицию по отношению к Галлу. Антиохийская верхушка действовала в союзе с президом Сирии Феофилом и комитом Востока Гоноратом. Все это привело к обострению отношений между ними и Галлом. Кульминационным пунктом явился 354 год.
В Антиохии в это время в связи с засухой назревал голод. Цены на продовольствие росли. Видимо, антиохийская верхушка, вкупе с чиновниками, решила воспользоваться этим обстоятельством, извлечь из него как материальные, так и политические выгоды — с одной стороны, нажиться на голоде, с другой — в случае возникновения недовольства направить его против Галла.
Видя бездействие курии, формально ответственной за состояние городского рынка, Галл, после неоднократных обращений народа, потребовал от нее принятия мер против роста цен. Однако главы курии, чувствуя себя достаточно уверенно вследствие поддержки Феофила, Гонората и других влиятельных представителей чиновно-военной администрации, отказались выполнить распоряжение Галла (Amm. Marc., XIV, 7, 2: gravius rationabili responderunt).
В связи с этим в историографии уже давно был поставлен вопрос о том, имела ли курия какие-либо реальные возможности облегчить положение на продовольственном рынке. Ряд занимавшихся этим вопросом исследователей пришел к выводу, что в середине IV в. положение на антиохийском рынке еще во многом зависело от куриалов, прежде всего богатой куриальной верхушки, располагавшей довольно большими собственными земельными имуществами и сосредоточившей в своих руках большую часть сохранившейся городской земельной собственности.6 Таким образом, антиохийская курия безусловно могла принять известные реальные меры против роста дороговизны, и ее бездействие определялось не столько невозможностью осуществить их, сколько нежеланием, продиктованным интересами наживы,7 соображениями политической борьбы. В таком случае основная ответственность за обострение продовольственных трудностей, за разорительную для рядового населения города дороговизну безусловно лежит на курии.
Предпринятую последним исследователем событий 354 г. П. Пети попытку опровергнуть справедливость этого положения нельзя признать убедительной.8 Единственным аргументом, приведенным им в доказательство того, что курия не имела реальных возможностей оказать воздействие на состояние рынка, является его утверждение, что огромную роль в снабжении Антиохии играли мелкие земельные собственники, крестьянство.9 Однако, как мы показали выше, свободное крестьянство отнюдь не играло в IV в. решающей роли в снабжении города, и Пети не смог доказать обратного. Наоборот, во всех разделах своей работы он соглашается с бесспорным положением, что главными поставщиками продуктов на городской рынок были крупные и средние землевладельцы, и только рассматривая события 354 г., он внезапно отступает от него. Поэтому аргументацию П. Пети в данном случае нельзя рассматривать иначе, как явно тенденциозную попытку оправдать антиохийскую верхушку.
В свете нашей интерпретации событий становится понятным и дальнейшее развитие конфликта между Галлом и курией. Трудно предполагать, что Галл, при его весьма шатком положении, требовавшем от него особой осторожности, был заинтересован в обострении политической обстановки в Антиохии. Его приказ антиохийской курии вполне мог быть продиктован прежде всего желанием избежать каких-либо волнений в городе. Отказ же антиохийской курни выполнить его распоряжение, при имевшихся у нее реальных возможностях, по существу нельзя не рассматривать как совершенно определенную политическую акцию, открытое объявление войны Галлу. Естественно, что Галл соответствующим образом и расценил действия курии. Он приказал арестовать и приговорил к смертной казни ряд виднейших членов курии, явившихся инициаторами саботажа его распоряжений.10 Однако этому воспротивились его влиятельные противники, прежде всего comes Orientis Гонорат. Насколько сильны были противники Галла свидетельствует тот факт, что на следующий же день цезарь был вынужден не только отказаться от казни арестованных представителей куриальной верхушки, но и вообще выпустить их на свободу (Amm. Marc., XIV, 7, 2). Отношения с куриальной и чиновной верхушкой испортились окончательно, и курия, по-видимому считавшая себя победительницей, продолжала саботировать распоряжение Галла. Положение на рынке не улучшилось и недовольство народа продолжало усиливаться.11
Вскоре цезарю предстояло отправиться к войску, в Гиераполь. Собравшийся на ипподроме накануне его отъезда народ, вновь обратился к нему с просьбами устранить угрозу надвигавшегося голода.12 Галл воспользовался удобным случаем, чтобы отплатить своим противникам. В ответ на просьбы жителей он указал на стоявшего рядом с ним презида Сирии Феофила, покровителя антиохийских куриалов, и заявил, что «никто не будет нуждаться в продуктах, если на то будет воля правителя провинции» (Amm. Marc., XIV, 7). Тем самым Галл фактически отказался помочь в устранении угрозы голода теми средствами, которыми он располагал — доставкой продовольствия из других провинций. Независимо от того, сделал ли он это из убеждения в том, что в такой мере не было необходимости, или из желания отплатить своим противникам, основная вина за положение на продовольственном рынке Антиохии прежде всего ложится на антиохийскую верхушку и ее чиновных покровителей. Вероятно, с борьбой Галла против своекорыстной политики куриалов в вопросе о нормализации положения на рынке и связаны те известные симпатии, которыми он пользовался среди широких слоев населения Антиохии (Amm. Marc., XIV, 7, 4).
После отъезда Галла положение не изменилось. На ипподроме вновь состоялись выступления против дороговизны. Когда голод усугубился, широкие слои населения города пришли в движение. Они собрались на ипподроме во время ближайших конских ристаний. Здесь вспыхнуло открытое возмущение (Amm. Marc., XIV, 7, 4).
Часть недовольных прямо с ипподрома отправилась на другой конец города к великолепному дворцу (ambitiosam domum) одного из представителей куриальной верхушки — Евбула (Eubuli cujusdem inter suos clari — Amm. Marc., XIV, 7, 2). Сбежавшаяся сюда толпа, вооруженная камнями, окружила дом. Евбул с сыном попытались тайком выскользнуть из дома и спастись бегством, но были замечены народом. Бросившаяся за ними толпа стала забрасывать их камнями. Раненым, им с трудом удалось ускользнуть от своих преследователей на крутых, покрытых густыми садами склонах Сильфия и укрыться на вершине горы (Liban., 1, 103).
Стремясь оправдать антиохийских куриалов и представить все восстание как результат интриг Галла, П. Пети оказался в трудном положении при объяснении эпизода с Евбулом. Если выступление народа против Феофила еще можно было прямо приписать интригам Галла, то нападение на Евбула трудно объяснить чем-либо иным, кроме недовольства жителей Антиохии деятельностью этого видного представителя куриальной верхушки. Однако ради обоснования своей предвзятой точки зрения Пети предпочел покинуть твердую почву фактов и встать на путь выгодных для его концепции, но весьма сомнительных гипотетических построений. Он выдвинул предположение о том, что до нас просто не дошли известия о тех выступлениях Галла против Евбула, которые разожгли ненависть к нему населения.13 Оперируя далее этой гипотезой как несомненным фактом, Пети попытался поставить под сомнение наличие каких-либо самостоятельных моментов в выступлении народных масс, наличие их осознанного недовольства, сознательных самостоятельных действий. Для подтверждения этого автор рассмотрел данные о самом Евбуле, его жизни и деятельности, но при этом почему-то забыл, что этот же Евбул упоминается Либанием именно в связи с вопросом о спекуляциях продовольствием куриалами в последующие годы, например в 363 г. (Liban., XVI, 23). Таким образом, и в 354 г. он вполне мог быть одним из виновников продовольственных затруднений, что признается большинством исследователей.14 П. Пети забывает о том, что Евбул, был не простым представителем куриальной верхушки Антиохии, а признанным руководителем одной из группировок куриалов,15 а, следовательно, нападение на Евбула может рассматриваться как выражение недовольства деятельностью всей связанной с ним группы куриалов.16 Евбул, по-видимому, прекрасно знал об этом недовольстве. Не случайно в этот день его не оказалось на ипподроме. А то обстоятельство, что часть народа с ипподрома направилась на другой конец города, именно к дому Евбула, свидетельствует о том, что действия народных масс были вполне осознанными, что они были направлены против конкретных виновников роста дороговизны. Недовольный народ сжег роскошный особняк Евбула (Liban., I, 103).
Тем временем и на ипподроме начались активные действия народа, который напал на правителя. Феофил был схвачен и убит пятью кузнецами-ремесленниками (хрп чблкЭщн рЭнфе: Liban., XIX, 47). Город на время оказался во власти восставшего народа. Труп правителя был протащен на веревках по главным улицам города, а затем выброшен в Оронт.
Для нас несомненен широкий размах возмущения и участие в нем значительной, если не большей части народных масс города. Однако такая картина восстания не соответствует представлениям о нем большинства буржуазных исследователей, рассматривающих его как весьма узкое выступление, вызванное главным образом происками Галла. Отсюда стремление современной буржуазной историографии поставить под сомнение самый размах недовольства и представить все восстание лишь как действия двух небольших групп людей, воспользовавшихся растерянностью присутствовавших на ипподроме жителей города, явившихся пассивными свидетелями событий и действовавших одна против Евбула, другая против Феофила.17 Но в таком случае это должны были быть какие-то группы сторонников или политических агентов Галла из числа «ловких людей», действовавших на ипподроме. Однако подобному предположению противоречит совершенно ясное сообщение Либания о том, что Феофил был убит пятью ремесленниками-кузнецами, которых никак нельзя причислить к действовавшим вокруг зрелищ политиканам, не говоря уже о том, что ни один из наших источников не связывает события восстания с деятельностью цирковых группировок, обычной политической борьбой. Тем не менее П. Пети попытался поставить под сомнение значение этих данных на основании того, что Аммиан Марцеллин говорит о восставших как о vulgi sordidiores (XIV, 7). Такая характеристика Аммиана, по мнению Пети, прямо указывает на то, что основной действующей силой восстания была праздная чернь. Однако если учесть тенденциозность Аммиана, его несомненное желание целиком оправдать куриалов, скрыть недовольство ими широких кругов населения Антиохии, то его стремление свести все возмущение к выступлению продажных низов, праздного люмпен-пролетариата станет вполне понятным. Поэтому Пети едва ли следовало столь некритично использовать данные Аммиана, противоречащие сообщению очевидца событий Либания, и на этом основании относить активных участников восстания к праздной черни, действовавшей по подстрекательству Галла и его сторонников, а само восстание по существу превратить лишь в частный эпизод борьбы внутри господствующей верхушки империи.
Нам представляется несомненным, что в восстании 354 г. ведущую роль в активных действиях играли не связанные с политическими группировками господствующего класса люмпен-пролетарские группки, а широкие слои населения. Восстание было достаточно широким и самостоятельным выступлением народных масс города. В нем нет ничего люмпен-пролетарского. Народные массы Антиохии не требовали «хлеба и зрелищ», какого-либо неоправданного снижения цен на продукты. Наоборот, их действия свидетельствуют о том, что они серьезно считались с объективными обстоятельствами. Даже Аммиан Марцеллин вынужден признать, что они считались с объективными причинами возраставшей дороговизны и требовали лишь «устранить угрозу голода» (XIV, 7), принять те обычные меры, которые вполне были в возможностях курии и чиновной администрации. Убедившись, что ни курия, ни чиновная администрация не только не предпринимают никаких реальных шагов по смягчению угрозы голода, а, наоборот, всячески способствуют его обострению в собственных материальных и политических интересах, народные массы Антиохии пришли в открытое возмущение. Их гнев обратился и против наиболее виновных представителей чиновной администрации и против куриалов, против правительственной администрации и против местной верхушки.
Мы не знаем обстоятельств завершения этого восстания. П. Пети видит безусловное доказательство невиновности куриалов в происшедших событиях в том, что Констанций не подверг их суровым наказаниям.18 Однако Аммиан Марцеллин, описывая последствия восстания, значительно более скромно говорит о том, что «богатые (divites) вышли из-под суда оправданными» главным образом благодаря продажности нового префекта претория Стратегия (XV, 13, 2). Кроме того, избежать наказания им, видимо, в немалой степени помогло и то, что расследование и решение дела о восстании совпало с падением и казнью Галла в результате интриг его противников.19 Правительству, не говоря уже об обычных обстоятельствах, которые отнюдь не побуждали его принимать решительные меры против антиохийской верхушки, в этой обстановке было не совсем удобно подвергать каким-либо серьезным наказаниям лиц, выступавших против осужденного и казненного Галла. Но зато в отношении народных масс города были приняты самые решительные меры. Были сурово наказаны не только участники восстания, но даже те из «бедных людей», которые могли доказать свою непричастность к событиям.20 Размах репрессий лишний раз говорит о характере и социальной направленности этого восстания. Оно не на шутку встревожило господствующие круги империи и антиохийскую верхушку. Не случайно, заключая свой рассказ о восстании, Аммиан Марцеллин писал, что после расправы народа с Феофилом «каждый видел в этом событии прообраз угрожавшей ему самому опасности и боялся подобного же конца» (XIV, 7, 6).
Таким образом, восстание 354 г. свидетельствует о нарастающем обострении не столько инспирированных и искусственно разжигавшихся враждующими группировками господствующего класса, сколько действительных противоречий между широкими слоями городского населения и городской верхушкой. Восстание показывает, что организованная спекуляция продовольствием становилась в IV в. в руках городской верхушки, куриалов, чиновников одним из важнейших средств ограбления, косвенной эксплуатации широких слоев городского населения, а в выступлениях против них все увеличивавшегося мелкого городского люда нельзя не видеть элементов классовой борьбы.
Борьба против систематических спекуляций продовольствием становится во второй половине IV в. одной из наиболее распространенных форм борьбы народных масс города. Выступления народа имели место, и в 362—363 гг., когда городская верхушка, куриалы, прежде всего крупные, не только воспользовались неурожаем для спекуляций продовольствием, но и пытались сорвать мероприятия правительства по смягчению голода.21 Так, когда после ряда выступлений народных масс против дороговизны по распоряжению Юлиана в Антиохию стал доставляться хлеб из других провинций, из государственных запасов, и продаваться по ценам несколько ниже рыночных, куриалы, не боясь конфликта с императором, скупали его, перепродавая затем по высоким ценам, превращая продукты «в золото и серебро».22 Даже Либаний, который стремился всячески оправдать антиохийскую курию в глазах императора, не мог не признать, что куриалы скупали и скрывали продукты, добиваясь дальнейшего роста цен на них на рынке, что часть из них «позарилась на наживу» (XVI, .23). Речи Либания, посвященные этим событиям, полны внутренних противоречий. С одной стороны, он вынужден вслед за Юлианом признать, что голодали действительно широкие слои населения, с другой, стремясь снять вину с куриалов, он пытается представить требования народа, как неумеренные, доказать императору, что недовольно создавшимся положением не большинство населения города, а лишь кучка праздных люмпен-пролетариев (XVI, 32, 43). Таким образом он пытался смягчить явное недовольство Юлиана деятельностью курии и направить его против народных масс города. Между тем, не связанный с куриалами и поэтому более объективный в освещении этих событий, Иоанн Златоуст говорит о том, что основную массу недовольных составляло торгово-ремесленное население и сообщает о волнениях прежде всего среди ремесленников (MPG, 50, 531).
Серьезные голодные волнения произошли в Антиохии и в 382 г., когда правитель едва не разделил участи Феофила, едва «избежал веревок». Такие же крупные голодные волнения, продолжавшиеся по несколько дней подряд, имели место и в 383— 384 гг. Причем источники прямо свидетельствуют об отсутствии каких-либо связей между ними и борьбой группировок на ипподроме, о том, что они были совершенно самостоятельными выступлениями народных масс города. Собравшийся на ипподроме недовольный народ разогнал выступавших там исполнителей зрелищ (Liban., XXlX, 2).
Спекуляции продовольствием, ставшие систематическими в IV в., открытый грабеж куриалами, надзиравшими за деятельностью торгово-ремесленных корпораций, рынком, мелких торговцев и ремесленников обусловили резкое обострение противоречий между ними. Из сообщений Либания мы узнаем о выступлениях ремесленников против стоявших во главе их корпораций куриалов, о нападениях на их дома (XXIX, 8; XXV, 44). Во второй половине IV в. отношения между куриалами и народными массами города настолько обострились, что как только в Антиохии начинались народные волнения, куриалы бежали из города в свои загородные имения, опасаясь быть убитыми или сожженными вместе со своими домами (Liban., XXIX, 8). По словам Либания, когда выступали народные массы города, куриалы нуждались уже «не в ногах, а скорее в крыльях» (XXV, 8).
Усилились в Антиохии второй половины IV в. и выступления против представителей богатой плебейской верхушки, особенно против булочников, собственников мельниц и пекарен, тесно связанных с куриалами и вкупе с ними наживавшихся на голоде и спекуляциях продовольствием (Liban., XLV, 13). Данные Либания позволяют увидеть причины недовольства булочниками: в долгу у них не только в неурожайные, но и в обычные годы было множество мелких ремесленников и торговцев. Однако, по мнению Пети, в выступлениях народных масс против булочников нельзя усмотреть никаких элементов классовой борьбы, так как и те и другие были плебеями. Он даже считает, что выступления против них следует рассматривать как прямое доказательство несознательности народных масс, отсутствия у них «классовой солидарности».23 Так подлинная или мнимая наивность представлений автора о классах и классовой борьбе позволяет ему скрыть еще один из небезынтересных фактов в истории классовой борьбы в городе.
Другой частью состоятельной верхушки ordo plebeius, вызывавшей особое недовольство народных масс, были огородники — собственники городских земельных участков. Хлеб и овощи были основной, часто единственной пищей широких слоев городского населения и деятельность этих корпораций имела для народных масс исключительно важное значение. Недовольство спекуляциями и махинациями хлебопеков и огородников носило в IV в. почти перманентный характер. Народные массы всегда требовали самых строгих наказаний для хлебопеков, уличенных в спекуляциях, обмере и обвесе, никогда не выступали в их защиту в случаях, если они становились жертвой притеснений и грабительства куриалов и чиновников, часто открыто выступали против хлебопеков и огородников (Liban., XLVI).
С увеличением в городе прослойки мелкого трудового населения, его усиливающимся бедственным положением связан и рост антиналоговых движений. Во второй половине IV в., спустя полстолетия после введения хрисаргира, большая часть торгово-ремесленного населения была многолетним задолжником фиска (Liban., XXXII, 33). Недовольство налоговым гнетом открыто сражалось ремесленниками. Неудивительно поэтому, что население Антиохии крайне неприязненно относилось к тем богачам, которые добивались для себя от правительства особых налоговых льгот, освобождения от тех или иных экстраординарных поборов. Как полагают исследователи, именно это обстоятельство, например, явилось одной из причин разгрома в 364 г. антиохийским населением виллы одного из богатейших собственников города, сенатора Датиана, патрона Антиохии, тратившего немалые средства на строительство общественных сооружений.24
Крупнейшим антиналоговым выступлением народных масс Антиохии было восстание 387 г. Его значение не ограничивается пределами Антиохии и ее округи, пределами Северной Сирии. Одно из крупнейших городских восстаний в восточных провинциях IV в., оно имело и большое общеимперское значение. Поэтому оно нашло весьма широкое освещение как в современных ему, так и более поздних источниках — у Филосторга и Зосима, в Церковных историях Феодорита Киррского, Сократа, Созомена, хронике Феофана и др. Однако интерес к нему этим не исчерпывается, поскольку антиохийское восстание было одним из целого ряда крупных городских восстаний, волна которых прокатилась по восточным провинциям в последней трети IV столетия. Вслед за антиохийским восстанием 387 г. последовало, в 388 г., возмущение в Константинополе, в 389 г. — в Александрии, в 390 — в Фессалонике. Таким образом, антиохийские события 387 г. следует рассматривать как звено в цепи городских восстаний конца IV в., изучение которого представляет интерес для выяснения их характера и направленности в целом. Благодаря произведениям Либания и Иоанна Златоуста — очевидцев и участников событий, антиохийское восстание получило наиболее подробное освещение в современных ему источниках. Четыре речи Либания и двадцать проповедей Златоуста — тот богатейший материал, который имеется в распоряжении исследователя.25 По существу он во многом предопределяет наше общее представление о характере городских движений конца IV в. Отсюда большой интерес к восстанию 387 г. как в буржуазной, так и в советской научной литературе. В буржуазной историографии преобладает тенденция рассматривать его как случайную вспышку народного возмущения, как бунт праздной черни.26 В советской литературе ему уделяется особенно большое внимание в последние годы в связи с тем, что в нашей историографии до сих пор еще не решен вопрос даже об общем характере выступлений плебейских масс города. Одни исследователи, в частности М. Я. Сюзюмов и Е. М. Штаерман, рассматривают их как реакционные, люмпен-пролетарские по своему характеру, — другие — Н. В. Пигулевская, Ю. И. Патлажан, автор настоящей работы, как прогрессивные.27
Непосредственной причиной восстания послужил указ Феодосия о сборе decennalia, денежного побора, регулярно взимавшегося в юбилейные годы правления императоров. По-видимому, точных размеров этого побора не существовало и каждый раз он определялся конкретными условиями момента, устанавливался императорской властью. В данном случае его размеры были, очевидно, значительно выше обычных, так как император Феодосии намеревался не только отпраздновать десятилетие своего правления, пятилетие своего сына Аркадия и выдать обычный в таких случаях донатив солдатам, но и израсходовать часть средств для дальнейшего укрепления армии.
Как известно, в 378 г. римские войска потерпели страшный разгром под Адрианополем, в результате которого империя потеряла почти всю армию, большую часть командного состава и вооружения, что поставило ее в исключительно тяжелое положение перед лицом развертывавшегося наступления готов. В этих условиях правительству приходилось тратить огромные средства, с одной стороны, на наем и содержание варварских дружин, на подкуп соседних, варварских вождей, чтобы удержать их от активных действий против империи, а, с другой — на воссоздание армии. К 387.г. империя еще далеко не оправилась от последствий этого разгрома и ее военное положение было очень непрочным. В то же время она накапливала силы для того, чтобы добиться решительного перелома в борьбе с готской опасностью. Видимо, потребность в больших расходах на армию и предопределила значительно более высокую, чем обычно, сумму побора. Поэтому и Либаний говорит не об обычной донативе и юбилейном поборе, а делает упор на то, что «императору были нужны деньги для спасения целого государства», для усиления римского могущества (XXII, 4; XX, 31).
Повышенный экстраординарный побор, по-видимому, был очень солидной добавкой к непрерывно возраставшему в IV в. налоговому гнету, ложившемуся на население империи.28 Авторы эпохи правления Феодосия сообщают об общем широком недовольстве в восточной половине империи.29
Объявление суммы побора вызвало волнения не только в Антиохии, но и во многих других крупных городах восточных провинций — Александрии, Берите и др. В Антиохии они начались в тот же день, когда пришел «указ о золоте, издавна грозная весть» (Liban., XIX, 1).
Весьма важным для выяснения причин и характера восстания является вопрос о том, на кого же конкретно ложился этот побор. После того, как было поставлено под сомнение предположение Хуга о том, что это был хрисаргир — налог с торгово-ремесленного населения города, вопрос о причинах участия в восстании народных масс, естественно, стал рассматриваться под несколько иным углом зрения. Ложился ли этот сбор на широкие слои городского населения? К сожалению, наука не располагает твердыми данными о том, из кого обычно состоял круг плательщиков этого побора, если он вообще был постоянным. На основании сведений о данном сборе в 387 г. можно с уверенностью утверждать, что он безусловно ложился на городских земельных собственников.30
Сведения об этом поборе в основном содержатся у Либания. Когда в Антиохию в начале февраля 387 г. пришел «указ о золоте», правитель, консуляр Сирии Цельз, собрал в помещении суда всю городскую верхушку: гоноратов, куриалов, адвокатов, ветеранов (XIX, 26: пй мен ен бсчбАт егегьнеубн, пй де ерплйфЭхпнфп, пй де ...ухндйкеАн..., фпАт д’п чсьнпт елелэкей фпхт пфсбфйщфйкпхт рьнпхт...). Является ли это свидетельство Либания доказательством того, что побор должен был взиматься только с земельных собственников, поскольку все перечисленные выше лица были безусловно землевладельцами? С нашей точки зрения, это сообщение Либания может рассматриваться лишь как бесспорное доказательство того, что побор ложился и на эти группы городского населения. Однако оно совершенно не исключает того, что побор мог взиматься и с торгово-ремесленных кругов. Правитель мог собрать это экстраординарное собрание местной верхушки лишь для того, чтобы обеспечить уплату побора землевладельцами, наиболее богатыми основными плательщиками, и координировать деятельность чиновного аппарата и курии для сбора его с остальных жителей города. В противном случае трудно понять, почему данные наших источников связывают этот побор со всем населением города (пй фзн рьлйн пйкпанфет — MPG, 49, 102).31 Между тем эти свидетельства недостаточно учитываются многими исследователями. Стремление большинства буржуазных историков подчеркнуть, что побор падал только на посессоров—земельных собственников32 — и закрыть глаза на эти свидетельства в данном случае вполне объяснимо. Оно дает возможность одним из них показать, что не только народ, но и господствующий класс находился в трудном положении,33 а другим — что природная преступная страсть многочисленной праздной черни к мятежам и волнениям использовала любой предлог для своего проявления, независимо от того, затрагивались ли их собственные интересы или нет.34 Однако если даже допустить, что этот побор ложился только на посессоров-землевладельцев, общая оценка событий восстания мало в чем изменится.
Положение основной массы населения Антиохии накануне восстания было чрезвычайно тяжелым. Хрисаргир разорял торгово-ремесленную бедноту. Его сбор в 386 г. прошел с очень большим трудом (Liban., XXXIII, 33; XXXVI, 4). Городская тюрьма, как показывает специальная речь Либания «О заключенных» (386 г.), была переполнена должниками государства (XIV). Общее недовольство народа налоговым гнетом было очень велико.
События, развернувшиеся в здании суда, представляют интерес прежде всего тем, что они позволяют правильно оценить роль городской верхушки Антиохии, курии в возникновении этого восстания. Когда правитель огласил содержание указа, в зале воцарилось тягостное молчание. По словам Либания, «когда то, чему до сих пор не верили, стало достоверным..., слышавшие письмо упали духом», так как большинство из присутствующих, т. е., по-видимому, прежде всего куриалы, сознавали «свое крайнее бессилие» уплатить побор (XIX, 4). Очевидно, собравшиеся обратились к правителю с вопросом о возможности пересмотра размеров побора. Его ответ привел всех в уныние. Либаний сообщает о том, что одни из присутствующих «умоляли со слезами, Другие безмолвно проливали слезы» (XIX, 4). Либаний в речи к императору Феодосию говорит: «Итак, до этого момента никто ничем не нанес тебе обиды, государь» (XIX, 4).
Однако при изложении дальнейших событий он, по-видимому, оказывается в затруднительном положении. В первой его речи «К императору Феодосию о мятеже» он изображает дело таким образом, как будто на этом действие в суде закончилось и все тихо разошлись, стараясь на выдавать своего неудовольствия. «Когда же они были уже на улице, — писал он, — и такие речи прекращались, какие-то люди (ЬнисщрпЯ фйнет) при молчании с Их стороны подняли ропот», который и дал начало распространению волнения (XIX, 27). Следовательно, вначале Либаний прямо говорит о полной непричастности городской верхушки к дальнейшим событиям. Однако в других речах, произнесенных уже после расследования событий, он не имел возможности полностью снять ответственность за происшедшее с антиохийской верхушки. Поэтому теперь он вносит существенные дополнения в нарисованную им ранее столь идиллическую картину, хотя по-прежнему стремится смягчить невыгодные для городской верхушки моменты начала возмущения. Теперь он признает, что в зале суда дело не ограничилось только мольбами и слезами, а, как очень осторожно он выражается, «сначала близ трона и на глазах наместника они разразились мятежными возгласами, которые носили форму просьб, а на деле были нарушением покорности» (XX, 3). Затем, недовольные представители местной знати «с упомянутыми („мятежными”, — Г. К.) словами вышли на галерею, находящуюся перед зданием суда, продолжая кричать и побуждая к волнению тех, кто еще оставались спокойными...» (Liban., XIX, 27).
Большой интерес представляет вопрос о том, какие же группы городской верхушки проявляли в этот момент наиболее активное недовольство? Некоторые исследователи рассматривают при этом всю городскую знать как единую массу.35 По нашему же мнению, это были прежде всего куриалы, положение которых во второй половине IV в. бесспорно было достаточно тяжелым. Чтобы убедиться в этом, следует более внимательно присмотреться к данным комиссии, расследовавшей антиохийские события. Так, среди лиц, подвергшихся суду, нет ни гоноратов, ни ветеранов. Основная масса подсудимых состояла из куриалов. Было бы ошибочно видеть в факте широкого привлечения к суду куриалов только доказательства формальной коллективной ответственности курии за положение в городе, предполагать, что они, несмотря на свою полную непричастность к восстанию, понесли наказания только за то, что не сумели его предотвратить. Либаний весьма подробно описывает процесс следствия (XXI, XXII). Предварительному заключению подверглись многие куриалы, если не большинство оставшихся в городе.
Таким образом, недовольство куриалов своим положением, безусловно, сыграло определенную роль в распространении волнения. Однако не следует и переоценивать значение их недовольства, как это делает Р. Браунинг, полагая, что действия куриалов вначале событий сыграли едва ли не решающую роль в возбуждении восстания.36
В связи с этим представляет интерес вопрос о той толпе, которая находилась в этот момент у здания суда. Из кого она состояла, если куриалы прямо апеллировали к ней? Р. Браунинг специально исследовал этот вопрос.37 По его мнению, она состояла из людей, пришедших вместе с собравшейся в здание суда городской знатью, т. е. из их слуг и приспешников, которые ожидали своих патронов в здании и на улице. Среди них безусловно был и актив политических группировок цирка. В таких условиях становится понятным, почему куриалы без опаски побуждали этих людей к активным действиям. Они, по-видимому, рассчитывали с помощью своих приспешников оказать давление на правителя.
По словам Либания, часть собравшихся осталась у здания суда. Другие же двинулись к дому епископа Флавиана, очевидно рассчитывая просить его поддержать ходатайство о снижении суммы побора (Liban., XIX, 27; MPG, 49, 103). Однако либо Флавиана не было дома, либо он спрятался. Собравшаяся у его дома большая толпа не получила ответа на свои просьбы. Никто из клириков не пожелал с ней разговаривать. Антиохийская церковь фактически отказала населению города в своей поддержке. Позиция, занятая церковью, показала собравшимся жителям, что они не могут рассчитывать на содействие церкви. Толпа к этому времени сильно выросла за счет подходившего народа. «Вслед за тем, — по словам Либания, — они вернулись туда, откуда сначала двинулись, принимаясь за нехорошие речи, собираясь начать и такие же дела» (XIX, 28).
Дауни признает, что куриалы участвовали в шествии к дому Флавиана. Но с того момента, когда толпа принялась «за нехорошие речи, собираясь начать и такие же дела», они, по-видимому, стали расходиться по домам, поскольку дело начинало приобретать уже весьма опасный оборот. Не случайно Либаний, говоря о настроениях толпы, ее стремлении к более активным действиям, замечает: «Но люди более порядочные (пй ге ерйейкЭуфеспй) об этом не думали» (XIX, 28). Пока из толпы исчезали «более порядочные люди», она быстро росла за счет стекавшегося народа. По словам Либания, «беда началась с немногих криков и распространилась на народ», движение стало «общим для всего города» (XIX, 9). Теперь толпа, двигаясь к дворцу правителя, очутилась около расположенных неподалеку от него общественных бань.38 Обрубив светильники, висевшие около бани, толпа стала вооружаться чем попало (XXII, 6). Либаний говорит о том, что уже здесь начали возникать беспорядки. Причем, одно из его упоминаний показывает, что, по-видимому, в основном толпа состояла уже из торгово-ремесленного населения. Либаний пишет, что это были люди, которым было привычно «фбафб рпейн кбй фбсЬффейн кбй ухгчеАн фбн фпАт ’есгбуфзсЯпйт».39 Видимо, подошли ремесленники с окраин города. После разгрома общественной бани толпа двинулась ко дворцу правителя.
В связи с явным отходом куриалов от этого движения в момент его активизации, естественно возникает вопрос: почему, если объявленный побор ложился только на землевладельцев-посессоров, когда они, испугавшись народного движения, стали на путь свертывания борьбы за свои интересы, народные массы Антиохии, которых якобы ни в малой мере не затрагивал этот побор, проявляли все большую активность. Ответ на него, по-видимому, следует искать в том, что побор все-таки затрагивал интересы находившихся в этой толпе людей, поскольку они непрерывно кричали о том «золоте», которое требовал император (Liban., XIX, 12). При этом обращает на себя внимание сообщение Зосима о начале восстания. «Жители (пйкпанфет) Антиохии, — рассказывает он, — не могли выдержать тяжести налогов, возраставших со дня на день и восстали».40
В связи с этим было бы ошибочно переоценивать роль в возмущении клик ипподрома, люмпен-пролетарской массы, кормившейся вокруг зрелищ, борьбы группировок на ипподроме.41 И Либаний и Иоанн Златоуст, в равной мере отрицательно относившиеся как к борьбе группировок, так и к связанным с ними группами люмпен-пролетариев, объявляют их главными виновниками и зачинщиками восстания, его основной активно действовавшей силой.42 На основании этих данных большинство буржуазных исследователей подчеркивает люмпен-пролетарский характер выступления народных масс Антиохии.43 Действительно, эти «оЭнпй дЭ фйнет кбй мйгЬдзт Ьнисщрпй мйбспй кбй плЭфсйпй», о которых столь энергично говорят Либаний и Иоанн Златоуст, первыми начали беспорядки у здания суда еще во время собрания у правителя. Таким образом, отрицать их роль в начальный период событий не приходится.
Какая же связь существовала между этими кликами и широкими народными массами города? Прогрессивный английский исследователь Р. Броунинг, справедливо рассматривая восстание как выступление широких народных масс города, а не как выступление праздной черни, выдвинул гипотезу о том, что эти клики были выразителями интересов народных масс на ипподроме и затем возглавили их выступление.44 Однако, как мы уже показали в предыдущей главе, тесная связь этих клик с теми или иными группами господствующей верхушки города совершенно очевидна.
Дуани, признавая полную несамостоятельность этих клик, тем не менее по непонятным причинам отказывается рассматривать их связь с действиями куриалов.45 Но она достаточно очевидна. Клики выступили по приказу своих патронов, собравшихся в здании суда. И не случайно среди куриалов, привлеченных к ответственности и понесших наказание, прежде всего упоминаются те, которые были связаны с организацией зрелищ (Liban:, XXII, 7; MPG, 49, 73). Поскольку эти клики выступили первыми, а их связь с городской верхушкой естественно не афишируется ни Либанием, ни Златоустом, при первом знакомстве с источниками действительно может создаться впечатление, что клики явились инициаторами всего восстания. Тенденциозность освещения событий Либанием и Иоанном Златоустом вполне понятна. Чтобы оправдать городскую верхушку, нужно было переложить всю вину на клики, что для обоих наших авторов было особенно приятно, поскольку они вообще крайне отрицательно относились к этой борьбе группировок. Кроме того, обвинение в возбуждении восстания этих группировок, состоявших в основной своей массе из пришлых — «оЭнпй», давало возможность снять вину с города и приписать ее «чужим». Оно также позволяло Либанию и Иоанну Златоусту обойти вопрос о социальных противоречиях внутри города, между его гражданами, скрыть подлинные причины этого восстания, приписав его возникновение только проискам «пришлых», которые ловко увлекли за собой народ. Эта попытка противопоставления «своих» и «чужих», попытка убедить антиохийское население в том, что оно лишь случайно оказалось вовлеченным в активные действия, — элементы той идеологической обработки населения, которая проводилась представителями господствующего класса после восстания.
Между тем, достаточно обратиться к проповедям Иоанна Златоуста, произнесенным им перед антиохийским населением в годы, непосредственно предшествующие восстанию, чтобы убедиться в несомненном нарастании недовольства среди основной массы рядового населения города, которое, по его словам, рспт еучЬфзн елбэнеуибй ренЯбн (MPG, 48, 1008), недовольства, которое принимало и известные «идейные» формы. Мы видим, что Иоанн Златоуст в эти годы в своих проповедях уделяет все больше внимания необходимости «вносить успокоение» в души паствы. Его слушатели все чаще выражали недовольство богатыми и неверие в распространявшиеся церковью идеи о том, что бедные, терпящие все невзгоды и лишения, являются «счастливыми» (MPG, 48, 982). Иоанн Златоуст в проповедях этих лет не перестает убеждать их, что «бедствиями здесь (на земле. — Г. К.) бог укрепляет покорных», призывать своих прихожан «не считать бедность злом» (MPG, 47, 443; 48, 981; 49, 158). Из них мы также видим, что среди антиохийской бедноты все шире распространяется мнение о том, что ее бедственное положение «несовместимо промыслом божиим» (MPG, 49, 93). Причем Златоуст говорит, что эти взгляды распространяют «многие» рпллпЯ. Часть из них даже открыто ставила под сомнение «справедливость» бога. Златоуст с негодованием обрушивался на людей, «клевещущих на промысел божий», утверждавших, что «бог ненавидит бедных» — мйуеА фпхт ренЭфбт (MPG, 49, 31). Он прямо говорит, что это — «народные речи» (дзмюдз фбафб сЮмбфб: 48, 980), и сообщает о множестве тех, кого «несчастья» обращают «уже не только против подобных им рабов божьих, но и против самого господа — вседержителя» (MPG, 47, 365). Распространителей этих взглядов он клеймил как «еретиков» и «богохульников», а взгляды их рассматривал как «дело дьявольской злобы» (дйбвплйкзт кбкпхсгЯбт еуфЯн — MPG, 48, 378). В то же время Златоуст говорит и о том, где эти враждебные классовой сущности официального христианского учения настроения получают широкое распространение: «их многие непрестанно повторяют в мастерских (ен есгбуфзсЯпйт) и на площади (ерй фзт бгпсбт)» (MPG, 48, 978. 980).
Еще задолго до восстания антиохийская церковь вынуждена была обратить внимание на несомненный рост недовольства и еретических настроений. Частью принятых ею мер и был ряд проповедей Златоуста. В частности, с начала 387 г. им был начат цикл проповедей «О Лазаре», которые, по словам самого же проповедника, были «необходимы для тех, кто возмущается счастливой жизнью порочных людей и тяготами существования праведных» (MPG, 48, 1008). Однако его убеждений было, по-видимому, уже недостаточно, и он все чаще выступает с призывами к решительной борьбе против этих «богохульников» (MPG, 49, 32). В проповеди, произнесенной накануне восстания, он уже прямо требовал изгнания из города бесчинствующих» против официальной церкви (MPG, 49, 37). Однако ему так и не удалось продолжить свои проповеди, они были прерваны выступлением антиохийского населения.
Это накапливавшееся годами недовольство народных масс Антиохии и прорвалось наружу во время событий 387 г. После «беспорядков» (фбсбчбй) у общественной бани народ быстро двинулся к дворцу правителя и окружил его. Началась осада дворца, охранявшегося стражей (Liban7, XX, 3). Защитники дворца уже опасались, что восставшие ворвутся во дворец и правитель падет жертвой их гнева. Однако решетки и двери дворца, укрепленные изнутри, выдержали напор осаждавших (Liban., XX, 3). Ворваться во дворец им не удалось. Из осаждавшей дворец толпы непрерывно неслись крики о золоте, требуемом императором, и угрозы по адресу властей.
Пока происходила осада дворца, пришло в движение и то население, которое еще не было вовлечено в беспорядки (Liban., XXI, 5; MPG, 49, 38, 48). «Дерзкие действия стали общими для всего города» (Liban,, XXI, 8). Теперь уже повсюду слышались смертельные угрозы не только по адресу властей, но и самого императора. Со всех сторон неслись слова «горше всякого камня» (MPG, 49, 32). Народные массы стали повсюду уничтожать изображения императора и членов его семьи. Нарисованные на деревянных досках портреты императоров, выставленные у общественных зданий во многих местах города, были разбиты камнями. Той же участи подверглись и многочисленные статуи (Liban., XX, 7; XIX, 29—31; XX, 4; XXI, 5). Обвязанные веревками, они «были с поношением низвергнуты с пьедесталов». Разгневанный народ с бранью и оскорблениями таскал статуи императора и членов его семьи по улицам города. Затем они были разбиты на куски и сброшены в Оронт. Жертвой восставших стала даже тяжелая конная статуя Феодосия, в низвержении которой участвовала масса людей (Liban., XIX, 29—31; XXII, 7).
Ни среди принимавших участие в разгроме статуй, ни среди тех, кто смотрел на это, куриалов не было. Напуганные выступлением народа, они «избегали не только участвовать, но даже смотреть и, спрятавшись где пришлось, спасались из страха, как бы, появившись на улицах, не быть вовлеченными в дело» (Liban., XIX. 32).
Тем временем гнев народных масс стал обращаться уже и против местных богачей. Они бросились поджигать их дома. Запылал дом одного из представителей знати (Liban., XIX, 32; XXII, 9). Теперь, по словам Либания, «преступление стало принимать значительно более грозные размеры»: ведь от тех, кто не воздержался от этих действий, «чего не следовало ожидать в дальнейшем» (XIX, 32).
События развертывались настолько неожиданно для куриалов, что курия не смогла уже ничего предпринять для предотвращения дальнейшего развития восстания. Куриалы, «рассеявшись вследствие напавшего на них страха и не имея возможности ни увидеть друг друга, ни обменяться словами о происходившем..., пребывали в бездействии, молясь, чтобы кончилось это несчастье, но не будучи в состоянии выступить активно» (Liban., XIX, 33). Либаний безусловно стремится оправдать куриалов и выдвинуть наиболее подходящие для данного случая причины их пассивности. Но несомненно, что их бездействие в начальный период развития восстания, когда восставшие осаждали дворец и низвергали императорские статуи, во многом определялось их собственным недовольством. Ведь тогда весь гнев восставших был направлен против чиновников императора, и куриалы ничего не предприняли для того, чтобы предотвратить низвержение статуй. Теперь же, когда народное недовольство обратилось против них самих, они действительно в страхе прятались в своих домах.
Военно-чиновная администрация города также пребывала в состоянии растерянности. Правитель со своей охраной был осажден во дворце. В городе находился отряд стрелков, несших полицейскую службу. Однако, видя размах восстания, они не решились вмешиваться в происходящие события. Их командир, храбрый и опытный военачальник, «был осторожен и медлил» (Liban., XIX, 33).
Тем временем народ стал поджигать дома богачей и восставшие «одни здания зажгли, другие собирались поджечь» (Liban., XXII, 9). Потеряв надежду взять осадой дворец правителя, повстанцы готовились и его предать огню. (Liban., XXII, 9). Напуганный вспышкой народного гнева, Иоанн Златоуст с ужасом думал о том, как он говорил впоследствии: «До какого неистовства не дошло бы безумство этих людей? Не разрушили бы они у нас город до самого основания и, перевернув все вверх дном, не лишили бы нас и самой жизни?» (MPG, 49, 82).
Как это ни странно, именно эти факты поджогов были в последнее время выдвинуты П. Пети как доказательство того, что в восстании нельзя найти никаких следов... классовой борьбы. П. Пети усматривает это в том, что население в равной мере готово было сжечь и дома куриалов и дворец правителя. Трудно сказать, каким путем П. Пети пришел к такому выводу на основании анализа фактов, которые, с нашей точки зрения, свидетельствуют как раз об обратном, о том, что восстание антиохийского населения из простого антиналогового выступления стало перерастать в восстание все более приобретавшее классовый характер. Гнев народных масс не остановился на представителях чиновного аппарата. Он обратился в равной мере и против местных угнетателей. Движение, начавшееся как выступление против правительства, переросло в восстание против господствующего класса. Все упомянутые выше натяжки Пети просто нужны ему для того, чтобы отвергнуть тот вывод, который естественно вытекает из объективной оценки событий. Понятно, что после этого П. Пети крайне трудно объяснить поджоги и ему ничего не остается, как выдвинуть совершенно смехотворное положение о том, что антиохийское население жгло дома знати потому, что «поджигать — это нормальный рефлекс у антиохийцев».46 «Открытие» П. Пети безусловно выгодно современной буржуазной науке, так как позволяет все факты классовой борьбы объяснить теми или иными рефлексами, и очень удобно, таким образом, раз и навсегда избавиться от классовой борьбы.
Когда пожар стал угрожать уже аристократическим кварталам города, местная знать начала энергично искать средств для прекращения восстания. Либаний говорит о «множестве голосов», которые призывали командира стрелков приступить к активным действиям против восставших (XIX, 34). Напуганная городская верхушка теперь горько сетовала на недостаточную, с ее точки зрения, смелость властей (Liban., XIX, 34—36). Однако и теперь, опасаясь новой вспышки народного гнева, начальник стрелков не решился приступить к активной борьбе с восставшими.47 Выведенный им на улицы города отряд стал лишь предотвращать дальнейшее распространение пожара и оттеснять поджигателей от тех зданий, которые они стремились зажечь.48 Восставшие забрасывали солдат камнями и кусками черепицы. Но, применив против повстанцев оружие, отряду удалось оттеснить поджигателей от дворца и предотвратить распространение пожара.
Узнав о выступлении стрелков, оправился от страха и консуляр Сирии Цельз. Вместе со своими воинами он сумел присоединиться, к стрелкам. Совместными усилиями им удалось подавить стихийное и неорганизованное восстание народных масс города, не сумевших даже выдвинуть своих руководителей и в ходе восстания создать какие-либо элементы организации.49
Многие из участников восстания были схвачены в момент его подавления. Повстанцев узнавали по «поранениям от черепиц». «Улики, — писал Либаний, — быстры, ясны, нисколько не трудны» (XIX, 37). В городе был установлен кровавый террор. Иоанн Златоуст рассказывает об обстановке, царившей в городе в первые дни после подавления восстания. «Везде ловят виновных и невинных, хватают среди площади и влачат в суд без всякого разбора» (MPG, XX, 18). Здесь шла расправа с захваченными. Без суда и следствия они предавались самой мучительной казни (фзн еучЬфзн Эдщкбн дЯкзн) (MPG, 48, 913). Жертвой кровавой расправы становились и женщины и дети. «Одни погибли от меча, другие погибли на кострах, третьи были отданы зверям, не только мужи, но и дети...» (Liban., XIX, 32; MPG, 49, 51).
Власти сознательно шли на эти массовые репрессии, без суда и следствия казнили всех схваченных. Напуганные вспышкой народного гнева, они решили расправиться со всеми недовольными, потопить недовольство в крови. «Ни незрелость возраста, — писал Златоуст, — ни многочисленность обвиненных, ни то, что все это сделали люди, оказавшиеся во власти демонов, ни видимая невыносимость наказания, ни бедность50, ни то, что это общий всех грех, ни обещание никогда более не делать ничего подобного и ничто другое не спасало виновных; но без всякой пощады они были отводимы на смерть, окруженные вооруженными воинами, которые наблюдали, чтобы кто-нибудь не освободил осужденных» (MPG, 49, 56). В этом рассказе Златоуста особенно обращает на себя внимание его сообщение о «бедности» (ренЯб) казнимых. Большая часть повстанцев была казнена. Особенно жестоким наказаниям подверглись те, кто разбивал изображения и статуи императоров. Либаний, всячески понося повстанцев за тот страх, который они заставили пережить за свою судьбу городскую верхушку, с удовольствием писал императору: «Мне кажется, что ты удовлетворишься тем, что никого из участников этого преступления уже не существуете (мзкЭф’ ейнбй мздЭнб: XIX, 38).
По-видимому, лишь небольшой части активных участников восстания удалось спастись (MPG, 49, 57—58). Наряду с участниками восстания было схвачено и казнено множество людей, не принимавших активного участия в действиях. Господствующий класс полностью воспользовался плодами своей победы. Кровавый террор против народа должен был покончить со всеми недовольными. Казнь людей, абсолютно не причастных к восстанию, естественно, вызвала в городе большое беспокойство. Иоанну Златоусту пришлось специально останавливаться на этом вопросе в одной из своих проповедей. С исключительным цинизмом знаменитый христианский проповедник, которого подавляющее большинство буржуазных исследователей рассматривает как «борца за интересы народа», «народного трибуна», целиком оправдывал зверскую расправу не только над участниками восстания, «непотребными и развратными людьми» (мйбспЯ фйнет Ьнисщрпй: MPG, 49, 73; 48, 913), но и над совершенно непричастными к восстанию, прямыми жертвами произвола и кровавого террора властей.51 Он заявлял своей пастве: «Не будем же говорить, что такой-то невинный схвачен... Невинный, который теперь схвачен, получил, как я сказал, наказание за другие грехи» (MPG, 49, 57—58).
И Либаний и Иоанн Златоуст говорят о «раскаянии», которое охватило жителей сразу же после подавления восстания (MPG, 49, 82). Они стремятся представить чувства, владевшие в этот момент жителями Антиохии, как сознание их вины перед императором и властями, городской верхушкой. Буржуазные исследователи широко используют эти данные обоих наших авторов, которые по вполне понятным причинам, с одной стороны, из стремления умерить «вину города», с другой — из желания побудить народные массы Антиохии стать на путь «раскаяния» — представляли дело именно таким образом для того, чтобы скрыть действительный характер всего восстания. С их помощью многие буржуазные ученые пытаются доказать, что случайно вовлеченное в «безумство», начатое кучкой пришлых людей население Антиохии после подавления восстания «раскаялось» в своих действиях. По их мнению, именно это «раскаяние» и доказывает чисто случайный характер антиохийских событий, а, следовательно, и отсутствие в них какого-либо момента социального протеста.52 Но при этом эти исследователи скромно умалчивают о тех кровавых репрессиях, которые обрушились на население города уже в ходе подавления восстания. Не акцентируют на них внимание и Либаний и Иоанн Златоуст, поскольку они целиком оправдывали эту расправу с поднявшимися на борьбу народными массами города. Их задача, вполне естественно, заключалась в том, чтобы убедить население в необходимости осознать свою «вину», а не разжигать недовольство по поводу массовых казней. Не раскаяние, а отчаяние в, связи с этими кровавыми репрессиями, овладело населением. И не столько боязнь грядущего наказания от императора, о которой говорит Иоанн Златоуст, сколько последовавшие сразу же за подавлением восстания кровавые расправы побудили многих бежать из города.
Уже в ходе подавления, восстания началось массовое бегство. Спасаясь от произвола властей, из Антиохии бежали тысячи людей. Бежали не только те «самые дерзкие, которых сознание собственной вины побуждало к бегству» (Liban., XXIII, 3), но и огромная масса людей, которые не принимали активного участия в восстании. Сама массовость этого бегства показывает не только размах кровавого террора, но и размах восстания, ибо, несмотря на обращения властей и заявления Либания и Златоуста о том, что наказаны будут только виновные, из города бежали тысячи людей (Liban., XXIII, 10; MPG, 49). По-видимому, большинство из них не могло признать себя полностью невиновными и не участвовавшими в восстании. Ведь Либаний сам признавал, что восстание «стало общим для всего города» (рьлещт брЬузт кпйнщн гегензмЭнщн — XIX, 8).
Бежали ремесленники и мелкие торговцы. «...Оставив пустыми дома, наемные квартиры, они шли, не зная, где найдут приют» (Liban., XXIII, 3). Тысячи людей отправлялись вместе со своими семьями. С женами и детьми они скитались по дорогам антиохийской округи, по деревням и селениям, спасаясь от рыскавших повсюду сыщиков. Истратив «небольшие деньги», которые у них были, «на детей, просивших хлеба, а затем, не будучи в состоянии дать им его, оплакивая их голодающих, они потом хоронили их, затем сами умирали по той же причине. Ведь даже милостыней им нельзя было добыть пропитание. Дело в том, что его не у кого было получить, так как все терпели нужду, кроме тех, кто удалялся в свои имения, но таких было немного» (Liban., XXIII, 9). Сотни трупов устилали дороги, уводившие из Антиохии.
Однако далеко не все могли бежать из города. После нескольких дней кровавого террора власти провинции решили, что население города в достаточной мере приведено к покорности и наказано. Основная масса участников восстания уже была казнена. Бегство населения принимало все более угрожающие размеры. Поэтому чиновные власти стали все более умерять репрессии. Привлечение виновных и разбирательство дел стали проводиться обычным судебным порядком, с допросом обвиняемых и свидетелей, доказательством «их вины или невиновности» (Liban., XXII). Однако бегство из города продолжалось. Все более упорно распространялся слух о том, что император пошлет войска, чтобы уничтожить и срыть до основания мятежный город (Liban., XIX, XXIII). Основной массе городских ремесленников и городской бедноты, оставшейся в городе, было некуда бежать и нечего спасать. Поэтому эти вести особенно сильно подействовали на богатое городское население — куриалов, торгово-ростовщическую верхушку, местную знать. Многие из куриалов, прежде всего те, которые чувствовали свою ответственность за события, происшедшие в здании суда и около него, бежали из города в свои имения уже в ходе подавления восстания. Теперь множество богачей спасало свое имущество. «Эти люди, важные и разбогатевшие... то ночью, то на глазах у всех вывозили такое количество серебра, что нужно было множество подвод...» (Liban., XXIII, 18). Руководство курии не могло удержать в городе большинства богачей и куриалов, спешно перебиравшихся в свои имения. Не помогли даже угрозы правителя, «все убежали и ушли вон», предпочитая в тиши своих имений выждать исхода событий (Liban., XXII, 11; MPG, 49, 186).
Данные Либания и Иоанна Златоуста о бегстве городских богачей показывают, что вся антиохийская округа буквально кишела «разбойниками» (XXIII, 18; XIX, 19; MPG, 49, 60). «Богатые люди (ехрьспй) умирали по причине своего достатка, так как они навлекали на себя мечи разбойников» (Liban., XXI, 20). «Все полно трупов — пашни, дороги, горы, холмы, пещеры, вершины гор, рощи и ущелья», — с ужасом писал Либаний (XXIII, 1). Цвет антиохийской знати гиб под мечами «врагов общества». Причем, как пишет Либаний, на бежавших антиохийских богачей нападали не только те, кто уже «давно разбойничал», но и те, «кто обратился против этих богачей теперь» (XXIII, 2). По-видимому, «разбойникам» в уничтожении антиохийских богачей посильную помощь оказывало и местное население. Слухи о деятельности отрядов «разбойников» вызывали среди городской знати такой страх, что она всерьез опасалась как бы, воспользовавшись обезлюдением города и растерянностью, царившей среди его властей, «разбойники, рассеянные по этой области, собравшись в один отряд», не вторглись в город, и «как люди, наслаждающиеся злодействами и долгие годы проведшие за таковыми», не сожгли бы Антиохию (Liban., XXIII, 18). Таким образом, события, происшедшие в Антиохии, безусловно способствовали усилению социального движения в антиохийской округе. Недовольное крестьянство воспользовалось благоприятной обстановкой для того, чтобы продемонстрировать свою «любовь» к антиохийским землевладельцам.
Еще во время восстания к императору были посланы гонцы с сообщением о восстании. Для наведения порядка и расследования обстоятельств восстания в Антиохию был послан магистр армии Еллебих и префект Кесарий. Вместе с ними был направлен и вспомогательный военный отряд.
Тем временем в Антиохии власти и местная верхушка использовали все средства идеологической обработки населения для того, чтобы воспользоваться плодами растерянности и уныния, охвативших народные массы города после подавления восстания. Немалую роль в этом «успокоении» антиохийского населения играли и Либаний и Иоанн Златоуст.53 Последний через неделю после подавления восстания выступил в главной церкви Антиохии с двадцатью проповедями «О статуях», посвященными восстанию (MPG, 49). День за днем в этих речах он стремился поставить под сомнение справедливость недовольства восставших и скрыть подлинные причины восстания, приписав его возникновение «козням демонов» (MPG, 49, 82). Последовавшие за ним репрессий он объявил справедливым наказанием, ниспосланным на антиохийцев богом. В этих же проповедях он призывал население «не роптать и негодовать» на репрессии, а благодарить за них власти. Он проповедовал полную покорность властям, «которых вооружил бог, чтобы они устрашали дерзких» (MPG, 49, 81, 153—162). Одна его речь (VI) так и была озаглавлена «О пользе страха перед властями...» (ьфй чсЮуймпт п фщн бсчьнфщн цьвпт), а в основу XV проповеди был положен тезис: тому, кто не живет в страхе перед богом и властью, недоступна добродетель. По существу все эти проповеди Златоуста представляют собой сплошной панегирик военно-бюрократической машине империи, которую он прославляет за то, что она держит население в покорности. «До чего бы ни дошло безумство этих людей, — восклицал он, обращаясь к своей пастве, — если бы совершенно отсутствовал страх перед властью» (MPG, 49, 81—82). Чиновников и судей он называет теперь врачами, призванными исцелить общество.
В то же время он прямо заявлял своей пастве, что обрушившиеся на нее репрессии, являющиеся «карой божьей», должны послужить ей серьезным уроком на будущее, так как в случае повторения таких событий «нас постигнут бедствия еще более тяжкие» (MPG, 49, 57). Вместе с тем он использовал сложившуюся обстановку для того, чтобы призвать власти и богачей усилить борьбу против «смутьянов» и «бесчинствующих». Он не только убеждал бедных «не мучиться ненавистью к богатым» и подчиняться властям, «ибо они поставлены богом», но и прямо призывал к тому, чтобы «закрыть уста тех, которые, ропщут» на бедность (MPG, 49, 38, 155, 158). В этих проповедях Златоуста крайне ярко выступает их классовый характер, та социальная задача, на выполнение которой они были направлены. Их целью было не столько успокоить впавшее в отчаяние население Антиохии, как оценивают эти проповеди большинство буржуазных исследователей, представляющих их как благородную миссию христианской любви и милосердия к оказавшимся в несчастьи людям,54 сколько привести население Антиохии к полной покорности. Воспользовавшись растерянностью, охватившей народные массы после неудачи восстания, церковь стремилась всеми средствами укрепить свое влияние среди населения. И эта задача антиохийской церкви как нельзя лучше выражена в словах самого же Иоанна Златоуста. Обращаясь к своей пастве и говоря о репрессиях, он восклицал: «Так, теперь, когда вас устрашили и привели в горе власти, церковь, наша общая мать, раскрыв свои объятия и приняв вас с распростертыми руками, ежедневно утешает вас, говоря, что полезен страх перед властями» (MPG, 49, 81). С такими же призывами к смирению и покорности, обращенными к населению города, выступал и Либаний (XXI; XXII).
Кесарий и Еллебих прибыли в Антиохию тогда, когда расправа над участниками восстания была окончена (Liban., XXII, 23). Они обнародовали императорский эдикт, согласно которому в городе закрывались цирк, театры, амфитеатр и бани, а Антиохия подчинялась Лаодикее. Затем приступили к расследованию происшедших событий, с тем чтобы выявить лиц, замешанных в восстании. Из таковых к этому времени остались безнаказными лишь куриалы. Начавшееся следствие установило несомненное участие части из них в выражениях недовольства у здания суда, а, следовательно, и в возбуждении волнений перед началом восстания.
Однако следствие и суд над куриалами велись совершенно иными методами, чем расправа с рядовым населением Антиохии. В помещение, где остановились судьи, были созваны местные власти и «та часть курии, которая не бежала» (Liban., XXII, 20; XXI, 7). Курии в целом и отдельным ее членам было предложено объяснить свое поведение. Но, как пишет Либаний, при этом «никакой строгости со стороны обоих судей, удививших народ своей мягкостью, не последовало» (XXI, 7). После этого следственный материал был передан в суд, и на следующий день были произведены аресты тех куриалов, которые, на основании материалов обвинения, подлежали суду (Liban., XXI, 7). На следующий день должен был начаться суд. На заседании суда присутствовала и курия. Несмотря на то, что на суде была установлена виновность многих куриалов в выражениях недовольства, ни один из них не был приговорен к смертной казни.
Характерно, что именно в момент следствия над куриалами городская верхушка проявила необычайную активность. С задачей ходатайствовать о смягчении грозивших городу наказаний еще раньше в столицу отбыл епископ города Флавиан (МРС, 49, 47—60, 211). В самой Антиохии бурную деятельность по спасению представителей городской верхушки развила церковь. Иоанн Златоуст, который лишь мимоходом упоминал о кровавых репрессиях по отношению к народным массам, теперь в своих проповедях проливал потоки слез по поводу того, что арестованные куриалы должны были пребывать в заключении в весьма тесном и не особенно удобном помещении, всячески преувеличивал те наказания, которые их могли постигнуть (MPG, 49, 138—139). Цель этих проповедей была одна — побудить судей более мягко отнестись к куриалам, а народные массы — присоединить свой голос к просьбам о помиловании куриалов. В этих целях антиохийская церковь использовала все имевшиеся в ее распоряжении средства. В ход была пущена и такая влиятельная сила, как монашество. Толпы монахов осаждали судей, стремясь добиться смягчения приговора представителям городской верхушки (MPG, 49, 172—174). Либаний непрерывно ходатайствовал перед судьями о том же (XXI, 10).
По окончании следствия Кесарий со всеми материалами должен был отправиться к императору. По-видимому, роль куриалов в возбуждении волнений была установлена, ибо из доказательств, которые были собраны в ходе следствия «ниоткуда не представлялось спасения для безумцев» (Liban., XXI, 20). Толпы представителей городской знати осаждали покои судей, чтобы побудить их представить перед императором все дело в более благоприятном для куриалов свете. Церковь удвоила свои усилия. Когда из города отправлялся Кесарий, огромная толпа вышла провожать его за ворота города. В это время перед ним появился и знаменитый отшельник Македоний, который присоединил свои просьбы к прочим и просил передать их императору (MPG, 82, 1404). Еллебих с войском остался в городе поддерживать порядок.
Буржуазные исследователи, особенно из клерикального лагеря, всячески превозносят эту «спасательную» для города деятельность церкви, стремясь доказать, что именно заступничество церкви и монашества спасло город от сурового наказания.55 Однако при этом они умалчивают, что эта активная деятельность церкви развернулась уже после расправы над наиболее активными участниками восстания — представителями городской торгово-ремесленной бедноты. Церковь развила величайшую активность лишь тогда, когда встал вопрос о наказании представителей городской верхушки. Вот их-то она и спасала от возможных более или менее суровых наказаний.
По постановлению суда весь состав курии должен был находиться под стражей до окончательного решения императора. Куриалы были заключены в здании курии, которое целиком находилось в их распоряжении. В этом просторном здании с великолепным садом они «и смеялись, и шутили, и пили здравицы и пели гимн, и забывали, в каком они положении, располагая просторно расставленными ложами и трапезами, которыми до постигшей их беды они не пользовались, и различными сочинениями и речами о них, какие возникают при прениях на свободные темы» (Liban., XXII, 32). Таким образом, они находились отнюдь не в тяжелых условиях.
Разумеется, император не собирался предпринимать каких-либо суровых репрессий против куриалов, тем более, что они не принимали участия в активной борьбе против правительства. Поэтому они были милостиво прощены, а их имущество сохранено за ними. Буржуазные исследователи превозносят этот акт императорской власти как наиболее яркое доказательство проявления ее милосердия по отношению ко всему городу, всему его населению.56 Они забывают о том, что после массового уничтожения повстанцев императору не столь уж трудно было даровать прощение куриалам.
Хотя расследование и выявило определенную роль куриалов в «возбуждении» волнения, в дальнейшем, когда развернулось народное восстание, они показали свою полную лойяльность по отношению к правительству. Сила и размах народного восстания безусловно во многом определили и решение императорской властью вопроса о наказании куриалов. Разве правительство, учитывая это обстоятельство, могло пойти на какие-либо репрессии по отношению к курии и куриалам Антиохии, являвшихся одним из устоев существующего социального порядка в городе. Именно учитывая опыт восстания 387 г., правительство не могло пойти на такой шаг, который бы означал очень серьезный подрыв политического влияния курии среди городского населения. В интересах всего господствующего класса правительство даровало прощение антиохийским куриалам. В то же время оно наложило на город целый ряд наказаний, которые должны были облегчить чиновному аппарату и курии возможность укрепления порядка в городе. Город был на время лишен своих земельных имуществ, из «великого» переименован в «малый», на время в нем было запрещено проведение игр, зрелищ, закрыты общественные бани.
Курия, использовала наложенные правительством на город, ограничения для того, чтобы разжечь в городе совершенно определенные настроения. В выступлениях представителей городской верхушки всячески подчеркивалось, что наложенные на город кары являются позорными и его жители своим верноподданническим поведением должны как можно скорее заслужить прощение императорской власти и вернуть ему прежнее положение среди остальных городов империи. Таким образом, наложив на город эти наказания, правительство дало в руки городской верхушке весьма эффективные средства воздействия на средние слои городского населения, поставив возвращение городу его прежних прав в зависимость от дальнейшего поведения его жителей. Эти возможности были целиком использованы курией и чиновной администрацией для подавления всяких проявлений недовольства. Через некоторое время городу были возвращены его прежние привилегии и сняты ограничения (Liban., XX).
Как мы видим, восстание 387 г. было сложным по своему социальному характеру движением, в котором проявились как весьма острые противоречия внутри различных прослоек господствующего класса, так и широкое недовольство народных масс города. Оно показывает наличие весьма сильного недовольства политикой правительства среди куриалов, проявившегося как в том, что они сыграли известную роль в распространении волнения, так и в их пассивном поведении в период начавшейся борьбы народных масс против правительства. Лишь когда движение стало приобретать все более ярко выраженный классовый характер, куриалы стали на позицию все более враждебного отношения к движению. В то же время события восстания показывают, что курия и сословие куриалов все более утрачивали свой политический авторитет и влияние в городе. Они оказались не в состоянии удержать в своих руках контроль над политической обстановкой в городе, направить движение народа по нужному им руслу, на что они, по-видимому, рассчитывали, возбуждая волнения в городе. Антиохийские события говорят и о большем — о том, что между куриалами и народными массами города противоречия к концу IV в. стали настолько острыми, что городское население ненавидело их в равной мере, как и чиновников правительства, представителей господствующей верхушки империи.
Таким образом, видимо, следует говорить не столько о том, что народные массы выступили по инициативе цирковых клик, возглавивших я направлявших их действия, и не о том, что они были просто увлечены этими кликами за собой, сколько о том, что народное движение развернулось вслед за их выступлением.
Восстание является одним из наиболее ярких свидетельств существования широкого недовольства среди народных масс города. Не говоря уже о том, что в нем, по-видимому, приняла участие большая часть городского торгово-ремесленного населения, бедноты, оно из весьма умеренного антиналогового движения быстро переросло в народное восстание, приобретавшее все более четко выраженный классовый характер, в восстание, направленное против господствующего класса. Мы видим, что это недовольство народных масс города приобрело и достаточно отчетливо выраженное идейное, идеологическое оформление в виде еретических настроений, враждебных учению официальной христианской церкви, и отражавших недовольство городской бедноты несправедливостью существующих социальных порядков. Поэтому восставшие и квалифицировались Иоанном Златоустом как «богохульники».57 Восстание одновременно было выражением протеста против официальной церковной идеологии, политики церкви, которая после Никейского собора 325 г. исключительно активно защищала интересы господствующего класса.58
Недовольство народных масс Антиохии не нашло своего выражения в распространении среди них какого-либо определенного еретического учения. Но оно достаточно ярко проявилось в усилении критического отношения к ряду основных положений официального христианского учения, имевшем совершенно отчетливую социальную направленность. Как видно из направления критики взглядов этих «богохульствующих» Иоанном Златоустом, народные массы Антиохии черпали эти идеи из самых различных источников. Часть из них были заимствована из языческого арсенала критики христианства (например отрицание человеколюбия бога и др.) (MPG, 49, 32, 37—38). Большое влияние оказало, видимо, и весьма распространенное в Антиохии и Сирии второй половины IV в. среди народа манихейство, на которое с особой ненавистью обрушивается в своих проповедях Иоанн Златоуст, придерживавшееся социальных принципов первоначального христианства и выступавшее против социальных принципов учения официальной христианской церкви. Опасных размеров достигло и распространение проповедовавшего строгий аскетизм мессалианства, против которого Флавиан был вынужден созвать в Антиохии местный собор.59
Вопрос о возможном идейном, религиозном оформлении восстания поднимался некоторыми зарубежными исследователями. Однако они не обнаружили никакого сопутствующего ему религиозного конфликта потому, что искали его только в сфере борьбы христианства с язычеством.60 Как это вполне естественно для широкого народного выступления, носившего острый социальный характер, язычники и христиане действовали совместно. Если же рассматривать восстание 387 г. как выражение социального протеста широких народных масс города, то его отражение следует искать прежде всего в сфере христианской идеологии. Ведь восстание произошло после собора 381 г., окончательно закрепившего победу христианства, победу никейского православия, в период, когда абсолютное большинство народа было христианами, а, следовательно, недовольство народных масс могло найти свое отражение лишь в их отношении к официальному христианскому учению в рамках христианской идеологии. Рассмотренный материал позволяет говорить о том, что восстание было направлено не только против правительства и против господствующего класса, но и против господствующей церкви.
В то же время восстание от начала и до конца носило совершенно стихийный характер. Даже в ходе самого восстания не зародилось никаких элементов его организации. Поэтому как только чиновная администрация города и господствующая верхушка оправились от потрясения и испуга, они смогли быстро подавить восстание, использовав для этого силу существовавшего аппарата подавления. Но в то же время сама стихийность движения является своего рода доказательством народного характера восстания. Как известно, в политической борьбе того времени, организуемой и возглавляемой представителями господствующего класса, всегда наличествует тот или иной момент организованности, вносимый или организацией цирковых группировок, или церковью. В данном же случае именно потому, что действовали народные массы, не имевшие никаких определенных организованных форм защиты своих интересов, восстание протекало совершенно стихийно.
Обращает на себя внимание и другая сторона итогов этого восстания. И Либаний и Иоанн Златоуст очень скупо говорят о подавлении восстания. Из этих данных крайне трудно установить, как быстро оно было подавлено, так как по их сообщениям начало его подавления уже переходит в начало кровавого террора, последовавшего за подавлением восстания. Во всяком случае можно с несомненностью констатировать, что восставшие, по-видимому, не оказали длительного и упорного сопротивления войскам и были довольно быстро рассеяны. Все это не только еще раз подтверждает правильность мнения о полной стихийности этого восстания, но и, вероятно, может рассматриваться как доказательство определенной социальной слабости и известной неоднородности восставших, и слабости движения в целом.
Однако из тех мер, которые были приняты против восставших, ясно, что правительство и господствующий класс расценили эту массовую вспышку народного недовольства как серьезную угрозу своему господству. Восстание произвело огромное впечатление на весь господствующий класс империи. Антиохийская верхушка надолго запомнила это восстание. Еще через несколько лет после него Либаний серьезно опасался, как бы введение какого-то нового побора опять не довело дело «до статуй» (L, 21). Не случайно подавление этого восстания вылилось в массовые кровавые репрессии. Напуганная господствующая верхушка и чиновная администрация Антиохии решили сурово расправиться с народными массами города «по горячим следам», до прибытия императорских чиновников, дать им жестокий урок на будущее, как говорил Иоанн Златоуст. В результате этот кровавой расправы большая часть недовольных была уничтожена, а по отношения к оставшимся политическая и церковная реакция принимали все более жесткие меры, объявив решительную борьбу «смутьянам» и «богохульникам». Правительство, в свою очередь, решило постоянно держать в Антиохии военные силы. Все это дало свои результаты. После восстания 387 г. в Антиохии довольно долгое время не было сколько-нибудь серьезных выступлений народных масс.
В то же время можно предполагать, что восстание 387 г. сыграло определенную роль в дальнейшем упадке политического значения курии, в разложении муниципальной аристократии. Оно еще раз показало, что курия быстро утрачивала свое влияние на широкие круги рядовых граждан города, что она была не в состоянии сохранять контроль над их действиями, возглавлять их, вести за собой и использовать в своих интересах. Куриалы еще раз осознали всю опасность для них открытой борьбы с чиновно-военной администрацией путем вовлечения в нее широких слоев городского населения, открытой политической борьбы за сохранение самостоятельности курий. Они поняли необходимость более тесного сплочения с чиновно-военной администрацией. После восстания 387 г. они уже не отваживались выносить свои конфликты с чиновным аппаратом на улицы города, стремясь все более ограничить их рамками ипподрома, рамками политической борьбы вокруг зрелищ.
Анализируя восстание 387 г., мы не находим никаких следов, свидетельствующих о том, что оно было бутом праздной черни, люмпен-пролетарских масс города. Оно имело ярко выраженный антиналоговый характер. Трудно предположить, что праздные люмпен-пролетарские массы города, жившие на подачки богачей, проявили такую активность в борьбе против податного гнета, большую, чем сами плательщики подати. Кроме того, если бы это восстание было выступлением люмпен-пролетариата, никогда не упускавшего возможности использовать благоприятную обстановку для грабежа, и Либаний и Иоанн Златоуст, крайне враждебно настроенные к повстанцам, безусловно не умолчали бы об этом. Однако они не упоминают о грабежах во время восстания. Видимо, у них действительно не было никаких оснований для того, чтобы упрекнуть в этом восставших. Все это лишний раз свидетельствует о том, что недовольство восставших носило ярко выраженный социальный характер, а не было бунтом праздной черни.
Восстание было выражением массового недовольства трудовых низов города, мелких собственников, ремесленников и торговцев, боровшихся против непосильного налогового гнета, против собственного разорения. Восставшие требовали снижения или отмены разорительного побора, а не бесплатных раздач и подачек. Они выступали против чрезмерной эксплуатации их в интересах рабовладельческого государства.61 Они стремились сохранить и укрепить свое положение мелких производителей. Все это дает нам основание рассматривать восстание 387 г. как безусловно прогрессивное.
Важным моментом для оценки политического значения этого восстания имеет и то, на какие цели производился побор, против которого вспыхнуло восстание. Правительство собирало его под лозунгом «спасения империи». Оно ясно указывало, на какие цели он предназначался, а, следовательно, и вопрос об его уплате приобретал не совсем обычное значение. Поэтому отношение к уплате данного побора одновременно было и определенным политическим актом, так как все знали о тяжелом внешнеполитическом положении империи. Таким образом, выступление антиохийского населения было не только протестом против налогового гнета. Отказ платить побор в такой обстановке выражал равнодушие народных масс города к судьбам рабовладельческого государства, свидетельствовал о их нежелании расплачиваться за политику, проводившуюся в интересах рабовладельцев. Разумеется, подобное отношение трудовых низов города к политике правительства не могло укреплять военную мощь рабовладельческого государства в борьбе с варварами. В любом случае оно подрывало его обороноспособность, подтачивало внутренние устои рабовладельческого государства. Все это и дает основание рассматривать антиохийское восстание 387 г. как безусловно прогрессивное выступление народных масс города.
В целом же рассмотренный в настоящей главе материал, как нам представляется, снова позволяет поставить вопрос о том, что в ранневизантийском городе IV—VI вв., где по мере разложения рабовладельческих отношений все большую часть народных масс составляло мелкое трудовое население, борьба народных масс города все более принимала характер борьбы, направленной против стремления господствующего класса и государства за счет усиления эксплуатации и ограбления мелкого свободного трудового населения поддержать разлагающиеся рабовладельческие порядки, рабовладельческий строй. Поэтому в целом народные движения в городе носили прогрессивный, а не реакционный характер.
ГЛАВА VI
ЭВОЛЮЦИЯ ПОЛИСНОЙ ИДЕОЛОГИИ, ДУХОВНОЙ
И КУЛЬТУРНОЙ ЖИЗНИ ГОРОДА
Богатейший материал, характеризующий духовную жизнь Антиохии IV в., привлекал внимание исследователей в самых различных ее аспектах: развитие религиозно-философской мысли, борьба христианства и язычества, эволюция искусства и образования.1 Но, как правило, эти проблемы рассматривались как самостоятельные, отдельные проблемы. Между тем обилие материала, освещающего самые различные стороны духовной жизни этого города, позволяет именно на данных Антиохии предпринять попытку проследить, как процесс разложения рабовладельческого города отразился на эволюции его духовной жизни, какие изменения в античной полисной идеологии и культуре происходили под его влиянием.
Те экономические и политические причины, которые объединяли рабовладельцев в единую городскую гражданскую общину, породили и определенную политическую идеологию, призванную сплачивать идейно этот гражданский коллектив, укреплять его политическое единство. Его идеологически оформлял полисный патриотизм, который объединял всех граждан вокруг городской общины, накладывая на них определенные морально-политические обязанности по отношению к полису, в свою очередь, гарантируя известную защиту их прав всем гражданским коллективом. Для рассматриваемого периода нельзя недооценивать значения этой античной полисной политической идеологии. С того момента, как рабовладельческий полис перестал быть самостоятельным городом-государством, государственная организация тем не менее не заменила полисной, а лишь дополнила ее. В политической идеологии полисный патриотизм был дополнен общегосударственным, имперским патриотизмом. Однако при всем развитии имперского патриотизма, нашедшем свое выражение в распространении и укреплении императорских или единых общеимперских культов, нельзя переоценивать его реальное значение. В период ранней империи ограничение муниципального самоуправления не настолько снижало его общественно-политическое значение, как это представляется некоторым исследователям, склонным переоценивать «подавление» муниципальной деятельности государством. В действительности на долю имперской власти в большей мере падало общее регулирование политической жизни гражданских общин в интересах рабовладельцев, нежели ее подавление. Рабовладельческое общество жило жизнью городских гражданских общин, сознающих необходимость объединения и целиком преодолевших стремление к своей политической независимости, но· не утративших своего самостоятельного значения. Как отмечал В. С. Сергеев, империя до IV в. была по своему характеру «союзом городов» и «городских территорий». Так она и воспринималась современниками.2 Для Либания императорская власть и в IV в. была «золотой цепью», связующей города (XI, 129). Уже тот факт, что нивелировка положения различных городских общин, и то во многих отношениях формальная, была произведена лишь при Диоклетиане, говорит о том, что до этого времени они и юридически признавались самостоятельными политическими элементами государства.
Причины этого, как мы показали выше, крылись в социально-политическом значении городской гражданской общины. До тех пор пока важнейшие задачи поддержания рабовладельческих отношений обеспечивались полисом, античная полисная идеология, полисный патриотизм должны были оставаться важнейшей идеологической силой, а имперский патриотизм не мог приобрести главенствующего характера. Такое значение он мог приобрести лишь в эпоху разложения рабовладельческих отношений, в период глубокого их упадка, когда с обеднением и разорением основной массы мелких и средних рабовладельцев абсолютное большинство гражданского населения города утрачивало не только полисный, но и вообще всякий патриотизм. Несколько же выросшая, но численно сравнительно небольшая прослойка крупнейших землевладельцев и рабовладельцев, терявших по мере развития колоната заинтересованность в поддержке полисного коллектива, способная сама осуществлять многие ранее и ей необходимые его прежние функции, а, следовательно, также утратившая полисный патриотизм, но заинтересованная в поддержке государства, все теснее сплачивалась вокруг него под знаменем имперского патриотизма.
Судя по Либанию, и в IV в. гражданство города сохраняло большое реальное политическое значение. Для каждого из граждан города его родиной была не империя, не отдельная ее область, а город. Прежде всего он был гражданином своего города. Как видно из Либания, даже сознание более широкой, чем полис, территориальной общности (сириец, каппадокиец и т. д. — не в этническом, а территориальном смысле) ощущалось очень слабо, преимущественно в связи с деятельностью Кпйньн (Liban, XV, 10, 52; XI, 8, 138, 148; II, 66; LVII, 49). Общеимперское гражданство, введенное Каракаллой столетие назад, и в IV в., по сравнению с городским, еще рассматривалось как нечто в известной степени внешнее. О нем наши источники упоминают преимущественно тогда, когда речь заходит о варварах, с целью подчеркнуть отличие «ромеев» от варваров. Либаний никогда не называет Римскую империю отечеством (рбфпЯт). Этот термин он применяет к Антиохии (XIX, 2). Империя же — это «римская власть» (з ?Сщмбйкз бсчЮ), нечто в известной мере внешнее по отношению к городу. Даже Иоанн Златоуст во второй половине IV в. писал, что империя «состоит из городов» (MPG, 49, 312). Каждый гражданин являлся прежде всего гражданином своего города и лишь во вторую очередь — гражданином империи. Быть гражданином своего города — его основная задача внутри империи и только во внешних делах — торговых, военных, дипломатических он выступал как СщмбАпт.
В IV в. в реальной политической жизни города, несмотря на столетний период существования единого гражданства империи, продолжало существовать отчетливое деление его жителей на «граждан города» и пришлых, «чужих», к числу которых относились и все граждане других городов (Liban., XVIII, 136; XV, 15; IV, 18; XXXI, 9; MPQ, 51, 269—270). Одним из сохранявшихся в течение всего IV в. признаков известной политической автономии городов было право городских общин посылать посольства к императору, право самостоятельного общения с имперской властью, минуя чиновную администрацию. От Антиохии такие посольства были довольно частыми.3 Города сохраняли право и обмениваться посольствами с другими городскими общинами. Так, из сообщения Либания мы узнаем, что курия Антиохии посылала посольство в Карфаген по каким-то делам, касавшимся обоих городов (XII, 8). В одном из писем он даже предлагал городам объединиться для совместных действий в каких-то политических, вопросах (ер. 994).
Эта политическая автономия городов находила свое идейное оформление в сильно развитых местных культах. В Антиохии III—начала IV вв. было множество местных культов (Аполлона Дафнийского, Зевса Касийского, Каллиопы, Тюхе и др.), тесно связанных с полисным патриотизмом. Каждый из этих местных божеств Антиохии был связан с определенной сферой муниципальной жизни, а Зевс Касийский считался главным покровителем города, богом муниципальных дел. В то же время, в Антиохии не пользовались особой популярностью общеимперские культы. К числу наиболее распространенных относился не очень противоречивший духу муниципальной автономии культ Гения римского народа.4
Полисная идеология, как показывает изучение взглядов Либания, выражала прежде всего сознание необходимости единства городской гражданской общины как коллектива граждан-рабовладельцев. Она представляла собой совокупность политических и морально-этических норм, обязательных для каждого члена этого коллектива. Прежде всего, эти нормы непроходимой гранью морально-политического характера отделяли гражданский коллектив свободных от рабов. Они обязывали каждого члена городского гражданского коллектива выдерживать определенную общую линию поведения по отношению к рабам независимо от того, являлись ли они его собственными или принадлежали другому члену этого коллектива. Полисная идеология обеспечивала, таким образом, наряду с индивидуальными правами рабовладельцев и мощное коллективное воздействие на рабов. В нормы полисной идеологии входила обязанность воздерживаться от «либерального», «развращающего» отношения к своим собственным рабам, прежде всего исходя из общих интересов рабовладельческого коллектива. Так поддерживалась общая линия отношения к рабам. Она создавала единую атмосферу, единое общественное мнение вокруг них, дополнявшее действие норм рабовладельческого права, которое определяло только основные отношения между рабом и рабовладельцем. Либеральное отношение гражданина к своим рабам было не менее опасно, чем чрезмерно жестокое. Законодательство далеко не всегда предусматривало все оттенки этих отношений. Полисная же идеология их предусматривала. При этом нарушение их считалось недостойным гражданина и осуждалось. Каждый член гражданского коллектива обязан был помнить, что его личные интересы должны неизбежно сочетаться с интересами всего коллектива граждан, если он хочет считаться достойным гражданином.
Полисная идеология, в зависимости от реальных экономических, социальных и политических отношений в данном городе, вырабатывала свои морально-политические нормы отношения к рабам, которые корректировали нормы права, так сказать, с учетом местных условий, возводя эти скорректированные для местных условий нормы в ранг неписаных законов. Эти нормы обязывали граждан не допускать участия своих рабов в тех процессах жизни города, в которых их участие не было предусмотрено нормами жизни местной общины (Liban., LIII, 6, 19; MPG, 51, 76). Эти же нормы обязывали каждого гражданина в пределах своего города строго следить за соблюдением рабами правил поведения, принятых рабовладельцами данного города. Любой гражданин не только мог, но и обязан был принимать меры воздействия по отношению к чужому рабу, нарушившему установленные для них нормы поведения. Свободный мог ударить любого, не проявлявшего к нему должного почтения или даже недружелюбно взглянувшего на него раба, ибо воспитание рабов было не только делом их хозяев, но и всего гражданского коллектива. Хозяин не должен был воспринимать как личное оскорбление то, что его раба «поучил» другой член коллектива. Эти же нормы полисной рабовладельческой идеологии обязывали рабовладельцев помогать ловить беглых рабов, не укрывать их в своем доме или в своих владениях. Они соответствующим образом дополняли нормы законодательства, создавая вокруг подобного рода случаев определенное общественное мнение. Идейно-политическое единство гражданского коллектива давало, в свою очередь, каждому отдельному рабовладельцу известную уверенность в том, что это коллективное воздействие на раба обеспечит господину его полное и относительно безопасное господство над ним. Всех этих принципов, например, строго придерживался Либаний, осуществлявший их как в собственной деятельности, так и старавшийся поддерживать уважение к ним у своих сограждан (см., напр., XVIII, 132—133).
Эта острая антирабская направленность полисной идеологии определяла и ее отношение к варварам. Варвар в городе — это прежде всего раб. Поэтому последовательная рабовладельческая идеология была неразрывно связана с острой антиварварской направленностью. Ненависть Либания к варварам — яркое тому доказательство (LXII, 8; XV, 26—37). Он восхваляет Юлиана за его непримиримость к варварам и осуждает Констанция за более примирительное отношения к ним (XVIII, 164). Столь же неприязненно относится Либаний и к «внутренним» варварам и резко осуждает политику правительства, допускавшего проникновение варваров в гражданский и военный аппарат, на высшие государственные должности (XVIII, 142). Насколько в IV в. еще была сильна эта антиварварская направленность идеологии муниципальной аристократии, показывает выступление в 399 г. Синезия, требовавшего от императора обратить всех варваров внутри империи в рабов и изгнать со всех государственных постов.5 Вся практическая политическая деятельность Либания была направлена на сплочение городской гражданской рабовладельческой общины, поддержание рушащегося единства античного полисного коллектива. Это единство основывалось, прежде всего, на способности этого коллектива поддерживать более или менее благополучное положение большинства свободных, поддерживать известное единство интересов свободных граждан. На достижение этой цели и была направлена античная полисная идеология, античная система воспитания и образования, ставившая своей целью воспитание «гражданина».
Вся система античного образования и воспитания — рбйдеЯб была направлена к тому, чтобы воспитать человека, умеющего сочетать свои интересы с интересами гражданской рабовладельческой общины.6 В принципе такой характер греческая рбйдеЯб сохраняла до IV в. Воспитание мЭфспн, рсЭрпн, кбльн, ущцспн было главной его целью. Эти старые морально-этические принципы полисной идеологии, как видно из произведений Либания, сохраняли известное значение и в IV в. Как показал А. Фестюжьер, в принципе такой оставалась цель языческого образования, осуществлявшегося Либанием в его школе.7 Забота о воспитании этих морально-этических норм, сплачивавших городской гражданский коллектив, о поддержании их значения в жизни города красной нитью проходит через все произведения Либания.
Однако упадок рабства не мог не вносить существенных изменений в политическую идеологию общества, в полисную идеологию. Развитие колоната и общее сокращение числа рабов, все большая часть которых сосредоточивалась у наиболее могущественных крупных собственников, создавали иные условия. Поэтому все больше падало значение полисного коллектива, как важнейшей организации, осуществлявшей политическую власть над рабами. Функции этой организации в отношении рабов одна за другой переходили в руки государства. С другой стороны, полисная организация утрачивала свою власть в пользу частных собственников. Отношения между рабовладельцем и рабом постепенно выходили из-под политического контроля полисного коллектива. В цепи политических отношений раб — рабовладелец — полисный коллектив — государство все более усиливалась связь по линии раб — рабовладелец — государство. Общее положение рабов определялось государством, частное — рабовладельцем. Вмешательство в сферу этих отношений полисного коллектива становилось все менее необходимым и все более ограниченным. Античная полисная организация утрачивала одну из своих важнейших политических и идеологических функций.
Отход влиятельных рабовладельцев от муниципальной организации одновременно сопровождался усилением их частной власти, которая все больше и больше подрывала единство рабовладельческого коллектива, подрывала его идеологические устои. Эта тенденция в IV в. находит все более явственное выражение в отказе влиятельных рабовладельцев от строгого соблюдения норм полисной морали. В своих отношениях с рабами они все меньше считаются с интересами и правами других рабовладельцев (не случайно захват, укрывательство беглых рабов, как показывает законодательство, становятся в IV в. чрезвычайно широко распространенным явлением), всего рабовладельческого коллектива (MPG, 47, 332). Частные интересы, частная связь рабовладельцев со своим рабом приобретает все большее значение, все чаще противопоставляется интересам гражданского коллектива. То обстоятельство, что основная масса рабов теперь использовалась в сфере обслуживания, в качестве челяди, лишь способствовало укреплению этого положения.
Крупные собственники в IV в. нередко не только не считались с интересами муниципальной организации, но и использовали своих рабов в борьбе против нее, обеспечивали своим рабам безнаказанность при нарушении ими норм жизни полиса. Либаний рассказывает о том, как крупные собственники используют в политической, борьбе в городе своих рабов против свободных, не считаясь с требованиями рабовладельческой морали. По поручению своих господ рабы избивают и позорят свободных, и т. д. Либаний говорит, что такие действия крупных собственников развращают рабов, приучают их к неуважению к свободным (XXXV, 7; XVIII, 132—133; MPG, 61, 386). На идеологии рабов не могло не сказаться и такое столь широко распространившееся в IV в. явление, как сервилизм свободных, мелких и средних собственников перед могущественными собственниками и чиновниками. Не случайно Либаний, сетуя на то, что в его время все большее число мелких и средних рабовладельцев, добиваясь покровительства магнатов и чиновников, заискивает даже перед их рабами, прежде всего обращает внимание на социальные последствия этого. Он прямо говорит о том, что самое опасное в этом то, что в результате рабы этих людей теряют страх перед своими господами, и, видя их «слабость», становятся «своевольными и дерзкими» по отношению к ним (XXXI, 11).
Либаний в своей знаменитой речи «О рабстве» (XXV) показал, какое, влияние на отношение рабов к полисному строю оказало падение его значения в государстве. Производившиеся рабами из аппарата правителя публичные телесные наказания отцов города — куриалов, появившиеся к IV в., отнюдь не укрепляли авторитета полисной организации среди рабов. Стремление влиятельных лиц использовать своих рабов как орудие в политической борьбе в городе не могло не приводить к постеленному допущению рабов в те сферы политической жизни города, которые раньше были для них запретными. В течение IV в. рабы начинают допускаться на те виды зрелищ, которые раньше были доступны только свободным (Liban., X, 5; MPG, 50, 619). Судя по свидетельству Либания, среди массы, кормившейся вокруг зрелищ, немалую часть составляли беглые рабы (LVI, 22), которым связь с группировками цирка обеспечивала известную защиту их свободы.
Важную роль в подрыве полисной идеологии сыграло христианство, идейно оформлявшее распад рабовладельческого общества. Языческие культы были одним из средств сплочения рабовладельцев против рабов. На многие мистерии, связанные с языческими культами, рабы вообще не допускались (Liban., LIII, 6, 19). Христианство же, уравнивая перед богом раба и рабовладельца, противопоставляло земному рабовладельческому полису небесный «град божий», в котором все были равны. С точки же зрения строгой рабовладельческой морали заслуживала осуждения даже сама идея духовного «единения» рабовладельцев с рабами.8
По мере разложения рабовладельческих отношений существенные сдвиги происходили и в идеологии свободного населения — основной массы ordo plebeius. Резкое сокращение среди них числа рабовладельцев не могло не снижать их заинтересованности в сохранении старого полисного строя. Все это не могло не сказываться на их идеологии. В условиях разлагающегося античного полиса рядовые граждане оказывались все больше и больше представленными самим себе. Их вера в силу рабовладельческого коллектива падала, а следовательно, падал и полисный патриотизм. Все возрастающие трудности жизни, заставлявшие их все свои усилия обращать на поддержание собственного существования, продолжали превращать все большую массу из граждан в жалких, задавленных нуждой обывателей.9
От гражданина города в эпоху Римской империи требовалось значительно меньше «гражданственности», чем раньше. Теперь рплЯфбй в полном смысле слова были куриалы. Тем не менее сама муниципальная жизнь, муниципальная организация еще давали известное гражданское воспитание. Классические комедии и трагедии, речи риторов, куриалов, произносившиеся по различным поводам внутренней и внешней жизни города, играли определенную роль в воспитании полисного патриотизма. Достаточно познакомиться с речами Либания, чтобы убедиться в этом. В своих речах он рассуждал о пользе и интересах города, об обязанностях его граждан, приводил многочисленные примеры из истории города, напоминал традиции его политической жизни (см., напр., XI речь). Большую роль в воспитании полисного патриотизма играли и местные культы. Однако по мере разложения рабовладельческих отношений, упадка муниципального строя рядовой гражданин терял интерес к общественной жизни, так как, с одной стороны, реальные условия его жизни все больше лишали его возможности участия в политической жизни гражданской общины, с другой — он все более сознавал бесплодность с помощью этого участия улучшить свое положение. Неверие в силы полисного коллектива порождало пассивность. Вместе с падением полисного патриотизма умирала и привязанность к местным культам. Они не давали идейного удовлетворения, поскольку были призваны сплачивать граждан вокруг земного полиса, интерес к которому падал. Именно поэтому падение полисного патриотизма в конечном счете и приводило к подрыву языческих культов, падению их популярности. Стремление найти утешение от жизни в современном полисе приводило большинство граждан к христианству. «Град божий» становился для них тем идеальным полисом, об осуществлении которого они мечтали. Духовное устремление к этому граду божьему уводило их от реальных проблем жизни города, уничтожало полисный патриотизм, его основы. В то же время христианство морально уравнивало их с рабами и негражданами во «всеобщем рабстве» перед государством. Данные Антиохии свидетельствуют о том, что, по-видимому, в конце III—начале IV вв. большая часть граждан города перешла в христианство.10 Отживающая полисная идеология в Антиохии IV в. уже не ведет решительной борьбы против разлагающего влияния христианства. Призывы к патриотизму, к гражданскому долгу звучат весьма слабо, неуверенно, но определенный эффект они все же еще приносят,— тормозят упадок полисного патриотизма и поэтому от них не отказываются те круги, которые заинтересованы в его поддержании.
Меняющиеся условия жизни рядового гражданина разрушали основы его политической идеологии гражданства. Неустойчивость положения, неверие в свои силы и в помощь полисного коллектива порождали страх и неуверенность в завтрашнем дне, стремление найти опору и поддержку, найти покровительство. Отсюда рост сервилизма — явления несовместимого, по представлениям Либания, с понятием гражданина. Идейное оформление этот сервилизм нашел также в христианском учении. Если языческая идеология воспитывала гражданское чувство собственного достоинства, то церковь видела свою цель в том, чтобы воспитывать страх божий. Этот грозный timor dei и был отражением усиливавшегося среди все большей части городского населения страха перед действительностью сегодняшнего дня, перед императорской властью, перед чиновной администрацией, могущественными людьми.
С упадком муниципального строя менялся и облик люмпен-пролетариата. Если раньше люмпен-пролетарии, как члены городской общины, еще чувствовали себя гражданами, то теперь их положение изменилось. Как правильно отмечал М. Я. Сюзюмов, римский люмпен-пролетариат первых веков империи отличался от византийского люмпен-пролетариата. Первый еще не утратил сознания своих гражданских прав. «Тогда люмпен-пролетариат требовал „хлеба и зрелищ”, византийские свободные люмпены униженно просили подаяния».11 В IV в. только поддержка церкви, сервилизм перед могущественными и влиятельными лицами, их подачки, которые теперь были делом их частной воли, могли поддержать его существование. Вот поэтому в люмпен-пролетариате, с одной стороны, все более развивается сервилизм, а с другой — покровительство знатных и крупных собственников, чиновной администрации, еще более усиливало их пренебрежение к авторитету муниципальной организации, полисным традициям.
Христианство идейно оформляло и этот процесс разложения городской гражданской рабовладельческой общины, противопоставляя принципу античной благотворительности как поддержки неимущих граждан городским гражданским коллективом, христианское учение о помощи неимущим как функции особой, независимой от городского гражданского коллектива, организации — церкви, учение о милостыне как индивидуальной благотворительности имущих по отношению к неимущим, независимо от их гражданских отношений.12
Для все более широкой массы рядовых свободных граждан старые полисные традиции утрачивали свое значение. Большинство из них уже не имело возможности поддерживать «достойное свободного гражданина» существование и представлять собой тот идеал рядового гражданина — скромно, но опрятно и чисто одетого, спокойного и рассудительного, не лишенного собственного достоинства, живо интересующегося всей общественной жизнью города и с уважением относящегося к курии, примеров которому в середине IV в. еще немало находил Либаний (XI, 154). Христианство с его проповедью смирения и покорности своей судьбе, требованием «в поте лица своего» обеспечивать скудное существование, с его учением о труде как обязанности и наказании, обязанности трудиться «денно и нощно» 13 куда более соответствовало положению большинства населения, чем рабовладельческая полисная идеология. В условиях, когда большинство горожан фактически не могло участвовать в общественных делах города, христианство с его проповедью полного подчинения властям оправдывало и освящало их пассивность. Поскольку и забота о поддержании своего физического состояния, здоровья становилась для них все более трудной, христианство с его осуждением античных идеалов физический красоты и проповедью аскетизма и пренебрежения к физическим страданиям также как нельзя более отвечало изменению реального положения большинства населения.
Не случайно Либаний находил в антиохийском демосе все меньше гражданских черт, «умеренности», и с течением времени выражал все большее недовольство его поведением. Очень ярко это падение «гражданского духа» рядового антиохийского населения проявилось при Юлиане, пытавшемся опереться на отживающие республиканские традиции. Все его попытки оживить «гражданский дух», воззвать к гражданским чувствам свободных окончились неудачей, почему Юлиан и заявил о том, что в Антиохии «больше мимов, чем граждан» (Misopogon, 342 А).
Если, по представлениям Либания, в IV в. антиохийский демос все более не соответствовал старым идеалам, не обладал „мЭфспн” и „кбльн”, то все меньше проявлений этих старых морально-этических принципов он находил и у муниципальной аристократии Антиохии. Либаний требует, чтобы куриалы придерживались «умеренности» во всем, поскольку к этому их обязывает «их достоинство». Но в IV в. муниципальная аристократия по мере ее разложения все более отступает от этих традиционных морально-этических принципов. Либаний осуждает за это как богатую куриальную верхушку, так и куриальную бедноту. Первых он порицает за надменность, своеволие, «эгоизм», пренебрежение к интересам городской общины, вторых — за пассивность в исполнении своих гражданских обязанностей, за то, что они утрачивают «достоинство гражданина», относятся к куриальной деятельности не как к «гражданскому долгу», а как к простой повинности, забывая о том, что заботой о городском благоустройстве не ограничиваются их обязанности перед городским гражданским коллективом.14 И те и другие, по мнению Либания, теряют „мЭфспн” и „кбльн” как в отношениях друг с другом, так и по отношению к населению. И тех и других он упрекает в сервилизме перед чиновным аппаратом, государством в утрате достоинства «свободного человека и гражданина». В XXV речи «О рабстве» Либаний прямо ставит вопрос: могут ли теперь свободные граждане и куриалы называться свободными. С его точки зрения, нет, поскольку они рабы, одни своего тяжелого полурабского положения, другие — своих ничем не ограниченных страстей.
Наиболее ярко морально-политическое разложение муниципальной аристократии проявляется, по мнению Либания, в ее отношении к императорской власти и ее представителям. Долг куриалов, говорит он, — единодушно защищать интересы городской общины (LVI, 29), быть «умеренными», но твердыми по отношению к императорской власти и ее чиновному аппарату, отстаивая интересы города (ер. 731). Либаний призывает куриалов действовать, опираясь на старую, но еще достаточно живучую традицию отношения города с императорской властью, рассматривая императора не только и, может быть, не столько как dominus, а как цйльрплйт. Настоящий император, указывает Либаний, должен быть цйльрплйт, ибо города, городские гражданские общины — опора императорской власти, а благо государства — процветание городских общин. Поэтому основной задачей императора, по мнению Либания, должна быть забота о поддержании городов и курий, так как «города стоят на куриях» (ерй фщн впхлехфзсЯщн бй рьлейт еуфЮкбуй). Однако в IV В. Либаний, за исключением Юлиана, пытавшегося «заставить совершенно исчезнуть дух времени, пролагающий себе путь»,15 уже не находил императоров, которые были бы не «врагами города и курий», а цйлпрьлейт. Его единственного хвалит Либаний за то, что он стремился к «ехрсбоЯб фбт рьлейт» (XVIII, 23).
С императором как цйльрплйт’ом Либаний связывает и другую морально-этическую обязанность императора по отношению к населению — цйлбнисщрЯб. Уважение императорской власти к свободному человеку, «гражданину», должно выражаться, по его мнению, прежде всего через его отношение к полису, к полисному коллективу в целом, руководимому курией. Видимо, такой же политической концепции придерживался и «restitutor libertatis» Юлиан, который выступил против «рабства свободных» и попытался возродить значение муниципальной организации.16 Однако результаты его политики свидетельствуют о полном крахе этой политической концепции. Большая часть куриалов уже не желала укрепления курий, а большинство народа не видело в этом ничего хорошего для себя и не выразило сочувствия заботе Юлиана об «освобождении» их от рабства, ибо укрепление курий в условиях IV в. с грабительством и притеснениями куриалов для них было столь же безрадостно и столь же мало сулило им укрепление их «свободы», как и рост чиновного аппарата.
В IV в. язычество довольно быстро утрачивает свои позиции, свое значение в жизни Антиохии. И до IV в. христиане составляли в этом городе очень солидное меньшинство, окончательный же перелом настроений населения в пользу христианства произошел в конце III—начале IV вв.17 В этот период здесь происходили самые острые бои между христианством и язычеством. В дальнейшем, на протяжении IV в., мы уже не встречаем острых конфликтов христиан и язычников, которые еще имели место в других городах. Христианство стало исповедовать подавляющее большинство антиохийского населения. Масса мелкого торгово-ремесленного люда, обострение противоречий между куриалами и населением, положение которого заметно ухудшилось в III в., известное, уже начинавшее все более сказываться в куриальной среде господство узкой куриальной верхушки над остальными куриалами — все это создавало благодатную почву для распространения христианства как среди широких слоев населения, так и среди муниципальной аристократии.
Христианство активно распространялось и среди свободного крестьянства антиохийской округи. В течение IV в. большая часть ее населения уже христианизировалась. В этом отношении весьма интересны проповеди Иоанна Златоуста. Приведенный в них материал показывает, что распространение христианства в крестьянской среде было также в какой-то мере протестом против прежней полисной исключительности, резкого деления населения на граждан и не граждан — жителей городской податной округи, той полисной идеологии, которая давала городу, городскому гражданскому коллективу моральное право на господство над сельским населением и обязывало его подчиняться муниципальной организации. Христианство, уравнивая всех перед богом, уравнивало перед ним не только рабов, но и граждан и неграждан города, ставя свободных крестьян сельской округи наравне с гражданами Антиохии. Антиохийская церковь, судя по данным Иоанна Златоуста, видимо, очень широко использовала этот момент для снискания популярности среди сельского населения антиохийской округи. Во всяком случае на крупные богослужения в Антиохию специально приглашались крестьяне окрестных деревень, а антиохийские церковники выступали с проповедями (MPG, 49) в антиохийской округе. Характерно также, что Иоанн Златоуст в своих проповедях весьма настойчиво внушал своей городской пастве, видимо, с большим презрением относившейся к крестьянству, мысль о том, что крестьяне «их братья» (Бделцпй гЬс ейуйн змЭфеспй)18. Таким образом, распространение христианства как бы идейно оформляло постепенное стирание тех характерных для полиса политических граней, которые резко отделяли в сознании его жителей граждан от неграждан, жителей сельской округи города, как бы освящая постепенно происходившее сближение реального положения сельского и городского свободного населения (cives и incolae), его уравнение в единообразную массу угнетенных и эксплуатируемых.
Антиохия была одним из многих городов восточных провинций с преобладающе греческим населением. Господство города над его округой было в известной мере господством греков над сирийцами, составлявшими абсолютное большинство сельского населения. Землевладельцы-греки противостояли таким образом массе сирийского крестьянства. Естественно, что состоявшая исключительно из землевладельцев муниципальная аристократия Антиохии воспитывала в совершенно определенном духе антиохийское греческое население, стремясь морально-политически сплотить его вокруг себя против антиохийского крестьянства для поддержания господства над ним. И в этом отношении культивировавшиеся муниципальной аристократией идеи эллинской сплоченности, гордости греческим, главным образом, происхождением антиохийского населения, столь явственно выступающие в XI речи Либания, борьба за «аттическую» чистоту языка и культуры — все это в самых различных аспектах духовной жизни города отражало ее стремление поддержать сознание своей исключительности, замкнутости, противоположности греческого населения сирийскому, воспрепятствовать их сближению. В Антиохии не поощрялось изучение сирийского языка. Сирийцы составляли в Антиохии значительную, но, вероятно, не особенно большую часть ее населения. Некоторые из них были купцами, но основную массу составляла, торгово-ремесленная беднота и поденщики. Либаний о сирийцах в городе упоминает лишь один раз, когда он с презрением говорит о каком-то бедняке-сирийце, бродячем ремесленнике, занимавшемся починкой посуды (XLII, 31). Для муниципальной аристократии Антиохии было чрезвычайно характерно стремление ограничить проникновение в город сирийского населения. В этом отношении активно проводившаяся антиохийской курией политика недопущения в свой состав представителей торгово-ростовщических кругов весьма характерна.19 С этой же целью греческая муниципальная аристократия поддерживала дружественные отношения с иудейской общиной Антиохии, стремясь иметь в ней союзника против местного сирийского населения, а также старалась разжечь антагонизм между иудеями и сирийцами. О близости антиохийской муниципальной аристократии с верхушкой иудейской общины говорит тот факт, что некоторые представители последней учились вместе с антиохийскими куриалами в муниципальной школе, получали высшее греческое образование. Племянник патриарха иудеев Гамалиила был одним из любимых учеников Либания. Не случайно и реставрация Юлиана сопровождалась поддержкой иудейских культов в Антиохии.
Христианство с его проповедью равенства всех христиан противостояло идеологии муниципальной аристократии, поддерживавшей принципы эллинской или римской исключительности, и идейно оформляло стирание столь резкой противоположности греков и сирийцев. И в этом смысле оно также способствовало разрушению старой полисной идеологии, морально уравнивая сирийцев-христиан с греками. Это обстоятельство также сыграло немалую роль в распространении христианства среди сирийского населения антиохийской округи, в которой язычество сохранилось лишь на ее окраинах.
В самой Антиохии христианство быстро одержало победу над язычеством. Закрытие, а затем разрушение крупнейших местных храмов, ликвидация важнейших муниципальных культов, служивших сплочению полисного патриотизма,20 не вызвали никакого волнения среди широких слоев населения города, совершенно равнодушно отнесшихся к судьбам муниципальных богов, что лишний раз свидетельствует о глубоко пассивном их отношении к судьбам муниципальной организации. Попытка Юлиана восстановить язычество была не только равнодушно, но даже неприязненно встречена населением.21
В Антиохии в связи с ухудшавшимся положением народных масс, глубоким внутренним разложением муниципальной верхушки язычество все более становилось пассивной формой протеста против упадка муниципальной организации. Глубокой веры в языческие культы, по-видимому, не сохранили даже ведущие представители языческой культуры. Либаний, столь страстно выступавший в защиту языческих храмов, в конце IV в. (XXX), когда судьба язычества была уже окончательно решена, а правительство и церковь перешли в решительное наступление на остатки язычества, отнюдь не отличался особой духовной привязанностью к языческим культам.22 Он был «политическим» язычником, и его выступления в защиту храмов свидетельствуют о том, какое огромное значение чисто политическое, а не религиозное, придавали язычеству и храмам идеологи муниципальной аристократии. Либания не столько волнует судьба самих культов, сколько политический аспект этой проблемы — вред, который наносится старому полисному строю, неотъемлемую часть политической и экономической жизни которого составляли культы. Судьба языческих культов волнует его главным образом с точки зрения падения их как одной из основных опор полисной организации, курии, опоры ее господства в жизни города. Для Либания было важно также и то, что огромные храмовые хозяйства многочисленных антиохийских храмов и культов составляли важную часть муниципальной экономики, а могущественное и влиятельное жречество по существу являлось частью муниципальной аристократии. Не случайно Либаний, значительно более терпимо относясь к церкви как таковой, крайне яростно обрушивался на монашество. И не только потому, что монахи наиболее враждебно относились к язычникам, громили и уничтожали их храмы, но главным образом за то, что они захватывали храмовые земли. Монашество вызывало его особое недовольство и тем, что оно своей пропагандой и своим примером в самой резкой форме противопоставляло распадающемуся полису, как политическому организму, «земной полис», «подобный небесному» — монастырь и тем самым еще более подрывало политические позиции полисной идеологии.23
Это «политическое» язычество было характерно, вероятно, не только для Либания, но и для многих других представителей муниципальной аристократии. Поэтому та языческая партия, которая в какой-то форме существовала в империи, была не только совокупностью лиц, объединенных лишь языческой культурой, привязанностью к богам, как это пытается представить П. Пети,24 хотя и эти моменты безусловно имели значение для муниципальной интеллигенции, и, видимо, любовь к языческой культуре также побуждала Либания выступать в защиту языческих культов и храмов. Именно этот политический характер язычества Либания побуждал его скептически относиться к религиозно-мистическому рвению Юлиана.
Скифопольский процесс, деятельность языческой «партии» накануне вступления Юлиана на престол, восстание Прокопия, в котором приняли участие ученики Либания, показывают, что политические язычники проявляли достаточную активность.25 Однако число политических язычников среди муниципальной и старой сенаторской аристократии в течение IV в. быстро сокращалось, а оппозиция их принимала все более ярко выраженный культурный характер, замыкалась в деятельности литературно-философских кружков, увлекавшихся мистикой, тайком занимавшихся астрологией и гаданиями о собственной судьбе и судьбах, императоров. Процесс нотария Федора, по которому были привлечены к суду некоторые антиохийские куриалы, отчетливо показывает, к чему в последней четверти IV в. свелась деятельность языческой оппозиции.
Но если язычество быстро утратило свои позиции в Антиохии, то и никейское христианство при его более широком распространении натолкнулось на все возраставшие трудности. Его призывы к аскетизму, активная проповедь ухода от мира и всемерная популяризация отшельничества и монашеской жизни — все это в какой-то мере отвечало настроениям городского и сельского населения. Быстрое развитие отшельничества с его особенно суровыми и фанатичными в Северной Сирии формами аскетизма и подвижничества отражало протест городской и крестьянской бедноты против своего положения. Этим же в известной мере объясняется развитие монашеского движения, рост влияния монахов в городе, широкое распространение культов мучеников.
Однако проповедь аскетизма, пропаганда отшельничества и монашеского образа жизни, стремление никейской церкви целиком подчинить себе духовную жизнь своей паствы не встретили особенно сочувственного отношения среди достаточно широких слоев торгово-ремесленного населения Антиохии. И едва ли это отношение к никейской церкви можно выводить только из факта сохранения сильного влияния языческой идеологии. Его прежде всего следует искать в реальном положении довольно широкого слоя торгово-ремесленного населения, который в первой половине IV в. еще не утратил надежды сохранить и поддержать более или менее сносное существование. Поэтому проповедь аскетизма еще не стала для них единственным утешением в безысходной нужде, а «уход из мира» еще не представлялся им единственным возможным путем спасения от действительности. Проповеди Иоанна Златоуста достаточно убедительно показывают, что именно в торгово-ремесленной среде аскетические никейские идеалы не находили большого отклика. Торговцы и ремесленники не хотели уходить в монастыри и Иоанну Златоусту нередко приходилось отвечать на вопрос: «А можно ли получить спасение, оставаясь в городе?» (MPG, 47, 305; 51, 348). Они не хотели отказываться от тех немногих земных радостей, которые еще выпадали на их долю: нечастых пирушек, веселых, несущих забвение о горестях жизни праздников, музыки, песен. Из этих или близких к ним кругов и вышло арианство, с его менее суровыми нормами морали, меньшим вмешательством в духовную жизнь человека. Уже с 318 г. арианство начинает все более широко распространяться в Антиохии.26 В результате Антиохия стала одним из крупнейших центров арианства. Как полагают некоторые исследователи, ариане составляли абсолютное большинство торгово-ремесленного населения этого города.27
Для богатой же торгово-ростовщической верхушки Антиохии арианство было выражением поддержки ею централизаторской политики домината, укрепления ее союза с императорской властью.
Арианство в течение большей части IV в. господствовало среди широких слоев населения Антиохии. Однако в связи с ухудшением их положения в течение IV в., разочарованием в политике арианского правительства и церкви происходил постепенный отход торгово-ремесленных масс от арианства, усиливались симпатии к гонимому никейству, монашескому движению, проповеди аскетизма. Именно в годы правления Валента, особенно во второй половине его правления, усилился уход горожан в монастыри, и правительство вынуждено было даже предпринимать ограничительные меры (CTI, 2, 7; XII, 1, 38). Но длительное господство арианства принесло свои плоды. Под знаменем арианства городское население отстояло многие элементы светской культуры, светской духовной жизни, против которых вела борьбу никейская церковь. Население Антиохии равнодушно, если не враждебно, отнеслось к попыткам Юлиана восстановить празднества в честь Аполлона.28 Но оно не хотело отказаться от веселых Майумы и Календ.29 Иоанн Златоуст напрасно призывал ремесленников петь за работой не светские песенки, а псалмы (MPG, 61, 158). Подобные трудовым, бытовым песням фалии Ария были безусловно ближе им, чем те духовные песнопения, которые предлагал Иоанн Златоуст. После известной борьбы никейская церковь вынуждена была смириться с сохранением многих неугодных ей элементов светской культуры, частично поддержанных и императорской властью.
С установлением господства никейского христианства духовная неудовлетворенность народных масс Антиохии находит свое выражение в распространении манихейства, против которого вынужден был все более решительно и сурово выступать в конце IV в. Иоанн Златоуст (MPG, 47, 365; 54, 29), и мессалианства.30 В отрицательном отношении мессалианства и манихейства к труду сказывалась реакция народных масс на тяжелую действительность, безрадостный, не приносивший удовлетворения и не улучшавший их положения тяжкий труд.
Все эти изменения в идеологии не могли не сказаться на развитии муниципальной культуры.
Мы не знаем, как развито было в Антиохии начальное образование — один из важнейших элементов античного воспитания. Судя по произведениям Иоанна Златоуста, оно было доступно весьма широким кругам населения (MPG, 47, 258). Большинство исследователей даже считает, что элементарное начальное образование в IV в. было более развито, чем в предшествующие столетия.31 Однако оно, вероятно, охватывало далеко не все городское население, как позволяет предполагать одно из свидетельств Либания (XIV, 112).32 «Среднее» же и «высшее» муниципальное образование было доступно лишь небольшой верхушке городского населения.33 Во второй половине IV в. среди учеников Либания нет ни одного представителя торгово-ремесленных кругов.34 Обучение в муниципальной школе проходили в основном дети куриалов, военно-чиновной знати и интеллигенции.35 В целом число учащихся в муниципальной школе было весьма невелико. Можно предположить, что оно исчислялось несколькими десятками учащихся в год. Так, известно, что Либаний подготовил за 354—393 гг. 134 ученика. При этом необходимо учитывать, что значительную их часть в Антиохии — этом крупнейшем культурном центре Востока — составляли приезжие (от 30 до 40 %).36
Обучение в муниципальной школе продолжалось от 3 до 6 лет.37 В IV в. большинство учащихся школы Либания уже ограничивались трехлетним образованием. Лишь очень немногие учились по 5—6 лет, т. е. получали высшую ступень муниципального образования — более глубокую литературно-философскую и риторическую подготовку. Однако и это весьма ограниченное по своим размерам образование в IV в. переживало упадок в связи в разложением муниципального строя, обеднением куриалов, сужением сферы их общественной деятельности, падением полисного патриотизма. Либаний совершенно определенно говорит о падении интереса куриалов к получению «высшего образования», о снижении их «культурного уровня». Он упрекает куриалов не только в том, что они утрачивают интерес к получению систематического философского и литературного образования, но и в том, что они вообще теряют интерес к поддержанию своего «культурного уровня», теряют интерес к книге, «боятся прикоснуться к книге как к змее» (XIII, 29). Муниципальные обязанности, бремя государственных поручений, необходимость все больше внимания уделять заботам о поддержании собственного благополучия, борьбе с постепенным обеднением и разорением, не оставляли у куриалов времени для занятий философией, литературной, глушили интерес к ним. Христианство лишь «идейно» оформляло эту растущую невозможность и проистекающую из него пассивность к философским и литературным занятиям.
Раньше философское и литературное образование было необходимо куриалу для его успешной общественной деятельности. Во II—III вв., когда муниципальная деятельность еще имела значение, а муниципальная карьера представляла интерес для куриалов, их влияние в курии и городе во многом зависело от умения составить и произнести убедительную и интересную речь, обосновать свое мнение примерами из истории и мифологии, подкрепить его ссылками на авторитет античных авторов и философов.38 В IV в. необходимость в этом уже почти отпала. С возникновением домината, ростом власти чиновного аппарата, падением значения курий, все более исчезала необходимость кого-то в чем-то убеждать. В IV в. можно было тянуть лямку куриальных обязанностей и без знания литературы и философии. Поскольку вся полнота власти теперь сосредоточивалась в руках императора, новые теории все более акцентировали внимание на том, что философами должны быть прежде всего император и узкий круг его ближайших советников.39 Для остальных же представителей господствующего класса знание философии не считалось обязательным. Эта теория отражала изменение реальных условий и была оправданием падения интереса к философии среди широких кругов господствующего класса.
В IV в. Mouseion, который раньше был в полном смысле этого слова высшей школой, приходил во все больший упадок.40 В Антиохии IV в. он стал простой муниципальной школой, здание которой даже было одно время занято под преторий Комита Востока.41
Безусловно обязательным для куриалов во II—III вв. было и обучение риторике. Риторское искусство было необходимо куриалу и для его выступлений в курии, и перед чиновными властями (XI, 141), и императорской властью (участие в посольствах), и перед народом («риторика создает убеждение толпе» — Liban, XII, 30). Антиохия была одним из крупнейших центров обучения риторике в империи. Либаний называет ее «светилом риторики». В ней в IV в. было фсеАт чпспй сзфьсщн (XI, 191). Однако в IV в. в связи с упадком значения курии, ее внутренним разложением куриалы постепенно утрачивают интерес к риторскому образованию, поскольку они, по словам Либания, почти не имеют возможностей применять свои риторские навыки. Ухудшающееся экономическое положение все более ослабляло интерес основной массы куриалов к муниципальным делам, а растущая зависимость их от богатых куриалов, сервилизм, боязнь чиновной администрации заставляли их все реже выступать в курии. Либаний говорит, что все большее число куриалов Антиохии «молчит» при обсуждении муниципальных дел в курии, на приемах у правителя (XXXI, 12). Выступления все более становились монополией узкой куриальной верхушки, для которой, благодаря ее полному господству в курии, необходимость убеждения своих коллег по курии, т. е. высокая риторская подготовка, также не имела уже прежнего значения. Ритор, страстно выступающий в курии, «речи — ум города» — все это уходило в прошлое. Хотя риторская подготовка в IV в. и продолжает сохраняться в большей мере, чем философское и литературное образование, но она переживает явный упадок. Сокращаются сроки обучения и объем подготовки по риторике. Кроме того, сокращение курии с 600 человек до 60 в течение IV в. привело к сокращению числа обучающихся из куриальных семей, что также способствовало упадку риторского образования.
Правда, в IV в. в связи с обострением внутренних противоречий в обществе возрастает число конфликтов, требовавших судебного разрешения. Либаний говорит о непрерывном росте судебных дел, судебных конфликтов (XLVI, 12). В связи с этим заметно увеличилась потребность в адвокатах, которым необходимо было известное риторское образование. Поэтому упадок обучения риторике несколько ограничивался за счет обучения лиц устремлявшихся к адвокатской практике. Однако сам характер подготовки для них был уже иной. Если прежнее риторское обучение имело ярко выраженную общественно-политическую ориентацию, предполагавшую хорошую подготовку в области истории, литературы, философии, а в области риторики — умение пользоваться их материалом, то для адвоката, выступавшего в суде, эти стороны гражданской риторики не имели особого значения. Ему было вполне достаточно знания законов. Поэтому отношение к риторике меняется, а быстро возраставший в IV в. спрос на адвокатов усугублял отход муниципальной школы от старых норм обучения (Liban., LI, 13). Не случайно Либаний жалуется на то, что все большее число учеников покидает его школу, не закончив курса, и, научившись только началам риторики, сразу же устремляется к адвокатской практике (XXXI, 26—29). И эти «недоучки», горестно констатирует Либаний, пользуются успехом и наживают огромные состояния на адвокатской практике.
Таким образом, античная гражданская риторика, теряя свое прежнее значение, приобретая все более формальный характер, постепенно сходила на нет.42 Она сохранила свое значение лишь для узкого круга интеллигенции, а языческая риторская школа Антиохии — «светило риторики, освещающее Азию», продолжала существовать в значительной мере за счет своей общеимперской известности.
Падение среди городского населения интереса к риторике нашло свое выражение и в том, что все меньше любителей собиралось послушать декламации риторов. Широкие круги населения уже не интересовало ни риторское искусство ораторов, ни сюжеты их декламации,43 которые, как показывает письмо Синезия из Антиохии, и в конце IV в. обычно касались проблем гражданской жизни, обязанностей гражданина, республиканских традиций.44 Несмотря на то, что Либаний много внимания уделяет ораторскому искусству, его значению, он почти не приводит сведений о состязаниях риторов, организуемых городом.45 Видимо, в IV в. они также быстро утрачивали свое значение как одна из важных форм духовной, культурной жизни городского населения. В конце IV в., в последние годы своей жизни, Либаний с горечью признавал: «мое ремесло стало бесполезным» (II, 43, 46).
Упадок языческой культуры, языческого образования нашел свое выражение в окончательном исчезновении гимнасия о котором уже не говорит Либаний. Исчезает и воспитание эфебов, которые в последний раз упоминаются Либанием в 359 г. (XI, 157; XLVII 1, 24).
Изменение отношения к муниципальной жизни среди антиохийской верхушки нашло свое выражение и в изменении ее отношения к греческому языку. Для нее греческий язык был языком местной политической жизни, а латинский — общеимперским, государственным. Поэтому отношение к латинскому языку в известной мере символизировало и ее политические настроения, степень местного, полисного патриотизма. До IV в. многие антиохийские куриалы не знали латинского языка, и, видимо, в какой-то мере даже принципиально не изучали его, уделяя в то же время большое внимание совершенствованию в греческом. В IV в. антиохийская верхушка все более отказывается от этой своеобразной «фронды». Либаний (LVIII, 21) с сожалением говорит о все более широко распространяющейся тяге к изучению латинского языка и упадке интереса к греческому (XL, 5), в том числе и среди куриалов, многие из которых переходят в открывшуюся в Антиохии латинскую школу (XXXVIII, 6). В IV в. возрастает значение государственных юридических школ, но контингент учащихся в них был весьма ограничен и количественно не возмещал потерь от упадка муниципальных школ. В государственные школы, как показывают данные Либания, устремлялись не столько представители муниципальной аристократии, сколько торгово-ремесленной верхушки Антиохии.46 Многие из них отправлялись учиться в юридическую школу Берита и даже в далекий Рим (XL, 5, 7; XLIII; XLVIII, 22; LXII, 21; MPG, 47, 357). Эта тяга представителей торгово-ростовщических кругов Антиохии к получению высшего юридического образования свидетельствует не только об их укрепившемся в IV в. экономическом и социально-политическом положении, но и об определенных политических настроениях, поддержке ими идеи дальнейшего укрепления императорской власти.
Известную роль в перестройке и упадке античного муниципального образования в Антиохии IV в. сыграла церковь. Произведения Иоанна Златоуста достаточно отчетливо показывают, насколько энергично она боролась против языческого муниципального образования. Христиане не ходили в муниципальную школу. Сам Иоанн Златоуст ушел из школы Либания и увел с собой нескольких его учеников. В муниципальной школе учились в основном язычники. Из 100 известных по своей религиозной принадлежности учеников Либания 88 были язычниками и только 12 христианами, хотя процент христиан среди антиохийской верхушки был значительно большим. Иоанн Златоуст был одним из тех, кто пытался вначале целиком подменить светское образование и воспитание церковным, вернее монастырским.47 Однако никейской церкви, которая держала довольно активный куре в этом направлении, удалось добиться значительно меньших успехов, чем на Западе, поскольку она встретила серьезное сопротивление со стороны имущих кругов городского, в том числе и торгово-ремесленного населения. Но церковь постепенно брала под свой контроль муниципальное образование.
Важным центром духовной жизни античной полисной организации, местом сплочения и политического воспитания граждан был театр. В Антиохии было два театра — один в самом городе на склоне Сильфия, другой в Дафне, вмещавшие каждый по несколько тысяч человек. До IV в. в них постоянно ставились почти все античные трагедии и комедии Эсхила, Еврипида, Софокла, Менандра (Liban., LXIV, 67—72). В IV в. интерес к этим постановкам, воспитывавшим высокие гражданские чувства у населения Антиохии, все более падает. Зато заметно усиливается тяга к более простым, более примитивным, не имеющим такого гражданского звучания видам зрелищ. Все большей популярностью стали пользоваться грубые комические выступления канатных плясунов, мимов, акробатов, дрессированных зверей, фокусников (MPG, 50, 545; Liban., XVI, 41; LXIV, 57, 10, III, II).48 За исключением выступлений мимов, иногда изображавших сценки из антиохийской жизни, в сатирических куплетах, касавшихся злободневных тем местной жизни, театральные представления становились все менее связанными по своему содержанию с политической жизнью города. К VI в., не говоря уже о трагедии, приходит в полный упадок и комедия. Из семи известных в первые века нашей эры жанров легкой комедии к VI в. сохранились лишь представления мимов.49
Театр, являвшийся главным центром общественных собраний в течение IV в., постепенно все больше теряет свое значение центра городской политической активности, хотя в IV в. его роль в этом отношении была еще довольно значительной (Liban.,XV, 48). В 341 г. был в последний раз восстановлен один из театров, пострадавший после землетрясения.50 Судя по числу найденных в нем монет, он еще довольно активно функционировал в IV в. и постепенно пришел в упадок в течение V—VI вв.51 Этот упадок театра был безусловно связан с изменениями в политических настроениях населения. Античные комедии и трагедии, выступления риторов и поэтов были одним из средств воспитания полисной идеологии. Театр, с характерной для него формой представлений, единством их идейного содержания и исполнения, не создавал широких возможностей для группировки политических настроений по партиям, был одной из традиционных форм и в известной мере своего рода символом объединения городского населения под властью курии, ее господства в политической жизни города.52
По мере упадка политического значения курии, по мере того как обострялась борьба группировок и начинали складываться партии цирка, театр с его видами представлений не давал уже подходящих организационных форм для оформления усиливающегося разделения его посетителей на враждебные партии. Их в большей мере давал ипподром с его состязаниями колесниц. Это и явилось одной из причин того, что деятельность группировок все более концентрируется вокруг ипподрома, который с конца IV в. становится главным центром политической активности. И Либаний и Иоанн Златоуст, каждый со своих позиций, но оба единодушно свидетельствуют о том, что популярность состязаний колесниц в IV в., особенно во второй половине IV в., стремительно возрастала. Вновь найденные гомилии Иоанна Златоуста, в которых он немало внимания уделяет осуждению страсти к ипподрому, лишний раз подтверждают его возрастающую роль в жизни Антиохии конца IV в. В течение последней четверти IV в. центр политической активности все более перемещается на ипподром, что, в частности, нашло свое выражение в перестройке и значительном расширении в IV в. старого ипподрома 53 и строительстве в конце V в. нового около императорского дворца; официальной резиденции правителя.54 Так ипподром с его борьбой партий, столь характерной для жизни ранней Византии, приходил на смену театру как центру отживающих форм политической жизни. Это падение реального политического значения театра и облегчило церкви борьбу с античным театром, конечное подчинение его церкви, в том числе и в Антиохии. В V—VI вв. появляется явно антиохийского происхождения пьеса об обращении к христианской и благочестивой жизни мимов.55
Главным массовым видом зрелищ с конца IV в. становятся состязания колесниц, которые в Антиохии издавна составляли одну из важных частей программы Олимпийских игр. Последние в IV в. хотя и не отмирают, но их содержание, их программа весьма существенно изменяется, эволюционируя не только под влиянием борьбы церкви и политики государства, но и в соответствии с изменением общественного мнения;56 Сокращается программа театральных представлений, занимавших раньше видное место в Олимпиях, разного рода атлетических состязаний (бег, борьба), сходят на нет выступления хоров — один из элементов широкой местной самодеятельности, выпадают с 328 г. гладиаторские бои, которые весьма охотно ставила муниципальная аристократия, а их место занимает борьба зверей — изсЯб. Утрачивают свой культовый характер и некоторые атлетические состязания, составлявшие важный элемент Олимпийских игр, к присутствию на которых допускался только сравнительно неширокий круг избранных: представители муниципальной аристократии, жречество, языческая интеллигенция (Liban., X).57 Эта часть Олимпий была также одним из важных политических элементов полисного строя, подчеркивавших привилегированное положение муниципальной аристократии, поднимавших ее над остальным населением города. Шаг за шагом, к величайшему неудовольствию Либания, устроители зрелищ шли на уступки общественному мнению, постепенно допуская на них все более широкий круг населения (Liban., X).
Состязания колесниц становятся в центре Олимпийских игр. Их языческий характер, связь с культом Зевса окончательно исчезает. В целом же можно говорить об упадке Олимпийских игр в IV в. в их прежнем, античном общественном значении.58
Из остальных языческих праздников, имевших ярко выраженный народный характер, дольше всего сохранялась Майума — веселое празднество, сопровождавшееся пирушками и водными играми в Оронте, и торжества в честь Диониса, связанные с окончанием уборки урожая, а также новогодние Календы.59 Антиохийская церковь прилагала немало усилий, чтобы добиться запрещения Майумы. Правительство в течение IV в. под давлением церкви, стремившейся как можно полнее подчинить народные массы своему влиянию, несколько раз запрещало Майуму (CI, XV, б, 1—2). Празднества же, связанные с Дионисом, продолжали существовать и в конце IV в., постепенно утрачивая свой прежний языческий характер.
В связи с тем, что ипподром и цирк с конца IV — начала V вв. становятся центром разгорающейся политической борьбы группировок — «партий», с которыми была тесно связана церковь и ее представители, последняя все более активно втягивается в нее, тем более, что в условиях господства христианства борьба партий неизбежно принимала определенную религиозную окраску. И если Иоанн Златоуст во второй половине IV в. с амвона гневно клеймил всех мирян, посещающих зрелища, то антиохийский епископ начала V в, Порфирий спокойно сидел на конских ристаниях (MPG, 47, 53—54), а правительство, озабоченное поддержанием духовного авторитета церкви, вынуждено было удерживать клириков от слишком активного участия в «суетных и мирских делах» вокруг зрелищ (CI, I, 3, 17).
В Антиохии — в этом огромном городе, с его острыми социальными противоречиями, гнетом и произволом чиновного аппарата, христианство и церковь быстро утверждали свое господство. Антиохийская церковь уже в IV в. становится одной из самых богатых и влиятельных церквей империи. Не говоря уже о крупных дарениях императоров, антиохийская церковь получала огромные пожертвования от богачей и активно вымогала их у трудового населения города.60
В IV в. в Антиохии развертывается бурное церковное строительство. Кроме уже существовавшей «древней» церкви, сооружается главная, «великая» церковь Антиохии, построенная на средства, предоставленные Константином. Наряду с постройкой новых, антиохийская церковь перестраивала в церкви и мартирии лучшие языческие храмы города. Только в течение IV в. в Антиохии появилось свыше 10 церквей, не считая пяти, построенных в ее предместьях.
В то же время антиохийская церковь активно создает и обширную сеть благотворительных учреждений — странноприимных домов, приютов, больниц (MPG, 47, 490; 61, 180; 47, 490). Создавая свои больницы, она выступала серьезным конкурентом многочисленных светских антиохийских врачей.61 Судя по высказываниям Иоанна Златоуста, эти «светские лечебницы» являлись своего рода оплотом язычества в городе, центрами светской свободной научной мысли. Страстные выступления Иоанна Златоуста против свободы исследования, веры в разум (MPG, 61, 68; 51, 43, 258) показывают, насколько активно в IV в. церковь стремилась утвердить «верховное господство богословия во всех областях умственной деятельности».62 Опираясь на «всеобщую апатию», охватывавшую все более широкие слои населения империи по мере углубления кризиса рабовладельческого общества, сковывавшую свободу научного мышления, усиливавшую мистические настроения, церковь решительно противопоставляла принципам античной науки предельно четкий тезис:
«Не ум научит..., а бог откроет» (MPG, 48, 717). Проповеди Иоанна Златоуста отражают самый решительный момент наступления христианского мировоззрения, христианской церкви на светскую науку и культуру, светское образование. Прямое противопоставление слепой веры разуму, апология невежества и неграмотности, отрицание образования, проповедь примата христианского воспитания над образованием и требование полного подчинения образования задачам христианского воспитания красной нитью проходят в проповедях Иоанна Златоуста.63 Ему же принадлежит идея полной замены светского образования церковно-монастырским воспитанием. Практически в условиях Антиохии, где грамотность была необходима достаточно широким кругам торгово-ремесленного населения, это привело, с одной стороны, к появлению церковно-монастырских школ, с другой — к установлению полного контроля церкви над городскими муниципальными школами, перестройке всей системы светского городского образования. Цель последнего все больше сводилась к обучению элементарным навыкам письма и главным образом чтения, прежде всего для ознакомления с произведениями христианской литературы. Именно с этой точки зрения Иоанн Златоуст придавал значение грамотности, образованию, хотя и постоянно подчеркивал, что «настоящее» образование—страх божий (MPG, 47, 368). Он постоянно призывал своих слушателей читать христианскую литературу (MPG, 47, 186—187). Его проповеди показывают, что в книге церковь видела одно из важнейших средств христианского воспитания и вообще распространения христианства.64 Поэтому в IV в. многочисленные писцы и копиисты работали на антиохийскую церковь, записывали проповеди Иоанна Златоуста и даже переписывали евангелие в крохотные кодексы, которые представительницы высшей антиохийской знати носили на шее вместо амулетов (MPG, 57—58, 669). Грамотность в антиохийских монастырях была достаточно широко распространенным явлением (MPG, 58, 671; 47, 389; 48, 992), и не случайно именно Северная Сирия дала большинство новых произведений христианской литературы IV в. — житий.65
С упадком античного муниципального строя, старого муниципального образования в городе в течение IV—VI вв. сокращался круг достаточно широко образованных людей. Высшее образование все более становилось монополией узкого круга правящей верхушки империи, получавшей его в государственных школах, и теологов, выходивших из богословских школ. Все большая часть городского населения, получая лишь элементарное образование, оказывалась в плену церковных догм. В течение IV в. Антиохия быстро теряет свое значение одного из известнейших литературных центров.66 Антиохийская церковь, в течение IV в. создавшая свою школу грамматико-исторического эксегесиса, становится одним из крупнейших центров церковной мысли в империи, успешно конкурировавшим с александрийской школой.
В IV в, происходил значительный приток в Антиохию сирийских элементов из округи.67 Иоанн Златоуст во второй половине IV в. постоянно жалуется на те языковые трудности, с которыми он сталкивался как дьякон. Большинство священников ближайших от Антиохии деревень нередко не знало греческого языка. Этот приток сирийцев разного положения — от бедняков и крестьян до богатых торговцев, детей трактирщиков из-под Самосаты, стремившихся к чиновной карьере, оседавших в Антиохии, не мог не оказать большого влияния на культурную жизнь города в период, когда основы старой языческой культуры были подорваны христианством. Громадная передвижка в имущественных отношениях, — быстрое обеднение куриалов и массы менее имущих муниципальных собственников, рост местных крупных земельных собственников, значительное пополнение богатой антиохийской верхушки за счет выходцев из торгово-ремесленных кругов, делавших головокружительную карьеру при Констанции и превращавшихся в первых богачей империи на грабеже храмовых имуществ и приобретении конфискованных имений старой сенаторской и муниципальной знати, переселение в Антиохию новых крупных собственников и богачей из окружающих областей — все это создало в IV в. благоприятные условия для бурного развития крупного частного строительства, которое наблюдается в Антиохии этого времени наряду с церковным. В этом строительстве находили свое отражение как новые запросы и вкусы собственников, так и новые идеи мастеров. Как видно из упоминания Либания (XI, 221), на смену старым домам местной знати, чуждающимся, с его точки зрения, «горделивости и пошлости», приходили светлые и просторные двух- и трехэтажные дворцы новой сенаторской и служилой знати, столь красочно описанные Златоустом, с их бьющей в глаза пышной роскошью, множеством декоративных украшений; полихромностью оформления. Отход от старых традиций в гражданской архитектуре был связан с этой перестройкой в имущественных и социальных отношениях. Эти новые и, видимо, не особенно нравившиеся Либанию тенденции в частном строительстве, вероятно, с одной стороны, в какой-то мере выражали своего рода протест новых богачей, происходивших, по-видимому, в значительной части из сирийских кругов, против строгих эллинистических, греческих традиций и вкусов старой родовитой муниципальной и сенаторской аристократии Антиохии, а с другой — ломку вкусов перестраивавшейся старой знати, порывавшей как с остатками республиканских традиций в политической жизни, так и с соответствующими им вкусами, симпатиями к строгости и простоте форм старой архитектуры. В произведениях Златоуста пропасть между безумной роскошью дворцов небольшой кучки антиохийских богачей, сплотившихся вокруг императорской власти, и жалкими жилищами рядовых жителей города выступает исключительно отчетливо.
В конце III—IV вв. заметно изменился весь внешний облик Антиохии. Центром города стал остров, на котором вырос построенный Диоклетианом по типу близкому к знаменитому дворцу в Салоне огромный императорский дворец, поблизости от которого вскоре был выстроен новый византийский стадий. Вокруг агоры вместо муниципальных учреждений и храмов появляется преторий Комита Востока, помещение суда, главная квартира стратега, перестроенная в христианский храм базилика Руфина.68 Муниципальные постройки, сильно пострадавшие в период кризиса III в., не были восстановлены.69 В IV в. ветшавшее и разрушавшееся здание курии, Museion’a, на фоне множества новых монументальных и великолепно построенных государственных учреждений и переделанных в церкви крупнейших храмов, многочисленных портиков и бань, с неслыханной роскошью отстраивавшихся императорской властью с целью подчеркнуть ее авторитет и величие, — роскошью, которую Либаний порицал за ее ненужную внешнюю эффектность и бесполезность (XXXIII, 13 и 34), — как и приходившие в упадок, сносившиеся для строительства дворцов дома куриалов были своего рода символом уходящего в прошлое.
Это бурное церковное и гражданское строительство не могло не ускорить развитие сирийской архитектурной школы, в которой смешивались и переплетались старые эллинистические и местные сирийские традиции с их живой экспрессией и богатейшей орнаментикой и многокрасочностью,70 столь резавшие глаза стороннику классической простоты Либанию в «блеске современного стиля». В течение IV в. она быстро расцветает, сыграв немалую роль в формировании византийской, особенно церковной архитектуры. В 381—387 гг. в предместье Антиохии сооружается первая церковь крестового плана, церковь в Каусье, ставшая одним из образцов дальнейшего церковного строительства.71
В архитектуре лишь наиболее ярко проявились процессы перестройки, происходившие и в других сферах художественной деятельности. Если из произведений Либания мы узнаем, что беднеющие мелкие и средние рабовладельцы, представители старой родовой знати, куриалы все меньше заказывают художественные изделия, а все больше продают имеющиеся у них, то из произведений Златоуста видно, что многие из этих изделий идут в переплавку (MPG, 48, 617), переделываются мастерами в соответствии со вкусами новых заказчиков — крупных собственников, чиновников, церкви. Углубляющийся кризис рабовладельческого общества, порожденные им перемены в политической жизни, приводившие к падению самостоятельного значения, индивидуальной значимости человека, падению значения его опоры — городского гражданского коллектива — все это не могло не находить отражения не только в политической идеологии, литературе, философии, но и в искусстве. Материал Антиохии, хотя и не в столь яркой, как для других областей форме, показывает постепенный отход от черт реализма, характерного для античного искусства. В IV—V вв., как показывают данные раскопок в Антиохии,72 приходит в упадок скульптура, в том числе и «гражданская», все более исчезает обычай ставить статуи и другие скульптурные изображения сограждан, отражавшие как индивидуальное, гражданское значение человека, так и значение городского рабовладельческого коллектива.73 Это в какой-то мере отражало отмирание их самостоятельной политической значимости. Круг изображаемых лиц все более ограничивался изображениями Христа, Богоматери и апостолов, с одной стороны, и с другой — императоров и членов их фамилий — персонажей в известной степени внешних по отношению к собственной внутренней жизни города. Как видно из описания событий 387 г., императорская власть и в этом плане утверждала свое безраздельное господство над политической жизнью города: в Антиохии была огромная конная статуя Феодосия, статуи членов его семьи и многочисленные изображения императора, находившиеся в разных частях города. В портретных изображениях императоров, как показывают последние исследования в этой области, со времени установления домината усиливаются тенденции, при сохранении известного портретного сходства, особенно подчеркивать символику императорской власти. Отход от реалистических эллинистических традиций в изображении императоров, как и порожденную реакцией Юлиана известную попытку вновь оживить их, показывает одно из изображений этого императора, созданное в годы его правления.74
Еще дальше эти тенденции идут в церковном изобразительном искусстве. Так, на серебряных литургических сосудах в IV в. в изображениях Христа и апостолов еще видна тенденция к четкой передаче индивидуальных черт их лиц, рельефному изображению фигур, которые на сосудах V—VI вв. становятся все более плоскостными, приобретают все более схематически-символический характер.75
В многочисленных мозаиках общественных сооружений (например новый мозаичный пол, созданный при перестройке ипподрома в IV в.), церквей все эти тенденции нашли свое выражение в усилении абстрактных геометрических мотивов.76 В меньшей мере они проявлялись в мозаиках в частных домах, где, несмотря на известное усиление растительных сюжетов и геометрического орнамента, еще долгое время продолжали сохраняться античные мифологические сюжеты, аллегории поэтико-философского содержания.77 Однако и здесь в IV в. и особенно в V— VI вв. усиливается стремление к упрощению композиции и изображения фигур, глохнет тенденция создать иллюзию их рельефности, перспективы, нарастает тяга к плоскостности изображения, все более отчетливо ощущается растущая неподвижность, скованность фигур78 — тенденции, отражавшие в какой-то мере эволюцию реального положения человека в ранневизантийском обществе того времени, бесправного перед лицом императорской власти и чнновно-военной машины империи, с мировоззрением, все более сковываемым догмами церковного мышления.
ГЛАВА VII
ЭВОЛЮЦИЯ МУНИЦИПАЛЬНОГО СТРОЯ

Эволюция городского строя, муниципального самоуправления представляет интерес, прежде всего, как отражение тех изменений, которые происходили в экономической, социальной и политической жизни ранневизантийского города IV в., как определенный конкретный результат этих изменений, закрепленный в его политическом строе. Между тем для буржуазной историографии в этом вопросе особенно характерна тенденция к отрыву эволюции муниципального строя от ее конкретной социально-экономической основы. В основе этой тенденции лежит характерная для буржуазной науки идеализация политического строя Римской империи, идеализация государства, за которой скрывается боязнь показать подлинный классовый характер рабовладельческого государства, его муниципального строя. Идея о надклассовом характере государства, действующего в интересах всего общества, Чрезвычайно характерна для современной буржуазной византинистики. Превращая государство в основную движущую силу развития общества, примиряющую интересы всех классов, буржуазные исследователи, естественно, рассматривают всю эволюцию муниципального строя лишь как результат политики государства, преобразующего его в интересах всего общества. Поэтому в буржуазной литературе нередко встречается утверждение, что именно политика государства погубила муниципальное самоуправление, курии.1 Так, Пети считает, что в упадке курий виноваты отнюдь не изменившиеся социально-экономические условия, а то, что «городской, гражданский дух» был побежден «духом тоталитаризма».2 Другим основанием для отрыва эволюции муниципального строя от его социально-экономической основы является и вопрос о роли церкви в муниципальном самоуправлении IV—VI вв. Идеализация церкви, естественно, приводит к тому, что буржуазные исследователи также стремятся подчеркнуть, что возрастающее значение церкви в политической жизни города, муниципальном самоуправлении опиралось не на ее экономическое могущество, реальную роль в социально-экономической жизни города, а только на ее «geistliche Autoritat».3
Поэтому важнейшей задачей советской историографии при изучении эволюции муниципального строя является не исследование формальной эволюции муниципальных институтов — работа, которая в значительной мере проделана буржуазными исследователями, а установление связи этой эволюции с изменениями в экономической и социально-политической жизни города.
Устойчивость античного муниципального самоуправления, «сила курии», о которой говорил Либаний, базировалась прежде всего на социально-экономическом значении муниципальной организации. Как мы показали выше, судя по размерам земельной собственности Антиохии, к началу IV в. она составляла важную основу муниципального бюджета, экономической базы муниципальной организации. Соответственно и хозяйственная деятельность курии по управлению и эксплуатации этих имуществ должна была иметь весьма широкие размеры. С потерей части своих имуществ в III в. и особенно в результате конфискаций в IV в. при Константине — Констанции, сфера экономической деятельности муниципальной организации заметно сузилась. Затем городам была возвращена 1/3 доходов от их прежних имуществ, но только доходы, а не сами имущества, которые остались в управлении res privata. Эти средства поступали, как показал П. Пети, в специальную, а не муниципальную кассу,4 поскольку они предназначались не на собственно муниципальные нужды, а на строительство укреплений городов — мероприятие общегосударственное. Они расходовались лишь по решению правительства и под строгим контролем правителей на строго определенные нужды. И только в том случае, если в этой кассе оставались средства, неспользованные на строительство укреплений, по разрешению властей они могли быть обращены на городские нужды (CT, XV, 1, 18—374 г.). По мере того, как завершалось в течение IV в. строительство городских укреплений, эти средства стали составлять более значительную часть городского бюджета. Следовательно, в течение IV в. все большую долю средств, шедших на городские нужды, составляли уже не собственные средства города, а часть доходов государства со своих имуществ, отпускавшаяся на нужды городов. Так постепенно не только разрывалась непосредственная связь муниципальной организации с земельной собственностью, характерная для античного полиса, но и ведение хозяйственной эксплуатацией этих имуществ уходило из рук муниципальной организации. По существу ее функции сводились лишь к расходованию этих государственных средств по указанию властей на те или иные нужды города.
В связи с тем, что оставшиеся у города имущества в течение IV в. сконцентрировались в руках небольшой богатой куриальной верхушки — principales, бравших на себя выполнение наиболее дорогостоящих литургий, экономическая деятельность муниципальной организации все более приходила в упадок. Principales теперь осуществляли хозяйственную эксплуатацию оставшихся городских земельных имуществ, они же и выполняли литургии. Таким образом, вся заметно сократившаяся по размерам экономическая деятельность муниципальной организации перешла в их руки (Liban., XLVIII, 40). Государство лишь признало сложившееся положение вещей, когда утвердило за ними право распоряжения оставшимися городскими имуществами (СТ, XII, 1, 104). Вероятно, в связи с этим общим сокращением хозяйственной деятельности муниципальной организации, а не только, как полагает П. Пети,5 в связи с возросшим значением в ней principales и стоит упадок института кураторов города, ранее ведавших всей хозяйственно-финансовой жизнью города.6 В течение IV в. их функции все более переходят к principales.
Сосредоточив в своих руках главные литургии,7 но зато и распоряжение всеми муниципальными средствами, principales направляли их расходование в нужном для себя направлении: на подкуп люмпен-пролетариата, путем организации празднеств и зрелищ, а не на насущие нужды большинства населения города. Так, мы почти, не имеем сведений, после правления Констанция, о строительстве курией или отдельными куриалами на свой счет новых общественных зданий в Антиохии и даже перестройке старых, хотя многие из них, в том числе и само здание курии, пришли в ветхость (Liban., XLVIII, 6). Почти все новое строительство, не говоря уже об активном строительстве разного рода государственных учреждений, в том числе и в общегородских нуждах, осуществлялось в Антиохии IV в. императорской властью на собственные средства (например, Диоклетиан построил в Антиохии 5 общественных бань),8 частными лицами, не обязанными муниципальными повинностями, крупными собственниками, церковью (Liban., XI, 19; ерр. 114. 441, 852, 898), правителями. Хотя в последнем случае, возможно, строительство осуществлялось лишь по указанию правителей, но оно, вероятно, также проводилось не на средства куриалов, а за счет тех сумм, которые шли из res privata на муниципальные нужды (СТ, XV, 18, 374 г.).9
По существу уже к концу IV — началу V вв. императорское, частное и церковное строительство общегородских учреждений почти целиком сменяет муниципальное, куриальное.10 В то же время, в 390 г. было разрешено наиболее крупным городам взимать специальный побор с населения, чтобы финансировать строительство (СТ, XV, 1, 26). Таким образом, ранее одна из важнейших сфер деятельности муниципальной организации — городское строительство все более сокращались. Функции муниципальной организации в этой области все больше сужались, постепенно сводясь лишь к элементарному контролю за поддержанием текущего городского благоустройства. Поскольку же все связанные с благоустройством работы ложились на торгово-ремесленные корпорации города, функции куриалов все более сводились к чисто организаторской деятельности.
Такие же изменения происходят и в другой сфере деятельности муниципальной организации — в области воспитания и образования. В IV в. исчезает целый ряд связанных с этим муниципальных институтов. Окончательно исчезает гимназий, обучение эфебов, приходит в упадок школа атлетов, организация и руководство которыми составляли одну из важных функций муниципального самоуправления, а их содержание — одну из видных статей расхода муниципального бюджета. В связи с этим муниципальная организация утрачивала еще одну область самостоятельной деятельности. Большие изменения, происшедшие на протяжении IV в. в муниципальном образовании, также привели к сужению функций курии. Если раньше муниципальная организация осуществляла контроль над деятельностью школы, подбирала и оплачивала учителей, то теперь особой заботы о школе антиохийская курия не проявляла. Оплата части учителей производилась, в соответствии с распоряжениями императорской власти, из кассы res privata (Liban., XXXI, 19). Расходы на остальных учителей, производившиеся из муниципальных средств, сокращались. Преподаватели должны были все больше рассчитывать на плату от родителей учеников, а не на жалование курии. Муниципальное образование приходило в упадок, а соответственно сужалась и деятельность муниципальной организации, курии.
Та же картина наблюдается и в области здравоохранения. Антиохия имела своих муниципальных врачей. Но эта деятельность муниципальной организации также постепенно утрачивала свое значение в связи с деятельностью церкви. Антиохийская церковь в течение IV в. строит в городе свои больницы, приюты, в которых сосредоточиваются лучшие медицинские силы. Благодаря своему богатству церковь, не ликвидируя муниципального «здравоохранения», по существу все больше берет в свои руки медицинское обслуживание населения города и на этом основании фактически устанавливает свой контроль и над муниципальными врачами, над санитарным состоянием города. Таким образом, хотя соответствующая деятельность муниципальной организации формально не исчезла, практически она потеряла свое прежнее реальное значение.
Одним из главных видов деятельности курии была организация празднеств и зрелищ. В течение IV в., как мы указывали выше, многие из них постепенно утрачивают свою связь с языческими культами, а некоторые, наиболее тесно связанные с ними, отмирают. Этому в немалой степени способствовала и политика правительства, которое сокращало наиболее ритуальные виды зрелищ. Именно в этих целях в 379 г. Феодосий, например, отнял у городов их agonotheticae possessiones, служившие поддержанию языческих ритуалов и торжеств в связи с играми.11 Отмирают и носившие явно языческий характер пиршества, организовывавшиеся устроителями Олимпийских игр — последняя форма муниципальных раздач. В связи с этим исчезает и должность элланодика, — организатора пиршеств, который в последний раз в Антиохии упоминается Либанием во 2-й половине IV в. (Lib.an., XI, 157). Хотя часть расходов на Олимпийские игры покрывалась за счет доходов с имуществ оставленных городу Сосибием и сохранявшихся у него в течение всего рассматриваемого периода, затраты куриалов-устроителей зрелищ были очень велики. В связи с обеднением основной массы куриалов к концу IV в. правительство объявило участие в устройстве Олимпийских игр делом добровольным (СТ, XXVI, 20) и ввело специальную дотацию в 600 солидов на поддержание Олимпийских игр (СТ, XII, 1, 169). Следовательно, и они в известной мере начинают проводиться на государственный счет. Уже с конца IV в. в Антиохии в качестве сириархов и алтиархов все чаще выступают высшие представители чиновной администрации. В 456 г. сириархия была уничтожена, функции сириарха по организации зрелищ переданы консуляру Сирии, а ответственность за организацию Олимпийских игр возложена на Комита Востока (СТ, I, 36, I).12 В то же время возрастают поборы с населения города, связанные с оплатой различных зрелищ — например побор на строительство клеток для зверей, предназначенных для venationes (CT, XXVI, 20), побор с ремесленников на содержание актеров (Liban., XXVI, 20) и др. (CJ, X, 34, 3). В IV в. все более возрастают и частные расходы богатых собственников города на поддержание тех или иных видов зрелищ (наем артистов и т. д.). Таким образом, и в области организации зрелищ функции курии заметно сузились — одни из них отмерли, другие перешли в руки чиновной администрации, третьи стали делом личной инициативы крупнейших собственников.
Такая же картина наблюдается и в другой области городского благоустройства — в освещении. По-видимому, с сокращением расходов на освещение со стороны муниципальной организации в последней четверти IV в. связано введение повинности по освещению, ложившейся на население города, обязанное освещать улицы перед своими домами и лавками (Liban., XXXIII, 35; Amm. Marc., XXI, 17, 3).
Таким образом, к концу IV в. все большую роль в поддержании городского хозяйства и муниципальной жизни начинают играть, с одной стороны, расходы императорского казначейства (СТ, IV, 13, 5; Nov. Th., XXIII),13 с другой — прямые денежные поборы (СТ, XV, 1, 26; 34, 4а; Liban, XXVI, 20; XXXIII, 13) и повинности торгово-ремесленного населения, доходы от эксплуатации внутригородских имуществ — лавок, разного рода отчисления от торговых поборов (CI, IV, 61, 13, 42, 1; 62, 1).
Роль муниципальных доходов от земельной собственности города и литургическая деятельность муниципальных землевладельцев — куриалов, столь характерная для рабовладельческого города, все более утрачивают свое значение. Как показывают попытки правительства возложить оплату важнейших городских расходов на всех жителей города (СТ, XII, 1, 139; VI, 3, 1; XII, 1, 131), поборы с городского населения как такового имели тенденцию превратиться в основу городского бюджета.
В IV в. падает значение курии и в других сферах экономической и политической жизни города. Все более явственно проявляющаяся во второй половине IV в. неспособность курии обеспечить действенный контроль над состоянием городского рынка приводит в Антиохии второй половины IV в. к все возрастающему вмешательству чиновной администрации в эту сферу деятельности курии. Постепенно ответственные за состояние городского рынка куриалы-агорономы, лишенные реальной возможности влиять на состояние рынка, низводятся до положения простых контролеров.
В течение IV в. курия утрачивает и многие административно-фискальные, полицейские функции, гарантировавшие ее известную самостоятельность. Источники почти ничего не сообщают о деятельности 18 административных единиц — фил, на которые делилась Антиохия. Данные Либания лишь показывают (XXII, 40), что они располагали некоторыми элементами самостоятельности: имели списки граждан, могли избирать почетных граждан филы. Но, вероятно, все же филы не играли сколько-нибудь значительной роли в политической и экономической жизни города. Роль курии в поддержании общественного порядка к концу IV в. стала также весьма незначительна. Иренофилак, иринарх, довольно ничтожное по своему значению лицо, не обеспеченное сколько-нибудь широкими правами (Liban., XLIII, 9). Он производил выплату жалования и контролировал деятельность городской стражи. Общественный же порядок по существу поддерживали государственные полицейские силы и стража, находившаяся при консуляре Сирии и Комите Востока. Ослабевает и административный контроль курии над ее округой. Судя по закону 409 г. (СТ, XII, 14, 1), полицейские функции курии на территории сельской округи города также постепенно переходили к locupletiores 14 — наиболее влиятельным местным собственникам, обладавшим реальной силой.15 К концу IV в. муниципальная организация почти утрачивает и один из элементов своей прежней автономии и власти над населением — сбор податей с населения города и его территории. В Антиохии хирсаргир с торгово-ремесленного населения в течение всей первой половины IV в. взимался куриалами. Вероятно, рост злоупотреблений со стороны куриалов при распределении подати, размер которой определялся правительством общей суммой на весь город, и недовольство торгово-ремесленного населения их деятельностью позволили правительству в 399 г. отнять у куриалов право сбора хирсаргира и передать его mancipes, избиравшимися самими корпорациями. Этот акт безусловно способствовал укреплению некоторой самостоятельности корпораций, их большей независимости от курий. Правительство попыталось также устранить курию от сбора поземельных податей с населения городской территории.16
Важным элементом античного муниципального самоуправления был институт городских защитников, синдиков, экдиков — адвокатов города, выдвигавшихся курией из числа куриалов, наиболее известных в городе адвокатов. В их функции, по данным Дигест и папирусов, входил контроль за выполнением решений курии, разбор конфликтов между гражданами города, которые входили в компетенцию муниципальных властей (или когда граждане не хотели прибегать к государственному суду и полагались на суд синдика), разбор прошений к муниципальным властям и жалоб на их неправильные действия и, наконец, защита интересов граждан и города в целом в отношениях с другими городами и перед чиновной администрацией.17 Судя по данным папирусов, их компетенция распространялась не только на город, но и на его сельскую территорию.
Либаний несколько раз упоминает о синдиках в своих речах (X, 4; XXVIII, 3; XXIII, 25; LVI, 20; XXXVI,7), причем из этих упоминаний явствует, во-первых, что они принадлежали к куриальной верхушке Антиохии, к principales, а, во-вторых, что они не только не выполняли своих функций по защите интересов городского населения перед чиновной администрацией, но и, пользуясь своим положением и влиянием, сами активно грабили его. Эти данные Либания объясняют, почему правительство не заинтересованное в полном разорении мелких городских налогоплательщиков, наряду с синдиками, во второй половине IV в. создает институт defensores civitatum, в обязанность которых входила защита городского населения от притеснений и злоупотреблений чиновной администрации и potentes. Таким образом, муниципальная организация в это время даже с точки зрения правительства уже не обеспечивала элементарной защиты интересов рядовых граждан от произвола властей. Согласно указам о defensores (СТ, I, 29, 1—4), они назначались на 5 лет императором или префектом претория, причем обязательно не из числа куриалов (decurionibus ista non credat, non ех decurlonum corpore). Данная оговорка, судя по материалам Антиохии, была вызвана не столько тем, что дефенсоры из числа куриалов реально не могли выполнять эти функции, сколько необходимостью оградить городское население от растущего произвола как чиновного аппарата, так и курии. Однако, видимо, курия не очень охотно отказывалась от своих прежних прав, если правительству пришлось дважды запрещать избирать дефенсорами куриалов (СТ, 1, 29, 2 и 3). Так в городе появилось новое, назначаемое правительством и формально независимое от чиновной администрации и курии, должностное лицо, обязанное защищать интересы городского населения. Defensores civitatum имели право юрисдикции по мелким делам (до 50 солидов), на них была возложена обязанность контроля за правильностью сбора податей, а с 383 г. им был передан и сам сбор податей с minores possessores (CT, XI, 7, 12).
Буржуазная историография видит во введении института дефенсоров города одно из проявлений заботы правительства о благе массы населения, его интересах.18 Однако, не говоря уже о том, что эта мера была прежде всего продиктована практическими, фискальными интересами, нельзя забывать, из кого назначались defensores civitatum. Первоначально они назначались правительством из числа чиновников. В 368 г. выходит новый эдикт, согласно которому дефенсор должен был впредь назначаться не из числа чиновников, находившихся на действительной службе, а из крупных чиновников в отставке, бывших правителей, palatini, agentes in rebus (СТ, XI, 29, 3). Некоторые исследователи считают, что, осуществляя эту реформу и назначая дефенсоров из числа видных чиновников в отставке, правительство шло по единственному способному дать позитивные результаты пути — назначать в качестве дефенсора одного из влиятельнейших местных собственников, обладающего реальной силой для противодействия остальным potentes. Однако, рассматривая эту реформу только как заботу о благе населения, буржуазные исследователи упускают из виду ее другой, и, с нашей точки зрения, не менее важный социальный аспект. Формально замена дефенсоров-чиновников, находившихся на действительной службе, дефенсорами из числа чиновников в отставке, имела смысл только как замена присылаемых из центра представителей императорской власти местными honorati, представителями служилой знати, более знакомыми с обстановкой и пользующимися достаточным влиянием на месте, чтобы выполнять возложенные на них функции. Эти люди находились уже в отставке и, следовательно, могли быть использованы на месте, а их независимость от курии и чиновного аппарата должна была гарантировать, большую свободу их действий. Но в таком случае это означало, что официальный доступ к руководству городскими делами получали представители местной знати, т. е. этот эдикт был признанием растущей, силы в городе potentes, honorati, невозможности без их участия разрешать важнейшие проблемы городской жизни. В какой мере мелкое городское и сельское население выиграло от того, что защита его интересов передавалась кому-либо из влиятельнейших местных собственников — вопрос в высшей степени спорный. Но в лице defensores civitatum в городе появился совершенно новый по своему характеру институт, не являвшийся ни частью чиновного аппарата, ни представителем курии.
С 387 г. дефенсор постепенно сосредоточивает в своих руках широкие административные и полицейские права. Он следит за выполнением законов, особенно в религиозных вопросах, получает контроль над муниципальной полицией и становится одним из главных ответственных за муниципальную жизнь. Развитие института дефенсоров в такой его форме свидетельствует о несомненном стремлении независимых от города крупных местных собственников принять официальное участие в руководстве городскими делами. Дальнейшим развитием этого процесса было появление в Антиохии последней четверти IV в. собраний местной верхушки. При решении важнейших вопросов жизни города правитель, наряду с курией, стал собирать у себя представителей местной знати — honorati potentes. Так, в 387 г. такое широкое собрание (consilium) было проведено в связи со сбором налогов (Liban., XXII, 20). В дальнейшем практика проведения подобных собраний упрочилась. Следовательно, наряду с курией, продолжавшей формально оставаться единственным официальным представителем города, в лице этого собрания стали появляться новые элементы городского самоуправления.
Материал Антиохии показывает и заметное укрепление в течение IV в. влияния в гражданской жизни города епископской власти. В 387 г., после восстания, в Константинополь к императору с просьбой о помиловании города отправилось не только посольство от курии, но и самостоятельно — епископ города Флавиан. Это было первое в Антиохии выступление епископа перед императорской властью в качестве ходатая от города по чисто гражданским делам.19 Таким образом, церковь, наряду с курией, стала брать на себя защиту интересов города перед императорской властью. В лице усиливавшейся епископской власти у курии, бывшей до этого формально единственным официальным представителем городской общины перед остальным гражданским миром, императорской властью, появился очень сильный конкурент. Вероятно, в силу реально складывавшегося положения, правительство признало право intercessio местного епископа по гражданским делам. Тем самым было подорвано значение посольств от курии как единственного официально признанного представительства городской общины. Влиятельные епископы быстро становятся главными ходатаями по важнейшим городским делам перед чиновной администрацией и императорской властью.20 Следовательно, в начале V в. церковь приобрела определенные официальные права в официальной гражданской жизни города. Хотя Либаний об этом и не пишет, но, возможно, представители епископской власти уже в IV в. приглашались на некоторые собрания у правителя. Вскоре, по-видимому в связи со сложившейся практикой проведения таких собраний, правительство встало на путь официального их признания. В 409 г. был издан эдикт, согласно которому дефенсоры города избирались собранием епископов, клириков, гоноратов, поссессоров и куриалов (reverentissimorum episcoporum... clericorum et honoratorum ac possessorum et curialium decreto constituantur) и утверждались префектом претория (СТ, IX, 3, 7). Появление эдикта 409 г. означало, что в городе был создан новый официально признанный орган муниципального самоуправления. Дефенсор был, таким образом, первым некуриальным муниципальным магистратом, независимым от курии. Собрание же местной верхушки, возглавляемое епископом города, становится в V в. важнейшим органом местного самоуправления, а курия все более превращается в подчиненную этому собранию организацию. Это собрание становится и главным распорядителем имуществ города (CJ, VII, 2, 4). Представитель собрания местной верхушки — дефенсор — сосредоточивает в своих руках руководство важнейшими сферами деятельности курии и право контроля над ней (СТ, XVI, 10, 12—13; 5, 4; 6, 4; 5, 45; 5, 65; 1, 29, 2; X, 22, 6; XII, 6, 23, 19, 3).
Так оформлялась власть над городом местных независимых от него земельных собственников. В отличие от античных муниципальных землевладельцев, куриалов, они не были связаны с городом никакими определенными обязанностями, не несли по отношению к нему никаких муниципальных повинностей. Все их участие в городском самоуправлении, их деятельность в пользу города были делом их личной заинтересованности. Положение по сравнению с предшествующими столетиями, следовательно, к концу IV в. существенно изменилось. Если раньше крупные земельные собственники, при наличии у них экономических и политических интересов к поддержанию связей с тем или иным городом, записывались в число его граждан, входили в состав курии, брали на себя выполнение литургий и вынуждены были в какой-то мере подчиняться интересам всего полисного коллектива, то теперь они, руководя фактически делами города, сохранили в своей деятельности по отношению к городу полную свободу. Такая форма участия в руководстве жизнью города, как собрание местной знати, позволяла им наиболее успешно защищать перед чиновной администрацией свои городские интересы, не беря на себя никаких определенных обязательств.
О наличии стремления у крупной провинциальной знати обеспечить защиту своих местных землевладельческих интересов свидетельствует и некоторое оживление провинциальных собраний. К концу IV в. они из органов представительства городов, какими по преимуществу они были в I—III вв., в которых концентрировалась верхушка муниципальной аристократии и жречества, превратились в собрания представителей крупных местных земельных собственников.21
Возможность действовать в соответствии с собственными интересами и обусловила формы и степень участия местной знати в городском самоуправлении. Оно сводилось только к тому, что было им выгодно непосредственно в их личных интересах. По этому, наряду с индивидуальной благотворительностью, доставлявшей им клиентов — их опору в городе, они также в своих интересах, поскольку город оставался центром политической борьбы, нередко тратили значительные средства на зрелища. Что же касается остальных обязанностей в отношении города, которые раньше ложились на куриалов, то они по большей части охотно уступали их другим. Так, теперь, уже под контролем собрания местной знати и ее представителя дефенсора, курия, по существу превращавшаяся в исполнительный орган этого собрания, продолжала осуществлять сбор некоторых податей и поборов. Многие обязанности по городскому самоуправлению, руководству им местная знать охотно уступала государству и церкви; Она не хотела брать на себя функции по контролю за городским хозяйством, полицейские и прочие обязанности. Поэтому, когда правительство расширило функции дефенсоров, знать стала уклоняться от этой должности. Поэтому и многие административные функции (см. СТ, XII, 12, 12) курий, которые совершенно не привлекали крупных землевладельцев, переходят к чиновному аппарату и церкви.
Церковь, формально независимая от гражданской муниципальной организации, будучи крупнейшим землевладельцем округи, экономически наиболее тесно связанным с городом, была заинтересована в укреплении своих позиций в нем, как центре епархии, и постепенно брала на себя многие прежние функции курий: контроль за поддержанием городского хозяйства, муниципальным строительством, состоянием рынка, образованием, духовной и культурной жизнью города, медицинским обслуживанием, благотворительностью.22 благодаря своему реальному значению в жизни города глава местной церкви — епископ уже в V в. становится во главе городского самоуправления.
Так, в течение IV в. курия, как орган самоуправления античного рабовладельческого города, по мере его разложения постепенно утрачивала свое значение в жизни города. Одни из функций античного полисного самоуправления — функции по организации эксплуатации земельной собственности города, руководству храмовым хозяйством, организации раздач беднейшим согражданам, языческих празднеств и т. д. постепенно отмирали, другие, не связанные с чисто античным характером городской жизни, переходили к независимым от античной полисной организации общественным силам.
Таким образом, изменения в социальных отношениях в процессе разложения рабовладельческих отношений в IV в. привели к весьма существенным переменам и в городском строе. По мере разложения экономической базы античного полиса сокращалась и сфера деятельности его общественной организации — курии — в управлении городом, его территорией.
В этом упадке старых, куриальных, и возникновении новых форм городского самоуправления в ранней Византии, по-видимому, и находили свое проявление черты распада античного рабовладельческого полисного строя и элементы феодализации политической организации ранневизантийского города.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Византийский город формировался в эпоху разложения рабовладельческих отношений, упадка рабовладельческого города. Рассмотренный в настоящей работе материал Антиохии IV в. показывает, что уже в IV в. в процессе развития городов восточных провинций складывались некоторые характерные экономические, политические и культурные особенности, определившие специфический облик византийского города. Изучение развития аграрных, товарно-денежных отношений в округе Антиохии показывает, что разложение рабовладельческих отношений приводило здесь главным образом к упадку мелких городских центров, утрачивавших свое значение, в пользу крупных, сохранявших свое торгово-ремесленное значение. Немалую роль в сохранении развитой экономики византийского города играла и та, все более явственно проявлявшаяся в течение IV в. особенность, в силу которой в Сирии, как, по-видимому, и в других областях восточных провинций, развитие крупной независимой от городов земельной собственности не приводило к разрыву экономических связей между крупным владением и городом, между деревней и городом.
Материал Антиохии также показывает, что в крупных центрах Восточной империи в IV в. происходил активный процесс разложения рабовладельческих отношений. Но в Византии IV в. он не сопровождался экономическим упадком самого города, а происходил как внутренний процесс перестройки его экономики. Город постепенно утрачивал свой прежний характер античного рабовладельческого полиса. Это нашло выражение прежде всего в упадке городской земельной собственности, сокращении подвластной городам сельской округи. Связанная с городом земельная собственность к концу IV в. перестает быть основой экономики города. Уже в IV в. города, сохраняющие свое экономическое значение, все более четко конституируются как торгово-ремесленные и административные центры. Основу бюджетов городов к концу IV в. составляют уже не поступления от земельной собственности городов, муниципального землевладения, а отчисления от общегосударственных податей, поборы (descriptio) с ремесленников и торговцев, жителей города.
Разложение рабовладельческой экономики города привело к упадку роли рабского труда в городском производстве, ремесле и торговле. Основной фигурой в ремесленном производстве города к концу IV в. все более явственно ставится мелкий ремесленник. А мелкое ремесленное производство было той формой, которая составляла реальный базис нарождавшегося феодального города. Теория господства крупного ремесленного производства в византийском городе IV—VI вв. едва ли может быть признана достаточно убедительной. Данные такого крупнейшего торгово-ремесленного центра, как Антиохия, не дают оснований для вывода о значительном развитии крупного ремесленного производства в IV—VI вв. Не только рабская мастерская уходила в прошлое. Сфера применения рабского труда в городе в IV в. все более ограничивается сферой обслуживания.
В это же время окончательно, по-видимому, определяется и тот небольшой круг производств, где рабский труд находил известное распространение в византийском городе не только IV, но и многих последующих столетий.
Параллельно с изменениями в экономике рабовладельческого города изменялся и социальный состав его населения. Широкий слой мелких и средних рабовладельцев, связанный своими интересами с античным полисным строем, муниципальной организацией в IV в., быстро разлагался. Подавляющее большинство плебейского населения города теперь составляли мелкие ремесленники и торговцы, не связанные с рабовладением. Среднее муниципальное землевладение интенсивно поглощалось крупным, независимым от города. Основные прослойки рабовладельцев, составлявшие опору рабовладельческого города, приходили в упадок и разлагались. Ведущую роль в экономической жизни города в IV в. начинают играть независимые от античной полисной организации местные крупные земельные собственники, торгово-ростовщическая верхушка городов. Из этой местной знати складывается в начале V в. та мощная прослойка служилой знати, которая, с одной стороны, заполняла провинциальный чиновный аппарат и была опорой единства империи, а с другой — играла ведущую роль в муниципальной жизни города.
Изменения в социальных отношениях в городе, социальной структуре его населения не могли не привести к перестройке форм муниципального самоуправления. IV век — время интенсивного распада старых форм античного полисного строя, упадка власти курии. В течение IV в. многие из важнейших функций рабовладельческой полисной организации, составлявшие важную основу ее существования, отмирают, другие меняют свой характер, утрачивают свои заостренно рабовладельческие черты. В то же время уже в IV в. зарождаются и развиваются новые элементы муниципального самоуправления, отражающие его эволюцию в феодальном направлении.
Распад античного рабовладельческого полиса и зарождение элементов феодального города в рамках разлагавшегося рабовладельческого общества происходил в обстановке острой классовой и политической борьбы в городе. По мере разложения рабовладельческих отношений, обеднения основной массы рядовых граждан города роль мелкого торгово-ремесленного населения в социальной борьбе в городе возрастала.
Борьба массы мелких городских ремесленников, не являвшихся рабовладельцами, трудовых низов города так же, как и свободного крестьянства византийской деревни, против эксплуатации их рабовладельческим государством и городскими рабовладельцами в период разложения рабовладельческого строя, борьба их за сохранение своего положения мелких производителей — не рабовладельцев, но собственников орудий труда, какими являлись и ремесленники средневековья, носила прогрессивный характер, подрывала устои рабовладельческих отношений и способствовала развитию новых отношений, характерных для феодального города. Рушилось известное политическое единство демоса вокруг курии, сплачивавшей ранее Массу имущего населения города вокруг единых общеполисных интересов. В политической жизни эти процессы, в основном оформившиеся в течение IV в., привели в первой половине V в. к образованию политических партий цирка, борьба которых стала одной из характерных черт социально-политической жизни Византии.
Разложение рабовладельческого города не могло не найти своего проявления и во всех важнейших сферах политической идеологии, религиозной и культурной жизни городского населения. Изменения в политической идеологии городского населения в IV в., по данным Антиохии, свидетельствуют о глубоком упадке традиций античной полисной идеологии, падении полисного патриотизма. Он нашел свое выражение не только в необычайном ослаблении гражданских чувств по отношению к своему городу. Большинству граждан в IV в. уже действительно было не за что любить свою гражданскую общину. Падение гражданского патриотизма нашло свое выражение и в религиозной жизни города. Быстрая победа христианства над язычеством в городе в IV в. была также обусловлена распадом полисной идеологии, падением интереса городского населения к языческим культам, являвшимся одним из важнейших средств идейного сплочения городского населения вокруг местных божеств, полисных интересов и традиций. Христианство подрывало идеологические основы рабовладельческого полиса. Все это не могло не сказаться и на всех сферах духовной жизни города. Несомненно, в тесной связи с упадком полисного патриотизма стоит падение интереса к античной литературе, театру, классическому образованию, которое столь явственно прослеживается в Антиохии IV в.
Весь рассмотренный материал Антиохии показывает, что рабовладельческий город в IV в. находился в состоянии глубокой внутренней перестройки, все более утрачивал свой рабовладельческий характер.
СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ
BB — Византийский временник.
ВДИ — Вестник древней истории.
Вестник ЛГУ—Вестник Ленинградского государственного университета.
ВИ — «Вопросы истории».
ВО— Византийские очерки. М., 1961.
ВС — Византийский сборник. М., 1945.
Ежег. МИР — Ежегодник музея истории религии и атеизма.
ЖМНП — Журнал Министерства народного просвещения.
Изв. АН СССР — Известия Академии наук СССР.
ИП — «Исторически преглед», София.
ПС — «Палестинский сборник».
СА — «Советская археология».
СВ — «Советское востоковедение».
УЗ КГЗИ — Ученые записки Киргизского государственного заочного института.
УЗ ЛГУ—Ученые записки Ленинградского государственного университета.
УЗ МГПИ — Ученые записки Московского государственного педагогического ин-та им. В. И. Ленина.
УЗ СДПИ — Ученые записки Станиславского гос. педагогического института.
УЗ СПИ — Ученые записки Свердловского педагогического института.
УЗ УГУ—Ученые записки Уральского государственного университета.
АС — «Antiquite Classique».
AJA — «American Journal of Archaeology».
AJP— «American Journal of Philology».
AOO — Antioch — on — the. Orontes Excavations. vol. Й—IV. Princeton. 1932—1948.
BS—«Byzantinoslavica». Praha.
Byz. — «Byzantion». Bruxelles.
BZ — «Byzantinische Zeitschrift». Miinchen.
САН — Cambridge Ancient History.
CMH — Cambridge Medieval History.
Cl. Phil.— Classical Philology.
CJ — Codex Justinianus.
CT — Codex Theodosianus.
DOP — Dumbarton Oaks Papers.
ESAR — Economic Survey of Ancient Rome.
FHG — Fragmenta Historicorum Graecorum.
Historia — «Zeitschrift fur alte Geschichte». Wiesbaden.
IGLS — Inscriptiones Graeca — Latinae Selecta.
IQLSyr — Inscripliones Graeques et Latines de la Syrie.
JJP — Journal of Juristic Papirology. Warszawa.
JRS — Journal of Roman Studies.
Кпхкпхлз — Ц. Кпхкпхлз, Вэжбнфйнщн вЯпт кбй рплйфйумьт, БиЮнбй, 1947—1953.
MPG — J. С, Migne Patrologiae cursus completus. Seria Graeca.
PWRE — Paulys—Wissowa — Kroll’s Real — Encyclopadie der klassischen Altertumswissenschaft.
REG — Revue des etudes greques.
Spec. — «Speculum».
Syr. — «Syria».
ТАРА —Transactions and Proceedings of the American Philological Association.

ОГЛАВЛЕНИЕ
Стр.
Введение .....…....…………………………………….. …….. 3
Глава I. Эволюция аграрных отношений ранневизантийского города .. 15
Глава II. Экономика города ………………………………………. 83
Глава III. Социальные отношения в городе ………………………… 128
Глава IV. Политическая борьба в городе …………………………… 170
Глава V. Народные движения в городе …………………………….. 197
Глава VI. Эволюция полисной идеологии, духовной и культурной
жизни города ..........…………………………………………. 235
Глава VII. Эволюция муниципального строя ...…………………… 267
Заключение .........……………………………………………. 280
Список сокращений ..........…………………………………….. 284
ПРИМЕЧАНИЯ
ВВЕДЕНИЕ
1 Ф. Энгельс. Происхождение семьи, частной собственности и государства. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. XVI, ч. 1, стр. 125.
2 А. П. Рудаков. Очерки истории византийской культуры по данным греческой агиографии. М., 1917, стр. 71.
3 Там же, стр. 109—110.
4 См. напр. F. Dolgеr. Die fruhbyzantinisch und Byzantine beeinflusste Stadt. Spoletto, 1950; корреферат П. Лемерля к коллективному докладу советских византинистов «Город и деревня в Византии в IV—XII вв.» на XII Международном конгрессе византиноведения: Rapports complementaires. Resumes. Belgrad— Ochride, 1961, pp. 4—5.
5 Л. Брентано. Народное хозяйство Византии. Л., 1931.
6 См. напр. R. S. Lopеz. Silk industry in the Byzantine empire. «Speculum», 20, 1945, No I; A. R. Lewis. Naval power and trade in the Mediterranean, A. D. 500—1100. Princeton, 1951; G. Mickwitz. Geld und Wirtschaft im romischen Reich des IV-ten Jahrhunderts n. Chr. Helsingfors—Leipzig, 1932 и др.
7 М. Я. Сюзюмов. Проблемы иконоборчества в Византии УЗ СПИ т. 4. Свердловск, 1948, стр. 48—100; Его же. Роль городов-эмпориев в истории Византии. ВВ., т. VIII, 1956, стр. 26—41.
8 А. П. Каждан. Византийские города в VII—XI веках. СА, 1954, т. XX, стр. 164—183.
9 Е. Э. Липшиц. Проблема падения рабовладельческого строя и вопрос о начале феодализма в Византии. ВДИ, 1955, № 4, стр. 63—71; Ее же. К вопросу о городе в Византии в VIII—IX вв. ВВ, т. VI, 1953, стр. 113—131; М. Я. Сюзюмов. Некоторые проблемы истории Византии. ВИ, 1959, № 3, стр. 111—112.
10 Н. В. Пигулевская. Месопотамия на рубеже V—VI вв. н. э. М.— Л., 1940; Ее же. Византия и Иран на рубеже VI—VII вв. М.—Л., 1946; Ее же. Византия на путях в Индию, М., 1950; М. В. Левченко. История Византии. М.—Л., 1940; Его же. Материалы для внутренней истории Восточной Римской империи V—VI вв. ВС, М.—Л., 1945 и др.
11 М. Я. Сюзюмов. Производственные отношения в византийском городе-эмпории в период генезиса феодализма. Автореф. докт. дисс., Свердловск, 1954.
12 М. Я. Сюзюмов. Проблемы иконоборчества в Византии. УЗ СПИ, т. 4, стр. 58: «Город уцелел без больших изменений, продолжая оставаться в основном тем же эллинистическим городом».
13 З. Удальцова, А. П. Каждан. Некоторые нерешенные проблемы социально-экономической истории Византии. ВИ, 1958, № 10, стр. 88. Ср. ВВ, т. V, 1952, стр. 294.
14 О. В. Кудрявцев. Эллинские провинции Балканского полуострова во втором веке нашей эры. М., 1954; Е. М. Штаерман. Кризис рабовладельческого строя в Западных провинциях Римской империи. М., 1957; Г. Г. Дилигенский. Северная Африка в IV—V веках. М., 1961.
15 К. Маркс. Формы, предшествующие капиталистическому производству. М., Партиздат, 1940, стр. 13—14; К. Маркс и Ф. Энгельс. Немецкая идеология. Соч., т. 3, 2 изд., стр. 21.
16 Г. Г. Дилигенский. Северная Африка в IV—V вв., стр. 63—69.
17 М. Я. Сюзюмов. Политическая борьба вокруг зрелищ в Восточной Римской империи IV в. УЗ УГУ, вып. XI, 1952, стр. 133; ВДИ, 1955, № 1, стр. 53.
18 З. В. Удальцова, А. П. Каждан. Некоторые нерешенные проблемы социально-экономической истории Византии. ВИ, 1958, № 10, стр. 88.
19 E. Э. Липшиц. Проблема падения рабовладельческого строя и вопрос о начале феодализма в Византии. ВДИ, 1955, № 4; Ее же. Очерк истории византийского общества и культуры (VIII — первая половина IX века). М.—Л., 1961.
20 См., напр., Н. В. Пигулевская. Города Ирана в раннем средневековье. М., 1956; Ее же. Город и деревня в Византии в IV—VI вв. Коллективный доклад делегации советских ученых на XII Международном конгрессе византиноведения. Belgrad—Ochride, 1961, стр. l—8.
21 См., напр., Г. Л. Курбатов. Некоторые проблемы разложения античного полисного строя в восточных провинциях Римской империи IV в. Вестник ЛГУ, 1960, № 2, стр. 41—61.
22 V. Liеbеnam. Stadteverwaltung in Romischen Kaiserreiche. Leipzig, 1900; A. H. M. Jones. A Greek city from Alexander to Justinian. Oxford, 1940; Idem. The cities of the Eastern Roman provinces. Oxford, 1938, и другие.
23 Libanii Opera. Rec. R. Foerster, tt. I—XIII. Lipsiae, 1902—1923 (далее Liban.).
24 См., напр., L. Harmand. Libanius. Discours sur les Patronages: texte traduit, annote et commente. Paris, 1955 (далее L. Harmand. Discours...); L. Hugi. Der Antiochikos des Libanios, eingeleitet, ubersetzt und kommentiert. Freiburg, 1919; Van Loy. Le pro templis de Libanius. Byz., t. VIII, 1933, p. 7, sqq., 389 sqq.; С. Шестаков. Речи Либания. Т. I—II. Казань. 1912—1916 и др.
25 Р. Petit. Libanius et la vie municipale a Antioche aux IV-e siecle apres J—C. Paris, 1955 (далее Р. Petit. Libanius...)
26 Joannis Chrysostomi Opera. J. P. Migne. Patrologia Graeca, tt. 47— 62 (далее MPG); Jean Chrysostome. Huit Catecheses Baptismales inedites. .. de Antoine Wenger. Paris, 1957.
27 См., напр., J. Milton Vance. Beitrage zur Byzantinischen Kulturgeschichte am Ausgange des IV Jahrhunderts aus den Schriften des Johannes Chrysostomos. Jena, 1907.
28 Ioannis Malalae Chronographia. Bonnae, 1831; Ammiani Marcelline. Rerum gestarum libri qui supersunt. Leipzig, 1874—1875; Julianus imp. Opera, ed. F. C. Hartlein, vol. I—H. Lipsiae, 1874—1876; Zosimi. Historia Nova, ed. L. Mendelssohn. Lipsiae, 1887; Sozomenus. Kirchengeschichte. Berlin, 1960; Theodoret. Kirchengeschichte. Berlin, 1954; Theodoret. Religiosa Historia. MPG, 82,
29 Antioch-on-the Orontes. The Excavations, vol. I—IV. Princeton, 1932— 1948 (далее АОО); Doro Levi. Antioch mosaic pavements. Princeton, 1947, t. I, Texte; t. II, Planches.
30 G. Tchalenko. Villages antiques de la Syrie du Nord. La massif du Beius a lepoque romaine, tt. I—III. Paris, 1953 (1955) — 1958.
31 L. Jalabert et R. Mouterde. Inscriptions grecques et latines de la Syrie, tt. I—III. Paris, 1929—1953.
32 E. S. Воuсhier. A short history of Antioch, 300 В. С.—А. D. 1268. Oxford, 1921 (далее E. S. Bouchier. Antioch); Idem. Syria as a Roman province. Oxford, 1916; J. Maclean Harper. Village administration in the Roman province of Syria. Princeton, 1928; G. Haddad. Aspects of social life in Antioch in the Hellenistic-Roman period. Dissert. Chicago, 1949; F. M. Heichelheim. Roman Syria. ESAR, IV, Baltimore, 1938; R. A. Pack. Studies in Libanius and Antiochene society under Theodosius. Dissert. Michigan, 1935; R. Devreesse. Le patriarcat dAntioche depuis la paix de lEglise jusqu’a la conquete arabe. Paris, 1945; A. J. Festugiere. Antioche Paienne et Chretienne. Paris, 1959; A. Papadopulou. ’ЙуфпсЯб фзт екклзуЯбт ’БнфйпчеЯбт. Alexandria, 1950; G. Downey. A history of Antioch in Syria from Seleucus to the Arab conquest. Princeton, 1961 (далее G. Downey. Antioch).
ГЛАВА I
1 A. H. M. Jones. The cities..., р. 270; Idem. Greek city..., pp. 90—91.
2 L. Harmand. Discours..., pp. 81—86.
3 Среднегодовая температура от +16 до +19°. Температура января — около +10, июля — около +30°.
4 Н. Мусли. Водная проблема в Сирии. М., 1954, стр. 99.
5 Там же, стр. 103.
6 The springs and the water system leading to Antioch. AOO, vol. II, 1938, Pp. 49—51.
7 Orontes. PWRE, XVI II.
8 Н. Мусли, ук. соч., стр. 147—148.
9 R. Moutеrde et A. Соidebard. Le limes de Chalcis: organisation de la steppe en Haute-Syrie romaine. Paris, 1945.
10 R. I. Braidwood. Mounds in the plain of Antioch. Chicago, 1937, p. 9 sqq.
11 L. Harmand. Discours.., p. 83. sqq.
12 AOO. vol. II, p. 49.
13 Liban.. XI, 200.
14 Liban., XI, 19; XLVII, passim.
15 Н. Мусли, ук. соч., стр. 103; Liban., XI, 23.
I6 G. Tchalenko, op. cit., t. I, p. 40.
17 Там же, стр. 44—45.
18 Либаний, имея в виду общие условия Сирии, говорит даже об «изобилии» воды — XI, 20.
19 Das Syrisch-romische Rechtsbuch. 1880; AOO, vol. III, p. 112.
20 Syria. PWRE; E. Bouchier. Antioch, p. 8.
21 Syria. PWRE, IV.
22 A. Лукас. Материалы и ремесленные производства древнего Египта. М., 1958, стр. 463 сл.; M. Maurice Lombard. Arsenaux et bois marine dans la Mediterranee musulmane (VII—XI s.). Le navire et leconomie maritime du Moyen Age au XVIII-e siecle, principalement en Mediterranee. Paris, 1958, p. 62 sqq.
23 MPC, 82, 1389; E. S. Bouchier. Syria.., pp. 158—164.
24 ESAR, IV, p. 135; E. Ф. Лудшувейт. Турция. M., 1955, стр. 121, 353—354.
25 Liban., XLVII.
26 Там же, XI, 26; MPG, 47, 334.
27 ESAR, IV, p. 152.
28 Там же.
29 Известное представление о размерах лова угря в Оронте дают некоторые современные данные. В настоящее время, как считает Р. Мартэн, из реки ежегодно вылавливается около 500—600 тыс. угрей. — A. Festugiere, op. cit., p. 58.
30 Е. S. Bouchier. Antioch, p. 1.
31 ESAR, IV, p 152.
32 Liban., XI, 38.
33 Eunapius. Vitae sophistarum. Aedesius. Wittenbach 1822 p. 22.
34 ESAR, IV, pp. 139—140.
35 G. Tchalenko, op. cit.. t. I, pp. 422—425.
36 Е. S. Bouchier. Antioch, pp. 1—15.
37 L. Harmand. Discours..., р. 83 sqq.
38 Там же, стр. 80—81.
39 Е. М. Штаерман. Проблема падения рабовладельческого строя. ВДИ, 1953, № 2, стр. 56; С. А. Кауфман. Новые данные по социально-экономической истории Северной Сирии. ВДИ, 1960, № 4, стр. 170.
40 L. Harmand. Discours..., pp. 134—135: «Agglomerations de dimension moyenne».
41 G. Тсhalenkо, op. cit., t. I, pp. 44—45.
42 Ср. К. Маркс и Ф. Энгельс. О религии. М., 1955, стр. 96—97.
43 G. Tchalenko, op. cit., t. I, pp. 410—411.
44 G. Tchalenkо, op.cit. t. I, pp. 109—111, 394—395. Здесь были расположены наиболее крупные поместья антиохийских богачей (MPG, 58, 536), крупные храмовые хозяйства (Liban., II, 31).
45 CSChO. Scriptores Aethiopici, ser. II, 28, Acta Mart., VII (1907), р. 73.
46 ESAR, IV, р. 148; L. Зarmand. Discours..., р. 137 sqq.
47 ESAR, IX p. 147; L. Зarmand. Discours..., p. 137.
48 С. К. Зitty. History of Syria, including Lebanon and Palestine. London, 1951, p. 301 (далее Р. К. Hitty. Syria).
49 Тсhalenkо, op. cit., t. I, p. 79.
50 Там же, стр. 406—409; См.: H. В. Ригулевская. Археология сирийской деревни. ПС, вып. 3(66), 1958, стр. 220—223; З. С. Bulter. Syria, pp. 5—6, 86—90; AOO, vol. III, p. 113; J. Lassus. Sanctuaires chretiens de Syrie. Paris, 1947, pp. 264, 304.
51 G. Тсhalenkо, op. cit., t. I, p. 47.
52 Там же, стр. 399—402.
53 G. Tchalenko, op. cit., t. II, pl. XCIV/3.
54 С. A. Кауфман. Новые данные по социально-экономической истории.., ВДИ, № 4, 1960, стр. 176.
55 Там же.
56 А. Рiganiоl. LEmpire chretien. Paris, 1947, p. 217.
Быстрый расцвет оливководства в V—VI вв. горного массива Белус, с нашей точки зрения, мог быть связан не только с внешними обстоятельствами — ростом, спроса на оливковое масло, но и с изменениями в социальных отношениях. Как показывают данные Чаленко, широкое развитие оливководства на массиве могло быть экономически выгодным при сочетании использования труда сравнительно небольшого числа постоянных работников, безусловно заинтересованных в результатах своего труда, своей интенсивной хозяйственной деятельности и труда большого числа наемных работников, дополнительно привлекавшихся на краткий сезон уборки урожая (G. Tchalenko. op. cit., t. I, p. 41). Не явилась ли общая эволюция социальных отношений, развитие колоната и некоторое укрепление хозяйственной заинтересованности земледельцев с одной стороны, и обеднение значительного числа свободных крестьян и мелких городских ремесленников, несколько увеличившее число наемных работников — с другой, одним из важнейших обстоятельств, создавших благоприятные условия для развития хозяйства массива Белус, условия, которых не существовало раньше, в период более полного господства рабовладельческих отношений. Тогда возможно говорить о том, что именно в связи с разложением рабовладельческих отношений создались благоприятные условия для подъема экономики горного массива Белус, наблюдаемого в IV— V вв.
57 G. Тсhаlеnkо, ор. cit., t. I, р. 386.
58 MPG, 51, 155.
59 MPG, 58, 591; 47, 334; Liban., IV, 25; Судя по перечислению Либанием (XLVII, 28) имущества одного из имений, среди которого не упомянут ни рабочий скот, ни основной сельскохозяйственный инвентарь, можно предполагать, что в небольших имениях господское хозяйство не имело ни собственного рабочего скота, ни крупного сельскохозяйственного инвентаря.
60 ESAR, IV, р. 148.
61 G. Tchalenko, ор. cit., t. I, рр. 411—413.
62 IGL Syr., IV, 1957, рр. 194—195.
63 G. Tchalenko, ор. cit., t. I, p. 13; См., напр., данные о поместье, созданном крупным землевладельцем Беллихосом в эпоху Константина—Констанция: R. Mouterde et A. Poidebard. Le limes de Chalcis... , р. 197.
64 R. Mouterde et A. Poidebard. Le limes de Chalcis..., p 197; G. Тсhаlеnkо, ор. cit, t. II, pl. XLV, XLVII.
65 G. Тchаlеnkо, ор. cit, t. I, p. 410.
66 W. L. Westermann. The slave system of Greek and Roman antiquity. Philadelphia, 1955, pp. 131—136.
67 Там же, стр. 130; MPG, 48, 701; Liban., XXV. LIII. 19.
68 G. Tchalenko, ор. cit., t. I, p. 79.
69 Мс. L. Harper. Village administration..., pp. 105—106; См. также Е. Э. Липшиц. Об основных спорных вопросах истории ранневизантийского феодализма. ВИ, 1961, № 6, стр. 103.
70 L. Зarmand. Discours..., p. 83.
71 Мс. L. Зarper. Village Administration..., pp. 49—55. По мнению М В. Левченко, общественные земли были главным источником средств общинного коллектива (см.: Материалы для внутренней истории. ВС., стр. 43).
72 G. Тсhаlеnkо, ор. cit.. t. I, pp. 40—45.
73 Там же, стр. 13.
74 G. Тсhаlеnkо, ор. cit., t. Й, pp. 410—411.
75 С. К. Hitty. Syria, р. 301.
76 Мс. L. Зarpеr. Village administration..., р. 56; Р. К. Зittу. Syria, p. 301. — Имеется лишь одно упоминание об общественном рабе деревни. См. IGLS, 1409 — 1411 (324 г.).
77 Liban., XXXIX, 11. Вероятно, к такого рода селениям, если не только к мелким городским земельным собственникам, имеют отношение упоминания Либания о процессах из-за «плетра земли» (XLV, 18).
78 Liban., LIX, 159: „мйксб мен з цбалб кекфзмЭнпйт.“
79 Liban., XLV, 25. Вероятно в данном случае речь идет о городском собственнике земли в деревне, владельце небольшого имения.
80 G. Tchalenko, op. cit, t. I, p. 13.
81 ESAR, IV, pp. 147—148.
82 М. Я. Сюзюмов. О наемном труде в Византии. УЗ УГУ, вып. 25. Свердловск, 1958, стр. 169.
83 Е. М. Штаерман. Проблема падения рабовладельческого строя. ВДИ, 1953, № 2. стр. 56—59.
84 Там же, стр. 59 сл.
85 См.: А. Р. Корсунский. О колонате в Восточной Римской империи V—VI вв. ВВ, т. IX, 1956, стр. 65.
86 G. Tchalenko, op. cit., t. I, p. 386: «c’etaient des cultivateurs individuels, peut-etre independants: fermiers ou petits proprietaires...»
87 A. П. Каждан. О некоторых спорных вопросах становления феодальных отношений в Римской империи. ВДИ, 1953, № 3. Точка зрения Каждана вызвала весьма основательные возражения Г. Г. Дилигенского («К вопросу об аграрных патроциниях в поздней Римской империи». ВДИ, 1955, № 1, стр. 76—141). В последней работе «Северная Африка» (стр. 78—87) Г. Г. Дилигенский убедительно показал на материалах Северной Африки, на которые частично опирался А. П. Каждан, что в этой области империи в IV в. идет интенсивная концентрация земли в руках крупных землевладельцев.
88 3. В. Удальцова, А. П. Каждан. Некоторые нерешенные проблемы.., ВИ, 1958, № 10, стр. 81.
89 M. Я. Сюзюмов. К вопросу об особенностях генезиса и развития феодализма в Византии. ВВ, т. XVII, 1960, стр. 6.
90 J. Lassus. Sanctuaires..., p. 341.
91 P. Petit. Libanius..., p. 392.
92 Там же, стр. 145—146; F. Lot. Nouvelles recherches sur limpot foncier et la capitation personnelle sous le Bas-Empire. Paris, 1955; A. Deleage. La capitation du Bas-Empire. Macon, 1945.
93 К. G. Bruns et Ed. Sасhau. Syrisch-romisches Rechsbuch aus dem funften Jahrhundert. Leipzig, 1882.
94 S. Мazzarino. Aspetti sociali del quarto secolo. Milano—Roma— Napoli, 1951, р. 267.
95 ESAR, IV, р. 242,
96 См., напр., MPG, 47, 390.
97 Julianus. Misopogon, 367.
98 W. Ensslin. Valens. PWRE, XIII—A, col. 1250.
99 Г. Г. Дилигенский. Северная Африка, стр. 27.
100 A. Piganiоl, ор. cit., p. 159.
101 Г. Л. Курбатов, Восстание Прокопия. ВВ, т. XIV, 1959, стр. 13; Его же. К вопросу о территориальном распространении восстания Прокопия. ВО, 1961, стр. 87.
102 P. Petit, Libanius..., p. 316.
103 М. В. Левченко. Материалы для внутренней истории..., ВС, стр. 18.
104 Liban., L.; II, 18. Р. Пак (Studies in Libanius..., p. 27) выдвинул предположение, что речь идет о притеснении свободной «большой» деревней деревни зависимых земледельцев среднего собственника. Но фактов, подтверждающих это, нет. Они говорят против его предположения, так как если бы это были земледельцы, сидевшие на земле средних собственников или на собственных землях города, Либаний бы отметил это, и в судебном процессе обязательно участвовали бы заинтересованные собственники, на существование которых в тексте нет никаких указаний, а не одни деревни. Арман (Discours. .., pp. 132—133) правильно отметил, что это скорее всего соседние деревни свободных крестьян общинников, но не придал этому факту никакого значения.
105 CJ, XI, 59.
106 Julianus. Misopogon, 370 D.
107 J. Lassus. Sanctuaires..., p. 266.
108 A. Festugierе, op. cit., pp. 239, 371—386.
109 R. A. Pack. Studies..., p. 41; Ж. Лассю (Sanctuaires..., p. 266) прямо говорит, что развитие монашеского движения приводило к запустению деревни.
110 MPG, 49, 188—190; Jean Сhrуsоstоme. Huit Catecheses, pp. 247— 249.
111 Jean Chrysostome. Huit Catecheses, p. 249.
112 Op. cit., pp. 130—131, 248: AOO, t. I, pp. 130—131.
113 L. Dalоz. Le travail selon saint Jean Chrysostome. Paris, 1959, p. 41. Ср.: А. П. Рудаков, ук. соч., стр. 179.
114 G. Tchalenko, op. cit., t. I, pp. 401, 403.
115 По мнению Чаленко (ук. соч., стр. 410), археологические материалы свидетельствуют о заметном укреплении «среднего класса населения» в таких крупных поселках.
116 А. Р. Корсунский. Были ли patrocinia vicorum в Западной Римской империи? ВДИ, 1959, № 2, стр. 167—173.
117 Мс. L. Заrpеr. Village administration..., pp. 15—50; Б. З. Jоnes. Cities..., p. 183.
118 Liban., XLVII, 7—8: кщмЬсчпй; L. Зarmand. Discours.. , p. 128
119 G. Tchalenko, op. cit., t. Й, с. 405; AOO, III, pp. 112—113.
120 Б. Б. Санович. Восточные провинции Римской империи в Й—ЙЙЙ вв. М.—Л., 1947, стр. 139.
121 Р. К. Hitty. Syria, p. 301. Как видно из рассмотренных нами выше описаний Либанием и Феодоритом Киррским процесса сбора подати, Ьсчпнфет деревни не имеют к нему никакого отношения; АОО, vol. III, pp. 112—113.
122 L. Заrmand. Discours..., p. 128.
123 P. Petit. Libanius..., p. 156.
125 Н. З. Baуnes. The peasantry and the army in the third century. Byzantine studies and other essays. London, 1955, p. 309.
125 Liban., XLVII, 5. Либаний говорит о том, что среди воинов, желающих раздобыть денег, самый распространенный прием — спровоцировать оскорбление, а затем под угрозой привлечения к суду тут же получить «откуп».
126 Г. Г. Дилигенский. К вопросу об аграрных патронациях в поздней Римской империи. ВДИ, 1955, № 1, стр. 137.
127 Там же, стр. 137.
128 А. П. Каждан. О некоторых спорных вопросах становления феодальных отношений в Римской империи. ВДИ, 1953, № 3, стр. 103.
129 L. Зarmand. Discours..., pp. 157—158.
130 CT, I, 14, 1 (386 г.).
131 MPG, 82, 1421—1423. Это сообщение показывает, что патронатные отношения в конце IV — начале V вв. уже проникли в самые отдаленные уголки антиохийской округи.
132 А. Р. Корсунский. Были ли patrocinia vicorum в Западной Римской империи? ВДИ, 1959, № 2, стр. 167—173.
133 Г. Г. Дилигенский. Вопросы истории народных движений в поздней Римской Африке, ВДИ, 1957, № 2, стр. 103.
134 СТ, XI, 24, 2 (12 ноября 368 г.).
135 P. Petit. Libanius..., pp. 375—376; А. П. Каждан. О некоторых спорных вопросах..., ВДИ, 1953, № 3, стр. 103.
136 СТ, XIV, 24, 6.
137 А. П. Рудаков, ук. соч., стр. 118. Так, согласно закону 468 г. (CJ, XI, 54 1) патроны уже взимают поборы с патронируемых sub praetextu donationis vel venditionis.
138 Liban., XLVII, 11; См.: А. Р. Корсунский. О колонате в Восточной Римской империи. ВВ, т. IX, 1956, стр. 65.
139 F. Zulueta. De patrociniis vicorum. Oxford studies in legal and economic history, vol. I. Oxford, 1924, р. 82.
140 В связи с этим обращает на себя внимание тот факт, что в 386 г., т. е. незадолго до появления речи «О патронатах», вышел закон о прикреплении колонов Палестины (CI, XI, 51), которым землевладельцы соседней Сирии и, вероятно, особенно средние, поспешили воспользоваться для усиления их эксплуатации. Возможно это изменение положения колонов и имеет в виду в этой речи Либаний, когда говорит о том, что «бог отнял у них всякую силу» (XIVII, 24). Вероятно, последовавшее за изданием этого закона увеличение куриалами бремени, ложившегося на их колонов, и привело к их массовому бегству под патронат, широкому и неожиданному для куриалов, недооценивших, как показывает вся речь Либания, те силы, которые поддержали развитие патроната.
141 Мы не согласны с Г. Г. Дилигенским (К вопросу об аграрных патроциниях..., ВДИ, 1955, № 1, стр. 137), когда он утверждает, что в результате процесса «Либаний фактически потерял право собственности на свое селение». На это нет никакого намека в речи. Либаний проиграл свою тяжбу с колонами о повинностях, но не право собственности на землю.
142 L. Harmand. Discours..., pp. 156—159; Idem. Le patronat sur les collectivites publiques des origines au Bas-Empire. Paris, 1957, р. 460.
143 С. Сetit. Libanius..., pp. 407—410.
l44 G. Тсhаlеnkо, op. cit., t. I, pp. 399—401.
145 P. Pеtit. Les senateurs de Constantinople dans loeuvre de Libanius. «LAntiquite classique», t. XXVI, 1957, fasc. 2, pp. 347—382.
146 G. Тсhаlеnkо, ор. cit., t. I, р. 41.
147 AOO, vol. I, р. 8; vol. II. Une villa de plaisance a Daphne-Yakto.
148 J. Lassus. Sanctuaires..., p. 247; Ср. С. А. Кауфман. Новые данные по социально-экономической истории..., ВДИ, 1960, № 4, стр. 297.
149 Ф. Энгельс. Происхождение семьи, частной собственности и государства. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. XVI, ч. 1, стр. 126.
150 Л. Арман. (Discours..., р. 85) говорит о множестве и даже о нескольких десятках деревень, входивших в состав владений крупного собственника. По мнению А. П. Рудакова, «в Сирии эти деревни-имения особенно многочисленны» (ук. соч., стр. 188).
151 ESAR, IV, р. 181; М. В. Левченко. Материалы для внутренней истории..., ВС, стр. 77.
152 А. Р. Корсунский. О колонате в Восточной Римской империи V—VI вв. ВВ, т. IX, 1956, стр. 69—71.
153 L. Зarmand. Discours..., p. 146, М. I. Rostovtzeff. The social and economic history of the Roman Empire, Oxford, 1926, p. 245; Ю. А. Солодухо. Значение еврейских источников раннего средневековья для истории Ближнего Востока. СВ, т. II. .M., 1941, стр. 42. Ср.: MPG, 58, 536 и 591—592
154 Пл. Соколов. Церковно-имущественноо право в Греко-Римской империи. Новгород, 1896, стр. 144—145.
155 L. Зarmand. Le patronat..., p. 429.
156 Julianus, ер. 52, ed. Hertlein, t. II, p. 61; Liban., XIV, 65.
157 J. Lassus. Sanctuaires.., p. 257.
158 G. Tchalenko, ор. cit., t. I, p. 18.
159 Анатолий. Очерк истории сирийского монашества до нач. VI в. Киев, 1914, стр. 64.
160 G. Tchalenko, ор. cit., t. I, p. 145—147.
161 Ч. Б. Рбрбдпрпхлпх, ор. cit., p. 702.
162 G. Tchalenko, ор. cit., t. I, pp. 157, 173—178; t. II, pl. XLVIII— XLIX, LI—LII, CCIV, CCVIII и др.
163 G. Tchalenko, ор. cit., t. I, p. 397.
164 По рассказу Феодорита Киррского, клирик Авраам, став патроном свободной деревни, строит в ней церковь на свои средства; по данным Либания (Р. Сetit. Libanius..., p. 308) даже строительство бань в некоторых деревнях осуществлялось городскими земельными собственниками Антнохии, а не жителями кщмбй.
165 М. В. Лeвчeнко. Материалы для внутренней истории..., ВС, стр. 53; Либаний (XXXVII, 2) упоминает императорские деревни. См. также Liban., LVII, 12, 20.
166 W. Liebesсhuetz. The finances of Antioch in the fourth century a. d. BZ, Bd. 52, 1959, Hft 2, S. 344; W. Liebenam, ор. cit., S, 2; Mc. L. Harper. Village administration, p. 59; Liban., L, 5.
167 Liban., L, 5.
168 P. Petit. Libanius..., p. 100.
169 Julianus. Misopogon, 367.
170 Б. З. М. Jones. City..., p. 252; А. Piganiol, op. cit., p. 281; Р. Petit. Libanius... , p. 99.
171 Amm. Мarc., XXV, 4, 15.
172 Julianus. Misopogon, 363 с.
173 W. Liebesсhuetz. The finances of Antioch..., BZ, bd. 52, Hit 2, 1959, S. 346.
174 Там же, стр. 349.
175 ESAR, IV, pp. 224—249.
176 М. В. Левченко. Материалы для внутренней истории.., ВС, стр. 52.
177 Julianus. Misopogon, 370 D, 371 В.
178 Julianus. Misopogon, 370 D.
179 Б. З. М. Jпnes. City..., pp. 227—228; СТ XII, 1, 177.
180 G. Tchalenko, op. cit., t. I, pp. 109—110, 398.
181 P. Petit. Libanius..., р. 98; Б. З. М. Jones. City..., p. 251.
182 Аналогичные меры были осуществлены Диоклетианом и в отношении Александрии. В наказание за восстание у нее была конфискована большая часть городских земель. См.: А. С. Johnson. Egypt and the Roman Empire. Ann Arbor., 1951, pp. 73—137.
183 Ch. Lecrivain. Le senat romain depuis Diocletien a Rome et a Constantinople. Paris, 1888, р. 38.
184 P. Petit. Libanius.., р. 100.
185 Г. Л. Курбатов. Некоторые проблемы разложения античного полисного строя в восточных провинциях Римской империи IV в. Вестник ЛГУ, 1960, № 2, стр. 58; Liban, XLIX, 8; XVI, 21; XX, 19; XLVIII, 40.
186 СТ, VI, 35; М. В. Левченко. Материалы для внутренней истории..., ВС, стр. 58.
187 Р. Petit. Libanius..., pp. 105, 122.
188 По заслуживающему внимания мнению Дауни (А. History of Antioch, р. 389), передачей Антиохии 3000 клеров земли, освобожденной от подати, Юлиан хотел поддержать приходившую в упадок прослойку мелких городских землевладельцев.
189 М. Я. Сюзюмов. К вопросу об особенностях генезиса и развития феодализма в Византии. ВВ, т. XVII, 1960, стр. 6.
Глава II
1 М. Я. Сюзюмов. Экономика пригородов византийских крупных городов. ВВ, т. IX, 1956, стр. 81.
2 G. Мiсkwitz. Geld und Wirtschaft im romischen Reich des vierten Jahrhunderts n. Chr. Helsingfors—Leipzig, 1932.
3 Г. Г. Дилигенский. Северная Африка, стр. 28. См. также Э. Кондураки. О натуральном и денежном обмене в Римской империи IV—V вв. ВВ, т. XIV, 1958, стр. 27—37.
4 Б. Dopsch. Wirtschaftliche und soziale Grundlagen der europaischen Kulturentwicklung. Bd. Й—Р, Aufl. 2. Wien, 1923—1924; Йdem. Naturalwirtschaft in der Weltgeschichte. Wien, 1940; G. Мickwitz, op. cit.; S. Мazzarino. Aspetti sociali del quarto secolo. Roma, 1951; F. М. Зeichelheim. Wirtschaftsgeschichte des Altertums. Leyde, 1938; F. Altheim. Niedergand der alten Welt... Frankfurt а. М., 1952 и др.
5 P. Pеtit. Libanius..., pp. 297—320.
6 G. Тсhаlеnkо, op. cit., t. I, pp. 412—413.
7 Р. К. Hitty. Syria, p. 301.
8 АОО, vol. I, рр. 130—131; vol. V, р. 142, sqq., No 33, 38.
9 З. В. Ригулевская. Византия на путях в Индию, стр. 123.
10 Liban., L; АОО, vol. I, рр. 130—131, 142—146.
11 Там же.
12 Р. Реtit. Libanius..., pp. 308—309. Мнение П. Пети о том, что свободная крестьянская торговля в IV в. была чуть ли не основой снабжения Антиохии, является в значительной мере плодом идеализации положения свободного крестьянства.
13 Р. Petit. Libanius..., р. 309. Пети причисляет к крестьянам также и упоминаемых вскользь Либанием торговцев продовольствием. Его выводы по существу совершенно не учитывают данных Иоанна Златоуста, приводящего значительно более богатый материал о торговле продовольствием, чем Либаний, которого использовал Пети.
14 G. Tchalenko, op. cit., t. I, р. 405. 15 MPG, 48, 189; Jean Chrysostome. Huit Catecheses..., pp. 247—249.
16 S. Mazzarino, op. cit., pp. 189—190.
17 Й. М. Vаnce, ор. cit., S. 47; G. Miсkwitz, op. cit., S. 183.
18 G. Мiсkwitz, ор. cit., S. 183.
19 E. S. Bouchier. Antioch, p. 154.
20 Г. Л. Курбатов. Положение народных масс в Антиохии в IV в. ВВ, т. VIII, 1956, стр. 52.
21 М. Я. Сюзюмов. Политическая борьба вокруг зрелищ в Восточной Римской империи IV в. УЗ УГУ, вып. XI, 1952, стр. 128.
22 Так, у Либания, среднего собственника, были слуги, которые носили его, когда он не мог ездить на коне (XXIX, 5).
23 Р. Petit. Libanius..., р. 249.
24 А. Н. M. Jоnes. City..., р. 91. Так, на территории Азии число городских общин сократилось в III—V вв. с 282 до 225, на территории Галатии — со 195 до 120, Македонии — со 150 до 60.
25 Подобное же положение рисует Либаний в Палте, Баланее, Эмесе, Александрии (Александретте), — XLIX, 12. См.: Р. Сеtit. Libanius..., p. 313. Об упадке Кирр см.: М. Edmond Frezouls. Recherches sur la ville de Cyrrhus. «Syria», IV—V, 1954—1955, pp. 106—113.
26 P. Petit. Libanius... , p. 309; O. Sееk. Die Briefe des Libanius zeitlich geordnet. Leipzig, 1906, S. 88; М. Edmond Frezouls, op. cit., p. 111. Здесь же находились уже упоминавшиеся владения антиохийского богача Летойя.
27 См.: М. В. Левченко. Церковные имущества в Византии V—VI вв. ВВ, т. II, 1949, стр. 41.
28 М. В. Левченко. Материалы для внутренней истории..., ВС, стр. 19, 53—54.
29 Н. Глубоковский. Блаженный Феодорит епископ Киррский, т. 1. М., 1890, стр. 33; М. Edmond Frezouls, op. cit., pp. 110—111.
30 L. Наrmand. Le patronat, pp. 418, 431.
31 А. В. Хвостов. Очерк истории торговли в грекоримском Египте. М., 1902, стр. 146.
32 А. П. Лебедев. Эпоха гонений на христиан и утверждение господства христианства в грекоримском мире при Константине Великом. Спб., 1903, стр. 317.
33 L. Lassus. Sanctuaires..., p. 266.
34 G. Dоwnеу. The wall of Theodosius at Antioch. Amer. philol., LXII, 1941. pp. 207—213.
35 P. Petit. Libanius..., pp. 314—318.
36 S. Мazzarino, op. cit., pp. 251—256.
37 Данные раскопок в Дафне в известной мере отражают эту эволюцию крупного и среднего землевладения. Со II по IV вв. в Дафне очень интенсивно строятся загородные резиденции «de la upper middle class» — куриалов. С IV в. положение меняется, они уступают место роскошным виллам крупных богачей, строительство которых в нарастающих размерах идет в IV, V, VI вв. См.: АОО, vol. II; Une villa de plaisance a Daphne-Yakto, vol. III, p. 28; J. Lassus. Sanctuaires..., p. 265. См. также R. Stillwеll. Houses of Antioch. DOP, XV, 1961, pp. 47—56.
38 М. В. Левченко. Материалы для внутренней истории..., ВС, стр. 37.
39 Г. Л. Курбатов. Классовая сущность учения Иоанна Златоуста. Ежег. Музея истории религии и атеизма, т. II. М.—Л., 1958, стр. 93.
40 CJ, IV, 63, 1. См. также Н. В. Пигулевская. Византия на путях в Индию, стр. 57—58.
41 Р. Petit. Libanius..., рр. 119—120.
42 А. Б. Санович. Восточные провинции..., стр. 145; А. Н. М. Jones. Antioch. Oxford Classical Dictionary. Oxford, 1950; PWRE, IV, ’БнфйпчеЯб; M. P. Charlesworth. Les routes et le trafic commercial dans lEmpire Romain. Paris, 1938, p. 56, sqq.; G. Haddad. Aspects.. ., p. 21.
43 P. K. Hitty. Syria, p. 296.
44 Только M. P. Charlesworth (Trade-Routes and Commerce of the Roman Empire. London, 1936, p. 45) характеризует Антиохию как «the greatest manufacturing centre of the ancient world».
45 См.: G. Haddad. Aspects. .., p. 21.
46 АОО, vol. I, pp. 130—150, 229.
47 Башмачное ремесло было развито, так как зимой даже беднота носила обувь. Отсюда множество мелких башмачных мастерских — бкеуфЮсйпн (Liban., XI, 254).
48 Эти производства, по-видимому, получили особенное развитие в связи с положением Антиохии как центра внутренней и международной торговли, одного из конечных пунктов важнейших караванных путей с Востока. Седла, сбруя, уздечки антиохийского производства славились по всей империи. (См., напр., MPG, 66, ер. 147).
49 L. С. West. Commercial Syria under the Roman Empire. ТАРА. LV. 1924, pp. 175—176. Около Антиохии не было залежей железных руд, но железо в значительном количестве доставлялось из Зевгмы, Самосаты, Берита. Довольно много железа и стали ввозилось из Индии. См. М. Р. Charlesworth, op. cit., pp. 39, 44.
50 Ch. Diehl. Lecole artistique dAntioche et les tresors dargenterie syrienne. Syria, II, 1921, p. 307.
51 Е. S. Вouсhiеr. Antioch., p. 100.
52 MPG, 56, 492: «Ремесленник не касается его руками, а орудие ремесла делает рисунки на одежде (фп ймЬфйпн) и в видимых формах воспроизводится замысел художника». Вероятно в этом отрывке речь идет о педальном станке. В таком случае это упоминание И. Златоуста может служить подтверждением предположения Н. В. Пигулевской (Города Ирана в раннем средневековье. М.—Л., 1956, стр. 239) о том, что педальный станок был известен в Приморской Сирии в III—IV вв.
53 AGO, vol. I, p. 216.
54 Там же, т. I, стр. 133, № 11: фб есгбуфЮсйб фпа МбсфхсЯпх. 55 САН, XII, 301—308.
56 АОО, vol. II, pp. 61, 80, 82; Е. S. Bouchier. Antioch. Append. The mint of Antioch, pp. 301 sqq.
57 З. В. Ригулевская. Византия на путях в Индию, стр. 32.
58 Маlаlа, XII, 307; XI, 18—23; Liban., ep. 197; Notitia Dignitatum. Orient II, 18 ff: Fabrica infrascriptae: Scutaria et armorum, Antiochiae, clibanaria Antiochia. Дауни (A History of Antioch, p. 324) говорит о 2 военных «фабриках» в городе — вооружения и военного обмундирования.
59 Некоторые сведения о их работе содержит СТ, VII, 8, 8 и СТ, X, 22, 1. На этих оружейных фабриках существовала определенная норма выработки. Так, ремесленник, занимавшийся отделкой шлема, должен был в течение месяца покрыть бронзой, золотом или серебром восемь шлемов и забрал.
60 Как видно из MPG, 61, 372, многие из художников работали не только за плату, но и кормились у нанимателя.
61 Ц. Энгельс. Происхождение семьи, частной собственности я государства. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. XVI, ч. 1, стр. 126.
62 См., напр., А. Я. Гусевич. Из экономической истории одного восточноримского города. ВДИ, 1955, № 1, стр. 128.
63 Е. М. Штаерман (Кризис рабовладельческого строя.., стр. 39) считает, что периоду экономического преобладания средней рабовладельческой виллы в городской округе
64 А. П. Рудаков, ук. соч., стр. 150.
65 Liban., XXIX; 30; LIII, 18; XXV, 13.
66 Однако хотя и недостаточно ясное упоминание Либания об этих мельницах дает основание предполагать, что по крайней мере часть из них была водяными. С пекарей (Liban., IV, 29) взимали особый побор за воду, «которая мелет им зерно» — фйнпт блпанфпт бхфпАт фпн уАфпн эдбфпт.
67 БПП, vol. Й, p. 117; см. также IGL Syr., t, ЙЙI, p. 1. Paris, 1950, pp. 441— 443, n°.771.
68 Видимо, в связи с ростом применения наемного труда в IV в. стоит и закон 364 г. (СТ, XIV, 22, 1), устанавливающий норму оплаты наемных работников: См. М. Я. Сюзюмов. О наемном труде в Византии. УЗ УГУ вып. XXV, 1958, стр. 151.
69 Julianus, t. II, р. 458: «кбй фщн кбмЮлщн; ’Ьгпхуй фпй кбй фбэфбт пй мйуищфй дйб фщн уфпщн».
70 Liban., XXVII, 19; XXXIX, 30; XLVI, 7: Ьи йпй... ен щнз кбй рсЬуей фз фщн щнЯщн жщнфет. Такой мелкий торговец, по словам Иоанна Златоуста — рЬнфщн ренЭуфеспт юн (MPG, 48, 986).
71 Julianus. Misopogon, 349 D—350 С.
72 AOO, vol. I, p. 137.
73 Там же, т. 1, стр. 137, 138, 153.
74 R. Martin, op. cit., (in A. Festuqiere, op. cit.,), pp. 42, 57.
75 Там же, стр. 57; R. Martin. LUrbanisme dans la Grece antique. Paris, 1956, pp. 211—212.
76 Это увеличение мелкого торгово-ремесленного населения крупных городов, по-видимому, значительно превышало имевшиеся в них возможности для их существования. Вероятно в связи с этим и стоит принимающее все более широкие размеры со II в. переселение части торгово-ремесленного населения Сирии, как и других провинций с развитым полисным строем (Западная Малая Азия), в Дунайские провинции. J. Dobias. Les Syriens dans le bassin du Danube. Budluv Sbornik. Prague, 1928, s. 15—46; В. Велков. Градът в Тракия и Дакия през късната античност. София. 1959, стр. 150.
77 Ср.: М. Я. Сюзюмов. Экономика пригородов византийских городов-эмпориев. ВВ, т. XI, 1956, стр. 74.
78 Julianus, t. II, p. 458.
79 P. Petit. Libanius..., p. 304; М. С. Charlesworth. Les routes et le trafic commercial..., pp. 56 sqq.
80 Н. В. Ригулевская. Производства шелка в Византии и Иране в IV в. ВВ, т. X, 1956, стр. 3; R. S. Lоpez. Silk industry in the Byzantine empire. «Speculum», 20, 1945, No I.
81 З. В. Ригулевская. Византийская дипломатия и торговля шелком в V—VII вв. ВВ, т. I, 1947, стр. 186.
82 Как писал К. Маркс (Капитал, т. III, 1949, стр. 608), «ростовщический капитал, как характерная форма капитала, приносящего проценты, соответствует преобладанию мелкого производства крестьян, живущих своим трудом, и мелких ремесленных мастеров».
83 G. Miсkwitz, op. cit., S. 156; H. В. Пигулевская. Византия на путях в Индию, стр. 57.
84 А. П. Каждан, 3. В. Удальцова. Некоторые нерешенные проблемы.., ВИ, 1958, № 10, стр. 190.
85 М. Я. Сюзюмов. Производственные отношения в византийском городе-эмпории в период генезиса феодализма. Автореф. докт. дисс. Свердловск, 1953, стр. 3—4.
86 Характерно, например, что на мозаичном итинерарии по Антиохии из Якто, наряду с множеством изображений мелких торговцев и ремесленников, имеется всего два изображения рабов, которые, вероятно, были связаны с торгово-ремесленной деятельностью. Очевидно, здесь отражено реальное положение вещей — небольшая рель рабского труда в ремесле и торговле. По-видимому, такое положение было характерно не только для Антиохии. В частности, обращает внимание почти полное отсутствие в законодательстве упоминаний о рабах, принадлежащих ремесленникам. О них говорит единственный эдикт (СТ, XIV, 7, 1а), причем и из него отнюдь не явствует, что речь идет именно о рабе-ремесленнике.
87 К. Маркс. Капитал, т. II. М., 1949, стр. 480.
88 См.: А. Я. Гуревич. Из экономической истории одного восточно-римского города. ВДИ, 1955, № 1, стр. 127.
89 М. Я. Сюзюмов. Борьба за пути развития феодальных отношений в Византии. ВО, М., 1961, стр. 409.
90 Н. В. Пигулевская. К вопросу об организации и формах торговли в ранней Византии. ВВ, т. IV, 1951, стр. 84.
91 CJ, IV, 59, 2 (I); IV, 60, 1. В связи с этим нельзя не отметить, что еще в 1904 г. на основании своих наблюдений Н. П. Кондаков (Археологическое путешествие по Сирии и Палестине. Спб., 1904, стр. 19) пришел к выводу, что роль «оптового торговца, постепенно слагавшаяся для Сирии в римскую-эпоху, продолжала возрастать в IV и V вв.».
Глава III
1 См., напр., W. L. Westermann. The slave system..., рр. 217—232; Idem. Sklaverei. PWRE, Suppl. VI, col. 1062—1068; A. Piganiol, op. cit., p. 303. См. также рец. на работу Вестерманна — ВДИ, 1958, № 4, стр. 156—158.
2 Ф. Энгельс. Происхождение семьи, частной собственности и государства. М, 1949, стр. 155.
3 Р. Petit. Libanius..., pp. 157—201.
4 Р. Реtit. Libanius.... pp. 219—245, 313; A. Festugiere, op. cit., pp. 78—89, 403—406.
5 A. Festugiere, op. cit., passim.
6 Эта теория была развита О. Зееком, затем М. Ростовцевым (муниципальная «буржуазия» — «античный пролетариат») (The social and economic history of Roman empire. Oxford, 1926, pp. 468—474) и далее прочно утвердилась в буржуазной историографии. См., напр., А. Aumard et S. Auboyer. Rome et son empire. Hist. gen. des civilisations, t. II. Paris, 1954. — Рец. И. С. Голубцовой в ВДИ, 1956, № 4. стр. 87—89.
7 См. Р. Petit, op. cit.; А. Festugiere, op. cit.; A. Paganiol, op. cit.: E. Demongeot, op. cit.
8 Едва ли проходится подозревать Либания и Златоуста в каком-то особом внимании именно к проблеме отношений между господами и рабами-слугами. По-видимому, этот интерес во многом отражал реальное положение вещей в IV в.
9 В последнее время все большее число исследователей склоняется к мнению, что население Антиохии не превышало 500 000 чел. Р. Petit. Libanius..., р. 310; G. Downey. The size of the population of Antioch. ТАРА, vol. LXXXIX, 1958, pp. 84—91.
10 P. Petit. Libanius.., p. 310.
11 А. П. Каждан, Г. Г. Литаврин. Очерки истории Византии и южных славян. М., 1958, стр. 6. У Либания нигде нет прямых свидетельств о наличии рабов у антиохийских бедняков. В том месте Либания, которое, по-видимому, послужило основанием для выводов А. П. Каждана, речь идет не об антиохийских бедняках, а о риторах, преподавателях, «профессорах» широко известной антиохийской школы. Либаний (XXXI, 11) действительно говорит о их «бедности» по сравнению с их положением в предшествующий период. Причем он говорит о том, что одни из них имеют «всего» по два-три, а у некоторых уже вообще нет рабов (пйкЭфбй де фщ мен фсеът фщ де дэп, фщ де пхде фпупафпй). Если в Антиохии IV в. даже некоторые риторы — представители местной интеллигенции не могли иметь рабов, то тем более их не могли иметь настоящие антиохийские бедняки. Это свидетельство Либания говорит не столько в пользу предположения А. П. Каждана, сколько против него.
12 Р. Petit. Libanius..., pp. 310—311.
13 Вопрос о правовом положении рабов был рассмотрен М. Я. Сюзюмовым в статье «О правовом положении рабов в Византии» (УЗ СПИ, 1958, вып. II, стр. 165—193), и И. П. Тарасовой («К вопросу о правовом положении рабов в Поздней Римской империи». УЗ ЛГУ, 1958, № 251, вып. 28, стр. 75—89). Поэтому в настоящей главе автор акцентирует внимание на фактическом положении рабов.
14 MPG, 54, 357. «Таково свойство рабов, — писал Иоанн Златоуст, — если их не удерживать в повиновении, они тотчас свергают с себя власть господ и устремляются в бегство».
15 А. Hadjinicolaou-Marava. Recherches sur la vie des esclaves dans le Monde Byzantin. Athenes, 1950, р. 28.
16 См., напр., А. Hadjinicolaou-Marava, ор. cit., р. 18 sqq.; В. Вестерманн (The slave systems of Greek and Roman antiquity. Philadelphia, 1950, р. Х) только ставит вопрос: «Почему христианство отвергало в своей внутренней организации неравенство, заключающееся в доктрине рабства человека, а вне ее принимало эту практику без осуждения?»
17 М. Я. Сюзюмов. К вопросу о правовом положении рабов..., УЗ СПИ, 1958, вып. II, стр. 190; Ср. Dig., I, IV, 1—3.
18 Ф. Энгельс. Бруно Бауер и раннее христианство. К. Маркс и Ф. Энгельс. О религии. М., 1955, стр. 116.
19 L. Dаlоz, op. cit., p. 72; A. Handjinicolau-Marava, op. cit., р. 78.
20 Е. М. Штаерман. Кризис рабовладельческого строя, стр. 506—507.
21 М. Я. Сюзюмов. К вопросу о правовом положении рабов.., УЗ УГУ, вып. 25, 1958, стр. 165 и сл.
22 Не случайно уже в 317 г. Константин вынужден был обратить серьезное внимание на этот захват рабов. Согласно его эдикту (CJ, VI, 1, 4), всякий, кто захватит чужого раба и не захочет возвратить его, должен быть заставлен вернуть похищенного раба и еще одного.
23 Римское частное право. М., 1948, стр. 112; М. Я. Сюзюмов. К вопросу о правовом положении рабов..., УЗ УГУ, вып. 25, 1958, стр. 169.
24 Р. Petit. Libanius..., p. 169.
25 Julianus. Misopogon, 358.
26 ESAR, IV, р. 181.
27 Г. Л. Курбатов. Некоторые проблемы разложения античного полисного строя. Вестник ЛГУ, № 2, 1960, стр. 591.
28 Не случайно в своих проповедях Иоанн Златоуст убеждал не только рабов быть покорными своим господам, но и призывал к умеренности в обращении с рабами и рабовладельцев: «Но почему, спросишь ты, мне нельзя бить раба? Я этого не говорю, так как это необходимо, — но не нужно впадать в крайность...» (MPG, 51, 127). О цели этих призывов он говорит прямо: «Я не осуждаю тех, кто имеет... рабов — я только хочу, чтобы они владели этим с осторожностью» (мефб буцблеЯбт: MPG, 59, 123).
29 М. Я. Сюзюмов. Политическая борьба вокруг зрелищ. УЗ УГУ, вып. XI, 1952, стр. 128—129.
30 СТ, VIII, 16; IX, 4, 1; А. Piganiol, op. cit., p. 290. Характерно, например, что, судя по закону 412 г. (СТ, XVI, 5, 52), правительство уже в это время ставило negotiatores хотя и ниже principales, не выше остальных куриалов (clarissimi, principales, negotiatores, decuriones et plebei), в то же время отделяя их от остальной массы плебейства.
31 М. Я. Сюзюмов. Политическая борьба вокруг зрелищ. УЗ УГУ, вып. XI, 1952, стр. 107.
32 Там же, стр. 99.
33 См.: К. Маркс. Капитал, т. I, стр. 341.
34 См., напр., Григорий Нисский. Творения, т. V. СПб., 1901, стр. 26.
35 Так, вероятно, более или менее постоянную работу имели в Антиохии многочисленные наемные погонщики (Liban.; L, 4). О значении наемного труда и известной его «концентрации» говорит и сообщение Либания о возмущениях наемных работников против нанимателей (XXXVI, 4).
36 Ю. Кулаковский. Коллегии в Древнем Риме в первые века нашей эры. Киев, 1882, стр. 135; Б. Stockle. Spatromiche und byzantinische Zunfte, S. 197; J. P. Wallzing. Etudes historiques sur les corporations professionelles chez les Romains depuis les origines jusqu’a la chute de lEmpire dOccident, vol. II. Bruxelles, 1896, pp. 160—408; Б. Piganiol, op. cit., p. 285; В. С. Сергеев. Очерки по истории древнего Рима, т. II. М., 1938, стр. 691.
37 А. П. Дьяков. Коллегии «tenuiores» в Римской империи I—III вв. УЗ МГПИ, т. 12, 1951, стр. 124.
38 А. Я. Гуревич. Из экономической истории одного ранневизантийского города. ВДИ, 1953, № 1, стр. 118.
39 Р. Petit. Libanius ... р. 186; А. F. Norman. Gradations in the later municipal society in IV A. D. JRS, XLVIII, 1958, Р. 1—2, р. 78.
40 A. F. Norman. Gradations... , р. 80.
41 A. F. Norman. Gradations..., р. 17.
42 СТ, XIII, 1, 18; Zosim., II, 38; H. В. Пигулевская. Месопотамия на рубеже V—VI вв., стр. 36.
43 J. Karayannopulos. Das Finanzwesen des fruhbyzantinischen Staates. Munchen, 1958. S. 129. Куриалы собирали хрисаргир только до 399 г., а затем его собирали mancipes, избранные самими корпорациями.
44 Е. М. Штаерман. Проблема падения рабовладельческого строя. ВДИ, 1953, №.2, стр. 54; М. Я. Сюзюмов. Политическая борьба вокруг зрелищ. УЗ УГУ, вып. XI, 1952, стр. 108.
45 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. XV, стр. 606.
46 G. Downey. Antioch, pp. 270, 174.
47 А. Piganiol, ор. cit., p. 368.
48 События, связанные с голодом 362—363 гг., в последние годы детально рассматривались: G. Dоwneу. The economic crisis at Antioch under Julian the Apostate. Stud. in Hon. of A. Ch. Jornson. Princeton, 1951, pp. 311—321; P. Petit. Libanius..., pp. 109 sqq.; Julianus. Misopogon, p. 369.
49 Е. S. Bouchier. Antioch, pp. 126—128; Р. Petit. Libanius..., p. 106.
50 Juliаnus. Misopogon, 350; Б. Festugiere, op. cit., р. 403.
51 Б. Festugiere, op. cit., pp. 63—80; С. Сetit. Libanius..., p. 106.
52 W. Liebеnam, op. cit., р. 12; W. Liebesсhuetz. The finances of Antioch..., BZ, Bd. Hft 2, 1959, S. 352.
53 А. Б. Санович, ук. соч., стр. 218.
54 Г. Л. Курбатов. Некоторые проблемы разложения античного полисного строя. Вестник ЛГУ, 1960, № 2, стр. 58.
55 В Антиохии IV в. были расположены управления Comes Orientis — гражданского администратора, наделенного также судебной властью, которому был поручен надзор за деятельностью правителей провинций, за снабжением и расквартированием войск, эксплуатацией государственных имуществ. Штат, находящийся в его распоряжении, составлял 600 apparitores (СТ, I, 1, 33). Кроме того, в Антиохии находилось управление гражданского правителя Сирии — Consularis Syriae со значительным аппаратом и военное командование как частей действующей армии, расположенных на территории диоцеза Востока, так и пограничных войск. В IV в. общая численность войск, расположенных в прилегающих к Антиохии областях, в связи с постоянными войнами с Ираном выросла в несколько раз. В результате крупного военного строительства со времени Диоклетиана появилась масса новых военных укреплений и крепостей. Многочисленные военные командиры (magistri, dux’ы и др.) в IV в. играли все возрастающую роль в социально-политической жизни Антиохии.
56 L. Daloz, op. cit. pp. 56—57, 173.
57 Julianus. Misopogon, 361; Liban., ep. 1220 (363 г.).
58 L. Daloz, op. cit., pp. 32—35.
59 Г. Л. Курбатов. Классовая сущность учения Иоанна Златоуста. Ежегодник МИР, 1959, стр. 96 сл.
60 А. Р. Корсунский. Honestiores и humiliores в законодательстве Римской империи. ВДИ, 1950, № 1—2, стр. 75 сл.
61 См.: Ф. Энгельс. Происхождение семьи, частной собственности и государства. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. XVI, ч. 1, стр. 127.
62 J. Karayannopulos, op. cit., SS. 132—134.
63 М. В. Левченко. Материалы для внутренней истории.., ВС, 1945, стр. 86.
64 СТ, VII, 2, 4; З. В. Ригулевская. К вопросу об организации и формах торговли в раннем Византии. ВВ, т. V, 1951, стр. 85.
65 М. В. Левченко. Церковные имущества в Восточно-Римской империи. ВВ, т. II, 1949, стр. 18.
66 R. Devreesse, op. cit., рр. 111—113; Р. Petit. Libanius..., рр. 191—216.
67 G. Downey. Antioch, р. 349.
68 Там же, стр. 11.
69 АОО, vol. Й, p. 133, Н 11: фб есгбуфзсйб фпа МбсфхсЯпх.
70 G. Dпwney. Antioch, p. 349.
71 А. П. Дьяконов. Византийские димы и факции (фб мЭсз) в V— VII вв. ВС, 1945, стр. 184.
72 САН, t. XII, п. 171.
73 Р. Petit. Libanius.., p. 331.
74 J. Karayannopulos, op. cit., S. 134; A. H. M. Jones. City.., p. 181.
75 P. Petit. Les senateurs de Constantinople dans loeuvre de Libanius. «LAntiquite classique», t. XXVI, 1957, 2 fasc., pp. 346—382; E. Demougeot. De lunite a la division de lEmpire Romain (395—410). Paris, 1951, pp. 34—36.
76 P. Petit. Libanius..., p. 362; A. F. Norman. Gradations..., pp. 84—85.
77 А. П. Дьяконов. Византийские димы и факции (фб мЭсз) в V— VII вв. ВС, 1945, стр. 191 сл.
Глава IV
1 Liban., XLI, 17; Б. З. М. Jones. City..., pp. 120, 166, 169; I. Levy. Etudes sur la vie municipale en Asie Mineure au temps des Antonins. REG, t. VIII, 1895, pp. 210 sqq.
2 А. Б. Ранович, ук. соч., стр. 88—89.
3 Г. Л. Курбатов. Термин дзмпт в произведениях Либания и вопрос о происхождении византийских димов. XXV Международный конгресс востоковедов. Доклады делегации СССР. Отд. оттиск. М., 1960, стр. 6—7.
4 А. F. Norman. Gradations..., р. 78.
5 Р. Petit. Libanius..., р. 233: On ne trouvera en lui aucune preoccupation vraiment sociale.
6 Р. Petit, Libanius..., pp. 32—33.
7 Б. З. M. Jones. City..., pp. 173, 190, 270, 271: Для городов Северной Африки IV в. его значение, например, показал Г. Г. Дилигенский (Северная Африка..., стр. 69).
8 Г. Л. Курбатов. Термин дзмпт у Либания, стр. 2—3.
9 В. С. Сергеев. Очерки по истории Древнего Рима, т. II. М., 1938, стр. 647.
10 А. Н. Jones, City..., p. 217.
11 СТ, Й, 16, 6; XII, 8. 3.
12 Так Е. Бушье считает его «а champion of the weak and opressed» (Antioch. p. 171); R. Б. Сасk. Studies..., p. 24; Е. S. Bouchier. Syria..., p. 224; С. Petit. Libanius..., p. 233. L. Harmand. Discours..., p. 110. Несколько переоценивают его «гуманизм» и некоторые советские исследователи. Так нельзя согласиться с оценкой Либания как «народного трибуна», которую в свое время дал ему З. З. Розенталь (Социальные основы языческой реакции императора Юлиана. «Известия АН СССР», 1945, № 5, стр. 388—389).
13 М. Я. Сюзюмов. Политическая борьба вокруг зрелищ. УЗ УГУ, 1952, вып. XI, стр. 111 сл.
14 М. Я. Сюзюмов. Политическая борьба вокруг зрелищ. УЗ УГУ, 1952, вып. XI, стр. 114—116; См. Liban., LVI, 15—17.
15 R. Browning. The riot of 387 Б. D. in Antioch, the role of the the atrical claques in the Later empire. JRS, XLII, 1952, pp. 18—20.
16 Г. Л. Курбатов. Термин дзмпт в произведениях Либания, стр. 3—5.
17 Г. Л. Курбатов. Положение народных масс в Антиохии... ВВ, т. VIII, 1956, стр. 52.
18 P. Petit, Libanius..., pp. 191—216.
19 А. Л. Кац. Религия и государство в Римской империи в III—нач. IV вв. н. э. УЗ Кирг. гос. заочн. ин-та, вып. 2, 1956, стр. 66.
20 И. Кац. Идеологическая борьба в Римской империи в начале IV в. Автореф. канд. дисс. М., 1954.
21 И. Кац. Идеологическая борьба в Римской империи в начале IV в. Автореф. канд. дисс., стр. 4—6. Ср.: A. Alfoldi. A conflict of Ideas in the Late Roman empire. Oxford, 1952, pp. 41—118.
22 H. Н. Розенталь. Социально-политические воззрения языческой интеллигенции поздней Римской империи. Сб. научн. раб. ист. ф-та Одесского гос. ун-та, т. II. 1947; Его же. Религиозно-политическая идеология Зосима. «Древний Мир». Сб. в честь акад. В. В. Струве. М., 1962, стр. 616—617; Н. И. Голубцова. Идеологическая борьба в Риме на рубеже IV—V вв. «Из истории социально-политических идей». Сб. статей к 75-летию акад. В. П. Волгина. М., 1955, стр. 62—63.
23 Н. Н. Розенталь. Социальные основы языческой реакции императора Юлиана «Известия АН СССР». 1945, № 5, стр. 396.
24 Julianus. Misopogon, 363, А.
25 Анатолий. Исторический очерк сирийского монашества..., стр. 193.
26 Н. М. Gwatkin. Studies on arianism. London, 1900, р. 250.
27 G. Downey, Antioch, p. 340; В. Велков, ук. соч., стр. 211—212; Ср. MPG, 46, 557.
28 Г. Л. Курбатов. Классовая сущность учения Иоанна Златоуста. Ежегодн. МИР, т. II, 1959, стр. 89.
29 Н. М. Gwаtkin. Studies on arianism..., р. 20 sqq.
30 R. Devreesse. Op. cit., pp. 3 sqq.: Histoire de leglise depuis les origines par A. Fliche and V. Martin, t. 3, 1939, р. 151.
31 А. Pigаnоl, op. cit., р. 77.
32 Р. Реtit. Les senateurs de Constantinople dans loeuvre de Libanius. LAntiquite classique, 1957, n° 26.
33 G. Dоwnеу. Antioch, pp. 370—372.
34 З. З. Созенталь. Социальные основы языческой реакции имп. Юлиана. «Известия АН СССР», 1945, № 5, стр. 389; W. Еnsslin. Kaiser Julians Gesetzgebung und Reichsverwaltung. Klio, 18, 1923, SS. 104—199.
35 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. I, стр. 99.
36 См., напр.: Б. Festugiere, op. cit, рр. 63—89.
37 G. Dоwnеу. The economic crisis in Antioch under Julianus the Apostate; P. Petit. Libanius..., p. 318.
38 Julianus. Misopogon, 342 A/D: мАмпй де рлеЯпхт фщн рплйфщн.
39 S. Мazzarino. Aspetti.... р. 189.
40 Г. Л. Курбатов. Восстание Прокопия (365—366 гг.), ВВ. т. XIV, 1958, стр. 10 сл.; Его же. К вопросу о территориальном распространении восстания Прокопия. ВС, Г961, стр. 64—92.
41 G. Dоwnеу. Antioch, рр. 401—402.
42 A. F. Nоrman. Gradations..., р. 84.
43 Ц. Я. Терновский. Император Феодосий Великий и его царствование в церковно-историческом отношении. Сергиев Посад, 1913, стр. 283.
44 M. В. Левченко. Материалы для внутренней истории..., ВС, 1945. стр. 90—91.
45 J. С. Zakrzewski. La politique theodosienne. EOS, XXX, 1927, pp. 342—343.
46 S. Manojlovic. Le peuple du Constantinople de 400 a 800 J. C. Byz., 1936, XI, 2, pp. 617—716; G. J. Bratianu. Empire et «democratie» a Byzance. BZ, 1937, I, pp. 86—111; L. Brehier. Les institutions de lEmpire Byzantin. Paris, 1949, pp. 125—200; A. П. Дьяконов. Византийские димы и факции (фб месз) в V—VII вв. ВС, 1945, стр. 149—179; M. В. Левченко. Венеты и прасины в Византии в V—VII вв. ВВ, т. I, (XXXVI), 1947, стр. 166—167.
47 M. Я. Сюзюмов. Политическая борьба вокруг зрелищ. УЗ УГУ, вып. XI, стр. 84—134; Р. Petit. Libanius..., pp. 141, 234.
48 Г. Л. Курбатов. Термин дзмпт в произведениях Либания, стр. 10.
49 M. Я. Сюзюмов. Политическая борьба вокруг зрелищ. УЗ УГУ, вып. XI, стр. 97.
Глава V
1 См.: А. Д. Дмитрев. Движение latrones как особая форма классовой борьбы в Римской империи. ВДИ, 1951, № 4, стр. 68.
2 Г. Л. Курбатов. Восстание Прокопия..., ВВ, т. XIV, 1958, стр. 6; Его же. К вопросу о территориальном распространении восстания Прокопия (365—366). ВС, 1961, стр.84 сл.
3 Эти тенденции буржуазной историографии были подвергнуты критике советскими исследователями. См.: М. Я. Сюзюмов. Политическая борьба вокруг зрелищ..., УЗ, УГУ, т. XI, 1952, стр. 119; Ф. Я. Россейкин. Рецензия на кн. R. Devreesse. La patriarcat dAntioche..., Paris, 1945. ВВ, т. III, стр. 284.
4 О. Seeck. Constantius Gallus. PWRE, IV (1901), col. 1094; Р. Реtit. Libanius..., pp. 235—236.
5 Amm. Мarc., XIV, 7, 2—5; XY, 13, 2; Liban., I, 96—97, 103; XIX, 47; Julianus. Misopogon, 365 С; 370 С.
6 Е. S. Bouchier. Antioch, р. 154; Е. А. Thompson. The historical work of Ammianus Marcellinus. Cambridge, 1947, р. 61.
7 G. Dоwneу. Antioch, р. 365.
8 Р. Petit. Libanius ..., pp. 235—238.
9 Там же, стр. 108.
10 Amm. Магс. XIV, 7, 2: Antiochensis ordinis vertices.
11 G. Downey. Antioch, p. 366.
12 Amm. Mагс. XIV, 75: Antiochensi plebi suppliciter obsecrant ut inediae dispelleret metum, quae per multas difficilisque causas adfore iam sperabatur
13 Р. Petit. Libanius... , р. 237.
14 Е. Томпсон (ук. соч., стр. 61) прямо считает, что Евбул «несомненно был руководителем в организации голода». Даже Г. Дауни, упрекая Томпсона в известной идеализации личности Галла, признает, что Евбул, по-видимому, возглавлял лиц, заинтересованных в спекуляциях продовольствием (ук. соч., стр. 366).
15 Г. Л. Курбатов. Положение народных масс в Антиохии. ВВ, т. XIV, 1956, стр. 56.
16 И Либаний и Аммиан Марцеллин, сторонники куриалов, были заинтересованы в том, чтобы преуменьшить антикуриальную направленность восстания. Юлиан же прямо говорит о том что, недовольство было не только против Евбула, но и вообще против куриалов (Julianus. Misopogon, 356 С; 370 С).
17 Р. Petit. Libanius.... р. 237.
18 Р. Рetit. Libanius..., р. 237.
19 Amm. Marc., XV, 13, 2; G. Downey. Antioch, p. 367.
20 Amm. Marc. XV, 13, 2: ubi damnatis pauperibus, quos cum haec agregentur, pergre fuisse constabat.
21 G. Downey. Antioch, pp. 383—384.
22 Julianus. Misopogon, 365—367.
23 P. Petit. Libanius..., р. 233.
24 Р. Petit. Libanius.... р. 227.
25 Liban., XIX; XX; XXI; XXII; MPG. 49. 17—222.
26 О. Seeck. Geschichte, Bd. IV, SS. 170—171; А. П. Лопухин. Живот и трудове на св. Иоанна Златоуста. София, 1934, стр. 31; R. Devresse, ор. cit, pp. 112—113; Р. Petit. Libanius..., pp. 238—244; Е. S. Bouchier. Antioch, pp. 164—169.
27 М. Я. Сюзюмов. Политическая борьба вокруг зрелищ. УЗ УГУ, 1952, вып. XI, стр. 133—134; Его же. Некоторые проблемы истории Византии. ВИ, 1959, № 3, стр. 101; Е. М. Штаерман. Проблема падения рабовладельческого строя. ВДИ, 1953, № 2, стр. 53 сл.; Н. В. Пигулевская. Византия на путях в Индию, стр. 124. Ю. I. Патлажан. Пiвстанне миськой бiдноти Антiохii в 387 р. УЗ Статьи, держ. пед. iн-та, т. I. Киiв, 1952; Г. Л. Курбатов. Положение народных масс в Антиохии в IV в. ВВ, т. VIII, 1956; Его же. Классовая сущность учения Иоанна Златоуста. Ежегодник. МИР, т. II, 1959, стр. 89 сл.
28 А. Piganiol, op. cit., pp. 211, 213.
29 Them., XV, (381); Zosim., IV, 32; G. Downey. Antioch., р. 426.
30 R. Browning, op. cit., p. 17.
31 Ср. MPG, 49, 73, 102; Жоsim., IV, 41. Автор последней работы, касающейся восстания, Г. Дауни (Antioch, р. 427) признает, что побор затрагивал «все классы» населения и рассматривает его как некую комбинацию aurum coronarium, ложившегося на куриалов, и хрисаргира, взимавшегося с торгово-ремесленного населения.
32 Так, например, Е. С. Бушье (Antioch, р. 164), рассматривая причины восстания, говорит о том, что «сенаторский и землевладельческий классы» были доведены к этому времени до бедноты (impoverished). Иоанн же Златоуст прямо писал, что «богатому» (рлпэуйпн) «император нисколько не наносит вреда такими тяготами (налогами и поборами), а причиняет зло бедноте. ... как будто действительно стесняясь богатых» (фпхт ехрьспхт MPG, 47, 39), хотя положение средних городских землевладельцев-куриалов во второй половине IV в. было безусловно нелегким.
33 Е. S. Bouchier. Antioch, р. 164: «Все классы и возрасты объединились... »
34 Вторая точка зрения наиболее полно выражена у О. Зеска, Р. Деврееса и А. П. Лопухина.
35 Е. S. Bouchier. Antioch, р. 164.
36 R. Browning, op. cit., с. 20; G. Dоwnеу. Antioch, pp. 427—428.
37 R. Browning, op. cit., pp. 9—11.
38 Целый ряд буржуазных исследователей видит в действиях толпы около бани только проявление бессмысленного безумия черни, стихийной жажды разрушения: Р. Petit. Libanius..., p. 239; СМН, т. I, р. 241. Между тем эти действия были совершенно осознанными. Толпа вооружилась здесь для дальнейших действий. См.: Ю. Й. Ратлажан. Пiвстанне миськой бiдноти Антiоxii в 387 р. УЗ Станiсл. держ. пед. iн-та, т. I, стр. 25.
39 Liban., XXII, 7; о волнениях ремесленников, «фбсбчз де ен фпАт ’есгбжпмЭнпйт» как частом явлении говорит и Либаний (ер. 197) и И. Златоуст (MPG, 49, 137).
40 Жosim., IV, 32.
41 Р. Petit. Libanius..., р. 239; G. Зaddad. Aspects.. ., p. 151.
42 MPG, 49, 32, 161; Liban, XIX.
43 Е. S. Bouchier. Antioch. с. 166; С. Сetit. Libanius..., p. 240; А. П. Лопухин, ук. соч., стр. 31.
44 R. Browning, ор. cit., р. 20.
45 G. Dоwnеу. Antioch, pp. 427—428.
46 P. Petit. Libanius..., p. 240.
47 Попытка П. Пети (Libanius..., 187) объяснить эту осторожность нежеланием представителей императорской власти показывать, что их власть основывается на военной силе, представляет собой не что иное, как попытку идеализировать отношения государства с народными массами, или как более скромно говорит об этом сам автор «Soulinger la mederation de cet Etat».
48 Б. Hug. Antiochia und der Aufstand des Jahres 387 n. Chr. «Studien aus dem classischen Alterthum». 2. Ausgabe. Freiburg, 1886, S. 159.
49 Утверждение Р. Деврееса (ук. соч., стр. 113) о том, что восставшие провозгласили узурпатора, не подтверждается источниками.
50 Курсив наш. — Г. К.
51 Г. Л. Курбатов. Классовая сущность учения Иоанна Златоуста. Ежегодник МИР, т. II, стр. 90—91.
52 О. Seeck. Geschichte, IV, S. 170; R. Devreesse, op. cit, pp. 113— 114; С. Сetit. Libanius..., p. 240.
53 Г. Л. Курбатов. Классовая сущность учения Иоанна Златоуста. Ежегодник МИР, т. II, стр. 90 сл.
54 R. Devreesse, ор. cit., р. 113; Е. S. Bouchier. Antioch, р. 165 sqq.; Р. Petit. Libanius..., р. 239; G. Downey. Antioch, p. 430; А. П. Лопухин, ук. соч., стр. 32—33.
55 Р. Devreesse, op. cit, р. 113; Анатолий. Очерк истории сирийского монашества..., стр. 96—97; А. П. Лопухин, ук. соч., стр. 35.
56 R. Devreesse, op. cit, р. 113.
57 Г. Л. Курбатов. К вопросу о «хулящих бога» (влбуцзмпанфет) и восстании 387 г. в Антиохии. «Древний мир». Сб. в честь акад. В. В. Струве. М., 1962, стр. 573.
58 А. Л. Кац. Идеологическая борьба в Римской империи в начале IV в. н. э. Автореф. канд. дисс. М., 1953, стр. 9; Его же. Манихейство в Римской империи по данным Acta Archelai. ВДИ, 1955, № 3, стр. 168—177.
59 G. Downey. Antioch, p. 417.
60 P. Petit. Libanius..., p. 239.
61 Приходится лишь удивляться цинизму таких исследователей восстания, как П. Пети, который считает, что восстание было порождено только «мятежным духом» антиохийцев, а не крайне тяжелым положением большинства населения на том основании, что после разгрома восстания «Антиохия уплатила свою задолженность государству» (Р. Реtit. Libanius..., р. 240).
Глава VI
1 Б. Festugiere, ор. cit.; М. Vаnсе, ор. cit; Ч. Б. Рбрбдпрпхлпх, op. cit., и др.
2 В. С. Сергеев. Очерки по истории древнего Рима, т. II, стр. 647.
3 Р. Petit. Libanius..., pp. 415—419.
4 G. Downey. Antioch, р. 393.
5 Синезий Киренский. О царстве. Пер. М. В. Левченко. ВВ. т. VI. 1953, стр. 327—357.
6 З. Й. Мarrou. Б history of education in antiquity London 1956, р. 226 sqq.
7 Б. Festugiere, ор. cit., р. 211 sqq. Ср. Р. Petit. Libanius..., p. 347: «paideia» est en effet poliade, civique et antipersonnaliste.
8 Характерны в этом отношении проповеди «О крещении» Иоанна Златоуста. Он говорит в речи II (р. 148), что после крещения пй рсьфеспн дпалпт кбй бйчмЬлщфпй «становятся свободными и гражданами церкви» — елеэиеспй кбй рплАфбй фзт екклзуЯбт. Б. Wenger, ор. cit., p. 148, 153. Не случайно император Юлиан, ярый приверженец старых порядков, в Misopogon’e упрекал антиохийских рабовладельцев-христиан в том, что они проводят время в обществе своих рабов, ведя с ними долгие беседы о Христе (364 С).
9 См.: Ф. Энгельс. Бруно Бауэр и раннее христианство. К. Маркс и Ф. Энгельс. О религии. М., 1955, стр. 156.
10 Н. З. Baynes. Constantine the Great and the Christian Church London, 1929, р. 236 sqq.
11 M. Я. Сюзюмов. О наемном труде в Византии. УЗ УГУ, вып. 25 1958, стр. 164.
12 См.: Ph. Koukoules. Lassistance aux indigenes dans lempire byzantin. Arch. de lOrient Chretienne, I. Memoires Lois Petit, t. I, 1948. pp. 254—271
13 L. Dalоz, op. cit., pp. 57—67, 175.
14 Liban., XLVIII, 41—42.
15 См.: К. Маркс и Ф. Энгельс. О религии. М., 1955, стр. 16.
16 Liban., XVIII, 147; XI, 133; XXIII, 23; Либаний отмечал, что Юлиан не стремился, чтобы граждане чувствовали себя перед ним «как рабы».
17 Н. З. Baynes. Constantine..., p. 236 sqq.
18 Jean Chrysostome. Huit Cathecheses..., pp. 247—248; MPG, 50, 646.
19 М. Я. Сюзюмов. Политическая борьба вокруг зрелищ... УЗ УГУ, вып. XI, 1952, стр. 121.
20 Анатолий. Исторический очерк сирийского монашества, стр. 103.
21 A. Piganiol, op. cit., p. 156.
22 А. Ф. Лосев. Мифология в ее историческом развитии. М., 1957. стр. 509—512. По мнению автора, Либаний даже не «особенно глубоко понимал мифологию... не видно, чтобы она имела для него какой-нибудь объективный смысл». Лосев говорит о чисто риторическо-фразеологическом использовании мифологии Либанием.
23 MPG, 47, 337, 342, 336.
24 P. Petit. Libanius..., pp. 191—216.
25 A. Piganiol, op. cit., p 160—161.
26 N. Н. Вауnes. Constantine..., р. 220.
27 Анатолий. Исторический очерк сирийского монашества..., стр. 261.
28 G. Downey. Antioch, р. 347.
29 Там же, стр. 352.
30 А. Л. Кац. Манихейство в Римской империи по данным Acta Archelai. ВДИ, 1955, № 3, стр. 175—177. L. Daloz, ор. cit, pp. 77—78.
31 W. Liebeschuetz. The Finances..., BZ, Bd. 52, 1959, Hft 2, р. 356.
32 Ср. А. Н. М. Jones. City.... р. 282.
33 Liban., V, 52: Юноши, которые учатся — «цвет города».
34 Р. Petit. Libanius..., pp. 118—124; Idem. Les etudiants..., р. 191.
35 По подсчетам П. Пети (Les etudiants..., р. 114) из 105 учеников Либания, социальное происхождение которых известно, 50 чел., или 47% — дети куриалов; 17 чел., или 16% — из свободных профессий и 38 чел., или 36% — дети чиновников.
36 Р. Petit. Libanius..., pp. 116—117.
37 Р. Petit. Les etudiants. р. 18 sqq.
38 В IV в., в частности в середине этого столетия, на открытые заседания курий еще собиралось значительное количество народа (Liban., XXXI, 39).
39 R. А. Расk, op. cit., р. 20; V. Valdenberg. Discours politiques de Themistius dans leur rapports avec lAntiquite. Byz., t. I, 1923, pp. 118—120; L. Зarmand. Discours... , pp. 110—111; G. Dоwnеу. Education in the Christian Roman empire. «Speculum», 1957, 32, No 1. pp. 57—61.
40 З. J. Marrou. A history of education in antiquity..., p. 191.
41 Liban., LXIV, 112.
42 По подсчетам П. Пети, число учеников у Либания с 17—25 ежегодно в период с 355—363 гг. падает до 13—15, а в 388—393 гг. — до 5—6, т. е. дает прогрессирующее сокращение в 4—5 раз к концу столетия.
43 Liban., III, 14; II, 25: «что раньше исполнял перед более многочисленной публикой, теперь исполняю перед своими учениками».
44 MPG, LXVI, 1317—1320; Chr. Lacombrade. Retouche a la biographie de Libanios. Ann. de linst. de phil. et dhist. Orient. et slaves, t. X. 1950, Bruxelles, t. II, pp. 361—366.
45 W. Liebeschuetz. The Finances..., BZ, 52, 1959, Hft 2, p. 355.
46 E. S. Bouchier. Antioch, р. 163.
47 Б. Festugieге, ор. cit, р. 187; Ч. Б. Рбрбдпрпэлпх, ор. cit., рр. 623— 624.
48 Venetia Cottas. Le theatre a Byzance. Paris, 1931, р. 41; Margarete Bieber. The history of the Greek and Roman Theater. Princeton, 1939, р. 424; Е. Э. Липшиц. Очерки истории византийского общества и культуры, стр. 409.
49 Е. Э. Липшиц. Очерки истории..., стр. 409.
50 АОО, vol. II, р. 59.
51 АОО, vol. I, p. 61.
52 Не случайно, как показывают данные археологии (см., напр.: М. Edmond Frezоuls. Les theatres Romains de Syrie. Les Annales Archeologiques de Syrie. Revue darcheologie et dhistoire Syriennes, t. II. 1952, n° 1—2, pp. 46— 92), активное строительство театров развертывается в Сирии после установления римской власти, в период укрепления союза муниципальной аристократии с государством, когда с помощью Рима, укрепившего господство рабовладельческих отношений, она упрочила свое господство в городах, стала опорой римской власти, и политическое сплочение населения под властью курий стало одной из важных политических задач курий и правительства.
53 АОО, vol. Й, p. 35 sqq.
54 А. П. Дьяконов. Византийские димы и факции..., ВС, 1945, стр. 184; G. Downey. Antioch, p. 647.
55 Б. Vogt. Etudes sur le theatre Byzantin. Byz., VI, 1931 р. 634.
56 G. Downey. Antioch, p. 446.
57 Liban , V, 43: «в прежние времена все спешили на это зрелище и не являться на него считалось нечестивым, а когда со временем притупился интерес к празднику», борьба утратила свой интерес.
58 G. Dоwnеу. The olympic games of Antioch in the fourth century. ТАРА, 1939, р. 428.
59 G. Haddad. Aspects..., рр. 174—175.
60 L. Daloz, op. cit., p. 108—111.
61 М. Vance. Beitrage, S. 67 sqq.
62 К. Маркс, Ф. Энгельс. Соч., т. VIII, стр. 128.
63 А. Festugieге, ор. cit., рр. 192 sqq.
64 A. F. Norman. The book trade in the fourth-century Antioch. IRS, LXXV, 1960, pp. 122—126.
65 А. П. Рудаков, ук. соч., стр. 23.
66 G. Dоwnеу. Antioch, p. 8.
67 G. Haddad. Aspects..., pp. 89—99. P. K. Hitty. Syria..., p. 369:
68 G. Downey. Antioch, pp. 320—321, 403—407, 630—631.
69 Там же, р. 317.
70 В. Н. Лазарев. История византийской живописи. М., 1947, стр. 39— 48.
71 АОО, vol. II, рр. 2—33.
72 АОО, vol. II, р. 40
73 Cornelius С. Vermeule III. A Graeco-Roman Portrait of the third century a. d. and the Graeco-asiatic tradition in imperial portraiture from Gallienus to Diocletian. DOP, XV, 1961, рр. 3—22; Ср. Е. Э. Липшиц. Очерки истории византийского общества и культуры, стр. 370.
74 R. Jonas. А newly discovered portrait of the emperor Julian. AJA, 1946, No 2, рр. 276—282, pl. XIII.
75 Ch. Diehl. Lecole artistique dAntioche et les tresors dargenterie syrienne. «Syria», 1920, n° 1 рр. 82—85. Ср. L. Matzulevithsch. Byzantinische Antike. Berlin, 1929.
76 См., напр.: АОО, vol. I, рр. 35 sqq; vol. II, рр. 12 sqq; J. Lassus. Sanctuaires..., рр. 297 sqq.; Doro Levy. Antioch mosaic pavemenls, t. l—II; Ch. R. Morey. Early Christian art. Princeton, 1942, рр. 59—63.
77 L. Lassus. Sanctuaires..., p. 265.
78 Т. Иванов. Нови данни за комедията. «Ахейци» на Менандър. Изследования в чест на акад. Д. Дечев. София, 1958, стр. 502; М. Chehab. Mosaiques decouvertes au Liban. Resumes des communications. XIII Congr. Int. des Etudes Byz. Ochride, 1961, р. 20; A. Grabar. La peinture byzantine. Geneve, 1953, р. 39.
Глава VII
1 См., напр.: О. Seeck. Ceschichte, Bd. IV; J. В. Вигу. History of the Later Roman empire, vol. I. London, 1886, р. 24; Е. Stein. Geschichte des Spatromischen Reiches. Bd. I. Wien, 1928. S. 337; L. Brehier. Les institutions de lEmpire Byzantin. Paris.. 1549, pp. 203—204 и др.
2 Р. Petit. Libanius..., pp. 71—75.
3 См., напр.: F. Dolger, op. cit., SS. 16, 24; J. Declareuil. Curies municipales et clerge au Bas-Empire. «Revue historique de droit francais et etrangere», 4 ser. 14 annee, 1935 и др.
4 P. Petit. Libanius.... pp. 95—104.
5 P. Petit. Libanius... , p. 88.
6 Там же.
7 Они распоряжаются эксплуатацией городских имуществ, расходованием городских средств, руководят раскладкой и сбором налогов, административно-полицейской деятельностью муниципальной организации и т. д. См. СТ, XII, 1, 97, 104, 126, 137.
8 G. Downey. Antioch, pp. 324—325.
9 P. Petit.Libanius..., pp. 316—317.
10 W. Liebeschuetz. The finances..., BZ, Bd. 52, 1959, Hft 2, S. 354; G. Downey. Antioch, p. 317.
11 G. R. Monks. The administration of the prive purse: An inquiry into official corruption and the fall of the Roman empire. «Speculum», Oct., 1957, р. 761.
12 W. Liebeschuetz. The syriarch on the forth century. Historia. «Zeitschrift fur alte Geschichte». Bd. XIII, Jan., 1951, Wiesbaden, S. 129.
13 Как справедливо, с нашей точки зрения, отмечает В. Либешвец (The Finances..., BZ, Bd. 52, 1959, Hft 2, S. 355) значение государственных расходов на городские нужды Антиохии с конца IV в. не может быть недооценено.
14 Р. Petit. Libanius..., р. 317.
15 СТ, XIII, 1, 17: Scient igitur de corpore suo, sicut in omnibus fere civitatibus, mancipes eligere absque ulla aerarii nostra deminutione, a curialibus alienae functionis distributione rejecta.
16 J. Karayannopulos, op. cit., SS. 90—91, 183—184.
17 См., напр.: R. В. Rees. The defensor civitatis in Egypt. JJR, t. VI, Warszawa. 1952, pp 73—102.
18 W. Ensslin. Valens. PWRE, VII A, col. 2150; E. Demougeot. De lunite a la division de lEmpire Romain (395—410). Paris, 1951, pp. 40—41; E. Stein. Geschichte, Bd. I, SS. 277—278; L. Brehier. Les institutions de lEmpire Byzantin, pp. 204—205.
19 Ю. Кулаковский. История Византии, т. I. Киев, 1913, стр. 124.
20 О том, насколько в конце IV в. возросло влияние церкви на гражданскую администрацию и суд, свидетельствует, например, эдикт 398 г. (СТ, IX, 40, 16), запрещающий клирикам оказывать давление на суд и торговать своим покровительством перед чиновным аппаратом.
21 П. Ю. Куль. Провинциальные собрания у римлян. Их организация и функции в век принципата. Харьков, 1898, стр. 99; А. Piganiol, ор. cit., р. 320; Р. Guiraud. Les assemblees provinciales dans lEmpire Romain. Paris, 1887, pp. 219—278; Jacob А. О. Larsen. The position of provincial assemblies in the government and society of the Later Roman empire. «Cl. phil.», XXIX, 1934, No 3, р. 219; Автор последней работы считает, что к концу IV— началу V вв.: 1) исчезает выборность представителей в провинциальные собрания; 2) исчезает представительство от городских общин пропорциональное их размерам как основной принцип комплектования провинциальных собраний; 3) Principales, honorati получают в них места уже только как богатые местные землевладельцы, а не как представители городских общин. Поэтому Ларсен оценивает эти провинциальные собрания как собрания крупнейших местных землевладельцев — elandholding nobility of province».
22 CJ, I, 3, 45; XV, 3, 9; СТ, XV, 7, 1; 12, 1—3; XVI, 2, 42—43; I, 27, 1; C1, 1, 3, 1; 13, 2: 4, 9. См. Т. М. Parker. Christianity and the state in the light of history. London, 1955, p. 62.



СОДЕРЖАНИЕ