<<

стр. 3
(всего 3)

СОДЕРЖАНИЕ


 
==302
фика российской философии. "Национальные" ценности и ценности общечеловеческие.
6. Российская государственность. Специфика решения проблем свободы, права, демократии, реформ и революции в России. Особая социальная роль и ответственность российской интеллигенции.
Вопрос о специфике русской культуры и своеобразии философии России уже возникал в ходе предшествующего рассмотрения.
Как и в дискуссиях XIX в., в XX столетии, в ответах на очерченную совокупность сложнейших философско-исторических, политических, социологических, социально-психологических, культурологических, историко-философских, этических и эстетических проблем сформировались три основных подхода к "русской идее .
Сторонники первого подхода не просто ратовали за своеобразие "русского пути", но резко противопоставляли его траекториям исторического движения других народов. Предпочтительным историческим состоянием для России они считали изоляционизм. Вместе с тем именно они были склонны говорить не просто о миссии русского народа, сопоставимой с миссиями других народов: они считали его народом-мессией, народом-богоносцем — исходя из того, что православие объявлялось единственно истинным христианством. Подразумеваемой, а иногда и явно выражаемой предпосылкой этого подхода становилось резкое неприятие образа жизни, культуры, философии других народов неправославных вероисповеданий, а то и проклятия, посылаемые в адрес этих стран, народов, их религий.
Сторонники второго подхода, ни в коей мере не отрицая специфической миссии России и россиян в истории, специфики и даже уникальности "русского пути", "русской души" и культуры России, считали русский путь неотделимым от исторического развития, пути других народов, от развития цивилизации, от опыта всего человечества.
Сторонники третьего подхода, считая первый подход скорее воскрешением славянофильства, а второй — западничества XIX в., призывали подняться над этими ушедшими в прошлое идейными крайностями, учесть уже приобретенный исторический опыт, а также характер новой эпохи, принесшей с собой и новые линии дифференциации, и еще более мощные объединяющие, интеграционные тенденции. Вот почему в спорах о "русской идее" не принимали участие или мало в них включались некоторые видные деятели русской культуры, в частности философы. Ибо они считали такие споры устаревшим, из политических соображений реанимируемым духовным феноменом. Но так уж случилось, что интерес к "русской идее" в XX в. был и остается весьма характерным для российской философии, все равно, развивалась ли она на родной почве или за рубежом, после вызванной революцией эмиграции. Этот интерес особо усиливался в кризисные времена отечественной истории. В частности, спор возобновился, когда на рубеже XIX—XX вв. некоторых интеллектуалов России — а они-то ведь и спорили о русской идее — испугал стремительный рост российского капитализма, приведший к пересмотру укоренившихся идей, традиций, всего уклада медленно развивавшейся "патриархальной" России.
Русско-японская война, позорное поражение в ней огромной империи вновь способствовали оживлению интереса к российской идее. Об


 
==303
этих умонастроениях хорошо написал Фёдор Степун (1884—1965), видный российский мыслитель, публицист, историк культуры (высланный в 1922 г. из советской России): "На рубеже двух столетий Россию, как отмечает Вячеслав Иванов, охватила страшная тревога. Владимир Соловьев остро ее почувствовал: Всюду невнятица Сон уже не тот. Что-то готовится, Кто-то идет.
Под идущим Соловьев, как писал Величко, понимал самого Антихриста... За несколько лет до русско-японской войны он не только представил ее начало, но и ее прискорбный конец: О Русь! Забудь былую славу: Орел двуглавый сокрушен, И желтым детям на забаву Даны клочки твоих знамен.
...Все эти тревоги, внезапно зазвучавшие в русской поэзии и литературе, оказались отнюдь не беспредметны"2. Под "небеспредметными тревогами" Степун, писавший процитированные строки уже после второй мировой войны, имел в виду возможное "наступление" Азии на Европу. Но тогда, на рубеже веков, тревоги российской интеллектуальной элиты были вызваны не только и даже не столько опасностями, исходившими от воинственно настроенных "желтых детей". "Небеспредметные тревоги" продолжали нарастать, когда глубокие умы анализировали ту ситуацию в Европе, которая привела к первой мировой войне, а потом и к революциям в России и других европейских странах. В статье "Душа России", опубликованной в 1915г., Н. А. Бердяев писал: "Мировая война остро ставит вопрос о русском национальном самосознании. Русская национальная мысль чувствует потребность и долг разгадать загадку России, понять идею России, определить ее задачу и место в мире. Все чувствуют в нынешний мировой день, что Россия стоит перед великими мировыми задачами. Но это глубокое чувство сопровождается сознанием неопределенности, почти неопределимости этих задач. С давних времен было предчувствие, что Россия — особенная страна, не похожая ни на какую страну мира. Русская национальная мысль питалась чувством богоизбранности и богоносности России. Идет это от старой идеи Москвы как третьего Рима, через славянофильство — к Достоевскому, Владимиру Соловьеву и к современным неославянофилам. К идеям этого порядка налипло много фальши и лжи, но отразилось в них и что-то подлинно народное, подлинно русское"3. Не удивительно, что эта статья Н. Бердяева, написанная в разгар первой мировой войны, была проникнута антигерманизмом и глубоким патриотизмом. Другим периодом, когда снова наблюдался всплеск интереса к русской идее, стали две революции—Февральская и особенно Октябрьская. Правда, о специфике русского пути, русской души и об их поистине роковой повязанности революционаризмом интеллектуалы России, как бы предчувствуя будущий разгул революционной разрушительной стихии (например, Бердяев вместе с другими авторами сборника "Вехи"), говорили рань-


 
==304
ше. После Октября тем из крупных русских мыслителей, кто уцелел от революционного террора, пришлось рассуждать о русской идее уже за пределами России, в эмиграции, куда их изгнала за инакомыслие советская власть.
Разберем теперь подход отечественных мыслителей XX в. к основным проблемам, объединяемым понятием "русская идея".
ПАТРИОТИЗМ И КРИТИЧЕСКОЕ ОТНОШЕНИЕ К РОССИИ, РУССКОМУ НАРОДУ - СОВМЕСТИМЫ ЛИ ОНИ?
Патриотизм, любовь к России, боль и тревога за нее красной нитью проходили сквозь рассуждения сколько-нибудь известных и влиятельных мыслителей России XX в., независимо от того, как именно каждый из них представлял себе и- оценивал российский путь в истории. Патриотизм был самой общей ценностной предпосылкой более конкретных философско-исторических размышлений о русской идее.
В. В. Розанов, один из самых ярких и критически ориентированных авторов в русской философии, в сборнике "Мимолетное. 1915 год" писал: "Любить, верить и служить России — вот программа. Пусть это будет Ломоносовский путь"4. И никто из философов, вообще-то споривших с Розановым, не возражал ему именно в данном пункте.
Преданность России, патриотизм свойствен и тем мыслителям, которые, подобно И. Ильину, были изгнаны с родной земли. В статье "О русской идее", опубликованной за рубежом в сборнике статей 1948 — 1954 гг., Ильин писал: "Если нашему поколению выпало на долю жить в наиболее трудную и опасную эпоху русской истории, то это не может и не должно колебать наше разумение, нашу волю и наше служение России. Борьба русского народа за свободную и достойную жизнь на земле—продолжается. И ныне нам более, чем когда-нибудь, подобает верить в Россию, видеть ее духовную силу и своеобразие и выговаривать за нее, от ее лица и для ее будущих поколений, ее творческую идею"5.
А. Ф. Лосев, испытавший на себе превратности судьбы крупного, самобытного мыслителя, жившего в условиях советского режима, писал в 1941 г.: "Любящий любит не потому, что любимое —высоко, велико, огромно. Родители любят детей, и дети любят родителей не за высшие добродетели, а потому что они друг другу родные. Благородный гражданин любит свою Родину также не за то, что она везде и всегда, во всем и непременно велика, высока, богата, прекрасна и пр. Нет. Мы знаем весь тернистый путь нашей страны; мы знаем многие и томительные годы борьбы, недостатка, страданий. Но для сына своей Родины все это — свое, неотъемлемое свое, родное: он с этим живет, с этим погибает; он и есть это самое, а это самое, родное, и есть он
."б
сам
Тот же мотив — ощущение слитности человека, ищущего свое Я и свою индивидуальность, с Родиной, ее судьбой, как бы мучительна и тяжела она ни была — развит в работе С. Булгакова (1871—1944) "Моя родина": "Нужно особое проникновение и, может быть, наибо-


                                           
==305
лее трудное и глубокое, чтобы познать самого себя в своей природной индивидуальности, уметь полюбить свое, род и родину, постигнуть в ней самого себя, узнать в ней свой образ Божий"7.
Но ни один из писателей и философов, о которых здесь шла и еще пойдет речь, не понимал российский патриотизм как некритическое принятие всего, что происходит с Россией и в России. Критический подход к российской действительности, "русскому национальному характеру" понимался многими философами нашего отечества не просто как совместимый с российским патриотизмом — он мыслился как неотъемлемое свойство и проявление этого патриотизма. В. Розанов писал: «... болит душа за Россию...
... болит за ее нигилизм.
Если "да" (т. е. нигилизм) — тогда смерть, гроб. Тогда не нужно жизни, бытия. "Если Россия будет нигилистичной" — то России нужно перестать быть, и нужно желать, чтобы она перестала быть... Вот где зажата душа. Но как "нигилизм" пройдет, когда почти все нигилистично? даже мальчики? гимназисты?»8. Не та же проблема мучит нас и сегодня?
И. Ильин, написавший о патриотизме (скажем в книге "Путь духовного обновления") немало вдохновенного и прекрасного, подразумевает под истинным патриотизмом непременно критическое отношение к тому, что в истории и в сегодняшней жизни Родины вызывает обоснованное недовольство. "Любить свой народ и верить в него, верить в то, что он справится со всеми историческими испытаниями, восстанет из крушения очистившимся и умудрившимся, — не значит закрывать себе глаза на его слабости, несовершенства, a может быть, и пороки. Принимать свой народ за воплощение полного и высшего совершенства на земле было бы сущим тщеславием, больным националистическим сомнением. Настоящий патриот видит не только духовные пути своего народа, но и его соблазны, слабости и несовершенства. Духовная любовь вообще не предается беспочвенной идеализации, но созерцает трезво и видит с предметной остротой. Любить свой народ не значит льстить ему или утаивать от него его слабые стороны, но честно и мужественно бороться с ними. Национальная гордость не должна вырождаться в тупое самомнение и плоское самодовольство; она не должна внушать народу манию величия"9.
Ильин замечает, что для такого критического, т. е. подлинного, патриотизма нужны зоркость, правдивость и гражданское мужество. Он превосходно говорит о "соблазнах национализма" — о тенденции преувеличивать достоинства своего народа и сваливать всю ответственность за совершенное или так и не совершенное им "на иные "вечно злые" и "предательские силы". (Надо, однако, иметь в виду следующее чисто терминологическое противоречие: иногда И. Ильин употребляет понятие "национализм" и в ином смысле, по существу отождествляя его с патриотизмом.) "Путь к обновлению ведет через покаяние, очищение и самовоспитание", — эти слова выдающегося русского мыслителя остаются для нас актуальными10.
Итак, в понимании не только совместимости, но и единства патриотизма и критического отношения к родной стране мы вряд ли обна-


 
==306
ружим разногласия между выдающимися мыслителями России начала века. Однако в конкретном понимании проблематики, обнимаемой понятием "русская идея", разногласия между ними существуют. И. Ильин так определяет особенности своего подхода: "Эта идея формулирует то, что русскому народу уже присуще, что составляет его благую силу, в чем он прав перед лицом Божиим и самобытен среди всех других народов. И в то же время эта идея указывает нам нашу историческую задачу и наш духовный путь; это то, что мы должны беречь и растить в себе, воспитывать в наших детях и в грядущих поколениях и довести до настоящей чистоты и полноты бытия—во всем, в нашей культуре и в нашем быту, в наших душах и в нашей вере, в наших учреждениях и законах. Русская идея есть нечто живое, простое и творческое. Россия жила ею во все свои вдохновенные часы, во все свои благие дни, во всех своих великих людях"". Иными словами, под русской идеей И. Ильин понимает лишь все великое, благое и только позитивное, что есть в истории, судьбе, культуре и духе российского народа. Н. Бердяев, напротив, включает в совокупность проблем и линий исследования русской идеи не только благое, лучшее, "правое" — он считает, что подойти к разгадке тайны "русской души", самобытности пути России, можно лишь в случае, если сразу признать "антиномичность России, жуткую ее противоречивость. Тогда русское самосознание избавляется от лживых и фальшивых идеализации, от отталкивающего бахвальства, равно как и от бесхарактерного космополитического отрицания и иноземного рабства"12.
САМОБЫТНОСТЬ "РУССКОГО ПУТИ"? МИССИАНИЗМ И МЕССИАНИЗМ
Спор о самобытности России и ее исторического пути в начале XX в. в некоторых отношениях был связан с еще довольно значительным влиянием идей В. С. Соловьева. Немало видных философов, писателей, художников, религиозных деятелей объединилось в 1905 г. в "Общество памяти Вл. Соловьева" (оно просуществовало до 1918 г., когда было закрыто большевиками). Снова стала предметом дискуссий и соловьевская концепция "русской идеи" (о ней говорилось во второй книге нашего учебника, в главе, посвященной Вл. Соловьеву). При этом мнения участников дискуссии о смысле и значимости решении, предложенных В. С. Соловьевым, разделились.
Е. Н. Трубецкой — философ, который наиболее близко примыкал к идеям В. Соловьева и посвятил ему превосходное исследование "Миросозерцание Вл. Соловьева" (1913), в своем реферате "Старый и новый национальный мессианизм" (прочитанном на собрании Религиозно-философского общества 19 февраля 1912г.) прежде всего подчеркнул роль великого мыслителя России в преодолении примитивного, по мнению Трубецкого, варианта националистического русского мессианизма. Последний строился на крайних антизападнических умонастроениях и на приписывании народу России, — в силу его "богоизбранности" и в силу того, что православие считалось единственно истинной формой христианства—исключительной роли в истории, роли
 
==307


народа-мессии. "К сожалению, — продолжал Е. Трубецкой, — сознание грехов и противоречий старого славянофильства не спасло самого Соловьева от того же рокового увлечения. В другой форме и у него воскресла старая традиционная мечта о третьем Риме и народе- богоносце"13.
Сам Е. Трубецкой решительно высказался против мессианского понимания роли русского народа в истории, хотя он, согласившись с теми, кто различал миссианизм (от слова "миссия") и мессианизм (от слова "мессия"), не отрицал, что Россия выполняет особую миссию, как выполняет свою миссию каждый из христианских народов. Трубецкой также всем сердцем принимал идею, весьма распространенную в России и XIX и XX в. —с христианством, и только с ним должны быть связаны русская идея и соответственно русский путь. Но этот путь, считал Е. Трубецкой, Россия должна проходить не в кичливом убеждении исключительного превосходства перед другими христианскими народами, как и народами нехристианскими, а в единстве и согласии с ними, что никак не отрицает самобытности, специфики русско-христианского пути. "Русское, — писал Е. Трубецкой, — не тождественно с христианским, а представляет собой чрезвычайно ценную национальную и индивидуальную особенность среди христианства, которая несомненно имеет универсальное, вселенское значение. Отрешившись от ложного антихристианского мессианизма, мы несомненно будем приведены к более христианскому решению национального вопроса. Мы увидим в России не единственный избранный народ, а один из народов, который вместе с другими призван делать великое дело Божие, восполняя свои ценные особенности столь же ценными качествами других народов-братьев"14. Трубецкой полагал, что Вл. Соловьев в конце жизни (в знаменитых "Трех разговорах") тоже нашел верное понимание проблемы; великий мыслитель избавился от ложного символа русского "народа-богоносца".
В реферате Е. Трубецкого вообще набросана широкая панорама споров по этому вопросу в русском обществе, в особенности среди известных философов и теологов. Он подвергает критике "серединный путь", избранный С. Н. Булгаковым, который, с одной стороны, видит родство национального мессианизма с тем, что обыкновенно называется национализмом. "Национальный аскетизм, — писал Булгаков в книге "Два града", — должен полагать границу национальному мессианизму, иначе превращающемуся в карикатурный отталкивающий национализм". С другой стороны, о. С. Булгаков, не без оснований указывающий на особенности восприятия, изображения и понимания Христа на Руси ("Русского Христа"), не учел, согласно Трубецкому, что "подлинный Христос соединяет вокруг себя в одних мыслях и в одном духе все народы"'5. Е. Трубецкой резко обрушился на Н. Бердяева, который, по его мнению, заболел старой болезнью русского мессианизма. В связи с этим Трубецкой ссылался прежде всего на книгу Бердяева, посвященную А. С. Хомякову, на ряд других выступлений, в которых "антагонизм между национально-мессианским и вселенским сказывается в форме чрезвычайно яркой и определенной"16. Для подобных оценок бердяевской позиции перед первой мировой войной и особенно в военное время есть определенные основания. Бердяев не просто серьезно занялся проблемами, связанными с


 
==308
русской идеей, — он, действительно, отдал некоторую дань русскому мессианизму, что видно уже из его слов, процитированных ранее, и из того факта, что он чрезмерно увлекся старым славянофильством, способствуя, впрочем, углубленному пониманию противоречивости этого духовного феномена русской истории.
Е. Трубецкой верно подметил некоторые философские слабости позиции Бердяева и тем самым вскрыл неудовлетворительность и даже опасность идеи о "богоизбранности" русского народа. Бердяев отказался — и, по мнению Трубецкого, вовсе не случайно — от эмпирического, теоретического, философско-исторического обоснования русского мессианизма, отрекся даже от рациональной веры в эту идею. Он порекомендовал не что иное, как "мистическую интуицию", неподсудную дискурсивному доказательству и познанию. И хотя Трубецкой считал вполне понятным притязание каждого человека на то, чтобы именно его народ "занял первое место в Боге и после Бога", как философ он предупредил о возможности превращения такого языческого побуждения в идеологию, в философское убеждение: "Опасность велика: национализм уже не раз кружил русские головы обманчивой личиной правды; и дело всегда кончалось бесовским танцем"17. Правда, Трубецкой признает: "У Н. А. Бердяева до этого еще не дошло, но уже и у него замечаются зловещие признаки головокружения, вызванного русской национальной гордостью"18.
Но Е. Трубецкой отчасти был несправедлив в оценке книги Н. Бердяева о Хомякове и в особенности предложенного Бердяевым анализа русского пути и русского национального характера. "Антиномичность России, жуткую ее противоречивость", о которой уже упоминалось, Н. Бердяев анализирует с поистине бескомпромиссной философско-исторической и социально-психологической глубиной. "Противоречия русского бытия,—пишет он в работе "Душа России", — всегда находили себе отражение в русской литературе и русской философской мысли"19.
О каких же противоречиях, антиномиях российского бытия и русской мысли, стало быть, русского пути, ведет речь Бердяев?
Первая антиномия касается реального отношения народа к государственной власти, к исполнению и осуществлению ее, а также характеризующих ее оценок, мыслей, умонастроений. Одна сторона антиномии состоит в следующем: "Россия — самая безгосударственная, самая анархическая страна в мире. И русский народ — самый аполитический народ, никогда не умевший устраивать свою землю. Все подлинно русские, национальные наши писатели, мыслители, публицисты—все были безгосударственниками, своеобразными анархистами"20. Бердяев имеет в виду не только анархистов Бакунина и Кропоткина, но и славянофилов, Достоевского, Л. Толстого, революционаристских публицистов. Славянофилы, правда, радели за "державность" — в форме самодержавия. Однако в глубине души они лелеяли идеал идеальной власти. "Русская душа хочет священной общественности, богоизбранной власти. Природа русского народа осознается, как аскетическая, отрекающаяся от земных благ"21. Следствием таких анархических убеждений становится, верно заключает Бердяев, отнюдь не свобода, на которую как будто рассчитывают, и не "отчуждение" от "нечистой" власти. Как раз наоборот: "русская безгосудар-


а


                                           
==309
ственность — не завоевание себе свободы, а отдание себя, свобода от активности"22. Российский анархизм носит в себе, по мнению Бердяева, не мужественное, а "мягкотелое женственное начало", и именно "пассивную, рецептивную женственность".
Отсюда и вторая сторона антиномии, которую не смогли принять в расчет славянофилы и другие идеологи ни с чем не сравнимого якобы ''русского пути": "Россия — самая государственная и самая бюрократическая страна в мире; все в России превращается в орудие политики. Русский народ создал могущественнейшее в мире государство, величайшую империю... Почти не оставалось сил у русского народа для свободной творческой жизни, вся кровь шла на укрепление и защиту государства"23. С этим тесно связаны чудовищный бюрократизм, превратившийся в нечто самодовлеющее, презрение к достоинству и самостоятельности личности.
Вторая антиномия русского пути и русского национального характера относится как раз к проблеме национального российского начала или национализма. Одна сторона антиномии, по Бердяеву: "Россия — самая нешовинистическая страна в мире. Национализм у нас всегда производит впечатление чего-то нерусского, наносного, какой-то неметчины... Русские почти стыдятся того, что они русские; им чужда национальная гордость и часто даже — увы! — чуждо национальное достоинство. Русскому народу не свойствен агрессивный национализм, наклонности насильственной русификации. Русский не выдвигается, не выставляется, не презирает других. В русской стихии есть какое-то национальное бескорыстие, жертвенность, неведомая западным народам. Русская интеллигенция всегда с отвращением относилась к национализму и гнушалась им, как нечистью. Она исповедывала исключительно сверхнациональные идеалы"24. Именно в силу такого начала, жившего в русской душе, Россия, как отмечает Бердяев, нередко в своей и мировой истории становилась освободительницей народов, создавала предпосылки для совместной жизни на ее огромной территории самых разных наций, народностей, для взаимодействия и взаимооплодотворения культур. Бердяев не согласен и с теми, кто стремился превратить Достоевского в заурядного славянофила-националиста. "Достоевский прямо провозгласил, что русский человек — всечеловек, что дух России — вселенский дух, и миссию России он понимал не так, как ее понимают националисты. Национализм новейшей формации есть несомненная европеизация России, консервативное западничество на русской почве"25.
Но есть и была, по Бердяеву, другая сторона антиномии: "Россия — самая националистическая страна в мире, страна невиданных эксцессов национализма, угнетения подвластных национальностей русификацией, страна национального бахвальства, страна, в которой все национализировано вплоть до вселенской церкви Христовой, страна, почитающая себя единственной призванной и отвергающая всю Европу как гниль и исчадие дьявола, обреченное на гибель. Обратной стороной русского смирения является необычайное русское самомнение'. У тех же Достоевского и Вл. Соловьева Бердяев обнаруживает отдельные проявления самого "вульгарного" российского национализма и презрения к другим народам. "Россия, по духу своему призванная быть освободительницей народов, слишком часто бывала угнетатель-


 
К оглавлению
==310
ницей, и потому она вызывает к себе вражду и подозрительность, которые мы теперь должны еще победить", — эти слова Н. Бердяева не устарели и сегодня26. Обличения философа направлены и в адрес российского церковного национализма, в критике которого Бердяев видит особую историческую заслугу Вл. Соловьева.
Рассмотрев подробно две антиномии, Бердяев приглашает читателей по тому же типу проанализировать другие черты, особенности развития России и русской души. А их, этих черт и особенностей, можно вскрыть весьма немало. Так, можно рассмотреть антиномию свободы, а вместе с тем антиномию отношения личности и общества, личности и социальных целостностей. С одной стороны, русским свойственно устремление к свободе духа, к чистой, ничем неограниченной духовности вообще, а с другой стороны, они способны спасовать перед любым внешним произволом и утеснением свободы. Мятежность, непокорность, непризнание мещанских условностей — все это есть и всегда будет в России. И хотя таковые черты можно считать лишь проявлением свободолюбия, Бердяев с этим решительно несогласен, ибо предвидит страшные последствия бунтарства и мятежности русского духа как раз для свободы личности и свободы мысли. "Русская народная жизнь с ее мистическими сектами, и русская литература, и русская мысль, и жуткая судьба русских писателей, и судьба русской интеллигенции, оторвавшейся от почвы и в то же время столь характерно национальной, все, все дает нам право утверждать тезис, что Россия — страна бесконечной свободы и духовных далей, страна странников, скитальцев и искателей, страна мятежная и жуткая в своей стихийности, в своем народном дионисизме, не желающем знать формы. А вот и антитезис. Россия — страна неслыханного сервилизма и жуткой покорности, лишенная сознания прав личности, страна инертного консерватизма, порабощения религиозной жизни государством, страна крепкого быта и тяжелой плоти"27. И Бердяев подробно доказывает антитезис, говоря о консервативности, малоподвижности "наших почвенных слоев" — дворянства, купечества, крестьянства, духовенства, чиновничества. "Везде личность подавлена в органическом коллективе. Почвенные слои наши лишены правосознания и даже достоинства, не хотят самодеятельности и активности, всегда полагаются на то, что другие за них сделают"28. Те же упреки — в консерватизме, "органическом коллективизме" и изначальном равнодушии к свободе индивида — Бердяев адресует и самым радикальным, революционным слоям и группам. Но для чего, собственно, нужен Бердяеву этот анализ? Чему может научить тщательное исследование этих и многих других антиномий российского исторического бытия и национального сознания?
Во-первых, здесь находит проявление взаимосвязь исторической "бытийной" диалектики и диалектики национального сознания, которая не случайно анализируется в антиномичной форме. Под антиномиями тут у Бердяева понимаются коренные и по сути своей неснимаемые в ходе многовековой истории России противоречия. Ошибка множества людей духа и политиков в том, что они не задумываются над живучестью таких антиномий или, задумавшись, склонны принимать в расчет только одну, по каким-то причинам угодную им сторону, одну из противоположностей, вовсе не замечая или


                                         
==311
не принимая всерьез ее неотрывность от другой стороны. За такое отношение к бытийным антиномиям, к противоречиям русской духовности и культуры история обязательно мстит: "забытая" сторона напоминает о себе, и часто напоминает стихией, разрухой, насилием.
Во-вторых, анализ антиномий дает определенную разгадку той "тайны" русской души и "жуткой" противоречивости, порой непредсказуемости истории России, которая столетиями волновала многих людей и в нашем отечестве, и за его пределами.
В-третьих, Бердяев считает, что этот анализ позволяет выявить исток, корень этих противоречий. Их он видит "в несоединенности мужественного и женственного в русском духе и русском характере'129. Россия (как и русский человек, будь он и мужчиной), согласно Бердяеву, всегда ожидает "мужественного" начала откуда-то извне. Россия и русские склонны винить в своих бедах внешние им силы и соответственно от внешних же сил ожидать разрешения собственных проблем. Недостаток мужественности Бердяев видит главным образом в том, что в русском народе еще по-настоящему не пробудилось "личностное начало".
В-четвертых, для Бердяева (отнюдь не относящегося к антизападникам) понимание корня антиномий как преобладания женственно-рецептивного над мужественно-активным началом позволяет достаточно оригинально представить проблему российской самобытности, вопрос о соотношении России и Запада. "Россия невестится, ждет жениха, который должен прийти из какой-то выси, но приходит не суженый, а немец-чиновник и владеет ею. В жизни духа владеют ею: то Маркс, то Кант, то Штайнер, то иной какой-нибудь иностранный муж. Россия, столь своеобразная, столь необычного духа страна, постоянно находилась в сервилистическом отношении к Западной Европе. Она не училась у Европы, что нужно и хорошо, не приобщалась к европейской культуре, что для нее спасительно, а рабски подчинялась Западу или в дикой националистической реакции громила Запад, отрицала культуру"30
Рассмотрим подробнее проблему "Россия и Запад", как она ставилась и решалась в российской философии XX в.
РОССИЯ И ЗАПАД
При всем многообразии позиций при обсуждении проблематики "русской идеи" в XX в в вопросе о том, существуют ли специфика, своеобразие русского пути, почти не было сколько-нибудь принципиальных споров.
Во-первых, по причинам чисто фактическим: специфика, неповторимость быта и бытия, психологии, души народа, языка и культуры России — столь очевидны, так бросались в глаза, что оспаривать их было бы по меньшей мере неумным упрямством.
Во-вторых, мы ведем речь о дискуссиях философов, и в данном случае решающую роль играли причины и соображения метафизического характера. Ведь из философской метафизики со времен Лейбница, мыслителя в России почитаемого, было хорошо известно: все, что существует в мире, живет и по общим законам бытия, но форма


 
==312
бытия, существования чего бы то ни было—отдельной вещи, индивида, страны, планеты, народа... — всегда уникальна, неповторима. У любой страны, включая Россию, — таково было простое социально- историческое следствие общеметафизического закона — уже пройденный, проходимый сегодня и пролагаемый в будущее путь может быть только особым, уникальным, неповторимым и для других государств, наций и для самой »той страны.
В-третьих, в философии уже была учтена та борьба против "диктата", "засилия всеобщего", в пользу особого, специфического, индивидуального, которую с успехом повели "возмутители спокойствия" в философии XIX в. — Шопенгауэр, Кьеркегор, Ницше, как раз на рубеже столетий и в начале XX в. приобретшие особую популярность в России.
Вот почему философы нашего отечества почти что не спорили о том, идет ли уже и пойдет ли в будущем Россия именно по своему, "русскому пути" или ей доведется лишь повторять, имитировать исторический путь, пройденный или недавно избранный другими народами. Путь есть и будет только "свой" — специфический, уникальный. Простое перенесение на русскую почву западного или восточного опыта с надеждой воспроизвести его максимально точно мало кому представлялось реальным. Трудно, если вообще возможно было оспаривать и прямо противоположный, на первый взгляд, но столь же верный тезис — о том, что Россия не может не взаимодействовать с другими странами, не быть включенной в совокупное развитие европейских и азиатских стран, в мировую цивилизацию. Таковое взаимодействие России, населяющих ее народов — и с Европой, и с Азией, и с Америкой, и с народами других континентов — издревле имело место и никак не могло, в силу коренных законов человеческой истории, в какой-либо момент исчезнуть. Против такого рода исторических фактов никто из русских мыслителей и не возражал.
Спор состоял, как правило, в другом и касался целого ряда трудных и чрезвычайно важных философско-исторических, социально-психологических, политических, философско-правовых, культурологических и общеметафизических проблем.
А они, в свою очередь, объединялись в следующий основной вопрос: Что плодотворнее для России — попытки изоляционизма или активного взаимодействия с Западом, с Европой?
Плодотворными ли для истории России были те этапы, когда она, не переставая (в силу ранее очерченных законов) идти по своему уникальному пути, обращала свои взоры на Запад и пыталась, учась у более цивилизованных западных стран, что-то заимствовать из их опыта? Или более благоприятными, отвечающими судьбе и чаяниям народа оказались как раз те эпохи, когда Россия (в силу внешних причин или следуя специально разработанной политике) была (относительно) изолирована от западного опыта и активного взаимодействия с Западом? Легко видеть, что по сравнению со спором славянофилов и западников в постановку проблемы вносилось мало нового — это было, скорее, продолжение и развитие на новом уровне старой дискуссии.


                                           
==313
Правда, нельзя не учитывать и специфических нюансов, которые в прежнее идейное противостояние внесла сама историческая обстановка в XX в. На протяжении этого столетия Россия была втянута либо во внутренние кровавые потрясения — революции, гражданскую войну, массовые репрессии "большевистского меньшинства" против действительного большинства народа, либо в две мировые или в локальные войны. И в основном (за исключением двух войн с Японией и интервенции в Афганистане) то были принесшие нашему народу неисчислимые бедствия войны, развязанные в Европе и ведшиеся в Европе, в том числе на европейской части России.
Это дало в руки сторонников националистического изоляционизма поистине козырные карты. Европейскую и вообще западную цивилизацию в этих условиях не представляло большого труда представить как сугубо разрушительную, милитаристскую, все попытки приобщаться к которой бессмыслены и губительны. Еще до того, как большевистская идеология придала националистическому изоляционизму формационно-классовую окраску (считалось, что Запад, вступивший в империалистическую стадию капитализма, загнивает и движется к своей окончательной гибели), концепции "заката Европы", приобретшие влияние и на самом Западе, нашли в России повсеместное распространение. Понятие "цивилизация" сделалось — в немалой степени под влиянием западной мысли, например, книги О. Шпенглера "Закат Европы" — чуть ли не бранным словом. Поэтому широко распространилось мнение, что цивилизационная отсталость России, которую мало кто оспаривал, это вовсе не недостаток, требующий преодоления в изнурительной погоне за Западом, а черта "русского пути", нуждающаяся в сохранении, консервации — в качестве отличия духа русской аскезы, равнодушия русских людей к материальным благам и их устремления к божественному, от потребительско-мещанских ориентации, целиком победивших-де западное, в частности европейское сознание.
Но, пожалуй, особенно бурными споры о русской идее в сравнении с "духом" Запада, в соотношении с европейской цивилизацией стали в годы первой мировой войны.
«Подъем русской мысли в начале мировой войны, — пишет известный современный исследователь русской истории, культуры, философии С. С. Хоружий, — с неизбежностью сосредотачивался вокруг историософских, культурософских, национальных'проблем. Опыт войны делал необходимым заново обозреть и утвердить позиции русской философии во всех классических темах национального самосознания: о духовных основах русской истории, об особенностях духовно-душевного склада русского человека, о положении России в космосе наций и культур. И философия отозвалась с удивительной быстротой. В первые же месяцы войны прошло множество дискуссий и заседаний, прочитано было множество докладов и лекций на все поднятые войной темы философии и культуры. Все или почти все известные русские философы выпустили в свет, не говоря о статьях, отдельные, хоть и небольшие, книжки о духовной ситуации и ее проблемах. Самой значительной частью этой литературы стала серия "Война и культура", выпущенная издательством Сытина в Москве. В нее вошли восемь брошюр, составивших в своей совокупности как бы соборное суждение о смысле совершающихся событий; авторами были Бердяев,
 
==314


Булгаков, Евг. Трубецкой (которому принадлежали две брошюры), В. Эрн, И. Ильин, С. Дурылин и А. Глинка-Волжский. Петроград откликнулся публикацией "военного выпуска" "Записок Петроградского религиозно-философского общества" с докладами Д. Мережковского, 3. Гиппиус, А. Мейера, С. Соловьева, С. Гессена и обширными прениями по ним. В. В. Розанов выпустил целый том статей "Война 1914 года и русское возрождение", на который вскоре последовала отповедь Бердяева "О вечно бабьем в русской душе". Появился философский сборник "Проблемы мировой войны"... — всего не перечислить, и мы называем только самое основное»31. В "московской" трактовке, представленной серией "Война и культура", была четко заявлена (по мнению С. С. Хоружего и ряда других современных исследователей) "неославянофильская" позиция, еще и раньше, до постепенно назревавшей войны, разделяемая и развиваемая авторами журнала "Путь". «Фразу Булгакова: "Запад сказал уже все, что имел сказать", можно найти,—продолжает С. С. Хоружий, — в десятках вариантов у дюжин авторов. И в качестве образца, модели российского развития Запад уже оказывался решительно непригоден. "Западничество умерло навсегда под ударами тевтонского кулака", — писал Булгаков в той же статье "Родина". Напротив, Россия, сумевшая преодолеть раскол общества, проявляющая героизм на фронте, вновь черпающая силу и вдохновение у национальных святынь, явно стояла на пороге светлого будущего. Ей предстоял расцвет, и роль ее в мировой жизни и культуре должна была стать главенствующей. "Ex oriente lux (с Востока — свет). Теперь Россия призвана духовно вести европейские народы" — с неотразимой логикой продвигалась мысль Булгакова. И эта идея послевоенного наступления новой эпохи, отмеченной первенством России, также была подхвачена многими. Жизнь, таким образом, оправдывала все ожидания, все классические положения славянофильства. Крылатым словом момента стало название брошюры Владимира Эрна "Время славянофильствует"»32.
Время, по крайней мере в Московском кружке философов, действительно "славянофильствовало" — и способствовало возрождению не просто вполне понятного, пробужденного войной патриотизма, но и настроений, которые не делали чести выдающимся мыслителям: нового мессианизма, склонности перечеркивать культурное значение немецкого духа и немецкой культуры из-за преимущественного акцентирования милитаристских "германизма", "тевтонизма". Естественный для военного времени, но слишком шумный патриотизм, перемешанный с мессианскими надеждами, делал вообще-то прозорливых, но здесь как бы ослепших российских интеллигентов слишком доверчивыми к версии о быстрой и окончательной "смерти Запада", его культуры и цивилизации, а значит, об окончательном решении "спора" между загнившим Западом и расцветающей Россией в пользу последней. Как все далее случилось, хорошо известно: Германия войну проиграла, однако культура, цивилизация этой страны и Европы в целом не погибли. Что же до утверждений неославянофилов о процветании и блестящем будущем и мировой руководящей роли России, то они в очередной раз разбились о разруху, революцию, гражданскую войну... И это был не последний исторический эпизод, когда народ российский, движимый идеями патриотизма, мировой
 
==315


освободительной миссии, интеллигенты пытались направить против агрессивного "германизма" — в надежде на небывалое послевоенное обновление и в убеждении, что "загнивающий" Запад потерпит окончательное крушение. Удивительно, но после стольких неудачных исторических уроков сходная схема: Россия есть спасительница и освободительница якобы доживающей последние дни "дьявольской" Европы с ее насквозь прогнившими религией, культурой, философией — снова имеет у нас хождение по обеим столицам и провинциям, снова отравляет умы несбыточными националистическими иллюзиями.
Впрочем, как показали отечественные исследователи, отнюдь не вся Россия во время первой мировой войны поддержала недальновидный мессианизм и конъюнктурный антиевропеизм, антигерманизм некоторых философов московской "неославянофильской группы". Иные настроения были распространены, например, в Петрограде. Д. Мережковский сделал доклад "О религиозной лжи национализма", в котором утверждал, что национализм немецкий и российский— копии друг друга и предостерегал против огульного обвинения немецкого духа, культуры Германии исключительно в милитаристской ориентации.
Как бывает в такого рода спорах, стороны не всегда замечали тонкости и нюансы в позициях противников. Так, критикуя В. Эрна, Д. Мережковский выдвинул немало справедливых критических замечаний. Однако он не заметил, что у "славянофильствующего" автора в его дискуссионной работе содержалось немало ценных идей и размышлений о единстве России с той Европой, которая противостояла разгулу милитаризма. «С этой Европой подвига и героизма, с Европою веры и жертвы, с Европою веры и жертвы, с Европою благородства и прямоты мы можем вместе, единым сердцем и единым духом, творить единое "вселенское дело"»33.
Но в общем и целом предвоенное и военное время, как и эпоха Октябрьской революции, гражданской войны, большевистской диктатуры, второй мировой войны в значительной степени способствовали произрастанию на российской почве изоляционистских по отношению к Западу идей, мифологем, умонастроений. Изоляционизм использовал самые разные образы, выдвигал различные обоснования. Наиболее общей формулой изоляционизма сделалось убеждение, что при всяком активном сотрудничестве с Западом, при попытках извлечь что-то из хозяйственно-экономического, научно-технического и тем более культурно-просветительского опыта Запада (под которым все чаще понимали не только Европу, но и США) — Россия или решительно проигрывала, скатываясь на чуждый ей путь, или рождала нежизнеспособные "антирусские" суррогаты типа империи и реформ Петра Великого. Более "слабой" версией изоляционистского тезиса была мысль о том, что у Запада есть чему поучиться лишь в научно- техническом или, скорее, чисто техническом отношении. Так, в 1915 г. малоизвестный сейчас философ А. К. Топорков писал в статье "Идея славянского возрождения" (под псевдонимом А. Немов): "Западничество в настоящее время возможно не как общее миросозерцание, а лишь в узком и техническом смысле этого слова. И теперь и позже русские общественные деятели и техники будут посещать западные города, фабрики и заводы, знакомиться с устройством кооперативных


 
==316
товариществ и канализации и т. д., т. е. русские еще долго будут пользоваться опытами более зрелой и более мощной культуры Запада, но все эти вопросы частные и специальные, они не могут заменить более общих, более отвлеченных, быть может, но тем не менее гораздо более нужных, чем последние, — вопросов о целях и идеалах"34.
Между тем на Западе, продолжал Топорков, все более наблюдается "помрачение кумиров", там нет положительных идеалов, нет обобщающих идей, духовных авторитетов и т. д. Дух и культура "на Западе находятся "в ущербе"; в ничтожнейшем состоянии пребывает философия и литература. Все подобные выводы автор делал без анализа и доказательств. Но если бы он захотел привести их, то нашел бы в изобилии в самой постоянно самокритичной западной философии, резко осуждавший и духовное состояние "старушки Европы", и прагматичного, занятого, де, лишь деньгами и бизнесом Нового Света. Так поддерживалась давняя, сохранившаяся и до сего дня антизападническая тенденция, оправдывавшая и увековечивавшая худшие черты российского изоляционизма и мессианизма, а также постоянно примитизировавшая несомненно противоречивое, но живое и полнокровное развитие стран Запада.
Впрочем, "западническая" модель, пусть менее популярная и оттесняемая на задний план сменявшими друг друга формами социально-политической конъюнктуры (от "славянофильского" патриотизма периода первой мировой через болыпевистско-коммунистическую враждебность к капиталистическим Европе и Америке до "антивестернизма" неонационалистов нашего времени), тоже не сходила со сцены российской культуры на протяжении всего XX в. Трагический парадокс: злая судьба, принявшая на этот раз форму большевистской власти, нанесла жесточайший удар и "неославянофилам" 1914—1917 гг., и интеллигентам-западникам, и представителям многих других оттенков русской мысли, либо уничтожив их, либо отослав насильственно в эмиграцию — все на тот же "продолжающий загнивать" Запад из так и не ставшей земным раем России. А там в трудном и противоречивом взаимодействии с западной мыслью продолжила свое развитие российская философия, что стало особенно важно и спасительно для философии религиозной и идеалистической, которая ушла в глубокое подполье на родине, где развился новый вид мессианизма, а именно коммунистически-большевистский. Однако и в условиях большевистской России ее историко-культурные связи с Европой и Америкой, т. е. с Западом, не прервались окончательно. Как бы ни были в этом отношении искажены и фальсифицированы в СССР образование и официальная культура, каким бы прочным ни оказался железный занавес — все же взаимодействие российского и западного духа продолжалось. Об издержках и потерях на этом труднейшем пути можно не говорить — они многочисленны и очевидны, не преодолены и до сих пор. И в пору, когда, казалось, рухнул железный занавес, обнажились рубцы от его многолетнего существования на теле российской культуры и в глубинах русских душ. Но это уже другая страница истории, и она потребует своего обстоятельного анализа, когда для этого накопится достаточный исторический материал.
Уже во время первой мировой войны, но в особенности в 20-е годы, когда на необозримых просторах бывшей Российской империи


                                           
==317
стал формироваться СССР, тема "Россия—Запад" по своей популярности и интересу для философии стала уступать место проблеме " Россия и Восток".
РОССИЯ И ВОСТОК. РОССИЯ КАК ЕВРАЗИЯ
Тема "Россия и Восток", "Россия и "Азия" издавна поднималась в русской культуре. В России было достаточно известных авторов, университетских профессоров, которые по праву считались выдающимися исследователями и знатоками культуры, языков, философии народов Востока и других неевропейских регионов.
Однако справедливости ради следует отметить, что объединение или размежевание с Западом в проблематике "русского пути" всегда оставались на первом плане, тогда как теме "Россия и Восток" уделялось куда меньше внимания. Это было упущением не только потому, что Востоку история XX в. определила стать динамично развивающимся регионом, и за недостаток внимания к нему и к его связям с Россией пришлось, да и теперь еще приходится платить дорогую историческую цену. Была и другая, не внешняя, а внутренняя причина, требовавшая "повернуться лицом" к проблеме России и Азии: ведь сама Россия — это страна, населенная различными, в том числе и восточными народами; Россия, что стало тривиальным, но не всегда принимаемым в расчет фактом — страна, расположенная и на просторах (Восточной) Европы, и на значительной части азиатского материка. О том, сколь пагубным может оказаться пренебрежение к этим реальным геополитическим и демографическим обстоятельствам, с тревогой писал Достоевский в "Дневнике писателя": миссия России, отмечал он, тесно связана с отношениями в азиатском регионе. "Да и вообще вся наша русская Азия, включая и Сибирь, для России все еще существует в виде какого-то привеска, которым как бы вовсе даже и не хочет европейская наша Россия интересоваться"; а ведь "Россия не в одной только Европе, но и в Азии ...русский не только европеец, но и азиат. Мало того: в Азии, может быть, еще больше наших надежд, чем в Европе. Мало того, в грядущих судьбах наших, может быть, Азия-то и есть наш главный исход!"35.
Впрочем, характер "поворота" к Востоку, осознания себя евразийской, а значит, также и восточной страной, тоже весьма беспокоил российских мыслителей. В стихотворении "Ex oriente lux" (С Востока свет) В. Соловьев писал: О Русь! В предвидении высоком Ты мыслью гордой занята; Каким ты хочешь быть Востоком: Востоком Ксеркса иль Христа?
Другое стихотворение в. Соловьева — "Панмонголизм" — начиналось словами: "Панмонголизм! Хоть имя дико, но мне ласкает слух оно". Их А. Блок взял эпиграфом к своим знаменитым "Скифам". Пробуждение интереса к проблематике "Восток и Россия", как уже отмечалось, было связано в начале XX в. с русско-японской войной и позорным поражением в ней.
Вторая волна интереса к этой теме приходится уже на период пос-


 
==318
ле Октябрьской революции. Так случилось, что некоторые российские интеллигенты, эмигрировавшие в Европу (и поселившиеся главным образом в таких странах, как Чехословакия, Болгария), продолжили свои еще до революции начатые исследования по проблемам евразийского характера и судьбы России. Они образовали небольшую группу. Одним из первых ее программных документов стал сборник "Исход к Востоку. Предчувствия и свершения. Утверждение евразийцев", опубликованный в Софии в августе 1921 г. В нем выступили в качестве авторов: известный российский экономист П. Н. Савицкий, философ Г. В. Флоренский, искусствовед П. П. Сувчинский, лингвист и этнограф Н. С. Трубецкой. В 1922 г. была опубликована вторая коллективная книга "На путях. Утверждение евразийцев". В 1926 и 1927 г. мыслители, назвавшие себя евразийцами, опубликовали два документа, имевшие характер манифестов. С 1925 по 1937 г. регулярно выходило в свет периодическое издание — "Евразийская хроника". Кроме названных авторов в публикациях и идейном движении евразийства принимали участие такие известные в России авторы, занимавшиеся в том числе и философией, как Л. П. Карсавин, П. М. Бицилли, Д. П. Святополк-Мирский, Н. Н. Алексеев.
В политическом и идейном отношениях евразийство оказалось в высшей степени противоречивым идейным феноменом. С одной стороны, в сочинениях евразийцев поднимались очень важные проблемы единства России и Востока, которые и в конце столетия не только не потеряли своей актуальности, но, напротив, стали — в соответствии с мудрым предсказанием Достоевского — еще более важными для России. И не случайно один из виднейших современных отечественных исследователей той же проблематики Л. Н. Гумилев, в ряде пунктов подчеркивавший свое несогласие с евразийцами, отмечал высокий уровень некоторых исследований, поддерживал общую тенденцию евразийства—его стремление осознать философско-исторические и иные предпосылки и следствия, вытекающие из евразийского геополитического положения России. С другой стороны, евразийство вскоре после своего формирования вступило в полосу идейно-политического кризиса и раскола. От евразийства отошли наиболее глубокие исследователи — Г. В. Флоровский (ставший в те годы священником и выдающимся российским богословом), историк П. М. Бицилли. Свои разногласия с евразийством они выразили публично, обвиняя оставшихся — прежде всего Д. П. Святополк-Мирского, Л. П. Карсавина, П. П. Сувчинского, С. Я. Эфрона (мужа выдающегося поэта М. Цветаевой) в поддержке большевизма и даже в прямом в сотрудничестве с советской властью. С евразийцами также резко полемизировали Н. А. Бердяев, Ф. А. Степун, Г. П. Федотов.
В чем же состояла программа евразийцев и в чем заключался, выражаясь словами Г. В. Флоровского (это название одной из его критических в адрес евразийского движения статей), "евразийский соблазн"? Этот вопрос мы рассмотрим кратко и только в плане его связи с философскими аспектами проблемы "русской идеи".
1. Борьба с "европоцентризмом", с "романо- германским шовинизмом", с "шовинизмом" "общечеловеческой цивилизации и космополитизма".


                                         
==319
Н. С. Трубецкой (ученый, внесший заметный вклад в языковедение, в создание так называемой фонологии и в разработку других современных областей филологической науки, с 1923 по 1938 г. профессор Венского университета) в пору своего увлечения евразийством в статье "Об истинном и ложном национализме" писал, имея в виду последствия европоцентризма и других болезней европейского духа, заразивших и российскую культуру: «Избавиться от этих последствий интеллигенция европеизированных не романо- германских народов может, только произведя коренной переворот в своем сознании, в своих методах оценки культуры, ясно осознав, что европейская цивилизация не есть общечеловеческая культура, а лишь культура определенной этнографической особи, романо- германцев, для которой она и является обязательной. В результате этого переворота должно коренным образом измениться отношение европеизированных не романо- германских народов ко всем проблемам культуры, и старая европоцентристская оценка должна замениться новой, покоящейся на совершенно иных основаниях. Долг всякого не романо- германского народа состоит в том, чтобы, во-первых, преодолеть всякий собственный эгоцентризм, -а во-вторых, оградить себя от обмана "общечеловеческой цивилизации", от стремления во что бы то ни стало быть "настоящим европейцем". Этот долг можно формулировать двумя афоризмами: "познай самого себя" и "будь самим собой"»36. Самопознание, рассуждал Н. С. Трубецкой, важно не только для отдельной личности, но и для народа в целом. Культура же "должна быть для каждого народа другая. В своей национальной культуре каждый народ должен ярко выявить свою индивидуальность, при том так, чтобы все элементы этой культуры гармонировали друг с другом, будучи окрашены в один общий национальный тон"37.
Поскольку, как мы увидим в дальнейшем, главное в истории России и в специфике русского национального духа евразийцы видели как раз в объединении европейского и азиатского начал, — постольку критики не без основания указали на кричащее, по их мнению, противоречие этого небезынтересного замысла и резко выраженного требования "отмежеваться от Европы", "безжалостно свергнуть и растоптать кумиры тех заимствованных с Запада общественных идеалов , которыми направлялось до сих пор мышление нашей интеллигенции" (Н. С. Трубецкой), осуществить "выпадение России из рамок европейского бытия" (П. Н. Савицкий). Отсюда критики евразийства, например А. Кизеветтер, делали вывод: "Итак, кажется совершенно ясно, что евразийцы лишь для некоторой стилистической инкрустации упоминают вскользь о сочетании европейских и азиатских начал. Их подлинное устремление направлено на иное: на борьбу с европеизмом"38. Другое утверждение евразийцев — "в национальных культурах нет общечеловеческих элементов... человечество в своей культурной жизни разбито на взаимно чуждые культурные миры и .нет и не может быть таких культурных духовных ценностей, которые имели бы значение общечеловеческое" — также признавалось критиками весьма и весьма спорным39. Ибо из утверждения о национальном своеобразии исторических путей и культур отдельных народов и стран ни в коей мере не вытекает, обоснованно возражали критики евразийцев, отсутствие общечеловеческих ценностей — подобно


 
К оглавлению
==320
тому, как из тезиса об уникальности отдельного индивида, человеческой личности отнюдь не следует, что отсутствует единая физическая и духовная природа человека.
Н. А. Бердяев считал серьезными и теоретически ценными некоторые идеи евразийцев, например, их стремление бороться за национальную самобытность русского народа против "реакционно-интернационалистской" настроенности некоторой части "денационализированной" российской интеллигенции. Важна и другая бердяевская оценка: евразийцы вскрыли политическую и идейную опасность европоцентризма. Однако они впали в другую крайность: "отношение евразийцев к Западной Европе, — отмечал Бердяев, — превратно и ложно, и подобное отношение заслуживает наименования азиатства, а не евразийства. Но они верно чувствуют, что Европа перестала быть монополистом культуры, что культура уже не будет исключительно европейской, что народы Азии вновь войдут в поток мировой истории". Вместе с тем, продолжал Бердяев, "в евразийстве есть также элементы зловредные и ядовитые, которым необходимо противодействовать. Многие старые русские грехи перешли в евразийство в утрированной форме. Евразийцы чувствуют мировой кризис. Но они не понимают, что окончание новой истории, при котором мы присутствуем, есть вместе с тем возникновение новой универсалистической эпохи, подобной эпохе эллинистической. Национализм есть порождение новой истории. Ныне кончаются времена замкнутых национальных существований. Все национальные организмы ввергнуты в мировой круговорот и в мировую ширь. Происходит взаимопроникновение культурных типов Востока и Запада. Прекращается автаркия Запада, как прекращается и автаркия Востока... Евразийцы хотят остаться националистами, замыкающимися от Европы и враждебными Европе. Этим они отрицают вселенское значение православия и мировое призвание России как великого мира Востока—Запада, соединяющего в себе два потока всемирной истории... Евразийцы неверны русской идее, они порывают с лучшими традициями нашей религиозно-национальной мысли"39.
2. Этой своей борьбой против европейского, межкультурного и общечеловеческого единства евразийцы, действительно, существенно осложнили для самих себя философско-историческое, культурно-аксиологическое доказательство второго своего центрального тезиса — Россия представляет собой "особый мир", она — не Европа и не Азия, а Евразия, стало быть, ее развитие есть результат, итог и путь специфического исторического и культурного синтеза, породившего "серединную", т. е. именно евразийскую культуру.
Было бы неверно отрицать заслуги евразийства как специфического исследовательского направления. Евразийцы, стремясь по-своему преодолеть многолетнюю российскую антитезу славянофильства и западничества, привлекли внимание к тому несомненному факту, что в истории становления и развития многонационального российского государства проблема взаимоотношения славянских народностей, а также их отношения к Европе всегда решалась не в отрыве, а в единстве с другой проблемой — взаимодействия народа русского и других славянских народов России с многочисленными" народностями и племена-


                                          
==321
ми восточного, туранского происхождения. "Евразийский мир" — не вымысел, а реальность истории. Взаимодействие славянско-российских и "азиатских элементов" в культуре, сложный и противоречивый культурный синтез как результат многовекового их сосуществования и взаимодействия—тоже реальность, требующая специального внимания, еще и до сего времени мало изученная. Евразийцы весьма эмоционально воспринимали сложившиеся в исторических дисциплинах, в частности в истории культуры, чисто негативное отношение к таким, например, периодам истории, как татаро-монгольское иго. Например, крупный исследователь так называемой степной, континентальной культуры Р.З. Савицкий писал: "Велико счастье Руси, что в момент, когда в силу внутреннего разложения она должна была пасть, она досталась татарам и не кому другому"40. Согласно аргументам Савицкого, высказанным в его статье "Степь и оседлость", неверно, во-первых, превозносить достижения культуры России до татарского нашествия, во-вторых, не видеть, сколь много россияне заимствовали от татаро-монгольских завоевателей (например, под их влиянием русские создали принудительный государственный центр, заимствовали умение становиться могущественной "ордой"; научились противопоставлять западноевропейскому ощущению моря "монгольское ощущение континента"; прониклись истинно "русским благочестием", которого и в помине не было до времен "татарщины" и т. д.)
3- Евразийцы приковали внимание к географическим, природно-климатическим, геополитическим и другим элементам, которым, с их точки зрения, вообще не находилось места в бытовавших прежде объяснениях специфики исторического развития России и русского национального характера. Что касается "хозяйственно-географических" аспектов, то их акцентировал П. Н. Савицкий. Он поставил вопрос о духовной и культурной специфике такой категории, как "добрый хозяин"—хозяин земли, фабрики и т. д. "Начало доброго хозяина", по утверждению Савицкого, "вправлено в человеческую природу". Вопрос состоит в том, какая из общественных систем предпочтительна для его развития и тем самым может быть рекомендована для России. Савицкий отвергает капитализм, ибо он развивает особый, "капиталистический", анонимный тип личности. Но и социализм объявляется неприемлемым, ибо в нем нет места личностному началу "хозяина"; в социалистической экономике "хозяйствует" обезличенное начало, и потому она неспособна быть эффективной, истинно хозяйской. Для российских условий с многоразличными природными предпосылками хозяйствования не подходят, согласно Савицкому, ни капитализм западного типа, ни социализм. А подходит новый тип личности и хозяйствования — "хозяйнодержавие", которое ставит следующие задачи: "Утвердить личность в хозяйстве, не безымянную, но имя рек, не потерявшую, но воспринявшую связь с абсолютом, не скованную, но активную — в этом трудность, но в то же время и прелесть хозяйнодержавия. Принципам капиталистическим и социалистическим можно и должно противопоставить принципы хозяйные. Проблема хозяйнодержавия, в раскрытии своем, устанавливает, в отличие от капитализма и социализма, связь хозяйствующей личности с Богом, утверждает богоисповедную, а не безбожную личность... Совокупность посылок и требований, заключенных в проблеме хозяйство-
11—


 
==322
                                            
вания, поддается определению, как система особого рода хозяйственной соборности"41.
Критики евразийства (Н. Бердяев, Г. Флоровский, Ф. Степун, Г. Федотов, А. Кизеветтер), не отрицая реальности и глубины поставленных проблем европоазиатского синтеза, в то же время указали, кроме ранее перечисленных, на следующие теоретические, методологические, политические просчеты евразийских концепций: создается "натуралистическая теория неизменности культурно-исторический типов"4-; экономический прогресс тоже подводится под натуралистические, "хозяйственно-географические" толкования; экономику частной собственности, ориентирующаюся на "доброго хозяина", мыслят объединить с "элементарно-патриархальными формами политического устройства"43; из-за враждебности западноевропейской модели отвергают ценность демократии, парламентаризма для условий России; провозглашают "апофеоз русско-татарского культурного единения" во время татаро-монгольского ига, что прямо противоречит фактам истории многострадальной России; евразийцы заигрывают с Советской Россией, не видят глубокой внутренней конфликтности "дружбы народов", противоречивости и исторической непрочности основанного на фундаменте большевизма "расцвета и синтеза" национальных культур; евразийцы затушевывают тот факт, что в истории России "евразийский синтез" был элементом имперской, по большей части насильственной политики и что Советское государство в определенном отношении стало ее восприемником, за что, как небезосновательно полагали критики, еще придет суровая историческая расплата.
Вместе с тем критики чутко уловили поистине трагический характер судьбы русского народа и русской интеллигенции, в конечном счете обусловивший противоречивость евразийских трактовок русской идеи. «Россия в развалинах, — писал Г. Флоровский. — Разбито и растерзано ее державное тело. Взбудоражена и отравлена, и потрясена русская душа... В русской смуте открылась снова и поставлена перед нами великая и жуткая задача духовного созидания и воссозидания... Евразийцы духовно ушиблены нашим "рассеянием", утомлены географической разлукой с родиной... Но не в крови и почве подлинное и вечное родство... В этом дурном кровяном почвенничестве отражается внутренняя бездомность и беспочвенность, психология людей, связанных с родиной только через территорию. Но подлинная связь через любовь и подвиг... В их избрании и воле Восток Ксеркса победил Восток Христа, "Восток свыше"... Не смогли и не сумели они понять и разгадать вещий смысл русского искуса, русской судьбы»44.
В наши дни сочинения евразийцев, как и вообще полемика вокруг русской идеи, обретают особую актуальность. Некоторые слова и тезисы звучат так, как будто они высказаны сегодня. Так, еще в 1952 г. критик евразийства Г. П. Федотов прозорливо предрекал "рост сепаратизмов в СССР", он, в частности, говоря о "сепаратистском характере украинофильства", писал: "На наших глазах рождалась на свет новая нация, но мы закрывали на это глаза"45. И нам, как и прежде, нужна та уверенность в будущем единой России, которую в начале


                                         
==323
50-х годов выразил выдающийся ее сын, изгнанный с родины — философ Г. Федотов: "Finis Russiae? Конец России или новая страница ее истории? Разумеется, последнее. Россия не умрет, пока жив русский народ, пока он живет на своей земле, говорит своим языком"46.
ЛИТЕРАТУРА
• Русская идея. М., 1992. С. 227.
2 Россия между Европой и Азией: Евразийский соблазн. М., 1993. С. 307, 308.
3 Русская идея. С. 296.
4 Там же. С. 260. 5 Там же. С. 436. 6 Там же. С. 426. 7 Там же. С. 364. »Там же. С. 279. "Там же. С. 436.
10 Ильин И. А. Путь к очевидности. М., 1993. С. 234-235.
" Русская идея. С. 436.
12 Русская идея. С. 297.
"Там же. С. 245. "Там же. С. 256. "Там же. С. 249. '"Там же. "Там же. С. 251. "»Там же. "»Там же. С. 297. '»Там же. С. 298. "Там же. "Там же. С. 299. "Там же. ^Там же. С. 300. "Там же. ^Там же. С. 301. "Там же. С. 303-304. ^Там же. С. 304. ^Там же. з-Там же. С. 304-305.
31 Хоружий С. С. Русь — новая Александрия: страница из предыстории евразийской идеи // Начала. 1992. № 4. С. 18, 19.
32 Там же. С. 19.
^ЭрнВ. Ф. Сочинения. М., 1991. С. 382.
34 См.: Начала. 1992. № 4. С. 30.
35 Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Л-, 1984. Т. 27. С. 33.
36 Россия между Европой и Азией: Евразийский соблазн. С. 36—37. "Там же. С. 41. »Там же. С. 270. ^Там же. С. 294. •'"Там же.
С. 124.41 Там же. С. 154. •"Там же. С. 287. "Там же. С. 277. "Там же.
С. 265. "Там же. С. 343. "Там же. С. 345.
 
==324


00.htm - glava23
ЧАСТЬ 11 ВЫДАЮЩИЕСЯ ФИЛОСОФЫ РОССИИ
00.htm - glava24
Глава 1 ПАВЕЛ НОВГОРОДЦЕВ (1866-1924)
Особую роль в развитии на российской почве философии права, социальной философии в более широком смысле, а также философского учения о личности сыграл замечательный философ, ученый, педагог Павел Иванович Новгородцев*. Он родился в 1866 г. на Украине, учился в Екатеринославской гимназии. В 1884 г. Новгородцев поступил на физико-математический факультет Московского университета, но очень скоро перевелся на юридический, который окончил в 1887 г. На этом факультете он затем стал преподавать историю философии права. Девять лет, с 1890 по 1899 г., Новгородцев подолгу жил за границей, вел исследовательскую работу, готовил к защите магистерскую и докторскую диссертации; магистерская диссертация была посвящена исторической школе права, а докторская — исследованию философского учения Канта и Гегеля о праве и государстве. В 1896 г. Новгородцев стал приват-доцентом, в 1903 г. — экстраординарным, а в 1904 г. — ординарным профессором по кафедрам энциклопедии права и истории философии права. В годы первой русской революции Новгородцев уволился с юридического факультета университета; в 1907 Й 911 гг. он снова продолжил там чтение лекций в качестве приват- доцента. Основная же его педагогическая деятельность протекала в Московском коммерческом институте, где он преподавал вплоть до Октябрьской революции. Революция больно ударила по российской науке. При этом социальная философия и философия права оказались под особым подозрением властей. П. И. Новгородцеву, которого преследовали прежде всего по политическим причинам за принадлежность к партии кадетов и сочувствие белому движению), пришлось скитаться, скрываясь от ареста. В конце концов он принял решение переселиться в Прагу, где в 1920 г. основал Русский юридический факультет, став его первым деканом. Умер Павел Иванович Новгородцев в 1924 г.
Основные сочинения П. Новгородцева: "История философии права" (1897); "Нравственные проблемы в философии Канта (1903); "О зада-


                                            
==325
чах современной философии права" (1902); "Кризис современного правосознания" (1909); "Политические идеалы древнего и нового мира" (1913-1914. Вып. 1-11); "Об общественном идеале" (1917. Вып. 1).
Основатель Московской философской школы права, Новгородцев активно участвовал в политической деятельности. Он был членом партии кадетов, занимался обоснованием ее политической и юридической программы, хотя и не был согласен с политическими действиями ряда видных кадетских и вообще либеральных лидеров. В эмиграции Новгородцев также занимался политической деятельностью. Он глубоко и основательно познакомился с доктриной марксизма, марксистской политической практикой и подверг их сокрушительной и страстной критике. Главная работа Новгородцева — книга "Об общественном идеале", в которой он как раз и свел счеты с марксизмом как политическим и социальным течением. Он высказал свои предостережения той части русской интеллигенции, которая была увлечена марксизмом. Ученый адресовал сходные предостережения и русскому народу, в котором, как он прозорливо предвидел, найдут отклик марксистские идеи, подвигнув его на совершение революций. Новгородцев предсказал, сколь плачевно закончится "союз русской души, русского характера" с марксистской философией.
Основные области деятельности Новгородцева как философа — исследование государства и права, проблемы демократии, различных форм государственного устройства, правового государства, вопрос об общественном и личном, об общественном идеале и его трансформации от античности до нашего времени. В целом философия права Новгородцева — довольно широкая социально-философская концепция, в центре которой личность, ее идеалы и ценности. Работы Новгородцева, поражающие эрудицией, основательным анализом, захватывают своими страстными размышлениями. Написанные ярким, ясным языком, они доступны не только специалистам. Новгородцев избегал всякой философской зауми, апеллировал к широкому читателю.
Новгородцев был одним из создателей русской школы философии права, в которую входили такие выдающиеся мыслители, как И. Ильин, Б. Вышеславцев, Н. Алексеев, и впоследствии, за границей, Г. Флоровский. Эта школа оказывала большое влияние на университетскую науку, и если бы она получила возможности для своего дальнейшего беспрепятственного развития, то, вероятно, приобрела бы больший международный резонанс. Однако Октябрьская революция помешала нормальному развитию социальной философии, философии права в русле оригинальной и самостоятельной философии России.
П. И. Новгородцев был незаурядной личностью. Во время преподавания в университете он много занимался со студентами, щедро отдавал свое время философским спорам. Вокруг его работ всегда возникала полемика, которую сам он умел превратить в продуктивную дискуссию. Он обладал исключительным чутьем к актуальным темам, интуитивно улавливая, где завязывались главные узлы проблем социальной философии.
Перейдем к рассмотрению некоторых основных идей философского учения Новгородцева.


 
==326
КРИЗИС СОВРЕМЕННОЙ КУЛЬТУРЫ, СОВРЕМЕННОГО ПРАВОСОЗНАНИЯ И ОБЩЕСТВЕННЫЙ ИДЕАЛ
В начале XX в. не только в России, но и в других странах Европы и Азии одной из самых популярных, как уже отмечалось, была идея кризиса культуры, кризиса цивилизации. На русской почве эта идея привилась тем сильнее, что философы форсировали обсуждение этой идеи с особой страстью, подчас перераставшей в не лишенную истеричности полемику. К числу теоретиков кризиса принадлежал также и Новгородцев. Он глубоко обосновал идею кризиса. В отличие от многих современников он анализировал явление кризиса спокойно и объективно. Меньше всего его можно причислить к тем, — а их было немало, кто поистине наслаждался речами о кризисе, о потрясении основ духа и культуры. Для Новгородцева кризис — его боль и забота.
В чем кризис культуры и цивилизации начала века состоит и как его можно преодолеть? Ответу на эти вопросы посвящена книга "Кризис современного правосознания" (1909). Новгородцев видел значение своей книги в том, чтобы показать: потеряна вера в такое правовое государство, которое будет совершенным, абсолютным, став неким подобием царства Божия на земле. Другая книга — "06 общественном идеале" — по собственному признанию автора, тесно связана с первым трудом. Выход из кризиса Новгородцев усматривал в том, чтобы снять печать абсолютной значимости с временных исторических идеалов и в то же время обратить мысль к подлинным законам и задачам исторического развития. Что же за идеалы, претендовавшие на абсолютное совершенство, он имеет в виду, и почему эти идеалы потерпели крушение?
С точки зрения Новгородцева, европейская философия долгие века исходила из идеи, провозглашающей: на земле можно создать некое подобие рая. В этой идее, писал Новгородцев, прежняя общественная философия видела свой высший предел. Но в особенности тесно с этой верой он связывает философию нового времени, главным образом, философию конца XVIII и XIX в., философию, которая опиралась, с одной стороны, на Руссо, Канта, Гегеля, а с другой — на Конта, Спенсера и Маркса. Новгородцев писал: "Все это признанные и руководящие вожди своего времени, имевшие огромное, редкое влияние на умы. Представители весьма различных и часто противоположных направлений, все они сходились в общем ожидании грядущего земного рая. Они были убеждены: 1) что человечество, по крайней мере в лучшей своей части, приближается к блаженной поре своего существования; 2) что они знают то разрешительное слово, ту единственную истину, которая приведет людей к этому высшему и последнему пределу истории. Каждый из великих мыслителей по-своему выражал ту истину, которая должна была спасти людей, но все думали одинаково, что такая истина есть и что они знают ее"2.
Правда, включая в этот перечень Руссо и Канта, Новгородцев, хорошо знавший их концепции, должен был сделать оговорки. Руссо не так-то легко назвать проповедником земного рая — тому противоречат многие тексты. Столь же спорно причисление к этой когорте и


                                         
==327
Канта. Новгородцев признает, что Кант мог остаться в стороне от основной линии развития эпохи: ведь он обосновал этику категорического императива, а она сурово отклоняла вопросы о будущем счастье, выступая за исполнение долга ради самого долга. Но дух времени, по глубокому убеждению Новгородцева, коснулся и Канта. В политике Кант воспринял от Руссо веру в народовластие. Кроме того, он все-таки видел перед собой некий идеал абсолютного правового состояния и надеялся на вечный мир. Гегель считал, что человечество переживет свою старость и достигнет зрелости духа: зрелость проявится в примирении божественного и человеческого, абсолютного и субъективного начал. Новгородцев добавляет: "Говоря здесь об эпохе, которую я считаю с конца XVIII столетия, я не хочу утверждать, что и ранее, в предшествующие века не была распространена вера в земной рай. Мечта о золотом веке, относимом или к отдаленному прошлому, или к ожидаемому будущему, есть одно из самых старых человеческих убеждений и одно из самых старых человеческих утешений"3. Однако он полагает, что именно в новое время прежние прорицания, неясные ожидания философы довели до уровня теории со сложными умозаключениями и доказательствами. И вот тогда-то вера в золотой век получила огромную действенную силу в обществе.
Для Новгородцева проблема общественного идеала очень важна в свете вопроса о бесконечности. Вопрос очень сложен. Он имеет поистине жизненное значение для отдельного человека, человеческой личности. В начале XX в. русские мыслители много спорили на эти темы.
Борьба шла вокруг существенной проблемы: либо личность и сегодняшний день самоценны, либо личность — вечный данник некоторого светлого будущего, которое, по идее, когда-то должно наступить; и, значит, вся жизнь человека сегодня, завтра, послезавтра — только серая действительность, которую надо перетерпеть во имя движения к светлому будущему. Согласно Новгородцеву, теория личности и самоценности личности должна выставить барьер на пути такой хилиастической, т. е. переносящей все в светлое будущее, концепции. В центр ставится конкретная личность, ей придается безусловное значение; нынешнее бытие личности всегда остается той основой, которая должна быть охраняема в каждом поколении и в каждую эпоху как источник и цель прогресса.
В книге "06 общественном идеале" Новгородцев в высшей степени скрупулезно, на многих страницах разбирает различные сочинения, которые документируют марксистскую доктрину в ее эволюции. Речь идет о восприятии марксизма на русской почве, о внутренних спорах, которые адепты этого учения стали вести друг с другом. Как философа права Новгородцева принципиальным образом интересовали противоречия марксистской концепции государства. Новгородцев показывает, что марксистская доктрина, особенно на раннем этапе развития, покоилась на разрушении самой идеи государственности. В этом пункте Новгородцев продемонстрировал коренное различие между марксизмом как антигосударственной доктриной и той теорией правового государства, которую он, несмотря на многие оговорки, считал важнейшим достоянием интеллектуальной истории России.


 
==328
"Теория правового государства, — говорил он, — принципиально исключает утопию безгосударственного состояния"5. Она учит, что правильно организованное государство может стать воплощением начал справедливости, что в хорошо устроенном государственном порядке справедливость способна найти для себя твердую опору. Таким образом, теория обязана устранить вражду по отношению к идее государства. Связь между марксистско-анархистскими идеями отрицания государства, которые были так распространены в России, и периодами слабой государственной власти — вот что беспокоит "государственника" Новгородцева. Но дело не только в этом. Новгородцев справедливо отмечает, что марксистская концепция не могла удержаться на анархистской антигосударственной идее. В тех случаях, когда марксистам нужно было ставить вопросы о завоевании власти, о борьбе со своими противниками, их учение не могло не становиться прогосударственным. Вот слова Новгородцева: "Представляя собой по своему конечному идеалу доктрину утопическую, марксизм хотел быть в то же время и учением реалистическим, развивающимся на почве действительного рабочего движения в связи с его конкретными нуждами и задачами. Но реальные задачи и нужды не могут быть отложены до наступления социалистического строя; уже теперь, в рамках современного государства, они требуют своего удовлетворения, а это не может быть достигнуто иначе, как на почве соглашения с другими классами"6. И далее Новгородцев предсказывает, что марксизму, когда он станет доктриной правящего класса, нужно будет выбирать одно из двух: "Или идти в ногу с другими классами, совершать с ними общую историческую работу и добиваться своих целей путем компромисса", или же, "отрываясь от общей исторической почвы, резко противопоставлять себя другим классам, отрицать современное общество и государство и стремиться к их разрушению"7. Это противоречие, пророчествует Новгородцев, послужит одним из оснований последующей гибели и разрушения социализма. "Высказывая взгляд на будущее нереформистского социализма, — пишет Новгородцев, — мы должны с не оставляющей сомнения резкостью подчеркнуть, что историческое осуществление социалистических начал явится вместе с тем и полным крушением марксизма. Не следует забывать, что классический марксизм верит не в реформы, а в реформу — единый, всесторонний, безусловный переворот всех общественных отношений, полную, совершенную, всеисцеляюшую рационализацию всей человеческой жизни"8. Неспособность марксизма положиться на частичные и постепенные реформы, надежда только на "последний и решительный" переворот и должны в конце концов привести его к краху.
ДЕМОКРАТИЯ И ПРАВОВОЕ ГОСУДАРСТВО
Важную роль в концепции Новгородцева играют размышления о демократии и правовом государстве. Новгородцев справедливо считается одним из представителей философии либерализма и демократизма на русской почве. Однако следует заметить, что


 
==329
для Новгородцева философское учение о демократии имеет главной своей задачей анализ того кризиса, в котором демократия оказалась именно в XX в. Одна из его статей так и называется — "Демократия на распутье". Эта прекрасная работа прежде всего напоминает читателю о традициях анализа демократии, идущих еще от античности. В то же время подчеркивается, что новая политическая мысль должна была нарушить и нарушила простоту греческих определений, значительно усложнив их. Согласно Новгородцеву, древний мир знал только непосредственную демократию, в которой правит сам народ посредством народного собрания. Но времена непосредственного народоправства давным-давно прошли, хотя еще в новое время встречались мыслители, которые на него уповали. К их числу принадлежал, например, Руссо. Вместе с тем уже Руссо исходил из того, что народ может проявлять свою волю как непосредственно, так и через своих представителей. В XX в. демократическая идея должна принимать в расчет очень сложное устройство и раздробление общества. "Демократической идее одинаково противоречит, — писал Новгородцев, — всякое классовое господство, всякое противопоставление одних классов другим, все равно, какие бы это классы ни были, высшие или низшие. Классово-демократическая теория, какой ее пытались сделать социалисты, есть contradictio in adjecto"9. Вот почему реализация идеи демократии на основе одной классово-определенной концепции, например марксизма, невозможна в принципе. Здесь всегда будет неразрешимое противоречие, ибо демократия тем и отличается от других политических систем, что она предоставляет возможность свободного участия в жизни государства всякой личности, независимо от ее классовой принадлежности.
Демократия, отмечал Новгородцев, означает "возможно полную свободу личности, свободу ее исканий, свободу состязания мнений и систем. Демократия — возможно полное и свободное проявление жизненных сил, живая игра этих сил, простор для различных возможностей, открытость и широта для всяких проявлений творчества"10. Демократическая идея требует свободы для всех без исключения и лишь с теми ограничениями, которые вытекают из условий общения. Свобода — основание демократии. Наряду со стремлением к свободе демократию отличает стремление к равенству. "И к равенству они (демократические народы. — П. Н.), имеют страсть горячую, ненасытную, вечную, непобедимую, ибо хотят равенства в свободе, и если не могут его получить, они хотят его также и в рабстве. Они перенесут бедность, порабощение, варварство, но они не перенесут аристократии"". Это слова Алексиса де Токвиля, которыми Новгородцев подкрепляет мысль о непобедимости стремления демократических государств к равенству и свободе.
Но вместе с этим, вполне сочувственным, изображением демократии мы находим у Новгородцева и ее критику. "Первые провозвестники демократической идеи соединяли со своей проповедью чисто религиозное воодушевление. Для них демократия была своего рода религией"12. И вот получилось, что демократическая кон-


 
К оглавлению
==330
цепция приобрела форму политического фетишизма. Задача современной политической теории заключается, по Новгородцеву, в том, чтобы развенчать фетишистский, догматический образ демократии, показать, какими наивными и поверхностными порой бывают представления о демократическом обществе. Новое учение о демократии должно снять с нее "ореол чудесного, сверхъестественного", ввести ее в ряд "естественных политических явлений, в ряд других политических форм"13. Теория эта указывает на "чрезвычайную трудность осуществления демократической идеи и на чрезвычайную легкость ее искажений"14. В высшей степени актуальны слова Новгородцева: "Наивная и незрелая политическая мысль обыкновенно полагает, что стоит только свергнуть старый порядок и провозгласить свободу жизни, всеобщее избирательное право, учредительную власть народа, и демократия осуществится сама собой"15. На самом же деле, когда демократия претворяется в жизнь, она часто оказывается, смотря по обороту событий, то олигархией, то анархией. Анархическая подделка под демократию исключительно опасна и, к сожалению, широко распространена.
Зрелость убеждений и действия народа — вот что очень важно для прочности демократии. Конечно, демократия есть самоуправление народа, но для того чтобы это самоуправление не стало пустой фикцией, народу нужно суметь создать зрелые, хорошо продуманные формы демократической организации. "Демократия невозможна, — отмечает Новгородцев, — без воспитания народа, без поднятия его нравственного уровня"16 и, не в последнюю очередь, без глубокого религиозного и нравственного народного чувства. При фактическом же осуществлении народовластия часто бывает так, что власть и сам народ берут на вооружение отнюдь не самые существенные признаки демократии. Демократия вообще не должна восприниматься, продолжает Новгородцев, с некоторым наивным политическим оптимизмом. Нельзя думать, что сама демократия есть нечто высшее и окончательное; "...демократия — не столько путь, сколько распутье, не достигнутая цель, а проходной пункт"17. Это "система открытых дверей и неопределенных возможностей"18, однако она может утомить людей и не удовлетворить их. Вкусив политической свободы, которая стоит на грани анархии, люди настолько устают от нее, что ожидают других, более авторитарных, более жестких форм правления.
Неверно понимать Новгородцева так, будто он, критикуя недостатки и противоречия демократии, становится ее противником. Философ категорически расходится с марксизмом в оценке значения, возможностей, форм и перспектив демократии. О Марксе Новгородцев пишет: "Он отвергал демократию во имя нового порядка, освобожденного от колебаний свободы и поставленного на почву норм твердых и непреклонных, связей безусловных и всеобщих. Тут очевидно движение от демократического распутья, от духа критики и терпимости, от широты и неопределенности релятивизма к твердому пути социализма, к суровой догме, к абсолютно рациональной экономической организации"19. И пусть всегда есть за что критиковать демократическое реформирование общества, нужно объективно исследовать и его


 
==331
преимущества, и его противоречия. Это цель современной концепции социальной философии, философии права. Все в жизни противоречиво — противоречива и демократия. Но если постепенному и свободному, хотя и противоречивому, развитию противопоставляется революция, то Новгородцев решительно на стороне реформаторской демократии — при условии, что она опирается на религиозные и национальные святыни. 06 это говорит одна из его работ, которая называется "Восстановление святынь". В ней Новгородцев отмечает, что бедность и оскудение демократических идей на российской почве в значительной степени проложили путь ложному народничеству, разожгли огонь, который, пророчествовал мыслитель, грозит поглотить Россию. "Те, кто этим целым не дорожил, те, для кого революция была все, а Россия ничто, те, для кого Россия была лишь костром для мирового пожара, совершенно последовательно настаивали на продолжении завоеваний революции..."20.
Новгородцев был решительно настроен против революции. Он требовал отказаться от революционной психологии, от устремления все революционизировать и пересматривать. "Вначале стремились к народовластию, но достигли только безвластия"21. Произошло крушение народнических идей, которые были связаны с идеей бунта, "...сам по себе, в своей естественности и непосредственности, народ может быть и плох и хорош, и поэтому не надо самому народу поклоняться, а только идеалам и святыням его"22. Новгородцев ссылается также на слова Достоевского: народ "грешит и пакостится ежедневно, но в лучшие минуты, во Христовы минуты он никогда в правде не ошибется". Все прошлое свидетельствует, что в душе русского человека уживаются рядом и тоска по воле, и тоска по Богу, и вот "тоска по воле разрывает иногда все связи и законы божеские и человеческие, переходит все грани и меры и условные, и естественные"23. Тогда разражается революция. С точки зрения Новгородцева, народ, пережив кровавую бурю революции, должен пробудить свой дух, придти к тем своим святыням, которые связывают настоящее с прошлым, живущие поколения с давно ушедшими, и весь народ с Богом, как жребий, возложенный на народ, как талант, данный Богом народу. Это и есть главное, что завещал своему народу замечательный социальный философ России Новгородцев. Осознание и утверждение национального начала должно проходить не через революцию, не через подавление личности, не через веру в некий будто бы достижимый, но на самом деле так никогда и не реализуемый утопический идеал. Самое важное — личность в системе правового государства, в контексте глубокого нравственного религиозного переворота, ее права и обязанности. "Необходимо, — писал философ, — чтобы замолкли инстинкты революционных домогательств и проснулся дух жертвенной готовности служить общему и целому". "Нужно, чтобы все поняли, что не какие- то механические выборы, какие-либо внешние формы власти выведут наш народ из величайшей бездны его падения, а лишь новый поворот общего сознания"24. Этот завет выдающегося мыслителя России актуален и сегодня.


 
==332
ЛИТЕРАТУРА
10 жизни и сочинениях П. И. Новгородцева см.: Зенъковский В. В История русской философии: В 4 т. Л., 1991. Т. 2; Кузнецов Э. Русская философия права конца XIX-начала XX вв. М., 1989; Гурвич Г. В. Новгородцев как философ права // Современные записки. 1924. № XX; Соболев А. В. Павел Иванович Новгородцев // Новгородцев П. И. Об общественном идеале. С. 3—10.
2 Новгородцев П. И. Об общественном идеале. С. 23.
3 Там же. С. 31.
4 Бердяев З. Новое религиозное сознание и общественность. СПб 1907. С. 77.
5 Новгородцев П. И. Об общественном идеале. С. 364
6 Там же. С. 514.
7 Там же.
8 Там же. С. 515.
9 Там же. С. 544. "Там же.
" Там же. С. 546. "Там же.
13 Там же. С. 547.
14 Там же.
15 Там же. С. 549.
16 Там же.
17 Там же. С. 552. "Там же. С. 553. 19 Там же. С. 555. м Там же. С. 563.
21 Там же. С. 566.
22 Там же. С. 568.
23 Там же.
24 Там же. С. 580.
 
==333


00.htm - glava25
Глава 2 НИКОЛАЙ БЕРДЯЕВ (1874—1948)
ЖИЗНЬ И СОЧИНЕНИЯ
Николай Александрович Бердяев', один из самых блестящих философов России XX в., родился в 1874 г. в Киеве, в аристократической семье потомственных военных. В 1884 г. его отдали в кадетский корпус. Затем Бердяев поступил в Киевский университет Святого Владимира сначала на естественный факультет, а потом перевелся на юридический. Но его внимание все более приковывала к себе философия. Он занимался в семинаре талантливого педагога, философа и логика Г. И. Челпанова. В студенческие годы Бердяев увлекся изучением марксизма, стал посещать социал-демократические кружки. Участие в студенческом движении не прошло даром: в 1898 г. его исключили из университета. Более того, тогда же он на месяц попал в тюрьму, а 1901—1902 гг. провел в вологодской, а затем житомирской ссылке, где познакомился со ссыльными представителями разных ветвей российского оппозиционного движения — А. Луначарским, Б. Савинковым, Б. Кистяковским, А. Богдановым и др.
Влияние марксизма в этой среде было доминирующим. Тем не менее Бердяев с его рано сформировавшейся интеллектуальной самостоятельностью стал искать в марксизме свой, оригинальный путь. В чем нашел понимание и поддержку у тех мыслителей, которые основали критическое направление в российском марксизме, — у так называемых легальных марксистов П. Б. Струве, С. Н. Булгакова, С. Л. Франка. Первые работы Бердяева как политического писателя и социального философа (статья "А. Ф. Ланге и критическая философия в их отношении к социализму", 1899; книга "Субъективизм и индивидуализм в общественной философии. Критический этюд о Н. К. Михайловском", 1901) и были оформлением идей "критического марксизма". Прошло несколько лет. В 1904 г. в журнале "Новый путь" появились публикации, из которых стало ясно: верх в мировоззренческих раздумьях Бердяева берет религиозная христианская философия, отношение к марксизму и материализму становится не просто критическим, но по сути негативным.
В 1905—1906 гг. Бердяев много занимался философией и журналистской деятельностью. Вместе с Сергеем Булгаковым он редактировал журнал "Вопросы жизни". Путешествие в Париж пришлось на 1907—1908 гг. Вернувшись в 1908г. в Москву, Бердяев общался с кругом отечественных философов, объединенных вокруг издательства "Путь" (Е. Трубецкой, В. Эрн, С. Булгаков, П. Флоренский и др.). Тогда же он принял участие в сборнике "Вехи". Бердяев стал также одним из создателей религиозно-философского общества "Памяти


 
==334
Владимира Соловьева". В этой среде формировались его философские идеи, которые нашли выражение в книге "Философия свободы" (1911). Зиму 1912—1913 гг. Бердяев провел в Италии, работая над книгой "Смысл творчества". Это важнейшее его сочинение было закончено в 1914 г., но опубликовано только в 1916 г.
Книга "Смысл творчества" подытоживала глубокое переосмысление ее автором философского наследия. Бердяев основательно изучил немецкую классическую философию, достаточно хорошо разбирался в философии Канта и Гегеля. Его увлекали идеи немецких мистиков Мейстера Экхарта, Якоба Бёме. Оказали на него влияние и новейшие в то время философские учения, прежде всего Ф. Ницше. В творчестве Бердяева большую роль сыграло обращение к началам российского философствования. Все лучшее в российской философии им глубоко осмысливалось. Наиболее сильное влияние на Бердяева оказало творчество Владимира Соловьева: свою задачу Бердяев некоторое время видел в том, чтобы далее развивать на российской почве самобытные идеи этого выдающегося русского мыслителя. В то время в философии России весьма популярной стала идея космической, вселенской философии, которая объединяла бы Бога, человека, природу — словом, все, что существует в универсуме. Подхватывая эту идею, Бердяев настаивал на том, что человек должен находиться в самом центре бытия, что человеческое, личностное дает начало и источник космическому.
Наступил 1917 год. Как и многие другие свободолюбиво настроенные российские интеллигенты, Бердяев поначалу приветствовал революцию. Но со временем он понял, какую трагедию для судьбы России несет с собой революция. Он предсказал, что на земле российской может воцариться ад: "Поистине, русская революция имеет какую-то большую миссию, но миссию не творческую, отрицательную. Он должна изобличить ложь и пустоту какой-то идеи, которой была одержима русская интеллигенция и которой он отравила русский народ"2. Снова возникла тема, которая уже в начале века доминировала в размышлениях Бердяева и целой группы его единомышленников, авторов сборника "Вехи".
Несколько лет после революции Бердяев еще имел возможность работать в России. Так, в 1918 г. он написал книгу "Философия неравенства. Письма к недругам по социальной философии". Но издана она была не на Родине, а в Берлине в 1923 г., уже в эмиграции. Центральная тема книги — миссия России, идея, которую должна была, но так и не смогла воплотить Россия. Еще на Родине, в 1918 г., Бердяев принял участие в создании Вольной академии духовной культуры. Собственно, ему нужно было место, где он смог бы читать свои лекции и вести семинары. Там и были читаны курсы лекций по философии истории, был проведен знаменитый семинар по Достоевскому. В 1920 г. на историко-филологическом факультете Бердяев был избран профессором. А вот в 1921 г. он, выдающийся философ, вместе с другими людьми, составлявшими славу России, попал в ЧК, подвергся допросам. Начался постыдный процесс группы интеллигенции, который получил название "дела философов". И летом 1922 г. так называемый философский корабль навсегда увез и Бердяева из России3.
В эмиграции Бердяев опубликовал целую серию работ. Это "Фи-


                                         
==335
лософия мира" (Берлин, 1923), которая была задумана и писалась еще до высылки, "Смысл истории. Опыт философии человеческой судьбы" (Берлин, 1923); "Миросозерцание Ц. М. Достоевского" (Прага, 1923); "О назначении человека. Опыт парадоксальной этики" (1931); "О рабстве и свободе человека. Опыт персоналистической философии" (1939); "Опыт эсхатологической метафизики. Творчество и объективация" (1947). Некоторые работы Бердяева были опубликованы после его смерти (например, "Экзистенциальная диалектика божественного и человеческого" (Париж, 1952) и "Истина и откровение" (Париж, 1954 — на французском языке).
Высылку и жизнь за границей Бердяев воспринимал как трагедию. Он тосковал по родине, много писал о России. Уже после второй мировой войны, в 1946 г., в Париже Бердяев опубликовал книгу "Русская идея. Основные проблемы русской мысли конца XIX века и начала XX века". Вместе с тем он много занимался и западной философией, изучал ее ведущие направления. Бердяев был критическим исследователем. Все господствовавшие тогда философские течения так или иначе подвергались его придирчивому анализу — феноменология Гуссерля и Шелера, философия Хайдеггера, онтология Николая Гартмана. Но поскольку сам Николай Бердяев был религиозным мыслителем, то такие философы, как Ж. Маритен, Э. Жильсон, Э. Мунье, Г. Марсель, К. Барт, т. е. представители самых разных ответвлений западной религиозной мысли, привлекали особенно пристальное его внимание. С ними он лично встречался и стал одним из самых, если не самым популярным философом России за рубежом. В самой же Советской России он был забыт или проклят.
Умер Николай Бердяев в 1948 г. в пригороде Парижа.
"ФИЛОСОФИЯ СВОБОДЫ". "СМЫСЛ ТВОРЧЕСТВА"
Книга Бердяева "Философия свободы" (1911) — ранняя работа, к которой сам автор относился критически, считая ее во многих отношениях незрелой. И все же это сочинение ценно тем, что в нем Бердяев по некоторым своим философским интуициям предвосхищает процессы, которые позже произошли в истории европейской философии. Иными словами, это не просто историческое, а в значительной мере новаторское и провидческое произведение.
Бердяев, правда, начинает свою книгу с утверждений, которые в ту пору уже не были новыми: философствующая мысль зашла в тупик, для философии наступила эпоха эпигонства и упадка, философское творчество иссякает и т. д. Однако определение сущности кризиса у Бердяева для того времени оригинально, по-своему верно и глубоко. "Вся новейшая философия, последний результат всей новой философии, ясно обнаружила свое роковое бессилие познать бытие, соединить с бытием познающего субъекта. Даже больше, философия эта пришла к упразднению бытия... повергла познающего в царство призраков. Критическая гносеология начала проверять компетенцию познания и пришла к такому заключению, что познание не компетентно связать познающего с объектом познания, с бытием. Реалистическое чувство бытия и реалистическое отношение к бытию — утерянный


 
==336
рай. И нет, по-видимому, философских путей для возвращения в этот рай"4. В начале XX в. в западной философии гносеологические концепции действительно превалировали над онтологическими. Разумеется, это утверждение нельзя доводить до абсурда: и тогда пробивали дорогу онтологические тенденции в философии. Однако "онтологический поворот" в западной мысли, как отмечалось во второй главе, случился много позже.
Господство гносеологизма русский мыслитель связывает с доминированием кантовской философии и кантианских направлений. Критическое отношение к ним для Бердяева вовсе не случайно. "Кант, — писал он, — оставил познающего наедине с самим собой, гениально формулировал его оторванность от бытия, от действительности, от реальности и искал спасение в критическом разуме"5. В России не один Бердяев так оценивал мысль Канта. В принципе, можно говорить о том, что в начале XX в. (наряду с профессиональным кантоведением и интересом к кантовской философии, о котором шла речь во второй главе этого раздела) формируется свойственный части русской философии, неожиданный, казалось бы, синдром такого критического отношения к Канту, которое стоит на грани нелюбви, чуть ли не ненависти к великому немецкому мыслителю. В кантовской философии Бердяев, как и некоторые его русские современники, видят источник погружения философии в гносеологизм, одну из причин оторванности теории познания не только от философии бытия, онтологии, но и от бытия как такового, а следовательно, отчуждения человека от реальной жизни, отрыва человека от высшего бытия, т. е. от божества.
Отсюда и более общий приговор: кризис философии заключается в разрыве с бытием, в том, что гносеологии, а не учению о бытии была отдана пальма первенства. Трагедия философии состоит в том, что она делает призрачными реальность, свободу, да и саму личность превращает в некий призрак. Результаты, которые из этого вытекают, трагичны не только для самой философии, но также и для всей человеческой жизни. Но основное, согласно Бердяеву, бедствие философии состоит в том, что она утратила свои религиозные корни. Человечеству нужна новая свободная философия и, философия свободы, утверждает Бердяев. Как формулируются ее задачи? "Философия должна быть свободной, должна искать истину, но именно свободная философия, философия свободы приходит к тому, что лишь мысль религиозна, лишь жизни цельного духа дается истина и бытие".
Бердяев подробно анализирует проблему веры и знания. Он приходит к выводу, что противопоставление веры и знания, имеющее определенные основания, должно смениться доказательством их взаимодействия. Чтобы объединить веру и знание, нужно отказаться от гордыни рационализма. "При нашей постановке вопроса, — пишет Бердяев, — между знанием и верой не существует той противоположности, которую обыкновенно предполагают, и задача совсем не в том заключается, чтобы взаимно ограничить области знания и веры, допустив их лишь в известной пропорции. Мы утверждаем беспредельность знаний, беспредельность веры и полное отсутствие их взаимного ограничения. Религиозная философия видит, что противоположность знаний и веры есть лишь аберрация слабого -зрения. Религиозная истина — верховна, вера — подвиг отречения от благоразумной рассу
 
==337


дочности, после которого постигается весь смысл. Но окончательная истина веры не упраздняет истины знания и долга познавать. Научное знание, как и вера, есть проникновение в реальную действительность, но частную, ограниченную: она созерцает с места, с которого все видно и горизонты замкнуты. Утверждение научного знания — истинно, но ложны его отрицания. Наука верно учит о законах природы, но ложно учит о невозможности чудесного, ложно отрицает иные миры"6.
Другим аспектом книги "Философия свободы" стал тонкий философский анализ проблемы так называемого гносеологизма. Мы уже установили, что для Бердяева категории бытия гораздо важнее, чем категории познания7. Мыслитель исходит из того, что и субъект и объект относятся к бытию, а "вне бытия нет места ни для кого и ни для чего, разве для царства дьявола. Безумие — рассматривать бытие как результат объективирования и рационализирования познающего субъекта, ставить бытие в зависимость от категорий познания, от суждения"8. Бердяев, таким образом, не только утверждает примат теории бытия перед теорией познания, гносеологией, не только выдвигает на первый план онтологию, но он также утверждает, что само бытие предшествует учению о познании. "Гносеологи же хотят само бытие вывести из гносеологии, превратить его в суждение, поставить в зависимость от категории субъекта"9.
Вторая часть "Философии свободы" называется "Происхождение зла и смысла истории". Бердяев пишет: "Болезненный кризис современного человечества связан с трудностью выхода из психологической эпохи — эпохи субъективизма, замкнутого индивидуализма, эпохи настроений и переживаний, не связанных ни с каким объективным и абсолютным центром. Гнет позитивизма и теории социальной среды, давящий кошмар необходимости, бессмысленное подчинение личности целям рода, насилие и надругательство над вечными упованиями индивидуальности во имя фикции блага грядущих поколений, суетная жажда устроения общей жизни перед лицом смерти и тления каждого человека, всего человечества и всего мира, вера в возможность окончательного социального устроения человечества и в верховное могущество науки — все это было ложным: давящим живое человеческое лицо объективизмом, рабством у природного порядка, ложным универсализмом. Человеческий род механически подчинил себе человека, поработил его своим целям, заставил служить его своему благу, навязал ему свое общее и как бы объективное сознание"10. Таким образом, кризис человечества как кризис истории Бердяев видит в том, что ложный объективизм подавил человека. Реакцией на это стала эпоха "психологическая, субъективная"".
Разразился бунт субъективизма, который отрицает все объективное, а всякую иллюзорность и всякую мистику возводит в закон, — такой оказалась плата за ложный объективизм, за философию натурализма и материализма12. Как выйти из философского тупика? Ответом на этот вопрос и стала заключительная часть бердяевской "Философии свободы", надо сказать, гораздо менее интересной, чем первые две, где легко, свободно и даже изящно осуществляется критический анализ современной философии. В последней же части "Философии свободы" Бердяев пытается наметить контуры теософского, религиозно-философского выхода из сложившейся ситуации духа. Выход —


 
==338
не философия свободы, а новая теология свободы. У Бердяева она связана с утверждением идеи некоей Вселенской церкви, о которой он говорит так: "Церковь для нас не есть церковь поместная, национальная; не есть даже церковь православная в истинном понимании этого слова, но есть церковь Вселенская, кафалическая, церковь космическая, хотя и непрерывно связанная со священным преданием, священством и таинством. Мировое и национальное церковное возрождение возможно лишь на почве укрепления вселенского церковного сознания и предполагает обострение вопросов о соединении церквей. Но проблема соединения церквей есть вековечная, всемирно-историческая проблема Востока и Запада. Россия стоит в центре Востока и Запада — она соединяет два мира, в ней — узел Всемирной истории, и растет сознание религиозного признания России. Но соединение Востока и Запада, соединение церквей есть взаимопроникновение, взаимодействие двух религиозных опытов, двух типов культур"13.
Важнейшей книгой Бердяева, одной из самых интересных и в то же время спорных в его творчестве является "Смысл творчества. Опыт оправдания человека". Она писалась, вероятно, несколько лет и была опубликована в 1916г., вызвав множество критических откликов и   Ц дискуссий. Ибо Бердяев, отчаянный спорщик, критик по самой своей   ^ натуре и призванию, нападал в этой книге на многих философов и на многие направления традиционной и современной ему философии. Из материалов, связанных с работой над этой книгой, видно, насколько широко Бердяев ознакомился с соответствующей его замыслу литературой. К каждой главе имеются приложения, содержащие критический обзор литературы. "Смысл творчества..." — программное произведение Бердяева, хотя впоследствии он написал много других книг и статей. «Дух человеческий, — так начинается Введение в книгу, — в плену. Плен этот я называю "миром", мировой данностью, необходимостью. "Мир сей" не есть космос, он есть космическое состояние разобщенности и вражды, атомизация и распад живых монад космической иерархии. И истинный путь есть путь духовного освобождения от "мира", освобождения духа человеческого из плена у необходимости. Истинный мир не есть движение направо или влево по плоскости "мира", но движение вверх и вглубь по линии внемирной, движение в духе, а не в мире»14. Космос есть истинно сущее подлинное бытие. Но мир призрачен, призрачны мировая данность и необходимость. Из этого призрачного мира, с которым человек все-таки связан как с миром необходимости, нужно прорваться в какой-то иной мир, в другую реальность, в истинно сущее как подлинное бытие.
Вовсе неверно, согласно Бердяеву, считать, что как раз этот искомый космос, это обретаемое духом бытие — нечто призрачное, а сиюминутный окружающий нас мир, напротив, — нечто подлинное. Как раз наоборот: мы живем в призрачном мире, а нам следует пробиться в мир подлинный. Это "путь освобождения, — говорит Бердяев, — от греха, преодоление зла, собирание сил духа для жизни божественной"*5. Иными словами, требуется решение подлинно сокровенной религиозной задачи, что одновременно означает прорыв к любви, к свободе, ибо "свобода есть любовь, а рабство есть вражда"16. При этом человек должен изменить свое отношение к миру. Ведь сейчас ему свойственны некоторая упадочность, расслабленность,


 
==339
раздвоенность духа. Ужас, боль, расслабленность, гибель должны быть побеждены творчеством. Творчество, по Бердяеву, и есть выход, победа. Итак, замысел Бердяева — это прорыв к творчеству, сообщение новой силы человеческому духу. Нужно, чтобы из мира иллюзий человек вновь вырвался к единству с Богом, но единству, во многих отношениях необычному. "Доныне религия, — писал русский мыслитель, — мистика и философия были так нечеловечны и бесчеловечны и с имманентной неизбежностью вели к безбожному позитивизму. В германской мистике были таинственные зачинания исключительного сознания человека, нужды Божией в человеке, антропогонии, как продолжающейся теогонии. Эти глубины приоткрываются у Парацельса, у Якоба Беме, у Ангелиуса Силезиуса. И я чувствую с ними живую связь и опору в их зачинающих откровениях. Много писали оправданий Бога — теодицей, но пора писать оправдание человека — антроподицею. Быть может, антроподицея есть единственный путь к теодицее, единственный неизжитый и неисчерпанный. Книга моя и есть опыт антроподицеи через творчество. В книге разлагается и кончается религия рода, религия материальная. Все материально-родовое, ветхо-органическое имеет футуристически-технический, механический конец.' Зарождается религия человека, человеческий род перерождается в человечество"18 Такова, по определению самого Бердяева, общая задача книги "Смысл творчества...".
Началом намеченного духовного преобразования является, согласно Бердяеву, превращение философии в творческий акт. На этом пути превращения философии в творческий акт препятствием служит устаревшее понимание мировой философии как науки, стремление философии стать наукой. "Философия, — повествует Бердяев, — вечно завидовала и завидует науке"18. Она испытывала и испытывает комплекс неполноценности по поводу того, что не так построена, как наука; она постоянно заискивает перед наукой, стремится применить какие-то методы ее и формы, как бы выманить у науки одобрение. "Аристотель, Фома Аквинский, Декарт, Спиноза, Кант, Гегель, Спенсер, Авенариус, Коген, Гуссерль — все эти столь разнообразные философы превратили философию в наукообразную схоластику"'8. Попробуйте, предлагает читателям Бердяев, поразмыслить иным образом. Ведь наука выполняет свою функцию в обществе. Функция эта важна; никто не сомневается в ценности науки. Но почему предполагается, что другие формы культуры должные непременно уподобить себя науке? Почему искусство должно быть похожим на науку? Почему религия должна подражать науке? Впрочем, это не столь уж распространенные претензии. А вот идея, будто философия должна уподобиться науке, просто-таки господствует. На самом деле, пишет Бердяев, "философия первородное, исконнее науки, она ближе к Софии, она была уже, когда науки еще не было, она из себя выделила науку"19. Почему же философия со своим культурным, софийным первородством непременно подделывается под науку, почему она, собственно, не живет своей функцией, своей гордостью?
Бердяев различает науку и научность. Под научностью он понимает перенесение критериев науки на другие области духовной жизни, чуждые науке. А ведь никакая наука, даже полезная и важная, не дает "директив научности для чуждых ей сфер". Наука, рассуждает


 
К оглавлению
==340
далее Бердяев, потому не должна быть идеалом для философии, что наука есть не творчество, а послушание. Ее стихия — не свобода, а необходимость. "Наука никогда не была и не может быть освобождением человеческого духа. Наука всегда была выражением неволи человека у необходимости'120.
Высказывая все эти оценки и суждения, Бердяев вместе с тем хорошо видит, сколь противоречиво складывается и будет складываться судьба философии XX в. как раз в отношении науки и научности. "Для нашей эпохи, — пишет философ, — характерно обострение сознания и кризис сознания во всех сферах. Нельзя не видеть серьезного кризиса научной, общеобязательной, объективированной философии. Никогда еще не было такого желания сделать философию до конца научной. Ныне и идеализм, который был прежде метафизическим, стал наукообразным и мнит себя таким. И никогда еще не было такого разочарования в научности, такой жажды иррационального"21. Это очень точно подмеченное противоречие. Оно, действительно, характеризует философию, и не только двух первых десятилетий, а всего XX столетия.
Анализируя классическую европейскую философию, Бердяев пытается ответить на вопрос, в какой степени она годится для пробуждения именно творческо-активного человеческого познания. Казалось бы, о философии творчества следует прежде всего говорить в связи с немецким классическим идеализмом, скажем философией Канта. Но мы уже знаем, что философия Канта для Бердяева — "самая, быть может, современная и утонченная философия послушания, философия греха". "Критическая философия есть послушное сознание необходимости, не природы, а самого сознания, не материи, а разума, есть послушание необходимости через послушание категориям. Творческая, активная природа человеческого познания чувствовалась в полете гения, но придавлена была общим послушанием необходимости, связанным глубочайшими религиозными причинами. Философское познание не может быть лишь пассивным, послушным отражением бытия, мира, действительности", — констатирует Бердяев22.
Философия кажется ему пораженной страшной болезнью, болезнью рефлексии и раздвоения. Эту рефлексию, этот гамлетизм европейские философы пытались возвести в методический принцип, в чем Бердяев видит ущербность рационализма Декарта, эмпиризма Юма, критицизма Канта: рефлексия и сомнение возведены "в ранг добродетелей философского познания". А рефлексия и сомнение лишают философию ее творческого активного характера, делают ее пассивной. Согласно Бердяеву, творческая философия не может быть философией критической, философией скепсиса. Она должна стать философией догматической. Но при этом, подчеркивает философ, нет возврата к "старому, детскому догматизму". Должно создать новый, зрелый догматизм. Истинно творческие философы подобны Платону. Это философы, которые в центр философствования помещают не познание, не категории, а именно любовь. О таких мыслителях Бердяев говорит, что они философы "эротические" (разумеется, не в бытовом смысле этого слова). Таким образом, если философия концентрируется на человеке, то она концентрируется на любви. А это означает, что философия является антропологистической.


 
==341
Не забудем того, что в истории мысли — при определении самой природы, смысла, сущности философии — многие философы, отводя центральное место в системе философских знаний проблеме человека, все-таки пытались преодолеть антропоморфизм, т. е. распространение свойств, способностей и возможностей человека на весь мир, проецирование человеческого в мир. Эту проблему Бердяев анализирует интересно и глубоко. "В определении природы философии, ее задач, центральное место принадлежит вопросу об антропологизме в философии. Философия не в силах уйти от того первоначального сознания, что философствует человек и что философствуют для человека. Нет сил отрешиться от того, что философское познание протекает в антропологической среде; сколько бы ни пытались Коген и Гуссерль придать познанию характер, трансцендентный человеку, и освободить познание от всякого антропологизма, эти попытки всегда будут производить впечатление поднять себя за волосы вверх. Человек предшествует философии, человек — предпосылка всякого философского познания'123. Это главный момент: Бердяев задумал свою книгу как антроподицею, т. е. как оправдание человека. На протяжении всей своей жизни он видел свою задачу именно в том, чтобы повернуть философию к проблеме человека, чтобы сделать ее в полном смысле открытой, глубокой философской антропологией, философией человека.
"Смысл творчества" — одна из первых книг XX в., где четко и сильно заявлено об отходе от абстрактного гносеологизма, абстрактного онтологизма к персоналистской философии человека, центрированной вокруг жизни, смерти, любви человеческого существа. Это сочинение, к сожалению, было мало известно на Западе. Но соответствующим западным "экзистенциальным" образцам книга Бердяева, несомненно, предшествует, а в некоторых отношениях их превосходит.
О философии начала XX в. Бердяев говорит, что она бессознательно уже исповедует антропологизм. Но антропологизм этот — стыдливый, прячущийся: ведь одновременно предпринимается попытка лишить философию всяческих следов антропологизма, антропоцентризма. И Бердяев не стесняется довольно резких терминов, называя такую философию "человекоубийственной". "Человекоубийственное" стремление он находит у Гуссерля, Когена. Выражается это стремление в том, что "хотят создать философию, в которой будет философствовать сама философия, а не человек"24. И все-таки несмотря на весь антропологический активизм Бердяев вынужден, вместе с другими философами, признать, что человек — точка пересечения двух миров: он принадлежит миру природы, миру пассивного, конечного, умирающего, с одной стороны, а с другой, — миру вечности. "Двойственность человеческой природы, — пишет Бердяев, — так разительна, что с силой учат о человеке натуралисты и позитивисты, и с неменьшей силой учат о нем супранатуралисты и мистики... Человек по существу своему есть уже разрыв в природном мире, он не вмещается в нем"25.
Двойственность природы человека — достаточно старая истина философии. Но очень важны и оригинальны те выводы, которые делает из прежних и новейших споров Бердяев. Прежде всего, он подвергает резкой критике такой антропоцентризм, который наивно "при-


 
==342
крепляет" знание человека к природному миру, делая из человеческого существа простое орудие мира. Естественно, что заканчивает Бердяев критикой в адрес Маркса и марксизма: именно марксистскую традицию он изображает результатом натуралистического антропоцентризма. "Маркс окончательно отрицает самоценность человеческой жизни, — пишет он, — видит в человеке лишь функцию материального социального процесса и подчиняет, приносит в жертву каждого человека и каждое человеческое поколение идолу грядущего, будущего государства и благоденствующего в нем пролетариата. Тут гуманистическая антропология приходит к кризису — обожествленный человек истребляется во имя чего-то призрачно-сверхчеловеческого, во имя идеи социализма и пролетариата. Пролетариат выше человека и он не просто сумма людей — он новый Бог. Так сверхчеловеческое неизбежно восстает на развалинах гуманизма. Марксизм — одно из предельных порождений антропологического сознания гуманизма, истребляющее гуманизм, окончательно убивающее человека...'126. Бердяевская оценка марксизма существенно расходится с пониманием марксизма как гуманизма и даже как гуманизма высшего порядка, которые были распространены в самой марксистской философии.
Переходным явлением от кризиса гуманистической антропологии к новому пониманию Бердяев считает философию Фридриха Ницше. Ее он вообще оценивает как величайшее явление новой истории. "Ницше, — пишет он, — искупительная жертва за грехи новых времен, жертва гуманистического сознания". "Ницше — предтеча новой религиозной антропологии", — говорит он совсем уж парадоксально. "В Ницше гуманизм побеждает не сверху благодатно, а снизу — собственными силами человека. В этом — великий подвиг Ницше"27. Столь же высокую роль в утверждении нового типа гуманизма Бердяев отводит Достоевскому. В своем сближении Ницше и Достоевского Бердяев не оригинален. Он черпает эту идею из российской культуры конца XIX—начала XX в.
Для Бердяева подлинный и конечный смысл всех этих философских рассуждений состоит в том, чтобы подвести к проблеме проблем книги "Смысл творчества", а именно к вопросу о том, как проблемы творчества человека, проблема антропоцентризма философии согласуется с евангельской истиной, с тем вообще-то явным обстоятельством, что в Евангелии, как он сам признает28, нет ни одного слова о творчестве. Никакими софизмами из Евангелия не могут быть выведены творческие призывы и императивы. Трудность, над которой Бердяев здесь бьется, вполне понятна: в строгом соответствии с истиной евангельского вероучения, с теологией христианства человек не может быть поставлен в центр мироздания. И придать центральный и творческий характер человеческому началу значило нарушить ту неоспоримую прерогативу творчества, которую Евангелие и все классические книги христианства отводили Богу. Как же поступает Бердяев перед лицом этого несомненного факта, который он не только не думает отрицать, но снова и снова подчеркивает? Он заявляет, что умолчание о творческом характере человека в Евангелии вовсе не случайно, оно — провиденциально. Именно в этом умолчании и заключена та загадка, над разгадкой которой и должен заду-


                                       
==343
маться современный человек. Антропологическое откровение Бог не случайно не сообщает человеку. Бог делает это во имя богоподобной свободы, творческого пути человека, во имя оправдания творчества самим человеком. Далее Бердяев заявляет: "Идея творца о человеке головокружительно высока и прекрасна'129.
Вся эта изощренная эквилибристика в толковании проблемы творчества на христианской основе, но вовсе не на основе догматического, евангелического представления, отличает антроподицею Бердяева прежде всего от традиционных теодицей, где антроподицея всегда занимала подчиненное место. Но Бердяев делает такую перестановку намеренно.
И если в ранних работах Бердяев как бы намеренно обострил противоречия и противостояния между своим философским учением и многими доктринами традиционной и современной ему философии, если он дерзко посягнул на пересмотр ряда принципиальных оснований дорогой его сердцу религиозной философии, — то в более поздних произведениях этому оригинальному мыслителю пришлось многое в своих взглядах уточнять, разъяснять и переосмысливать.
ЭТИКА ТВОРЧЕСТВА И ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНАЯ ДИАЛЕКТИКА
(О поздних произведениях Бердяева)
Необходимо подчеркнуть, что между работами, написанными в России, и произведениями философа, которые были созданы в эмиграции в 20—40-х годах, существует связь и преемственность. Проблемы свободы, творчества, человека, человеческой личности в философии Бердяева всегда оставались на переднем плане. Постоянно сохранялось и религиозно-идеалистическое основание его антроподицеи. Найденные уже в ранних работах экзистенциально-персоналистские акценты тоже были сохранены и в значительной степени усилены. Этому способствовали те процессы, которые в 20—40-х годах произошли в западной философии: экзистенциалистская, персоналистская философская мысль именно тогда приобрела более ясные очертания и стала если не единым , то во всяком случае заметным в философии и культуре направлением. Иногда философы этого направления признавали, что испытывали влияние идей Бердяева. В основном же российские предвосхищения экзистенциалистской и персоналисткой философии жизни — прежде всего учения Бердяева и Шестова, малоизвестные западным философам, не оказывали прямого и определяющего воздействия на формирование экзистенциалистских концепций. А сам Бердяев с большим интересом наблюдал за оформлением экзистенциализма и персонализма на Западе. Отстаивая в книге "О назначении человека" свою давнюю идею, согласно которой "математическая физика, самая совершенная из наук, дальше всего отстоит от тайн бытия, ибо тайны эти раскрываются только в человеке и через человека", — Бердяев делает примечание: <Так, Гайдеггер в "Sein und Zeit", самой замечательной философской книге последнего времени, всю свою онтологию строит на познании человеческого существования. Бытие, как забота (Sorge) открывается лишь в человеке»30. Из всего предше-


 
==344
ствующего рассмотрения ясно, какой большой вклад в обоснование идеи человеческого существования как бытия и открытости бытия как такового именно через человеческое бытие внес Бердяев уже в своих ранних работах. Поэтому он имел все основания увидеть в экзистенциализме если не прямое развитие, то известное подкрепление идей своей экзистенциальной, персоналистской философской антропологии. Экзистенциализм, как и другие новейшие тогда течения западной философии (например, психоанализ), Бердяев использует также и для того, чтобы вновь и вновь утвердить важнейшую для него идею о необходимости постоянно реформировать христианскую мысль. "История европейской души была очень динамична, и в ней происходили большие изменения. Совсем не та уже душа стоит ныне перед христианством, какая стояла перед христианством средних веков или первохристианством, совсем иная чувствительность в ней раскрылась. Нельзя не считаться с опытом, который раскрывается в наиболее показательных умственных течениях нашей эпохи. Таковы Гейдеггер и экзистенциальная философия, Фрейд и психоанализ, К. Барт и диалектическая теология, Гуссерль и феноменология, расизм и тоталитаризм, марксизм и коммунизм. Властителями душ, оказывающими наибольшее влияние, являются Ницше, Маркс, Киркегард. На новую проблематику, на новое беспокойство не могут дать ответа старые христианские катехизисы"31.
И все-таки симпатии Бердяева — не на стороне хайдеггеровского экзистенциализма, пусть он и истолковывается как одно из философских знамений времени. Более сочувственно относится он к религиозному экзистенциализму К. Ясперса32. Но еще важнее для него философское учение Кьеркегора. «Киркегард — один из истоков экзистенциальной философии. Это видно из того, что для него человек и его существование не могут быть объектом. Экзистенциальная философия связана с религиозным беспокойством, и у самого Киркегарда она определяется христианским опытом... Сам Киркегард имел христианский опыт, но это был опыт религиозной натуры, проходящей через раздвоение, через разрыв богочеловечности, через богоотставленность. У Гейдеггера, самого сильного из современных "экзистенциальных" философов, мы видим уже иное состояние. Киркегард имел влияние на его проблематику, но Бог заменен у него миром, и безнадежность не прорывается ни к чему иному. Он хочет построить онтологию, и построить ее таким же путем, каким строит ее рациональная академическая философия. Это противоречит коренным образом экзистенциальной философии, которая не допускает возможность онтологии, всегда основанной на объективации и рационализации»33. В экзистенциалистской философии Хайдеггера Бердяев, правда, находит ценные идеи — например, указание на обезличивающую силу повседневности, das Man. Но его решительно не устраивает безысходность атеистического экзистенциализма. "Мысль Гейдеггера подавлена объектным миром заботы. У него нет духа, нет свободы, нет личности... Метафизика Гейдеггера связана с конечностью человеческого существования... Пессимизм Гейдеггера более последовательный и страшный, чем пессимизм Шопенгауэра, который знал утешение'134.
Но самым главным возражением против хайдеггеровского экзистенциализма, как, впрочем, и против гуссерлевской феноменологии, и


                                                
==345
в поздних работах Бердяева остается привычный тезис о несостоятельности всякой философии, прибегающей к объективации. "Гуссерль хочет исследовать феноменологическим методом эссенции. Гейдеггер хочет исследовать методом экзистации. Но экзистации при этом исчезают, и происходит объективация, которая закрывает тайну жизни человека, мира и Бога"35. Борьба с философией объективации в поздних работах Бердяева приобретает поистине программное значение. Мыслитель исследует (например, в работе "Опыт эсхатологической метафизики", 1947) глубинные истоки "раздвоения" духа и находит их в его способности и обращаться на самое себя (интериоризация), и порождать внешние объективации (экстериоризация). Результат интериоризации — рождение духовного царства подлинной свободы; результат экстериоризации — порождение неподлинного "падшего" мира объективации, мира необходимостей. «Характеризуя мир объективации, Бердяев устанавливает такие его признаки: "1) отчужденность объекта от субъекта; 2) поглощенность неповторимо-индивидуального, личного общим безлично-универсальным; 3) господство необходимости, детерминации извне, подавление и закрытие свободы; 4) приспособление к массивности мира и истории, к среднему человеку, социализация человека и его мнений, уничтожающая его оригинальность"... Общество как объективация предстает господством коллектива, где положение человека опосредовано безличными нормами и законами, исключающими "свободную интимность", а отношение человека к человеку определяется через его отношение к коллективу. Высшим проявлением антиперсоналистского духа общества является государство, занявшее место субъекта социальной жизни»36.
Бердяев развертывает столь широкое полотно критики объективизма, философии объективации, что подавляющее большинство философских учений прошлого, как и новых концепций XX в., попадают под стрелы его критики. Внимательно отнесясь к новой философской антропологии (например, высоко оценив анализ любви у Макса Шелера), Бердяев и в ней обнаружил принижение свободы духа и неумение вскрыть активность жизни, пробужденную именно духом37. Не составляет исключения и христианская мысль, в том числе и современная Бердяеву христианская философия (неотомизм, религиозный экзистенциализм), которые обвинены не просто в забвении, но даже в "уничтожении" человека, в ослаблении веры в него. "Как сын свободы, — писал Бердяев в Предисловии к книге "Экзистенциальная диалектика божественного и человеческого", — я признаю свободную критику исторического христианства и свободную критику откровения, которая должна быть подобна критике чистого разума'138. (Мыслитель посвятил этим темам свою книгу "Истина и откровение. Пролегомены к критике откровения", опубликованную на французском языке после смерти автора в 1954 г.)Характерно, что поздний Бердяев ополчается даже на... некогда излюбленную категорию бытия. «Бунт против всего, что не есть Я, — пишет П. Гайденко, — принимает у Бердяева форму афоризма: "Рабство у бытия и есть первичное рабство человека", — пишет Бердяев в работе "О рабстве и свободе человека"»39.
Поздние работы Бердяева замечательны не только яркой и бескомпромиссной критикой традиционной и новейшей тогда философии,


 
==346
обвиненной в грехе объективизма и объективации, а также критикой всех социальных, нравственных, духовных устоев, помогающих утвердить "неправедное", "неподлинное", "греховное" господство над личностью изобретенных людьми порабощающих "объективации". Бердяев продолжает дальнейшую разработку позитивной, религиозной, персоналистской по своему характеру концепции свободы и творчества. В частности, он уделяет особое внимание разработке этики творчества, основанной на защите, переосмыслении и обновлении принципа свободной личности, творческой индивидуальности. "Этика творчества, — пишет Бердяев, — утверждает ценность индивидуального и единичного. И это есть новое явление в нравственном мире. Ценность индивидуального и индивидуальности этика раскрывает с большим трудом, и только в сознании XIX века все это было завоевано. Тут огромную роль сыграли такие люди, как Достоевский, Ницше, Ибсен, Киркегардт. И христианская этика долго не понимала значение индивидуального, ей нравственная жизнь представлялась подчиненной общеобязательному закону. Индивидуальное и единичное имеет двоякое значение для этики. Прежде всего нравственная оценка и нравственный акт должны исходить от конкретной, единичной личности и быть индивидуальными и неповторимыми в своей индивидуальности нравственными актами и оценками. Каждый индивидуальный человек должен нравственно поступать, как он сам, а не как другой человек, его нравственный акт должен вытекать из глубины его нравственной совести, ...индивидуальное и индивидуальность должны быть признаны нравственной ценностью высшей иерархической ступени. Личность, неповторимая, единичная личность, есть высшая ценность, она не есть средство для торжества общего, хотя бы это общее было обязательным нравственным законом"40.
Апофеоз личностного начала тем более важен, что Бердяев писал эти строки в начале 30-х годов, когда на его родине уже утвердился, а в Германии поднимался тоталитаризм, идеология которого неизменно требовала и требует подчинить личность государству, обществу. Впрочем Бердяев отнюдь не отрицал, что творческая свободная личность, ведущая борьбу за свое "первородство", должна уметь "пребывать в духе соборности". Но и здесь решающими принципами должны стать свобода и добровольность. "Через свободу своей совести личность связана с соборным духом, а не через общественное принуждение и общественный авторитет. Этика творчества есть всегда профетическая, обращенная к будущему этика и потому идущая от личности, а не от коллектива, но направленная социально"41. (Нацеленность этики творчества на проблему будущего Бердяев подробно проанализировал в книге "Философия свободного духа. Проблематика и апология христианства" 1927-1928, ч. I, II.)
Этика творчества, согласно Бердяеву, своим главным измерением полагает не конечную жизнь человека, а вечность, которая должна одержать победу над временем. Но здесь заключена "трагедия творчества": оно стремится к вечному и к вечности, но создает "культуру во времени, в истории"42. В этом пункте Бердяев снова полемизирует с Хайдеггером. Последний видит только одно: творческий акт связан с заботой, страхом смерти в "падшем" мире, мире времени и необходимости. А вот выход к свободе и вечности атеистическому экзистенциа-


                                           
==347
лизму объяснить не под силу. Тем не менее именно экзистенциализм побуждает Бердяева глубоко и по-новому проанализировать феномены и проблемы страха (ужаса), тоски, заботы, страдания, смерти, "падения" в обыденность, создания бессознательным "фантасмагорических" миров. В ходе этого анализа неоднократно воздается должное Хайдеггеру, Ясперсу, Фрейду, Юнгу, Адлеру, Сартру и др.
Важнейшим звеном метафизики и этики позднего Бердяева становятся новые размышления над извечной проблемой зла, в центре которых снова оказывается отстаивание свободы. Еще в книге "Миросозерцание Достоевского" Бердяев наметил тему, стержневую и для поздней этики творчества. "Достоевский не может примириться ни с тем раем, который еще не знает испытания свободы, не прошел еще через свободу, ни с тем раем, который после всех испытаний будет организован принудительно, без свободы человеческого духа... Ибо Христос есть прежде всего свобода. Но так бросается новый свет на сказание о грехопадении Дьявольский соблазн не есть соблазн свободы, как нередко думали, а соблазн отречения от свободы, соблазн блаженства принудительного и насильственного"43.
Исследователи философии Бердяева не без оснований обращают внимание на противоречивость его понимания свободы, подчас предстающей в негативном обличье хаоса, ничто, дьявольской ("люциферической") свободы, граничащей с чистым произволом44. Но у Бердяева были свои возражения на подобную линию критики. Он полагал, что философия и этика, верные классическим традициям, из-за благодушия недооценивают дьявольскую силу зла, а также изначальную и грозную противоречивость свободы. Заимствуя у Я. Беме термин "Ungrund" (его можно перевести как "безосновность", "бездна" — в метафизическом смысле этого слова), Бердяев стремится приподнять завесу над мистически тревожной, давящей сферой изначального зла, предшествующего бытию, творчеству, добру. Постигнуть угрозу зла человек может через страдание, мучение, которому придается поистине метафизическое, экзистенциальное значение. "Я страдаю значит, я существую. Это вернее и глубже декартовского cogito. Страдание связано с самым существованием личности и личного сознания. Я. Беме говорит, что страдание Cual, Quelle, Qualitat есть источник создания вещей"45. Страдание — следствие и низшей, животной, и духовной природы человека, его свободы и осознания им личностного начала.
Бердяев посвящает многие страницы поздних работ "сложной экзистенциальной диалектике добра и зла". Он уверен, что философия, этика никак не должны преуменьшать силу, размеры угрозы зла. Призвание этики — не быть "нечувствительной" к вселенскому злу, страданиям и смерти, что, по мнению Бердяева, случилось с этикой XIX и XX в. "Этика должна стать эсхатологической", — утверждает философ46. Это значит, что центральной темой философии нашего времени должен быть "апокалиптический опыт" (переживание близкого конца мира), требующий, однако, не пассивности и смирения, а активности, творчества, ответственности, небывалого напряжения всех созидательных сил человека и человечества. "Нельзя пассивно, в тоске, ужасе и страхе ждать наступления конца и смерти человеческой личности и мира Человек призван активно бороться со смертоносными силами зла и творчески уготовлять наступление Царства Божьего , —


 
==348
эти слова выдающегося русского мыслителя Николая Бердяева можно считать его духовным завещанием нам, его потомкам, которым приходится бороться с невиданно грозными "смертоносными силами зла".
В предшествующих разделах уже достаточно подробно разбирались социально-философские, социально-политические идеи Бердяева, его взгляд на специфику русской истории, культуры, философии. Их также важно учесть для того чтобы составить целостное представление о громадном вкладе русского мыслителя в историю философской мысли.
ЛИТЕРАТУРА
1 О жизни, творчестве и сочинениях Бердяева см.: Полторацкий Н. П. Бердяев и Россия. Философия у Н. А. Бердяева. Нью-Йорк, 1967; Н. А. Бердяев: pro et contra: Антология. СПб., 1994. Кн. 1; Ермичев А. А. Три свободы Николая Бердяева. М., 1990; Он же. Бердяев Н. А. // Русская философия. Словарь. М., 1995. С. 42—45; Поляков Л. В. Философия творчества Николая Бердяева // Бердяев Н. А. Философия свободы. Смысл творчества. М., 1989. С. 3—8; Гайденко П. П. Философия свободы Николая Бердяева // Историко- философский ежегодник'95. М., 1996. С. 121—135; Бердяев Н. А. Собрание сочинений: В 4 т. Париж, 1983—1991. Русская свобода. 1917. № 24/25. С. 5.
эСм.: Коган Л. А. Выслать за границу безжалостно (новое об изяии духовной элиты) // Вопр. философии. 1993. № 9. С. 61—84. 4 Бердяев Н. А. Философия свободы. Смысл творчества. М., 1989. С. 18, 32.
гнании ^Бе, С. 18, 32.
stbm же. С. 37. •'Там же. С. 66. ^ам же. С. 69. "Там же. »Там же. С. 70. "Там же. С. 123. "Там же. С. 126. "Там же. "Там же. С. 254. "Там же. "Там же. С. 255. "'Там же. С. 261. "Там же. С. 262. "Там же. С. 263. 19 Там же. С. 264. 20 Там же. С. 267. 21 Там же. С. 275. ^Там же. С. 279-280. "См.: Там же. С. 283. ^Там же. С. 287. 25 Там же. С. 297. 25 Там же. С. 322. 26 Там же. С. 323. 27 Там же. ^Тамже. С. 327. ^Там же. С. 330.
30 Бердяев Н. А. О назначении человека. М., 1993. С. 23.
31 Там же. С. 284. "См.: Там же. С. 255. "Там же. С. 276-277. ^Там же. С. 277. "Там же. С. 254.
36 Ермичев А. А. Бердяев Н. А. С. 43—44.
37 Бердяев Н. А. О назначении человека. С. 57. ^Там же. С. 254.
39 Гайденко П. П. Указ. соч. С. 129.
40 Бердяев Н. А. О рабстве и свободе человека. Опыт персоналистической философии. Париж, 1972. С. 65.
^Бердяев Н. А. О назначении человека. С. 123. «Там же. С. 124. -"Там же. С. 125. 44 См.: Гайденко П. П. Указ. соч. С. 130. ^Бердяев Н. А. О назначении человека. С. 289.
46 Там же. С. 227.
47 Там же.
 
==349


00.htm - glava26
Глава 3 ИВАН ИЛЬИН (1883-1954)
ЖИЗНЬ, СОЧИНЕНИЯ И ИДЕИ
Замечательный русский мыслитель Иван Александрович Ильин* родился в 1883 г. в Москве, в семье чиновника московской судебной палаты, присяжного поверенного округа. По матери его предки были немецкой крови. В семье, а затем в пятой и первой московской гимназиях Ильин получил прекрасное образование и воспитание. Он окончил гимназию в 1901 г. с золотой медалью и в том же году поступил на юридический факультет Московского университета. В университете Ильин изучал философию права и вошел в школу П. И. Новгородцева. Впоследствии он очень тепло вспоминал, сколь многое дала ему эта школа. В 1909 г. Ильин, сдав экзамены на степень магистра государственного права, начал преподавание на кафедре энциклопедии права, истории философии права — той самой кафедре, где работал Новгородцев. Одновременно он читал лекции на женских юридических курсах, вел там семинары. В 1910г. в Московском университете он начал читать новый курс.
Началась и авторская работа. Ильин напечатал в журналах свои первые труды. В то время молодые преподаватели российских университетов обыкновенно получали возможность поехать за границу, провести там несколько лет. Это были своего рода научные стажировки для молодых талантов России. Ильин провел два года в университетах Германии, Италии и Франции, в частности, в Гейдельберге, Фрейбурге, Берлине, Париже. Там он продолжил свою авторскую и исследовательскую деятельность. Его более всего интересовала история философии. В начале века Ильин написал многочисленные работы о Фихте, Штирнере, Шлейермахере, о Гегеле и гегельянстве. Вместе с тем он стал пробовать свое перо в эссеистско-философском жанре. Было написано эссе "О любезности", сделаны наброски к эссе "О пошлости".
В 1913г., вернувшись в Москву, Ильин продолжил работу над философией Гегеля. В 1914 г. он прочитал доклад "Учение Гегеля о сущности спекулятивного мышления". Это и была концептуальная основа его будущей диссертации. Диссертация Ильина называлась "Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и человека". Она была опубликована в 1918 г., в двух томах. Первый том — учение о Боге; второй том — учение о человеке. Писал Ильин свою диссертацию несколько лет.
Тем временем шла война с Германией, назревала революция. Все эти поворотные события в истории России глубоко затрагивали Ильина. Ему было даровано редкое сочетание абстрактного ума, способного распутывать сложнейшие периоды гегелевской философии, и обо-


 
К оглавлению
==350
стренное чутье социального мыслителя, который внимательно следил за политикой, за борьбой партий и группировок и активно участвовал в реальной жизни, будь то политические события, размежевания в кругах российских интеллигентов или дискуссии внутри философии.
Революция 1917 г. затронула Ильина весьма глубоко. Он начал переосмысливать проблемы государства, права, закона, личности. Ильин стал одним из идеологов "белого" движения и о своих^убеждениях говорил вполне открыто. Поэтому он подпал под особый надзор властей. И все-таки до 1918 г. расправы над профессорами, учеными открыто не учинялись. В этих сложных условиях продолжалась и научная работа. 18 мая 1918 г. Ильин защитил свою диссертацию о Гегеле, уже названную двухтомную работу. В это время, правда, сам Ильин и другие профессора Московского университета уже были под надзором ЧК. И например, от П. Новгородцева, которого чекисты уже искали и который мог быть арестован, требовалось большое мужество, чтобы прийти на защиту Ильина. Но он все-таки пришел и несколько часов дискутировал со своим любимым учеником по проблемам гегелевской философии права. Несмотря на все то, что бушевало за стенами университета, защита получилась блестящей. И хотя диссертация была представлена на звание магистра, Ивану Александровичу были присуждены сразу две степени, магистерская и докторская. Но это не спасло Ильина от дальнейших испытаний и ударов судьбы. Его неоднократно арестовывали. В 1922 г. состоялось то судилище над Ильиным и другими блестящими умами тогдашней России, о котором уже шла речь в связи с Н. Бердяевым. Ильин в числе других был арестован за контрреволюционную деятельность. Ему угрожала смертная казнь, однако в конце концов она была заменена высылкой из России. Он был выслан в Германию на так называемом философском корабле.
В 1923г. И. А. Ильин, невольный эмигрант, начал свою деятельность за рубежом. Он стал профессором Русского научного института в Берлине, в котором работал вплоть до 193Ъ г., читая курсы лекций, проводя семинары на русском и немецкой языках. Ильин принадлежал к когорте самых выдающихся философов русской эмиграции; он издавал журнал "Русский колокол", "Журнал волевой идеи". Творчество Ильина в эмигрантские годы оказалось многосторонним и плодотворным: появились его крупные работы "Религиозный смысл философии. Три речи" (1924); "О сопротивлении злу силой" (1925); "Путь духовного обновления" (в неполном виде — 1935, полное издание — 1962); "Основы христианской культуры" (1937); "Основы художества", "О совершенном в искусстве" (1937). Ильин немало занимался и политическими проблемами.
Одной из главных областей деятельности Ильина было исследование русской литературы и русской философии. Так, он писал полемические заметки против Л. Толстого, читал лекции и много писал о русской литературе начала века. И все-таки главным его делом оставались философские сочинения. Однако вопрос, какого именно типа были эти философские произведения, требует уточнения. Ильин создал философские сочинения, которые откликались на весьма простые, ясные жизненные цели и ценности. Его темами стали вера, любовь, совесть, ответственность, обновление духа. Он много занимался


                                      
==351
такими социально-нравственными проблемами, как семья, Родина, национализм, правосознание, государство, частная собственность. Его занимало построение концепции христианской культуры, исследование того, как и почему христианская культура стала переживать кризис, возможен ли выход из него.
Все философствование Ильина проникнуто религиозной идеей. Он был не просто глубоковерующим человеком, а религиозным философом до мозга костей. Его философия начиналась и заканчивалась светлым именем Бога, и все, о чем он говорил, имело своей проблемой трагический отход от христианства, от Бога и поклонения Ему, отход, ценой которого и стал самый глубокий кризис в истории человечества.
Ильин был постоянно и активно вовлечен в полемику с коммунизмом, с советской властью, со всем тем, что происходило в нашей стране еще до революции и после нее. Считая себя идеологом "белого движения", он написал немало статей, книг, брошюр, посвященных борьбе с коммунистической идеологией; Так, в 30-е годы Ильин опубликовал книгу "Большевистская великодержавная политика. Планы третьего интернационала по революционизации мира". Из-под его пера вышли такие, например, брошюры, как "Яд, дух и дело большевизма", "Коммунизм или частная собственность", "Против безбожия", "Наступление на восточную церковь".
После прихода к власти фашистов в Германии Ильин оказался в непростом положении. Репутация стойкого и пламенного антикоммуниста некоторое время обеспечивали ему благосклонное отношение фашистских идеологов. Во всяком случае, Ильина не трогали, полагая, что своей пропагандой антикоммунизма он льет воду на мельницу фашизма. Ильин стал внимательно анализировать доктрину Гитлера. Некоторое время ему даже казалось, что фашистское движение в чем-то оправдано: люди, говорил он, ищут волевого и государственного выхода из тупика безволия. В России таким было, по его мнению, "белое движение", а в других странах оно приняло другие формы, став движением "иного цвета". Но вот каков, собственно, цвет фашистского движения, Ильину стало ясно не сразу. Однако потом он понял опасность фашизма и заговорил о ней. Более всего его отталкивали расизм и партийно-заговорщический характер фашизма, чреватые мировой войной. И вскоре оказалось, что Ильину небезопасно жить в Германии. В 1938 г. семье Ильиных пришлось тайно скрыться в Швейцарии.
Поселившись в Швейцарии и не без труда найдя пристанище при покровительстве С. Рахманинова, Ильин начинал новый цикл своей деятельности. Он получил теперь возможность, благодаря патронессе Шарлотте Брейс, публиковать свои работы и читать циклы лекций. Он создал целую серию произведений художественно-философской прозы. Это, например, работа, которая называется так: "Я всматриваюсь в жизнь. Книга раздумий", или вторая книга, которая имеет привлекательное название "Поющее сердце. Книга тихих созерцаний", третья книга — "Взгляд вдаль. Книга размышлений и упований". Ильин работал при этом в совершенно особом жанре — тихой метафизической философии, обращенной к личности. Это работы, написанные в стиле художественно-философских размышлений о жизни и смерти человека. Но цель, как заметил один из исследователей творчества Ильина, "во всем видеть и показать божий луч"2.


 
==352
ИССЛЕДОВАНИЕ И ИНТЕРПРЕТАЦИЯ ФИЛОСОФИИ ГЕГЕЛЯ
Двухтомная работа И. А. Ильина "Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и человека" — фундаментальное и новаторское историко-философское сочинение. Само ее опубликование в Москве в 1918г. и защита в качестве диссертации — небольшое чудо, победа человеческого духа в условиях послереволюционного хаоса, политических и идейных преследований. Надо было обладать немалым мужеством, чтобы открыть книгу словами, как бы ограждающими вечные задачи и устремления философии от превратностей любых социальных переворотов: "В преддверии новых исканий и достижений, в борьбе за духовную чистоту, за подлинность опыта и предметность познания, — философии естественно обращаться к своему прошлому, для того чтобы находить в его лучших созданиях вдохновение и напутствие. Истинно великое и значительное всегда остается очагом духа, способным зажечь новые огни и дающим верный знак о новых, грядущих победах" (С. I). В чем же усмотрел Ильин "вдохновение и напутствие", исходящие от философии Гегеля?
Прежде всего необходимо отметить, что Ильин смог подвести определенные итоги "возрождения" гегельянства в западной мысли и откликнуться на гегелеведческие исследования соотечественников. Отметив значение более ранних усилий философов Англии и Италии, направленных на обновление философии Гегеля, Ильин сосредоточился на освоении немецкого неогегельянства. Командировка в Германию, о которой уже шла речь, позволила Ильину учесть все наиболее значительное в тогдашней немецкой философской литературе, посвященной Гегелю. Правда, Ильин отказался от обычных ссылок на соответствующие сочинения в тексте книги, зато обстоятельно разобрал их в разделе "Литературные добавления" (оговорив, что обзор литературы неполон: из-за войны и революции многие рабочие материалы Ильина так и остались за границей).
Воздав должное новому повороту западной мысли к гегелевской философии, Ильин высказал свое недовольство качеством того, что "говорят и пишут о Гегеле". Множество "курьезных суждений и недоразумений" свидетельствует: во-первых, знания о философии Гегеля неглубоки, а часто и беспомощны, во-вторых, в нее, эту философию, "утрачен некоторый заповедный вход, который непременно должен быть вновь отыскан" (С. II). Что касается книги самого Ильина, то она показывает, сколь глубоко философ проработал все известные тогда сочинения Гегеля (разумеется, на языке оригинала). При этом Ильин избегает приводить длинные цитаты, вплетая отдельные формулировки Гегеля в собственное изложение его главных идей и делая в подстрочных примечаниях множество ссылок на соответствующие гегелевские произведения. А теперь о том, к чему привели поиски Ильиным "заповедного входа" в философию Гегеля.
Отстаивая идею о необходимости внутреннего, имманентного проникновения в философию Гегеля (как, впрочем, и всякого иного философа прошлого), Ильин подчеркнул, что его многолетняя работа была посвящена "художественному воспроизведению его (Гегеля. —


                                         
==353
H. M. ) философского акта и попытке увидеть тот предмет, который он видел и которым он жил" (С. VI). Но поскольку, согласно Ильину, философия, в том числе история философии, "нуждается в самостоятельном духовном творчестве" (С. VII), постольку и истолкование Гегеля должно стать частью "пересмотра духовных основ современной культуры", обусловленного кризисным состоянием человеческого общества. Общую задачу своего исследования Ильин видит в том, чтобы "найти доступ к научному знанию о сущности Бога и человека" (С. X), что совпадает, по его мнению, с главной целью современной философии как таковой.
Специфика трактовки философии Гегеля в учении Ильина связана с попыткой акцентирования и органического объединения трех "измерений" гегелевской философии — философского учения о конкретнов- сеобщем, философского осмысления и воплощения Бога (через учение о сущности Бога и "пути Божием"), философского учения о Человеке — в его единстве в Богом. Среди многочисленных трактовок учения Гегеля с позиций религиозной философии интерпретация Ильина, во-первых, выделяется текстологической полнотой: ни одна из сколько-нибудь существенных формулировок Гегеля, где упоминается о Боге, Абсолюте, божественном и т. д., не ускользает от его внимания. С этой точки зрения книгу Ильина можно считать непревзойденным образцом цельной и последовательной религиозно-философской трактовки учения Гегеля. Во-вторых, попытки Ильина во всех случаях высветить — с опорой на гегелевские тексты — религиозно-философскую подпочву понятий, идей, аргументов Гегеля, не мешает ему дать масштабное, проблемное, содержательное и именно философское истолкование наследия великого мыслителя. Это относится, в частности, к важнейшей для Ильина теме "конкретность", которая проходит сквозь всю гегелевскую философию. Русскому философу удалось раскрыть эту тему —, "конкретность" — столь полно и содержательно, что его работа до сих пор остается одной из лучших в гегелеведческой литературе. Ильин прежде всего ставит проблему конкретно-эмпирического. Ссылаясь на тексты Гегеля он пишет: "Конкретное эмпирическое есть нечто в своем роде сущее (Sein), некая реальность (Realitat), действительность (Wirklichkeit), нечто существующее (Existenz), некоторое бывание (Dasein). В своем целом эта реальность образует некий мир, целый мир вещей (Dinge, Sachen), существований (Existenzen), реальностей, — "объективный" мир, царство "объективности". Этот реальный объективный мир есть даже конкретный мир, но только эмпирически-конкретный (С. 4—5). И хотя Гегель показывает: богатство реального, эмпирически-конкретного — только мнимое, многообразие его конечно, в процессе анализа и у Гегеля, и у Ильина ярко выступают онтологические, гносеологические стороны эмпирически-конкретного, высвечиваются три основные черты человеческого отношения к нему — непосредственность, созерцательность и чувственность. Однако поскольку у Гегеля конкретное эмпирическое — как гетерогенное, неоднородное мысли — "гибнет перед лицом философии" (С. 13), Ильин (после великолепного
12-


 
==354
                       
воспроизведения гегелевской критики абстрактно-формального) переключает свое внимание на "спекулятивную конкретность" Всеобщего. И опять-таки интересующиеся философией Гегеля могут найти у Ильина превосходное воспроизведение многоразличных аспектов гегелевского учения о конкретности понятия. Правда, для самого Ильина задачей является скорее не сама эта текстологическая реконструкция, а доказательство того, что философский анализ Гегеля имеет своей целью раскрытие Бога, чему служит "прохождение" через множество оттенков движения мысли к "конкретному", а значит, бесконечному, завершенному, положительному, внутреннему, живому (всё это термины Гегеля) и т. д. единству. Вывод Ильина: «И вот эта объективная мысль, как творческая субъективность; эта "безусловная конкретность", завершенная и самостоятельная; эта "вполне конкретная истина, во всей своей величайшей власти и мощи; этот создавший сам себя абсолютный организм смысла — являет собой природу самого Божества» (С. 170). Смысл учения Гегеля Ильин с полным одобрением усматривает в том, что "понятие, открывающееся спекулятивной мысли, есть само Божество, и что оно есть единственная реальность" (С. 173). Однако сколь бы грандиозным ни был замысел Гегеля подчинить всю действительность логике понятия, этот панлогизм ("панэпистемизм", в терминологии Ильина) должен был потерпеть крушение. Мир — с его злом. относительностью, хаосом — не поддался организующей силе всеобщего, силе понятия (С. 224). Привлекая к доказательству тексты Гегеля, Ильин глубоко и впечатляюще рисует растерянность великого мыслителя перед поистине трагической неодолимостью мира "неистинных, дурных предметов" и перед злоключениями Идеи, когда она погружается в "злосчастную бездну" конкретно-эмпирического" (С. 232). Все философское учение Гегеля, настаивает Ильин, "должно быть рассмотрено под знаком этого крушения" (С. 234).
Вопреки широко распространенным оценкам Ильин не считает диалектику Гегеля самым главным и высшим достижением его философии. Он возражает против тех эпигонов, которые "эстетизируют" и даже с восторгом "культивируют" отыскание противоречий (С. 118, 119). «Гегель никогда не испытывал диалектику как "субъективную" или, тем более, "произвольную" игру понятия. То, что усматривалось им в мысли как "негативное", поднимало его мыслящий дух на высоту трагического опыта и давало ему чувство приобщенности к космическому страданию. Он не раз говорит о "страдании", о "бесконечном страдании" самого предмета, борющегося с собою в этих "противоречиях"; он настаивает на том "сосредоточенно-серьезным, мучительном, терпеливом труде, который выполняется Понятием в его развитии и который должен быть адекватно воспроизведен познающей душою» (С. 119).
Ко времени публикации книги Ильина такая "трагическая" интерпретация философии Гегеля и его диалектики была опережающей свое время. Однако в жизненном опыте мыслителя она стала одним из результатов глубоко прочувственной трагической диалектики российского бытия. Ее анализу Ильин посвятил большинство своих произведений.


   ^                                  
==355
О РОССИИ И РОССИЙСКОЙ КУЛЬТУРЕ. КРИТИКА Л. ТОЛСТОГО И ТОЛСТОВСТВА
В творчестве Ильина раскрываются важнейшие пласты русского философствования первой половины XX в. Он принадлежал к когорте философов, которые были привержены российской идее, российской почве, много размышляли о ней. И вместе с тем злая социальная и политическая судьба изгнала их с родной земли, перестала питать их почва российских умонастроений Философию Ильина глубоко полемична, она обращена не только к читателю, с которым он говорит доверительно, которому раскрывает свою душу и душу которого пытается понять и просветить. Она обращена также ко многим философам, мыслителям, с которыми он ведет страстную и серьезную полемику. Пожалуй, актом наибольшей интеллектуальной смелости оказалась одна из самых важных работ Ильина, которую он полемически противопоставил учению Льва Николаевича Толстого и толстовства. Она называется "О сопротивление злу силою".
"Грозные судьбоносные события, постигшие нашу чудесную и несчастную Родину, — писал Ильин, — опаляющим и очистительным огнем отозвались в наших душах. В этом огне горят все ложные основы, заблуждения и предрассудки, на которых строилась идеология прежней русской интеллигенции. На этих основах нельзя было строить Россию; эти предрассудки и заблуждения вели ее к разложению и гибели. В этом огне обновляется наше религиозное государственное служение, отверзаются наши духовные зеницы, закаляется наша любовь и воля. И первое, что возродится в нас через это, будет религиозная государственная мудрость восточного Православия и особенно русского Православия. Как обновившаяся икона являет царственные лики древнего письма, утраченные и забытые нами, но незримо присутствующие и не покидавшие нас, так в нашем новом видении и волении да проглянет древняя мудрость и сила, которая вела наших предков и страну нашу святую Русь!"3 Эти слова, которыми открывается работа Ильина "О сопротивлении злу силою", можно считать эпиграфом ко многим другим его сочинениям. Его точка зрения совпадала с позицией многих тогдашних русских интеллигентов. Но ведь сама интеллигенция распространила в народе различные виды идеологических стереотипов и предрассудков, которые обернулись глубочайшим кризисом России. Одним из таких предрассудков Ильин считал философию непротивления силе Льва Толстого. Это было вовсе не просто — решиться на нелицеприятную критику самого Толстого и его последователей с их поистине всероссийским авторитетом и поклонением. Причем Ильин написал не памфлет, а научное исследование, где взгляды Толстого разбираются последовательно, где, собственно, нет ни одного обвинения, которое не было бы подтверждено цитатами.
В общем оценка толстовства такова: проповедовался, говорит Ильин, "наивно-идиллический взгляд на человеческое существо, а черные бездны истории и души обходились и замалчивались. Производилось неверное межевание добра и зла: герои относились к злодеям; натуры безвольные, робкие, ипохондрические, патриотически мертвенные, противогражданские — превозносились как добродетельные. Искренние наивности чередовались с нарочитыми парадоксами, возражения
12·


 
==356
                                        
отводились как софизмы; несогласные и непокорные объявлялись людьми порочными, подкупными, своекорыстными, лицемерами"4. Так случилось, продолжает Ильин, что учение графа Льва Толстого и его последователей привлекало к себе "слабых и простодушных людей и, придавая себе ложную видимость согласия с духом Христова учения, отравляло русскую религиозную и политическую культуру"5'
В чем же конкретно видел Ильин недостатки и коренные пороки толстовского учения? Ильин оговаривался, что о непротивлении злу в буквальном смысле этого слова никто не думает; и нет сомнения, что Толстой и примыкающие к нему моралисты не призывают к полному непротивлению, потому что это было бы равносильно добровольному нравственному самоуничтожению. Идея их, разъясняет Ильин, состоит в том, что борьба со злом необходима, но «ее целиком следует перенести во внутренний мир человека, и притом именно того человека, который сам в себе эту борьбу ведет... Непротивление, о котором они пишут и говорят, не означает внутреннюю сдачу и присоединение ко злу; наоборот, оно есть особый вид сопротивления, т. е. неприятия, осуждения, отвержения и противодействия. Их "непротивление" означает противление и борьбу; однако лишь некоторыми, излюбленными средствами. Они приемлют цель преодоления зла, но делают своеобразный выбор в путях и средствах. Их учение есть учение не столько о зле, сколько о том, как именно не следует его преодолевать»6.
Ильин подчеркивает, что в принципе идея непротивления злу — не изобретение самого Толстого: он следует в этом традиции христианства. Толстовство ценно тем, что страстно борется против увеличения зла в мире, против того, чтобы на зло отвечали еще большим злом. Вполне оправданный принцип подобных учений состоит в следующем: надо воздержаться от ответа насилием на насилие настолько, насколько воздержание в принципе возможно. Вместе с тем в своей полемике Ильин не ограничивается подобными верными призывами, показывая, сколь сложен и многозначен вопрос о насилии. Между тем Толстой и его школа употребляли термины "насилие" и "ненасилие" расплывчато и неточно. Они по сути дела смешали самые различные виды насилия с формами принуждения, самопринуждения, понуждения Ильин предложил оригинальное и богатое оттенками различение целой гаммы понятий, которые связаны с проблемами зла, насилия и ответа на зло. «Они, — отмечает Ильин, имея в виду толстовцев, — говорят и пишут о насилии и, выбрав этот неудачный, отвращающий термин, обеспечивают себе пристрастное и ослепленное отношение ко всей проблеме в целом. Это и естественно: нет даже надобности быть сентиментальным моралистом, для того чтобы на вопрос о "допустимости" или "похвальности" озлобленного безобразия и угнетения ответить отрицательно. Однако эта единственность термина укрывает за собой гораздо более глубокую ошибку: Лев Николаевич Толстой и его школа не видят сложности в самом предмете. Они не только называют всякое заставление — насилием, но и отвергают всякое внешнее понуждение и пресечение как насилие»7.
В концепции же Ильина насилие отличено от "заставления", от "понуждения", от "пресечения". И это отнюдь не терминологические, ухищрения. Из дальнейшего анализа становится ясно, что в действии волевой силы, согласно Ильину, можно различить действие свободное


          
==357
и такое, которое является "заставляющим", т. е. уже не полностью свободным. Но при этом определенная свобода в "заставляющем" действии тоже присутствует: мы можем сами заставить себя делать что-либо в борьбе со злом или во имя добра. Бывает также в этом заставляющем, понуждающем действии и внешнее "заставление" других. Ильин даже разрабатывает схему самых разных форм "заставления".
Внутреннее и внешнее "самозаставления" делятся на психические и физические. Существует различие между достаточно свободным, убеждающим " заставленном" других, понуждением других и насилием над другими. Это-то, согласно Ильину, и не заметили толстовцы. А ведь такое воздействие в смысле понуждения входит в формулу зрелого правосознания. Ильин специально разбирает вопрос и о таком воздействии на других людей, которое удерживается на грани принуждения. Однако могут сложиться такие ситуации, когда избегнуть такого принуждения невозможно. Нельзя избегнуть физического воздействия на зло. Ильин приводит такой пример: что ответит моралист себе и Богу, если при изнасиловании ребенка озверелыми злодеями, располагая оружием, он предпочтет уговаривать этих злодеев, тщетно взывая их к любви и тем самым предоставив злодейству совершиться? Или он допустит здесь исключение?
У Ильина есть еще одно очень важное и серьезное возражение в адрес Толстого и толстовцев: когда моралист, отстаивающий идеи непротивления, подходит к государственной, правовой и политической жизни, то здесь перед ним простирается сфера сплошного зла, насилия, грязи. И нет тут, не может быть никакой сферы (так, по крайней мере, интерпретирует Ильин толстовцев), где можно вести речь о правосознании, о различных нормальных, цивилизованных способах жизни. Духовная необходимость и духовная функция правосознания от моралиста совершенно ускользают. Вместе с отвержением права отвергается и «все оформленные правом установления, отношения или способы жизни: земельная собственность, наследование, деньги, которые "сами по себе суть зло"; иск, воинская повинность; суд и приговор — все это смывается потоком негодующего отрицания, иронического осмеяния, изобразительного опорочения. Все это заслуживает в глазах наивного и щеголяющего своей наивностью моралиста только осуждения, неприятия и стойкого пассивного сопротивления»8.
Это очень важный момент, действительно характеризующий российское моралистическое сознание. Дело здесь не только в том, справедливо или несправедливо прилагается обвинение к учению Льва Толстого. Это вопрос более сложный, заслуживающий специальных обсуждений. Для жизни российского общества веками было характерно недоверие к правосознанию, к повседневной государственной жизни, к самозащите человека, к формам правозащитной и судебной деятельности. Все, что связано с обычной жизнью и ее устроением, подвергается как бы "негодующему отрицанию" "Сентиментальный моралист, — пишет Ильин, — не видит и не разумеет, что право есть необходимый и священный атрибут человеческого духа; что каждое состояние человека есть видоизменение права и правоты; и что ограждать духовный расцвет человечества на земле невозможно вне принудительной общественной организации, вне закона, суда и меча. Здесь его личный духовный опыт молчит, а сострадательная душа впадает в


 
==358
гнев и в "пророческое" негодование. И в результате этого его учение оказывается разновидностью правового, государственного и патриотического нигилизма"9. Это сказано очень сильно, во многом справедливо и до сих пор звучит актуально.
Особая правота концепции Ильина — в защите правового государства и спокойствия граждан. Правовое государство вынуждено применить силу для того, чтобы, скажем, противостоять тоталитаризму, фашизму, угрозе гражданской войны. Ильин имел в виду, конечно, оправдание вооруженного сопротивления белой власти, белой гвардии коммунистического режиму. Но дело было не только в этом. Пока не уничтожена война, нужно всячески стремиться к ее преодолению. Тут Толстой и толстовцы правы. Но Ильин показывает, насколько в неравном положении оказывается наглое, авторитарное, фашистское насилие, не знающее никаких препон и пределов, не ценящее человеческую жизнь, с одной стороны, — и либеральное, мягкое правление, которое связывает себя установлениями права, с другой стороны. Это одна из глубочайших дилемм и трагедий социальной жизни XX в. Что делать: поддаваться фашизму, его наглости, его неправовому натиску? Или здесь возможны какие-то меры, решения, ограниченное, опирающееся на закон использование силы — с надеждой, что ее применение будет самым минимальным? Оправдано ли силой погасить небольшой очаг потенциальной гражданской войны во имя того, чтобы она не заполыхала над всей страной и не переросла в войну мировую? Сегодня это и вопрос о возможной мере принуждения и насилия над терроризмом. Итак, ставятся животрепещущие вопросы, и многие вспышки гражданских, националистических, религиозных войн в нашем столетии показывают, насколько не устарел спор выдающегося философа Ивана Ильина с великим писателем Львом Толстым.
"ПУТЬ ДУХОВНОГО ОБНОВЛЕНИЯ"
"Путь духовного обновления" (1937) — философский труд Ильина, который посвящен проблемам веры, любви, свободы, совести, семьи, Родины, национализма, правосознания, государства, частной собственности. Вот эти категории Ильин и поставил в центр своего страстного исследования, вернее, даже не исследования, а доверительного разговора с читателями.
Совсем неслучайно разговор начинается с веры. Разбирая проблему истины и проблему веры, Ильин с самого начала констатирует: человек и человечество оперируют множеством истин. Мы знаем таблицу умножения, геометрические теоремы, химические формулы, географические данные, установленные исторические факты, законы логики. Мы исходим из того, что они верны, спокойно пользуясь ими, применяем их в жизни. Но одно дело знать истину, а совершенно другое — верить во что-то. Есть истины холодные, они как бы не имеют отношения к нашей душе. Но есть такие истины, которые человек считает самым главным в своей жизни. И вот когда устанавливается такое отношение между знаниями, то мы и говорим, что обладаем верой. Здесь реальный центр твоей жизни, тут твоя любовь, твое служение, тут ты идешь на жертвы, пишет Ильин. Здесь твое сокровище, а где сокровище твое, там и сердце твое, там и вера твоя. Вера, убеж-


 
==359
ден Ильин, живет в каждом человеке, но иногда она просто дремлет в человеческой душе. Но вот случается жизненная буря, раненая душа пробуждается ото сна. И в кратчайшее время жизнь человека коренным образом изменяется. Он начинает понимать, что надо выбирать, нужно служить какой-то ценности.
В книге Ильин анализирует различные виды веры. Во что может верить человек? Например, только в чувственные наслаждения — и тогда его можно считать всего лишь наслаждающимся животным. Он может верить в деньги, власть — и тогда душа его "высыхает". Ильин предлагает различать, пользуясь возможностями русского языка, два состояния: когда люди верят, сознательно или бессознательно, злобно или добродушно, сильно или слабо — или когда люди веруют. Например в карты, сны, гадания, астрологические гороскопы верят, а в Бога и во все божественное веруют. Специально разбирается вопрос о том, все ли заслуживает веры. На него Ильин отвечает: нет, далеко не все. Он изучает проблему знания и веры, приводит множество выписок из сочинений ученых различных времен и народов, чтобы показать — все они так или иначе веровали в Бога и надеялись найти Бога, выстраивая картину мира.
Согласно Ильину, последняя основа, творческий первоисточник всей духовной культуры есть божественное в нас, даруемое нам в откровении живым и благим Богом, воспринимаемое нами посредством любви и веры и осуществляемое нами в качестве самого главного и драгоценного в жизни. Целая глава книги "Пути духовного обновления" посвящена проблеме любви, которую Ильин очень тесно связывает с верой, превознося именно духовную любовь, любовь человека, которая возвышает его и делает духовным существом.
Главу своей книги Ильин посвящает свободе. Он различает внешнюю свободу и свободу внутреннюю. Что значит свобода? — спрашивает Ильин. Какая свобода имеется в виду? Свобода от чего и ради чего? Конечно, свобода важна для человеческого общежития, для жизни людей в обществе. И все-таки человек нуждается в своей жизни в так называемой гетерономии, т. е. идущих извне предписаниях и запрещениях. Причем все они должны быть частично поддержаны угрозой, а иногда и подкреплены силой и принуждением. Он совершенно убежден, что в каких-то отношениях сила и принуждение необходимы, даже полезны для человеческого общества. Но самое главное есть внутренняя связь между свободой и верой. Веровать и молиться можно только тому, что по доброй воле и искренне идет из глубины человеческого существа. Любить можно только самому — искренне, по доброй воле, из глубины свободной души. Положительная свобода — это свобода не от чего-то внешнего, а свобода, которая связана с мобилизацией внутренних сил человека. Свободен, пишет Ильин, не тот человек, который предоставлен сам себе, которому нет ни в чем никаких препятствий, так что он может делать все, что ему придет в голову. Свободен тот, кто приобрел внутреннюю способность созидать свой дух из материала страстей и талантов, а значит, прежде всего владеть собою, способность жить и творить в сфере духовного опыта, добровольно, искренне и целостно присутствовать в своей любви и в своей вере. Раздел о свободе органично переходит в раздел, который называется "Политическая свобода".


 
К оглавлению
==360
"Политическая свобода" — это рассказ о том, что политическая свобода есть разновидность внешней свободы, но тем не менее она очень важна. Ее требования: не мешайте, не заставляйте, не запрещайте! Но это уже касается не только внутренней духовной жизни, а и общего и совместного устроения людей. Ведь человек является полномочным соучастником, coy строителем, сораспоряжающимся во всех этих делах, и его внутренняя свобода не только ограждается — тут уж и ему самому приходится думать о других людях, об их свободе или несвободе, об их жизни и их поведении. Ильин делает довольно парадоксальное заявление: политическая свобода предполагает в человеке, которому она дается, гораздо большую зрелость, чем свобода духа. Ибо если человек занимается своими внутренними делами, то он верит себе и распоряжается собой. Но ведь в области политики существует еще вопрос не только о собственной, но также и о чужой свободе. Есть внутренняя связь, согласно Ильину, между внутренней свободой и политической свободой. Нужен минимум внутренней свободы — ниже его политическая свобода теряет смысл и становится разрушительным началом. Человек, не осознавший себя в качестве духовного субъекта, внутреннее свободного и самоуправляющегося, не сумеет сохранить права политической свободы, предрекает Ильин. Особое значение русский мыслитель придает семье, патриотизму, Родине, собственности.
ЧЕЛОВЕК, ЕГО ДУША И ЕГО СОБСТВЕННОСТЬ. КРИТИКА КОММУНИЗМА
Ильин считает, что есть два понимания человека — духовное и недуховное.
При духовном понимании человек предстает существом с бессмертной душой. Этот творческий человек образует основу семьи, Родины, нации, государства, он становится естественным источником духов• ной культуры. Бог, таким образом, возжигает на земле некий творческий очаг. И очаг уникальный, его преступно гасить, ибо нельзя ничем заменить. Именно на творческого человека Бог возлагает все функции сохранения мира и божественности как целого. Заведомо ясно, в каком отношении стоит духовное совершенствование человека к этому божьему смыслу, к этому божьему заданию — быть творческим огнем на земле.
А как быть с частной собственностью? Здесь, согласен признать Ильин, возникает трудный вопрос. Подобает ли творческому духовному центру иметь на земле некое прочное вещественное гнездо, предоставленное ему и обеспеченное за ним, гнездо его жизни, любви, деторождения, труда и свободной инициативы? И на этот вопрос Ильин отвечает положительно. С его точки зрения, существует и должна существовать частная собственность и она есть живой очаг свободы, инициативы.
Может быть и другой подход, когда к человеку — поскольку он работает с вещами, производит вещи, присваивает их себе — подходят лишь как к животному, к зверю, к недуховному существу. Тогда считается, что свобода, независимость совершенно не нужны, а частная собственность вообще подлежит упразднению. Так духовное и


 
==361
недуховное понимания человека приводят к двум противоположным выводам. В одном случае считается, что человек, обладающий частной собственностью, продолжает начинания Бога на земле. В другом — полагают, что человека необходимо освободить от этого индивидуального способа жизни, от его личной отделенности, самодеятельности и самоценности. И нужно придать ему статус лишь частички некоего большого целого, где он теряет свою уникальность, самостоятельность и самоценность. Как раз такой подход и был предложен коммунизмом.
Ильин выдвигает целый ряд критических соображений, которые, с его точки зрения, показывают историческую бесперспективность и ущербность коммунизма. Тот, кто отвергает частную собственность, отвергает, говорит Ильин, и начала личного духа, а этим подрывает общество и государство, не говоря уже о хозяйственной жизни своей страны. Поэтому коммунизм ведет людей по ложному и обреченному пути. Есть несколько оснований, в силу которых Ильин отвергает коммунизм и считает его бесперспективным.
Пункт первый: "Коммунизм противоестествен", говорит Ильин, ибо коммунизм не приемлет индивидуального способа жизни, данного человеку от Бога. Он гасит личную инициативу человека на всех путях его творчества10.
Второе: "Коммунизм противообществен". Это кажется парадоксальным: ведь коммунизм как раз изображается царством общественности, коммунальности, единства людей. Но Ильин приводит в доказательство свои аргументы. Коммунизм не может не создавать такой строй, который покоится на началах ненависти, взаимного преследования, всеобщей нищеты, зависимости и полного подавления человеческой личности. В основе коммунизма лежит идея классовой ненависти, зависти и мести, идея вечной классовой борьбы пролетариата с непролетариями. На этой идее строятся образование, воспитание, хозяйство, государство и армия. Отсюда взаимное преследование граждан, взаимное доносительство. Идея всенародной солидарности и братства, многократно провозглашаемая, дискредитируется. Проводится всеобщее изъятие имущества: добросовестные и покорные теряют все, недобросовестные грабят и втайне наживаются.
Третий пункт: "Коммунизм осуществляет растрату сил", — утверждает Ильин. Смысл его аргументов заключается в том, что человек наделен творческой силой живого инстинкта, массой энергии, которая связана с его внутренним и сокровенным бытием. Но коммунизм, вводя безнадежный способ хозяйствования и провозглашая его самым лучшим и продуктивным, подавляет и растрачивает реальную естественную жизненную энергию людей.
Четвертое: "Коммунизм, из-за его противоестественности, осуществим только при помощи системы террора".
Пятое: "Коммунизм отнюдь не ведет к справедливости". Данный пункт нуждается в пояснении: ведь коммунистическая теория требует равенства и справедливости. Но на это Ильин отвечает: коммунизм начинает с призывов к равенству, ибо для коммунистов равенство означает справедливое устройство жизни. Однако на самом деле все люди от природы неравны, и уравнять их естественные свойства невозможно.
И шестое состоит в том, что "коммунизм отнюдь не освобож-


 
==362
дает людей. Он вводится принудительно и насильственно и для этого отменяет все жизненные права и свободы".
В своей книге "Путь духовного обновления", обосновывая частную собственность, уже после полемики с коммунизмом, Ильин перечисляет следующие принципы, которые показывают, сколь безнадежно исключение из хозяйственного механизма частной собственности, попытка освободиться от нее. Ибо частная собственность естественна.
Во-первых, частная собственность соответствует тому индивидуальному способу бытия, который дан человеку от природы. Она идет навстречу инстинктивной и духовной жизни человека, удовлетворяя его естественное право на самостоятельность и самодеятельность.
Во-вторых, частная собственность вызывает в человеке инстинктивные побуждения и духовные мотивы для напряженного труда; иными словами, существует связь между индивидуальностью человека, частной собственностью и добротным трудом.
В-третьих, собственник обретает также доверие к людям, вещам, земле, желание вложить в хозяйственный процесс свой труд и свои способности.
В-четвертых, частная собственность научает человека творчески любить труд и землю, а значит — свои очаг и Родину. Она — основа оседлости, и без нее невозможна культура. Это основа семьи. Государственный инстинкт человека также связан с развитием института частной собственности. И наконец, еще один аргумент. Частная собственность раскрывает человеку художественную глубину природного процесса, научает религиозному восприятию природы и мира.
Пятый момент: частная собственность породнена с правосознанием, ибо когда человек умеет разделять "мое" и "твое", строго следовать законам, определяющим их взаимоотношение, то это воспитывает его в духе политической свободы, дает ему так необходимое правосознание.
И шестое: частная собственность воспитывает человека в духе хозяйственной солидарности, не нарушающей хозяйственную свободу. Каждый частный собственник обогащается и тем самым обогащает свое окружение: богатеет народное хозяйство; возникает конкуренция собственников и, таким образом, создается творческое напряжение, так необходимое для народа. Конечным пунктом является организация мирового хозяйства, которое тоже возможно как кооперация, построенная на частной собственности.
Резюме книги И. А. Ильина "Путь духовного обновления" — это несколько простых тезисов. Во-первых, мы, люди, должны учиться быть людьми, а это значит: надо научиться веровать, не верить вопреки разуму, без основания, от страха и растерянности, а "веровать цельно, вместе с разумом, веровать в силу очевидности..."". Во-вторых, мы должны соединить веру с любовью. В-третьих, мы обязаны научиться свободе, ибо свобода — не простое удобство жизни, но это "претрудное задание" жизни, с которым нужно справиться. Свобода есть бремя. Надо воспитывать себя к свободе. Четвертое: мы должны научиться, как говорит Ильин, "совместному акту", и это значит, что мы должны научиться жить вместе. Пятое: мы должны научиться "чтить и любить и строить наш семейный очаг — это первое естественное


                                          
==363
гнездо любви, веры, свободы и совести, эту необходимую священную ячейку Родины, национальной жизни". Шестое: мы должны научиться духовному патриотизму, научиться обретению Родины. И это умение мы должны передать всем другим людям, людям своей и другой национальности. Единую Родину мы должны построить силою любви и веры, а не вражды. И седьмое: Ильин мыслит такой истинный национализм "как завершительную ступень восхождения — потому что "тут собираются все другие духовные лучи"12.
Он называет духовный патриотизм национализмом, не оговаривая, что под национализмом иногда понимают вражду к патриотизму и достоинству других народов. Но Ильин, несомненно, имеет в виду именно "национализм" как любовь. Воинственное стремление поработить другие народы совершенно чуждо такому патриотизму Патриотизм не может развиваться в отрыве от совести как "система агрессивности, кровожадности и хищности"13.
ЛИТЕРАТУРА
' Сочинения И. А. Ильина: Ильин И. А. Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и человека. М., 1918. Т. 1—2. Далее при цитировании в тексте указываются страницы по этому изданию; Ильин И. А. Собр. соч.: В 10 т. Т. 1. Работы об И. А. Ильине: Полторацкий Н. Иван Александрович Ильин. Жизнь, труды, мировоззрение. Нью-Йорк, 1985; Он же. И. А. Ильин — жизненный и творческий путь. Питсбург, 1991; Зеньковский В. В. История русской философии. Л., 1991. Т. 2, ч. 2. С. 129-133; Гаврюшин Н. К. Антитезы "православного меча" // Вопр. философии. 1992. № 4; Лисица Ю. Т. И. А. Ильин как правовед и государствовед // Там же. 1991. № 5; Он же. И. А. Ильин: Историко-биографический очерк // Ильин И. А. Собр. соч.: В 10 т. М., 1993. Т. 1; Кураев В. И. Философ волевой идеи // Ильин И. А. Путь к очевидности. М., 1993. С. 404—414; Он же. Ильин // Русская философия: словарь. С. 183—184. Полемика вокруг идеи И. А. Ильина [О сопротивлении злу силою]. Pro et contra // Ильин И. А. Собр. соч.: В 10 т. М., 1994. Т. 1. Библиография книг и статей И. Ильина — см.: Ильин И. Собрание сочинений. Т. 1. С. 381-399.
2Ильин И. А. Собрание сочинений. Т. 1. С. 33. 3 Ильин И. А. Путь к очевидности. М., 1993. С. 6. ^ам же. С. 8. ^ам же. С. 9. ^ам же. С. 12. 'Там же. С. 20. »Там же. С. 55. 9'АзLM. же.
10 Ильин И. А. Собрание сочинений. Т. 1. С. 259 ел.
11 Там же. С. 280. "Там же. С. 282. "Там же.
 
==364


00.htm - glava27
Глава 4 ЛЕВ ШЕСТОВ
ЖИЗНЬ И СОЧИНЕНИЯ
Шестов' — это псевдоним Льва Исааковича Шварцмана, который родился 31 января (13 февраля) 1866 г. в Киеве: там же и в Москве он учился в университете (сначала — математике; довольно быстро охладев к ней, прошел и закончил курс по юридическому факультету). Л. Шестов провел в Европе годы своей молодости и зрелости (1895—1914 гг. были прожиты в основном в Швейцарии). Но главные корни были дома, в России, в ее культуре. С 1914 г. Л. Шестов жил в Москве. Публиковаться он начал в самом конце прошлого века. До Октябрьской революции, за двадцать лет одухотворенного труда, он создал немало работ, отмеченных печатью таланта, страстностью, бунтарским новаторством. В России были опубликованы "Шекспир и его критик Брандес" (1898), "Добро в учении гр. Толстого и Фр. Ницше" (1900), "Апофеоз беспочвенности (опыт адогматического мышления)" (1905), "Начала и концы" (1908), "Великие кануны" (1912). Вынужденный оставить Россию навсегда в 1920 г., Л. Шестов эмигрировал в Париж, где прожил до самой смерти в 1938 г.
Европейский почти двадцатилетний период творчества Л. Шестова весьма плодотворен. В 1921 г. на французском языке вышла книга "Откровения смерти". В Европе также (в основном в Берлине и Париже) были опубликованы написанные в эмиграции или имевшиеся в рукописном наследии Л. Шестова более ранние произведения: "Власть ключей" (Potestas Clavium) (Берлин, 1923), "На весах Иова (странствования по душам)" (Париж, 1929), "Киркегард и экзистенциальная философия" (Париж, 1939), "Афины и Иерусалим" (1951), "Умозрение и откровение" (Париж, 1964), "Sola Fide" — только верою. Греческая и средневековая философия. Лютер и церковь" (Париж, 1966). Работы Л. Шестова были высоко оценены российскими мыслителями и европейским философским сообществом. Он был знаком со многими видными философами России и Запада, дискутировал на равных с теми, кому суждено было стать классиками европейской философии и культуры XX в. — Э. Гуссерлем, Э. Жильсоном, К. Ясперсом, М. Хайдеггером и др.
СПЕЦИФИКА ФИЛОСОФСКОГО ТВОРЧЕСТВА
Произведения Шестова далеки от ученых трактатов с их дефинициями, доказательствами, главами и параграфами. К писанию таковых Шестов не только не имел склонности — он всячески опровергал ту идею, что надо считать именно научную доказательность, строгую


                                         
==365
последовательность и внутреннюю непротиворечивость мысли сутью философствования. Первые работы Шестова посвящены Шекспиру, Толстому и Достоевскому. Героями шестовских сочинений нередко становились также Пушкин, Гоголь, Белинский. В 1899г., на пороге нового века, Шестов написал восторженную статью "A.C. Пушкин" (она была найдена в его бумагах после смерти и опубликована в книге "Умозрение и откровение"). Начинающий литератор, он смело вступил в полемику с тогдашним властителем дум читающей России — самим Вл. Соловьевым, в частности со статьей последнего "Судьба Пушкина" (1897). И нельзя не отдать должное Вл. Соловьеву — он заметил и поддержал талантливого автора, своего оппонента. По существу, всю свою жизнь Л. Шестов припадал к живительному источнику российской литературы. Секрет успеха философских эссе и книг афоризмов Л. Шестов объяснялся и тем, что они носили на себе печать характера, личности автора. А он вошел в историю мысли XX в. как один из самых яростных, бескомпромиссных, умелых спорщиков.
В работах Л. Шестова идет свободная, ломающая все границы времени перекличка великих умов — и автора с великими умами. И это всегда перекличка-спор. В его сочинениях нет и следа благочинной филиации идей. Все мыслители, о которых заходит речь, с кем-нибудь да страстно полемизируют. Толстой спорит с Пушкиным и Достоевским. Достоевский тоже повернут против Толстого. Волны мыслей-страстей Достоевского то интерферируют, то расходятся с бурными волнами ницшеанских идей. Живыми персонажами диалогов современного человечества становятся Сократ, Платон, Аристотель, Лютер, Кант, Гегель, Шеллинг. Позднее Шестов вводит в дискуссию вдруг ставшего остроактуальным С. Кьеркегора. Всем классикам рационализма противопоставляется книга Иова: ветхозаветный пророк, волей Л. Шестова споря с ними, отвечает на боль души современного человека! Л. Шестов оставил написанные крупными и сильными мазками духовные портреты не только упомянутых писателей и философов прошлого, но и своих современников: Н. Бердяева, В. Розанова, Н. Федорова, П. Флоренского, М. Гершензона, Э. Гуссерля, К. Ясперса, М. Бубера, Р. Кронера и др.
О Шестове можно сказать, что он знал "одной лишь думы власть", что им владела "одна, но пламенная страсть". Друг и противник его Н. Бердяев писал: "Лев Шестов был философом, который философствовал всем своим существом, для которого философия была не академической специальностью, а делом жизни и смерти. Он был однодум. И поразительна была его независимость от окружающих течений времени. Он искал Бога, искал освобождения человека от власти необходимости. И это было его личной проблемой. Философия его принадлежала к типу философии экзистенциальной, т. е. объективировала процесс познания, связывала его с целостной судьбой человека. Этот тип философии предполагает, что тайна бытия постижима лишь в человеческом существовании. Для Льва Шестова человеческая трагедия, ужасы и страдания человеческой жизни, переживание безнадежности были источником философии"2.
Дума и страсть его прежде всего направлены против культа разума. Какой именно разум он всего более подвергал критике? Разум, добывающий общезначимые истины, очевидности, разум, вопло-


 
==366
щенный в науке! В критическом неприятии такого разума и такой науки Шестов — последователь и ученик Достоевского. Разбирая — в блестящем эссе «"О перерождении убеждений" у Достоевского» — спор Шатова и Ставрогина, Шестов начинает с почти точной цитаты из Достоевского: "Наука давала разрешения кулачные, — и продолжает: — Это значит, что в последнем счете бездушная, вернее, ко всему равнодушная сила получала, через науку, власть над судьбами мироздания и человека. Эта мысль была для Достоевского невыносима. А между тем он чувствовал, что люди ей покорились, и, как ему временами казалось, покорились навсегда и окончательно, даже радостно. Причем не худшие, не самые слабые, не нищие духом покорились, а лучшие, сильные, богатые духом. Она пропитала собою всю нашу культуру — искусство, философию, этику, даже  религию"3.
А с этим связано другое "против" думы и страсти Л. Шестова. Традиционная философия, подчеркивает Л. Шестов, воспевает общее и всеобщее, а значит, рационализированное, усредненное, "нормальное". Философии ставится в серьезный и отчасти заслуженный ею упрек то, что она подчиняла — и притом с энтузиазмом! — свободу значительно преувеличенной мощи необходимости. Здесь и пролегла линия принципиального размежевания, которое передано в следующем критическом суждении Л. Шестова о решающей традиции европейского философствования, а заодно и о соловьевском ее варианте: «По-видимому, есть что-то в мире, что ставит себе задачей покорить все живое, все "самости", как говорят на своем "умышленном" языке немецкие идеалисты и их верный ученик Соловьев... Древние, по-видимому, чувствовали, что они вовсе не добровольно идут, что их насильно влечет куда-то непобедимая роковая сила. Но говорить об этом они считали недозволенным... Они предпочитали делать вид, что их не тащут, а что они сами, по своей охоте, идут и всегда твердили, что их охота совпадает с тем, что им уготовила судьба. Это значат и слова Шеллинга — "истинная свобода гармонирует со святой необходимостью" и "дух и сердце добровольно утверждают то, что необходимо". Тот же смысл и в утверждении Соловьева: "человек может решить: я не хочу своей воли. Такое самоотречение или обращение своей воли есть ее высшее торжество". Как в этике, так и в теории познания у Соловьева всего одна забота: отделаться от живого человека, связать, парализовать его. Он это выражает так: "забыть о субъективном центре ради центра безусловного, всецело отдаться мыслью самой истине — вот единственно верный способ найти и для души ее настоящее место: ведь оно зависит от истины, и ни от чего более". Как и книги немецких идеалистов, книги Соловьева полны такого рода утверждениями. Истина и добро ведут у него непрерывную беспощадную борьбу с тем, что на школьном языке называется "Эмпирическим субъектом", но что по-русски значит с живым человеком»4. А в чем же состоит то главное, за что боролся в своей философии Л. Шестов?
Философия Л. Шестова — вполне законный позитивный поворот в сторону нового типа философствования о человеке и о его духе, когда отстаиваются неотчуждаемые права и свободы человеческого индивида перед лицом любой — природной ли, социальной ли — необходимости, когда ведется весьма перспективный поиск такой свободы, такого личностного самовыражения челове
 
==367


ка, которые не спасовали бы перед самой грозной силой в обличьи необходимости и не сводились бы к конформистским рационализациям. Свобода и индивидуальность, не подавляемые никакими необходимостями и всеобщностями, — это и есть главное "за" в думе-страсти Л. Шестова.
Как философ экзистенциального типа Шестов ближе всего примыкает к Кьеркегору, Достоевскому, Ницше, самый тип философствования которых он метко называет "философией трагедии". "Есть область человеческого духа, — пишет Л. Шестов, — которая не видела еще добровольцев: туда идут лишь поневоле. Это и есть область трагедии. Человек, побывавший там, начинает иначе думать, иначе чувствовать, иначе желать. Все, что дорого и близко всем людям, становится для него ненужным и чуждым... Корабли сожжены, все пути назад заказаны — нужно идти вперед к неизвестному и вечно страшному будущему... С ненавистью и ожесточением он вырывает из себя все, во что когда-то верил, что когда-то любил. Он пытается рассказать людям о своих новых надеждах, но все глядят на него с ужасом и недоумением. В его измученном тревожными думами лице, в его воспаленных, горящих незнакомым светом глазах люди хотят видеть признаки безумия, чтобы приобрести право отречься от него"5. Герои Кьеркегора, Достоевского, Ницше — это перед лицом комфортно живущих в "верхних этажах" общества и культуры "люди подполья". Величие духа, гуманизм этих мыслителей Л. Шестов видит уже в том, что униженным и оскорбленным, отверженным, презираемым предоставлено слово — и они заявляют о себе, о своей трагедии, о безысходности своих мыслей и судеб с огромной, дотоле незнакомой силой.
И тем не менее Л. Шестова особенно привлекало то, что в произведениях Пушкина, Достоевского, Толстого "веет глубокий и мощный дух жизни" (это сказано о "Войне и мире" Толстого). "Чем ужаснее, чем трагичнее складываются обстоятельства, — продолжает Л. Шестов, — тем смелее и тверже становится взор художника. Он не боится трагедии — и прямо глядит ей в глаза... Опасности, бедствия, несчастья — не надламывают творчества русского писателя, а укрепляют его. Из каждого нового испытания выходит он с обновленной верой. Европейцы с удивлением и благоговением прислушиваются к новым, странным для них мотивам нашей поэзии"6. Впрочем, Л. Шестов спорит не только с Толстым и Достоевским; в ряде работ он критикует также и тех, кто чрезмерно увлекается Ницше и подражает ему.
Среди главных составляющих философии Л. Шестова — богоискательство. Вопрос этот чрезвычайно сложен: чтобы понять, какого бога ищет и находит для себя Л. Шестов, надо вникнуть в его критический анализ католичества и протестантизма, иудаизма и православия. Шестову удается указать на источники живучести и внутренние слабости различных религий и вероисповеданий. Так, в сочинениях, включенных в книги "Только верою" (Sola Fide), "Афины и Иерусалим", "На весах Иова", Л. Шестов тщательно изучает идеи и ценности, провозглашенные Фомой Аквинским, Мартином Лютером, религиозными философами и богословами XIX и XX в. Прослеживая прошедшее сквозь многовековую историю человеческого духа противопоставление "Афин", т. е. эллинской, и "Иерусалима", т. е. библейской мудрости, Шестов ратует за новое толкование каждого из духовно-


 
==368
религиозных подходов, что дает и нетрадиционное понимание бога. В чем тут особенность позиции Л. Шестова и его заслуга? "Значителен опыт библейской экзистенциальности, как бы заново усваиваемый в том откровении о человеке и человеческом уделе, которое принес XX век и о котором заранее говорили Ницше, Толстой, Достоевский. Значителен дух, вырастающий в вековом напряженном взаимооспаривании и взаимопорождении двух начал европейской культуры — эллинского и библейского"7. Вопрос о боге, его бытии и его поиске, утверждает Л. Шестов в книге "На весах Иова", для каждого человеческого существа не решен полностью и окончательно — это вопрос открытый и поистине трагический8.
ЛИТЕРАТУРА
) О жизни и сочинениях Л. Шестова см.: Шестов Л. Автобиография // Первые литературные шаги. М., 1911; Баранова-Шестова Н. Жизнь Льва Шестова. По переписке и воспоминаниям современников: В 2 т. Париж, 1983; Foundan В. Rencontres avec Leon Chestov. P., 1982; Schloezer B. de. Preface // Chestov L. Les revelations de la mort. P., 1958; см. подробные и содержательные примечания к изданию: Шестов Л. Сочинения: В 2 т. М., 1993. Т. 1.
2 Бердяев Н. Основная идея философии Л. Шестова // Шестов Л. Умозрение и откровение. Париж, 1964. С. 1.
эТам же. С. 193.
4 Там же. С. 71-72.
"'Шестов Л. Достоевский и Ницше (философия трагедии). СПб., 1903. С. 16.
6Шестов Л. Умозрение и откровение. С. 343.
7 Ахутин А. В. Одинокий мыслитель // Шестов Л. Сочинения. Т. 1. С. 13.
»Там же. М., 1993. Т. 2. С. 153.
 
==369


00.htm - glava28
Глава 5 НИКОЛАЙ ФЕДОРОВ (1828—1903)
Николай Федорович Федоров — оригинальнейший мыслитель второй половины прошлого столетия, один из основоположников русского космизма, предчувствовавший многие проблемы и напряжения XX в. Уже от рождения ему была уготована необычная и трудная судьба. Внебрачный сын князя П. И. Гагарина и простой крестьянки, получивший фамилию от крестного отца, он много скитался по России. Закончив Тамбовскую гимназию и не закончив юридический факультет Ришельевского лицея в Одессе, прослужив учителем истории и географии в нескольких городах, он обосновался в Москве в Румянцевском музее на должности библиотекаря, где и проработал последние четверть века своей жизни.
Федоров поражал эрудицией, энциклопедическими познаниями и осведомленностью по многим отраслям знаний. Это был подлинный отшельник, аскет, влачивший скудное существование средь книжных сокровищ, своего рода монах, живущий исключительно духовной жизнью и раздающий часть своего малого жалованья нуждающимся "стипендиатам". Он производил глубокое впечатление на общество не только интеллектом, но и нравственным обликом бескорыстного служителя истины, доброго старца, подвижника исповедуемого им учения. К нему внимательно прислушивались Лев Толстой, Федор Достоевский, Владимир Соловьев. Последний в письме к старцу, восхищенный личностью и трудами подвижника, признавал его "своим учителем и отцом духовным". В лице румянцевского отшельника проступали черты носителя древнерусского идеала святости, мудрого свидетеля эпохи, подобного летописцу Нестору, но насыщенного разнообразнейшей информацией и теориями нового и новейшего времени.
Много писавший, но очень мало (и то анонимно) печатавшийся, Федоров оставался для большинства читающей публики фигурой загадочной, сложной, даже фантасмагоричной. Лишь после кончины мыслителя часть трудов была издана его последователями В. Кожевниковым и Н. Петерсоном под названием "Философия общего дела" в двух томах малым тиражом и затем бесплатно, в духе учителя, распределена между библиотеками и лицеями, желавшими ее иметь. Значительная доля работ, писем, записей подвижника не опубликована до сих пор.
Если внимательно почитать самого Федорова, воспоминания и суждения о нем, то предстает образ яркого, творческого мыслителя, страстно увлеченного своим учением. Страдавший от отсутствия семьи и занимавший в социальной иерархии ущербное место, он физически ощущал "неродственное", "небратское", наполненное завистью, эгоизмом, взаимной ненавистью состояние мира. Конфликты между богатыми и бедными людьми, верхами и низами общества, развитыми и


 
К оглавлению
==370
неразвитыми народами, процветающими и бедствующими сословиями представлялись ему не естественным, но противоестественным состоянием человечества.
Кроме материального неравенства, важной причиной разд елейности и вражды людей Федоров считал наличие раздираемого изнутри мира идей, где каждый писатель, философ, идеолог, утверждая себя и принижая других, способствует не согласию, а разобщенности. Он отвергал позицию созерцательной философии в духе отвлеченного гносеологизма Канта, но также не принимал антихристианский пафос Ницше и чрезмерный активизм волюнтаристских и радикалистских течений, столь популярных в конце XIX — начале XX в.
Федоров пытался создать собственное учение на основе христианской догматики, утверждения активной роли творящего сознания и антропоцентрического преобразования мира. "Зооморфическое" состояние человеческого сообщества, подчиненного слепым силам природы, борющегося за самовыживание ценой подавления и уничтожения соперников, неспособен преодолеть современный прогресс, носящий внешний, механический, бездуховный характер. "Московский Сократ" отрицает смысл динамики общества, когда люди ради приобретения "наибольшей суммы наслаждений" материальными благами получают "наибольшую сумму страданий" — душевных и телесных — в борьбе за их обладание, сохранение, увеличение. Антивещизм старца созвучен толстовской проповеди обмирщения и отказа от разорительного стремления к пустым прихотям, к пресыщенности комфорта, становящегося смыслом жизни многих людей и нередко трактуемого как двигатель прогресса.
Идейное обоснование своего учения Федоров видит в некоторых догматах христианства. Враждебной розни мира сего он противопоставляет образ Живоначальной и Нераздельной Троицы, особенно любимый на Руси со времен преподобного Сергия Радонежского, при котором раздираемая внешними и внутренними силами страна стала сплачиваться и крепнуть в своем единстве. Христос указал путь спасения в воскресении из мертвых, "смертию смерть поправ". Человечество должно последовать его примеру, причем не в отдаленном будущем по свершении Страшного последнего суда на небесах, но здесь, на земле и не откладывая до неведомых времен.
Сверхидеей, которая может подвигнуть сынов человеческих на совместный труд, должна стать патрофикация — "объединение сынов для воскрешения отцов", где под "отцами" понимаются все предки, жившие когда-либо на земле. Это соборное "общее дело" должно реализовываться современной наукой, стоящей на рубеже веков перед невиданным взлетом (который отуманил многие умы иллюзией возможного гигантского преобразования природы, общества и человека в духе концепций титанизма XX в.).
Воображение Федорова потряс один любопытный факт: использование американцами артиллерии для искусственного вызывания дождя, что произошло в засушливом для России 1891 г. Пушки и весь технический прогресс можно, оказывается, направить не на уничтожение людей, но на их благо, воздействуя на силы природы. Но эта мечта была слишком пристрастно воспринята, а технические возмож-


 
==371
ности индустриального общества гипертрофированно истолкованы в чрезмерно оптимистическом плане.
Увлеченный идеей всеобщего воскрешения, Федоров разделил не только общую судьбу поклонников сциентизма. Уж сколько раз, казалось бы, отвергнутые наивные мечты просветителей всех времен и народов о достаточности просвещения, вразумления, убеждения для совершенствования и коренного улучшения общества нашли в нем своего адепта. Он утверждает примат астрономии среди прочих наук, метеорологию представляет как область не только исследования, но и овладения небесными, воздушными стихиями.
Скромность внешнего облика у Федорова находится в явном противоречии с гигантоманией и космическим размахом его учения. Его титанический проект предполагает всеобщую работу всего человечества ради реализации замысла одного пророка.
Хотя сам Федоров критиковал "идеолатрию", культ идей, считая свое видение мира "проективным", осуждая как безразличный объективизм, так и пристрастный субъективизм, он создал довольно эксцентричное, субъективное, но весьма симптоматичное для предындустриального и предтоталитарного этапа развития человечества учение. Оно интересно и ценно не своими прожектерскими планами, но тем, что представляет яркий феномен активного, пульсирующего, творческого духа одного из наиболее ярко мыслящих наших соотечественников на рубеже веков. Человека, который вырос в России, но не замкнулся в ней, а провидчески представлял ее как плацдарм космического взлета всего человечества, что было не лишено определенного основания и реализовалось уже в середине бурного XX столетия.
 
==372


00.htm - glava29
Глава 6 ВАСИЛИЙ РОЗАНОВ (1856—1919)
В ряду ярких, несхожих с другими философов предреволюционной поры необходимо отметить Василия Васильевича Розанова. Интеллигент, как сказали бы ранее, разночинного происхождения родился в провинциальном городке Ветлуге Костромской губернии в многодетной семье коллежского секретаря, умершего вскоре после рождения сына. С младых лет познав бедность, убогость захолустной России, трудность "выхождения в люди", всего добивавшийся собственным изнурительным трудом, Розанов вырос философом, с одной стороны, принципиально враждебным всему казенному, официальному, имперскому, парадному и, с другой стороны, противостоящим барственному аристократизму представителей привилегированных сословий и снисходительности "аристократов духа", властителей умов просвещенного общества. Серенький, несчастный Акакий Акакиевич из гоголевской "Шинели" стал его любимым героем, литературным отражением собственной глубинной сути и сочувственной симпатии.
После окончания историко-филологического факультета Московского университета молодой преподаватель истории и географии проработал несколько лет в провинциальных городах центральной России. Итогом его увлечения, а затем преодоления и отрицания позитивистской философии стал обширный опус "О понимании", вышедший в 1886г. в Москве и совершенно проигнорированный читающей публикой. Эта единственная, с формальной точки зрения "чисто философская" работа, написанная в подражание тяжеловесным трактатам профессионалов, показала еще раз, что пути отечественной философии вообще и самого Розанова в частности не всегда пролегают по проторенной западной мыслью колее сциентистского дискурса, что нужно искать свой стиль, свой жанр, свою манеру выражения.
Нечто похожее было с Достоевским как писателем и с Суриковым как художником, которые после подражания общепризнанным, поощряемым академическим образцам, пережив фазу докритического периода, нашли себя в неповторимости собственного творческого осмысления и отражения бытия. Без подобного преодоления индивидуальной и социальной ограниченности не может состояться подлинный творец в любой области деятельности, в том числе и философской. И Розанов нашел свою манеру мудрствования в искрящейся афористике, дневниковых записях, своеобразном философском импрессионизме, когда художник слова пытается уловить и запечатлеть самые тонкие, ускользающие, порою странные, а иногда и отталкивающие движения души. Его афоризмы подобны точечному нанесению красок на многоцветных полотнах французского импрессиониста Сера. Рассмотренные отдельно, они кажутся чрезмерно акцентированными, но взя-


                                          
==373
тые вместе в панораме общего видения поражают яркостью, свежестью, необычностью, глубоким психологизмом и умением улавливать неуловимое, высказывать невысказываемое.
С 1883 г. Розанов поселяется в Петербурге, где судьба вновь испытует его на прочность. Трудно представить подвижного, мятущегося, ненавидящего все омертвелое Розанова в роли чиновника, но именно чиновником прослужил он в Государственном контроле шесть лет. И лишь в 1899 г., измаявшийся на государственной службе, он пришел в редакцию самой популярной российской газеты "Новое время", где под покровительством А. С. Суворина проработал самые успешные годы своей жизни вплоть до закрытия газеты в 1917 г. Подобно Чехову, он шлифовал свой стиль в кратких, образных, задевающих за живое произведениях, которые отнюдь не были журналистскими однодневками. Одновременно он писал одну за другой философско-публицистические работы: "Религия и культура", "Природа и история", "Около церковных стен", "Русская церковь", "Темный лик: Метафизика христианства" и др. Незадолго до революции Розанов задумывал издать свои сочинения в 50 томах, но этому не суждено было исполниться.
История в своей непредсказуемости распорядилась иначе. Осень 1917 г. принесла крушение старой России. Начались тяжелейшие испытания. Поселившись с семьей в Сергиевом Посаде, он пишет завершающую, пронзительную до боли работу "Апокалипсис нашего времени", посвященную страданиям народа, страны, своим собственным после революционного катаклизма. Она осталась незавершенной, как и его творческая биография. Розанов умер от болезни и истощения на руках о. Павла Флоренского. Оба они своей трагической кончиной еще раз напоминают о судьбе философии и философов в России, в том числе советской. Свой вечный покой Розанов обрел в Черниговском скиту под Сергеевым Посадом, рядом с Константином Леонтьевым, которого чтил и ценил, хотя и отстоял весьма далеко от него во многих отношениях. Скит был разорен, кладбище уничтожено и лишь недавно над найденными могилами двух русских философов вновь поднялись православные кресты, к которым приходят отдать дань уважения наши современники.
Розанова трудно понять и принять по частям, по фрагментам, по отдельным высказываниям. Нужно понять и принять (или не принять) его целиком, во всей сложности биографии, жизни, творчества. Он весь — движение, игра мысли, отталкивание и притяжение. "Самый полет — вот моя жизнь. Темы — "как во сне", — пишет он в "Опавших листьях". А в "Уединенном" откровенничает: «Да просто я не имею формы... Какой-то "комок" или "мочалка". Но это оттого, что я весь — дух, и весь субъект: субъективное развито во мне бесконечно»'. Он не желает себя фиксировать, отливать в какую-то определенность, он "странник, вечный странник" с бесконечно древней, опытной и одновременно юной, впечатлительной, как у ребенка, душой.
Его можно назвать философским релятивистом, "постоянно меняющимся Протеем", как выразился один из его проницательных исследователей Штаммлер. Сам Розанов в характерной для него манере фиксации места и состояния зарождения мысли заметил: "Два ангела


 
==374
сидят у меня на плечах: ангел смеха и ангел слез. И их вечное пререкание — моя жизнь". Эта запись сделана на Троицком мосту в Петербурге, с которого открывается величественная панорама центра имперской столицы и одновременно состояние потока жизни над быстро текущей Невой и двумя ее разными берегами, которые расположены рядом, но никогда не сойдутся. Философский импрессионизм Розанова как раз и раскрывается в анализе не только его вербального наследия, но прежде всего в анализе состояния души, места ее страдания и работы ума; потому, казалось бы, скрупулезно и мелочно, но очень важно для воссоздания атмосферы неповторимой ситуации поступает такой разбросанный, не способный к систематическому мышлению, на поверхностный взгляд, релятивист Розанов.
После этого не кажутся парадоксальными его высказывания о "рукописности души", о том, что только живое перо, авторский почерк, тетрадь несут в себе отражение души художника, мыслителя, творца. В характерной для него манере не сдерживаться в выражениях он обрушивается на "проклятого Гуттенберга", его печатный станок, всю индустрию печати, тиражирование, обезличивание, обездушивание неповторимого лика автора, писателя, человека. Особенно непримирим Розанов к пошлой прессе, к обывательской привычке черпать истины из расхожих изданий. Подлинное образование начнется, по его мнению, "с отвычки от газет", названия которых он иронически пародирует: "Голос правды", "Окончательная истина". Будучи сам газетчиком, он прекрасно знал всю журналистскую кухню.
При кажущейся спорадичности, скачкообразности мысль Розанова весьма целеустремленна. Его интересуют прежде всего "метафизика пола", тайна жизни, семья как основа общества, любовь как соединение мужского и женского начал. Несчастливый в первом раннем браке с бывшей женой Достоевского А. Сусловой, которая была старше его на шестнадцать лет, он обрел радость, счастье, согласие со второй женой В. Бутягиной. Но живое, естественное, прекрасное чувство встретило юридические препятствия: первая жена не давала развода, а церковные власти, не признавали второй брак законным.
Плодом мучительных раздумий о смысле любви, брака, деторождения, об узах, насильственно налагаемых на трепетность человеческих отношений, об унизительных государственных, общественных, религиозных ограничениях стал цикл работ, где Розанов настойчиво доказывает необходимость их пересмотра как подавляющих искренность чувств и отношений между людьми. Он бросает упреки в адрес христианства, особенно аскетического и монашеского образа жизни, приемлемого, на его взгляд, лишь для ветхих старцев и стариц. Отворачиваясь от "людей лунного света", он стремится к "солнечным" религиям древнего мира, культу плодородия, восточным оргическим мистериям, обожествлению плоти и семени в иудаизме. Он восхваляет "песнь страсти и любви" языческих верований и критикует "обледенелую христианскую цивилизацию". В новозаветной традиции его привлекает не ужас Голгофы, но тихая радость Вифлеема, где в убогой пещере юная Богоматерь с просветленным лицом склоняется над младенцем Иисусом. Более того, "закат Европы", грохот первой мировой войны, крах империй он расценивает как закономерный итог искажа-


                                         
==375
ющей природное человеческое естество христианской цивилизации. За подобные обличения Розанов едва не был отлучен от церкви вслед за Л. Толстым.
"Пансексуализм", "загипнотизированность плотью", "романтизацию быта", "разлагающее сознание" Розанова довольно резко критиковали многие современники, в том числе о. Георгий Флоровский, говоривший о нем как о "психологической загадке, очень соблазнительной и страшной". Н. Бердяев называл его "гениальным обывателем", а В. Зеньковский отмечал чрезмерно обнаженную интимность, доходящую до патологического самовыворачивания. Но, пожалуй, на рубеже веков, когда обостренно работало европейское самосознание, Розанов был не более откровенен, чем Достоевский, Фрейд, Ницше. Его записи — это мучительные раздумья, вопрошания, утверждения и опровержения о высшем смысле и бытовой стороне таинства любви, но любви не выдуманной, не наивной, не платонической, а живой, страстной, соединяющей плоть и души людей, любви как загадке, смысле и торжестве творения, в котором участвует каждый человек.
Неровным, изломанным, страдальческим было и отношение Розанова к России. Он и любит, и ненавидит ее. Любит за ширь, удаль, таланты, ненавидит за мерзкий быт, варварские обычаи, антигуманные законы. Но все же он ее любит и жалеет, как сын свою несчастную, но единственную мать: «Счастливую и веселую родину любить не велика вещь. Мы ее должны любить именно когда она слаба, мала, унижена, наконец глупа, наконец даже порочна. Именно, именно когда наша "мать" пьяна, лжет и вся запуталась в грехе, — мы и не должны отходить от нее»2. Как в этих строках, так и во всем наследии Розанова сквозь изломы души, крайности выражений, высмеивание идеалов проступает желание поведать миру о страданиях, радостях и упованиях русского человека с его мечтой о полноценной, осмысленной, счастливой жизни.
ЛИТЕРАТУРА
' Розанов В. В. Уединенное. М., 1990. С. 34, 90. 2 Там же. С. 106.
 
==376


00.htm - glava30
Глава 7 ПАВЕЛ ФЛОРЕНСКИЙ (1882—1937)
ЖИЗНЬ И СОЧИНЕНИЯ
Павел Александрович Флоренский — один из самых выдающихся российских философов и богословов первой половины XX в. Обыкновенно его считают ярчайшим выразителем русского религиозного ренессанса. И это совершенно справедливо. Вместе с тем Флоренский — такой выразитель именно религиозного ренессанса начала века, в деятельности которого удивительным образом сочетались строгость ученого, вдохновение теолога, изощренность метафизического мыслителя. Флоренский был не только богословом, но также — по образованию и по увлечению — математиком; он занимался и некоторыми техническими дисциплинами; его труды, на первый взгляд чисто богословские, справедливо вписаны в историю российской философии. Он разрабатывал историю искусства и посвятил ряд работ древнерусскому искусству. При этом Флоренский был очень цельным и героическим человеком. На его долю выпал поистине тяжкий земной путь, который он прошел достойно, как истинный представитель христианства, православия, как человек, который не только проповедовал высшие религиозные ценности, но и остался верен им до конца своей трагически оборвавшейся жизни.
Родился П. А. Флоренский в 1882 г. Место его рождения — на территории нынешнего Азербайджана. Отец происходил из русского духовенства, мать принадлежала к древнему армяно-грузинскому роду. Первоначально семья Флоренского жила в Тифлисе, потом — в Батуми. В Тифлисе Флоренский поступил в гимназию, по окончании которой поступил на физико-математический факультет Московского университета. В 1904 г. он окончил университет, став профессиональным математиком. При этом интерес к теории множеств Г. Кантора сочетался в деятельности молодого Флоренского с увлечением (под влиянием аритмологии, математического учения о прерывности, разработанного российским математиком Бугаевым, отцом А. Белого) философско-мировоззренческими изысканиями. Философия математики и позже постоянно оказывала влияние на философское и богословское учение Флоренского.
Однако еще в студенческие годы произошел ряд событий, наложивших отпечаток на судьбу этого выдающегося человека. Он был увлечен литературой и философией, познакомился с некоторыми даровитыми литераторами. Молодой Флоренский подружился с Андреем Белым и пробовал свое перо в журналах "Весы" и "Путь". Он захотел продолжить обучение и поступил учиться в Московскую духовную академию (в Троице-Сергиевой Лавре). В это время, назван-


                                           
==377
ное исследователями "годами второго студенчества", в душе Флоренского родился замысел книги, которая впоследствии стала одной из самых главных его работ. Эта книга, вышедшая в 1914 г., называлась "Столп и утверждение истины". В студенческие годы оформился не только замысел, но и были продуманы отдельные части этого труда. Потом работа над книгой длилась несколько лет.
По окончании Академии в 1908 г. Флоренский стал преподавать в ней философию. В 1911 г. произошло важнейшее событие его жизни: Флоренский, приняв священство, стал отцом Павлом. В 1912 г. он начал работать редактором журнала "Богословский вестник". Это был академический журнал, в котором печатались не только чисто богословские, но и философские работы. В историко-философских исследованиях и лекционных курсах молодого Флоренского следует отметить углубленную работу над философией Платона и платонизма, которая продолжалась и далее. Оценивая вклад Флоренского в изучение платонизма, А. Ф. Лосев отмечал, что мыслитель предложил концепцию платонизма, по глубине и тонкости превосходящую многое из написанного о Платоне. Новое, что внес Флоренский в понимание платонизма, это — учение о лике и магическом имени. Платоновская идея — выразительна, она имеет определенный "живой лик", полагал Лосев. "Живое существо, по Флоренскому, — это наглядное проявление идеи. Идея есть монада—единица, но особого рода. Идеи Платона соответствуют имени. ...Таким образом, считал он, идея Платона, единица, заключает в себе силу—субстанцию—слово, формирующее само бытие вещи"1.
Но главным творческим делом все же была работа над уже упомянутой книгой "Столп и утверждения истины". Это название — собственно, другое обозначение Церкви, которое дал ей апостол Павел. Итак, это прежде всего произведение о приобщении к Церкви и церковности. Флоренский называл ее также теодицеей (оправданием Бога), имея в виду разработать впоследствии антроподицею (оправдание человека). Книга постоянно перерабатывалась автором. Первый ее вариант появился в печати в 1908 г. и затем был положен в основу магистерской диссертации "О Духовной истине. Опыт православной теодицеи" (опубликована в 1913г., защищена в 1914г.). В 1914г. вышел уже четвертый вариант из тех, которые готовил философ.
Потрясения в жизни Флоренского начались после Октябрьской революции. С 1918 г. гонениям подверглись церковь, теология, богословие, Духовная академия, которую власти сначала переселили в Москву, а затем и вообще закрыли специальным декретом. В 1921 г. были запрещены богослужения в Сергиево-Посадском храме, в котором отец Павел был священником. Официальная деятельность Флоренского как богослова, священника стала, таким образом, невозможной. Вместе с тем, как верно отмечают его биографы (например, один из самых видных современных исследователей наследия П. Флоренского С. Хоружий) 1918—1922 гг. оказались весьма плодотворными для мыслительной, творческой деятельности Флоренского. В это время была разработана в отдельных аспектах так называемая конкретная метафизика, составившая часть нового капитального труда "У водоразделов мысли".
В это время Флоренский создал ряд других религиозно-философ-


 
==378
ских произведений, например, "Очерки философии культа" (1918), весьма интересное сочинение "Иконостас" (1922), работал над своими воспоминаниями. Флоренский также много занимался физикой и математикой, причем его исследования в области материаловедения, техники и ее применения оказались весьма плодотворными. В 20-е годы он вел научные исследования по диэлектрикам и выпустил в свет объемную книгу по данной проблеме. Одновременно продолжались его исследования в области теории искусства, особо любимой Флоренским и входившей неотъемлемой составной частью в его философско-богословское понимание мира. Отец Павел занимался практическим делом охраны памятников, пытался спасти, что становилось все труднее и труднее, предметы религиозного искусства и архитектурные шедевры. Так, Флоренский очень много сделал для сохранения памятников искусства и старины в Троице-Сергиевой лавре. Но все это были творческие аккорды чрезвычайно опасной жизни, в которой его подстерегали сначала идейные, а потом и прямые репрессии.
Уже в 1928 г. начался этот страшный путь: летом Флоренский был сослан в Нижний Новгород, потом по ходатайству сестры Горького его на некоторое время освободили, но продолжали травить в печати. 25 февраля 1933 г. Флоренского арестовали вновь; через 5 месяцев он был осужден на 10 лет заключения. Сначала отбывал срок на Дальнем Востоке, где не прекращались его творческая деятельность. Здесь видный ученый успешно занимался проблемами вечной мерзлоты. В 1934 г. семье Флоренского еще дозволено было навещать ссыльного. Но вскоре о. Павла среди других узников перевели в Соловецкий монастырь, где продержали до конца ноября 1937 г. Здесь он был приговорен к высшей мере наказания и 8 декабря 1937 г. по решению тройки НКВД Ленинградской области расстрелян.
Так окончился тернистый жизненный путь выдающегося русского ученого и мыслителя П. Флоренского.
Философская проблематика в книге "Столп и утверждение истины"
В истории русской философии Флоренскому принадлежит совершенно особое место. Его работы, как было сказано, в основном богословские. Но "Столп и утверждение истины" — одновременно и философское произведение. Нужно прежде всего сказать о самом характере и стиле этого сочинения. Книга написана в виде своеобразной личностной исповеди. Она обращена к другу. Вместе с тем перед нами — сложнейший теоретический труд. Каковы же его философские аспекты и идеи? Это философствование то чисто личностного, то онтологического, то гносеологического типа, но центром его постоянно остается непосредственное переживание личности, овладение истиной, которая дана человеку, наличествует "здесь и теперь", живет своей жизнью. Итак, философии Флоренского свойственно прежде всего личностно-акзистенциальное начало. Очень ценно и историко-философское измерение. Для профессионального историка философии и для всех глубоко интересующихся историей мысли эта книга — настоящий кладезь мудрости. Но хотя в "Столпе..." говорится, по сути дела, о большинстве выдающихся философов прошло-


         
==379
го, историко-философские вкрапления строго подчинены самому способу рассуждения и главному пути доказательства.
В книге Флоренского поражает огромная эрудиция автора. Он подробно выясняет историко-лингвистическую сторону тех употребляемых им терминов, выражений, которые особенно важны. Например, с этой точки зрения анализируются ключевые для книги понятия истины, бытия, противоречия. Флоренский, кроме того, замечательный лингвист, историк языка. Он оперирует сразу несколькими языками и показывает не одну только техническо-лингвистическую историю терминов, но и историю их трактовки в разных культурах. Эта трактовка тесно связана с мировоззренчески-личностным началом той или иной культуры. В книге Флоренского рассыпаны и экскурсы в историю и теорию искусства. Это книга и о проблемах красоты. Давая более общую формулировку, можно сказать: речь идет о тех личностных переживаниях, которые связаны с поиском Истины, Добра и Красоты, объединенным в идеях Бога и Церкви.
Чтобы представить содержание и идеи книги Флоренского, лучше всего сразу обратиться к тому, что он назвал Послесловием — к 14 главе I тома его труда, который и был теодицеей, т. е. доказательством Бога, точнее говоря, доказательством божественности и церковности одновременно. В Послесловии он подытоживает тот путь, который был пройден в книге. Она начинается с констанции существования двух миров: "того мира" — т. е. божественного и "этого мира", в каком живет конечный, смертный человек. "...Мир этот, — пишет о. Павел, — рассыпается в противоречиях, если только не живет силами того мира. Антиномии раскалывают все наше существо, всю нашу тварную жизнь. Всюду и всегда противоречия! И напротив, в вере, побеждающей антиномии сознания и пробивающейся через их всеудушливый слой, обретается каменное утверждение, от которого можно работать над преодолением антиномий действительности. Но как подойти к этому камню веры?" — вот основной вопрос первых частей книги2.
Прежде всего ставится вопрос об истине, а потому естественно возникает и проблема человеческого рассудка. Рассудок, согласно Флоренскому, не целен, он "рассыпается в антиномиях", и этих антиномий бесконечное количество. Их столько же, сколько может быть актов рассудка, утверждал Флоренский. Но в существе своем они сводятся к дилемме, т. е. антиномии всех антиномий — антиномии конечности и бесконечности. "Эта противоборственность конечности и бесконечности в греховном разуме, или рассудке, есть выражение глубочайшего противоречия коренных норм самого разума в его современном, падшем состоянии. По греховной природе своей рассудок имеет закал антиномический, — пишет Флоренский, — ибо рассудок дву-законен, дву-центрен, дву-осен"3. Например, движение разлагаемо на ряд состояний покоя, как в кинематографе, непрерывное — на множество элементов, уже неделимых и неразложимых. Иными словами, рассудок, чтобы помыслить движение, должен помыслить покой. Он должен, таким образом, пытаться соединить статическую множественность понятий и динамическое их единство. А это, по Флоренскому, невозможно сделать. Рассудок тщится также, с одной стороны, остановить мысль, с другой стороны, придать ей бес-


 
К оглавлению
==380
конечное движение. И вот первый подход побуждает установить тождество А, а второй — свести его к В. Первый подход ведет к закону тождества, а второй — к закону достаточного основания4. Но если рассудок так пронизан противоречиями, если он равно нуждается сразу в обеих своих нормах, то выявляется парадокс: нормы рассудка, по Флоренскому, необходимы, но они невозможны.
К чему же мы пришли? Может быть, человеческие рассудок, разум, по природе своей антиномичные, вообще должны быть отброшены? Или, возможно, неверна идея об антиномичности разума? Однако ведь с идеи антиномичности рассудка и разума Флоренский начинает свою работу. В рамках данной проблематики естественна "встреча" с Кантом. "Кантовские антиномии — только приоткрывают дверь за кулисы разума. Но, будучи выставлены с полною сознательностью и в упор эпохе просветительства, с вызовом рационализму XVIII века, они являются великою моральною заслугою Коперника философии"5. Это не значит, что Флоренский относится к Канту только положительно. В ряде пунктов он его критикует. Но здесь, в понимании рассудка, он соглашается с Кантом. Однако если рассудок антиномичен, возможен только как постоянно впадающий в противоречия, то как он возможен и возможен ли вообще? Ответ на этот вопрос и есть одна из главных целей "Столпа и утверждения истины". Рассудок возможен, — если ему дана Абсолютно Актуальная Бесконечность. "Но что же это за Бесконечность? Оказалось, что таковой Объект мышления, делающий его возможным, есть Триипостасное Единство. Триипостасное Единство, — предмет всего богословия, — продолжает Флоренский, — тема всего богослужения и, наконец, — заповедь всей жизни, — Оно-то и есть корень разума. Рассудок возможен потому, что есть Трисиятельный Светоч, и — постольку, поскольку он живет Его Светом". Вот почему "дальнейшую задачею нашею, — пишет о. Павел, — было выяснить, каковы формальные, и, затем, каковы реальные условия данности такового Объекта, таковой Конечной Бесконечности или Едино-сущной Троицы"6.
С переходом от критики рассудка к утверждению Трехипостасного Единства книга делается все более богословской, — это сочинение о вере, причем о вере в ее различных аспектах. Выясняются "что" веры и "как" веры, условия ее возникновения. Флоренский исследует разницу, напряженное противоречие между свободным актом веры и тем, что из этого следует — или геена, или подвиг. Или то, или другое. Третьего не дано. Иными словами, здесь начинают разворачиваться чисто богословские сюжеты с переходом к утверждению ни с чем не сравнимой роли церкви, церкви с ее земной и собственно человеческой стороны. Речь идет также о той психологической почве, которой в церковной жизни служат любовь и дружба. И наконец, Флоренский так завершает в I томе основную тему своей книги: "Итак, снова вопрошая себя, чту есть Столп и Утверждение истины, мы пробегаем мыслью ряд ответов, данных здесь. Столп Истины — это Церковь, это достоверность, это духовный закон тождества, это подвиг, это Триипостасное Единство, это свет Фаворский, это Дух Святой, это целомудрие, это София, это Пречистая Дева, это дружба, это — паки Церковь"7. Таков Итог. Для Флоренского огромным преимуществом наделено именно православие, потому что православие уста-


 
==381
навливает совершенно особое отношение к церковности. Так, если в протестантизме всегда даны определенные для вероисповедания формула, символ или система формул, текст писания, то в православной церковности еще нет такой прочности догмата, утверждает Флоренский, а есть сама лишь жизнь церковная. Она же усвояется и постигается жизненно, — не в отвлечении, не рассудочно. И если применять к этой жизни какие-либо понятия, рассуждает мыслитель, то тут лучше подойдут понятия не юридические, не археологические, а биологические и эстетические. Что же тогда есть церковность? Это жизнь в духе. Каков критерий правильности этой жизни? Красота, ибо есть особая красота — духовная, и она выходит за пределы чисто рассудочного познания.
ТРИЕДИНСТВО, ИСТИНА, ДИАЛЕКТИКА В ФИЛОСОФИИ ФЛОРЕНСКОГО
Итак, Триединство и Троица — центральные понятия богословско-философского учения Флоренского. Но ведь они — понятия, широко распространенные в христианской философии. В чем же здесь специфика позиции Флоренского? Триединство и троица становятся синонимами истины — при том, что Флоренский иначе, чем это принято было в европейской философии нового времени, понимает соотношение истины и существования. «Наше русское слово "истина" лингвистами сближается с глаголом "есть" (истина— естина)", — пишет Флоренский. Так что "истина", согласно русскому о ней разумению, закрепила в себе понятие абсолютной реальности: Истина — "сущее", подлинно — существующее в отличие от мнимого, не действительного, бывающего. Русский язык отмечает в слове "истина" онтологический момент этой идеи. Поэтому "истина" обозначает абсолютное само-тождество и, следовательно, саморавенство, точность, подлинность. "Истый", "истинный", "истовый" — это выводок слов из одного этимологического гнезда»8. Очень важно рассуждение Флоренского об истине как своего рода живом существе, существе движущем, владеющем условием жизни и существования. Флоренский дает необычайно тонкое историко-лингвистическое толкование, из которого следует, что русский язык исторически донес соответствующее и русской философии глубинное, онтологизирующее понимание истины. Отец Павел сравнивает понимание истины эллинами и латинское слово veritas (истина), которые, как он считает, запечатлевают отчуждение истины от человека, некоторую человеческую форму, сводящую истину к чему-то или юридическому, или гносеологическому. Что же касается Флоренского, то для него очень важно чисто религиозно-теологическое понимание истины. Вот его слова: «"Что есть истина?", — вопрошал Пилат у Истины. Он не получил ответа, — потому не получил, что вопрос его был всуе. Живой Ответ стоял пред ним, но Пилат не видел в Истине ее истинности. Предположим, что Господь не только своим вопившим молчанием, но и тихими словами ответил бы Римскому Прокуратору: "Я есть Истина". Но и тогда, опять-таки, вопрошавший остался бы без ответа, потому что не умел признать Истину за истину, не мог убедиться в подлинности ее»9.


 
==382
Перед нами — своего рода религиозный экзистенциализм, отождествление истины познания с истиной переживания, притом переживания христианина, видящего в самой личности Христа высшее воплощение истины.
В дальнейших рассуждениях Флоренского Истина приводится в единство с двумя другими понятиями, а именно Добра и Красоты. Эти три термина он употребляет одновременно в философском, теологическом и экзистенциальном смысле. "Истина, Добро и Красота, — пишет он, — эта метафизическая триада есть не три разных начала, а одно. Это одна и та же духовная жизнь, но под разными углами зрения рассматриваемая. Духовная жизнь, как из Я исходящая, в Я свое средоточие имеющая — есть Истина. Воспринимаемая как непосредственное действие другого — она есть Добро. Предметно же созерцаемая третьим, как во-вне лучащаяся — Красота"10. Затем с этими понятиями Флоренский соединяет еще и понятие Любви. "Явленная истина, — говорит он, — есть любовь. Осуществленная любовь есть красота. Сама любовь моя есть действие Бога во мне и меня в Боге; это со-действование — начало моего приобщения жизни к бытию Божественному, т. е. любви существенной, ибо безусловная истинность Бога именно в любви раскрывает себя"'*.
Далее следует довольно пространный историко-философский очерк, смысл которого — противопоставление понимания любви в европейской философии тому толкованию любви, которое очень важно и для Флоренского, и для российской философии вообще. Истина отождествляется с переживанием личности, но с таким переживанием, которое есть переживание самого бытия. Явленность истины — это существование, "естьность" истины. Явленность истины это и истина, и бытие одновременно. В духе такого же онтологизма должна быть понята, согласно Флоренскому, и любовь. Между тем в европейской философской традиции, возьмем ли мы Лейбница, Вольфа или Мендельсона (идеи которых он разбирает12), любовь берется скорее в психологическом аспекте. Это нововременное, "иллюзионистическое", по выражению Флоренского, понимание, когда речь идет просто об отношении людей. Для Флоренского же, и в этом существо его теологически-философско-космического толкования любви и истины, и акт истины, и акт любви суть акты самого бытия. Они носят совершенно идеальный и в то же время космический характер. Что касается европейской философии нового времени, то она — философия не идеальная, не духовная, а вещная. В ней и любовь превращается в чисто психологическое состояние и ее как психологическое состояние, соответствующее вещной философии, нужно, говорит Флоренский, "отличать от любви как онтологического акта, соответствующего философии личной"13. Вернемся, однако, к троичности.
Троичность, троицу Флоренский трактует не только как богословское понятие, но и как всеобщую структуру мира, как онтологическую сущность.                                 /
Например, время троично: оно делится на прошлое, настоящее и будущее. Троичность находит свое выражение в том, что в грамматике есть три грамматических лица, что о. Павел, в свою очередь, возводит к троичности семьи (ибо она состоит из отца, матери и ребенка). Фло-


                                          
==383
ренский полагает также, что троична личность, так как имеет три направления жизнедеятельности, а именно: телесное, душевное и духовное. И каждое психическое движение трояко по качеству, "так что содержит отношение к уму, воле и чувству"14. Иными словами, троичность — общеонтологическое устройство, и эта общезначимость должна быть доказана. Но каким образом? Соответствующий задаче метод, согласно формулировке Флоренского (во "Вступительном слове перед защитой на степень магистра"), есть диалектика. Он подчеркивает, что· разумеет слово "диалектика" в его широком значении — "жизненного и живого непосредственного мышления, в противоположность мышлению школьному, т. е. рассудочному, анализирующему и классифицирующему"15. Это не рассуждение о процессе мысли, а сам процесс мысли в его непосредственности или, как выражается Флоренский, "трепещущая мысль". "В диалектике самое главное целостность. Тут нет отдельных определений, как нет и отдельных доказательств"*6. А что есть? Есть уплотняющийся, все глубже внедряющийся в сущность исследуемого предмета "сгусток проникновении" — совокупность процессов мысли, взаимно друг друга укрепляющих и оправдывающих. Это — как бы луковица, в которой каждая оболочка есть живой слой.
Можно утверждать, что в учении Флоренского диалектике в ее разных ипостасях придается большое значение. Первый ее аспект: рассматривается диалектика противоречий в ее историко-философском ключе. Флоренский считает, что "введение противоречий и любовь к противоречию, наряду с античным скепсисом, кажется, высшее, что дала древность. Мы не должны, не смеем замазывать противоречие тестом своих философем! Пусть противоречие остается глубоким, как есть"'7. О втором аспекте диалектики мы уже говорили: это повсеместное внедрение диалектики антиномий и в чисто богословские, и в философские рассуждения Флоренского (с прямой ссылкой на Канта и поддержкой его учения об антиномиях).
Третий аспект диалектики в учении Флоренского связан с ее личностной, экзистенциальной ориентацией. Вопреки и в противовес безличному Я нововременной философии Флоренский строит и утверждает философию личностного Я и соответственно глубоко личностной диалектики. Это чрезвычайно важный и оригинальный вклад в философскую мысль выдающегося русского философа. "Вглядывающееся Я должно быть личным и, скажу даже, более личным, нежели недоразвитое Я автора. Но оно же должно быть и целостным, и характерным. Это — конкретно-общее, символическиличное — я есть очевидно Я типическое, и, если искать ему параллели, то ближе всего оно подходит к типу в художественном произведении. Его диалектическое вглядывание лично, но оно не психологично. Оно конкретно, но его своеобразие — не случайно. Назовем я "методологическим". И так как диалектика непременно предполагает тех. кто пере-говаривается, кто раз-говаривает, то методологическому Я соответствует методологическое же мы и другие лица диалектической драмы"'8. И, таким образом, философское осмысление истины превращается, в изображении Флоренского, в некоторое ваяние типических субъектов диалектики, в осмысление их взаимодействия. И здесь как бы смыкаются начало и конец. Ведь в начале "Столпа..." было


 
==384
обращение Флоренского к другу, приглашение его к со-мыслию, к сопереживанию, со-участию в творении самого произведения.
УЧЕНИЕ О СОФИИ
В мыслительной конструкции Флоренского, одновременно богословской и метафизической, есть один элемент, о котором чрезвычайно важно сказать не только потому, что он дополняет эту конструкцию — без него нельзя верно оценить идею триединства. К тому же он, этот элемент, тесно связан с последующими книгами Флоренского. Речь идет о понятии Софии Премудрости Божьей. И собственно триединство, говорит Флоренский, дополняется еще четвертым ипостасным элементом, которым является Любовь Божия, или Мудрость Божия, именуемая Софией Премудростью. Чрезвычайно характерна та подробность, с которой Флоренский разбирает тему Софии. Он делает это потому, что идея Софии Премудрости Божьей — и очень давняя из древних традиций (в том числе традиций гностиков, традиций, проходящих сквозь всю историю христианской мысли), и весьма популярная в российском философствовании XIX—XX вв. Флоренский подробнейшим образом уточняет характеристики Софии в различных религиозно-философских, метафизических учениях — именно для того, чтобы отмежеваться от них и выдвинуть свое понимание, хотя, конечно, он поддерживает некоторые оттенки толкований своих предшественников и современников.
В чем же смысл понятия Софии в метафизическом и в метафизически-богословском учении Флоренского? Во-первых, чрезвычайно важно, что София в метафизической конструкции служит носителем и символом единства, причем такого единства, которое охватывает и самую Троицу. Это также и единство Божества с миром. "София, — пишет Флоренский, — есть Великий Корень цело-купной твари [...т. е. все-целостная тварь, а не просто вся], которым тварь уходит во внутри-Троическую жизнь и через который она получает себе Жизнь Вечную от Единого Источника Жизни; София есть перво-зданное естество твари, творческая Любовь Божия". «В отношении к твари, — продолжает Флоренский, — София есть Ангел-Хранитель твари, Идеальная личность мира. Образующий разум в отношении к твари, она — образуемое содержание Бога-Разума, "психическое содержание" Его, вечно творимое Отцом через Сына и завершаемое в Духе Святом· Бог мыслит вещами. Поэтому, существовать — это и значит быть мыслимым, быть памятуемым или, наконец, быть познаваемым Богом»19.
Именно творение бытийственности, сохранение ее возлагается на четвертую ипостась — Софийность. К Софийности в богословском и метафизическом смысле Флоренский присоединяет еще одну сторону единства, когда перекидывает мост от космического к человеческому «Если София есть вся Тварь, то душа и совесть Твари, — Человечество, — есть София по преимуществу. Если София есть все Человечество, то душа и совесть Человечества, — Церковь, — есть София по преимуществу. Если София есть Церковь Святых, то душа и совесть Церкви Святых, — Ходатаица и Заступница за тварь пред Словом


                                          
==385
Божиим, судящим тварь и рассекающим ее надвое, Матерь Божия, — "миру Очистилище", — опять-таки есть София по преимуществу. Но истинным знамением Марии Благодатной является Девство Ее, Красота души Ея. Это и есть София»20. В этом смысле приобщенность человека к софийности имеет огромное значение. ". Сокровенный сердца человек в нетленной красоте кроткого и молчаливого духа" — тоже возводится к Софии и Софийности.
Символу Софии вверяется еще одна объясняющая функция. София как бы ответственна за красоту мира. Она является и "художницей при Боге", она обусловливает, символизирует красоту творения, красоту целостности. Итак, София есть символ в самом широком смысле: символ Единства, Красоты, Девственности, Любви.
ФИЛОСОФИЯ СИМВОЛА И КОСМОСА
Проблема символа и символичности, поставленная уже в "Столпе и утверждении истины", полнее раскрывается в более позднем творчестве Флоренского, а именно в то время, когда от теодицеи он перешел к построению антроподицеи. Это было связано с его личным охлаждением к книге "Столп и утверждение истины". По его собственным словам, книга тяготила его, душа и ум рвались к обоснованию антроподицеи, т. е. к человеческому, конкретному, смысложизненному.
Правда, конкретность антроподицеи Флоренский понимает весьма специфическим образом. Специфика здесь состоит в таком понимании человека, в котором главенствует тот же принцип, что и в понимании Истины — принцип бытийственности, живой онтологичности. Личностное, человеческое бытие выносится Флоренским на уровень космизма. Он и является одним из представителей религиозно-метафизического космизма русской философии начала века. Связь человека с бытием — это связь с космосом. Однако речь идет не просто о физических подтверждениях сопричастности человека космосу (таких связей достаточно много, и они описывались наукой и философией). Для Флоренского как богослова, как религиозного мыслителя на первый план выступает духовная связь человека и космоса, бытия и космоса. Конкретность человеческого бытия выражается, по его мнению, именно через символ, благодаря символизму. Собственно, космос это и есть бесконечное множество символов; единство человека с космосом — приобщение его к символическому миру.
В литературе о Флоренском нередко пытались объяснить откуда приходит в его философию символическое понимание бытия космоса, единства бытия космоса, его символически-софиологическая трактовка. Некоторые ученые указывали на неоплатоников как на идейную предтечу такого рода символического космизма, другие считали, что исследования самого о. Павла, естественнонаучные исследования, с одной стороны, изучение языка, символов, с другой стороны, дали для этого главные основания. Последнее суждение имеет под собой почву потому, что в составе учения Флоренского — замечательные исследования символически-художественных форм. Например, в его софиологии значительную часть составляет изучение и интерпретация символического значения икон Софии Премудрости Божией — раз-
13—


 
==386
                                          
личных икон из разных храмов. Это искусствоведческие, но главным образом все-таки символически-бытийственные трактовки.
В более поздних работах Флоренского уделял большое внимание проблемам языка, языка как символа, символическим структурам языка. Причем связь между космической метафизикой символизма, философско-эстетическим и лингвистическим символизмом просвечивала весьма ясно и ярко. Одним словом, были спаяны воедино богословие с его несомненно символической оболочкой, философия символизма как онтология, символические концепции языка и искусства. Это был синтез, весьма характерный для Флоренского.
В философии космоса, в космологии и, тем самым, в антроподицее Флоренского большую роль играют работы, написанные уже после "Столпа и утверждения истины". Это, например, сочинение "У водоразделов мысли. Черты конкретной метафизики". Здесь, прежде всего, важен набросок так и не реализованной Флоренским философской антропологии. Философскую антропологию он замышлял строить с особым акцентом именно на символическом характере деятельности человека, человека как целого, например, его органов чувств и т.д. Кроме того, в сборнике "У водоразделов мысли" есть целый ряд достаточно конкретных исследований, связанных с перспективой в искусстве. Здесь проводится мысль о том, что некоторые догмы искусствоведения, связанные с утверждением законов перспективы, должны быть пересмотрены; должно быть показано, что их естественность, которая выдается за некий канон, есть искусственность, порождение более позднего времени. Для о. Павла было очень важно показать, как он сам говорит, что суждение о наивности икон само наивно: за "безграмотностью" рисунка люди не видят искусно создаваемой и достаточно естественной для человеческого познания, для человеческой
мысли перспективы'".
УЧЕНИЕ О ЯЗЫКЕ
Особую роль в философии символизма Флоренского играет тонко разработанная философия языка, философия терминов языка, антиномий, учение о строении слова. Здесь немалую роль играет общий подход к диалектике языка, к пониманию его как части символического описания. В этом контексте Флоренский анализирует также и науку. Распространенному пониманию научного знания как отражения действительности, выражения некоторых реальных событий он противопоставляет идею о мире науки как символическом описании. Флоренский одним из первых в европейской философии создал теорию символических форм применительно к науке, утверждая, что "наука есть язык"22. Сведение науки к языку и рассмотрение ее как особого вида языка предвосхищает последующие выкладки европейской философии.
Большую роль в этот исторический период развития философской мысли играет сопоставление науки и философии как областей языкового творчества. "И наука, и философия, — пишет Флоренский, — описание действительности, т. е. язык, тут и там имеющий свой особый закал. Словесная природа как науки, так и философии, — это их


                                         
==387
общее, родовая стихия их жизни. Но они противоположны и противоречивы в своих устремлениях. Несокрушимым кристаллом хотела бы отвердеть наука; огненным вихрем, ветром вьющимся, коловращением, упругим, как гиростаты, — явит свою определенность философия"23. Вместе с тем противоположность науки и философии довольно быстро взламывается, они как бы меняются местами. "Наука, жесткая и непреклонная по замыслу своему, на деле, в историческом своем раскрытии, имеет и текучесть и мягкость. Философия же, подвижно-стремительная и гибкая, — такою хочет быть, — не чужда жесткой и догматической хватки"24.
И наука, и философия трактуются как определенные модусы языка, но в существе своем, они составляют одно — язык. И для философии, и для науки чрезвычайно важно исследовать антиномии языка. Это Флоренский и делает, обобщая при этом лингвистическую философию своего времени и исторический опыт лингвистики, начиная с Вильгельма фон Гумбольдта. Одним словом, для него чрезвычайно важно собрать все, что есть результат осмысления и исследования языка. А потому, скажем, поэзия символизма, ее эксперименты, эксперименты футуристической поэзии языка, — все не проходит мимо Флоренского. Он не оценивает их специально, но для него очень важно, что идет сложная игра со словами — словотворчество25. "Опыты" А. Крученых и В. Хлебникова воспринимаются и как свободное исследование, расширяющее возможности нашего понимания языка.
Не только языковые новшества российских футуристов, но и все, что делается в литературе, в грамматике, в языковедении привлекает внимание Флоренского. Это делает его одним из самых замечательных специалистов начала XX в. в области философии языка, что было не вполне обычно для философствующего богослова. "Язык, — говорит Флоренский, выражая свою любимую идею, — антиномичен. Ему присущи два взаимоисключающие уклона, два противоположные стремления"26. И поэтому необходимо исследовать именно антиномичность терминов, напряженность словесной антиномичности. Предмет исследования здесь — полюса речи, антиномичность всего, в чем состоит специфика слова, с одной стороны, а другой, его значение как некого символа, как одной из символических форм. Ученый-лингвист, Флоренский вместе с тем никогда не забывает о чисто богословских проблемах (о чем свидетельствуют его сочинения, например "Имяславие как философская предпосылка").
Таковы основные идеи замечательного философа, богослова, ученого, выдающегося представителя российской культуры Павла Александровича Флоренского.
ЛИТЕРАТУРА
' Игумен Андроник (Трубачев), Половинкин С. М. Флоренский // Русская философия. Словарь. М., 1995. С. ==586
О жизни и сочинениях П. Флоренского см. также: Иеродиакон Андроник (Трубачев). Основные черты личности, жизни и творчества священника Павла Флоренского // Журнал московской патриархии. 1982. №4; Половинкин С. М. П. А. Флоренский: Логос против хаоса.
13·


 
==388
 
M., 1989; Хоружий С. С. Философский символизм Флоренского и его жизненные истоки // Историко-философский ежегодник'88. М., 1988; Хоружий С. С. О философии священника Павла Флоренского // Флоренский П. А. Столп и утверждение истины. М., 1990. Т. 1 (I). С. VIII.
2 Флоренский П. А. Столп и утверждение истины. Т. 1 (I). С. 483.
3 Там же. С. 483-484.
4 См.: Там же. С. 485, 486.
5 Там же. С. 487.
6 Там же. С. 488.
7 Там же. С. 489.
8 Там же. С. 15-16.
9 Там же. С. 23.
"Там же. С. 75.
" Там же.
"См.: Там же. С. 76-77.
13 Там же. С. 83.
14 Там же. Т. 1 (Р) С. 597.
15 Там же. С. 822.
16 Там же. С. 823.
17 Там же. Т. 1 (I). С. 157. "Там же. Т. 1(11). С. 825. "Там же. Т. 1(1). С. 327. 20 Там же. С. 350-351. "Там же. Т. 2. С. 44, см. 45. 22 Там же. С. 125. "Там же. С. 152. 24 Там же. С. 154. "См.: Там же. С. 174-175. 26 Там же. С. 200.
 
==389


00.htm - glava31
Глава 8 СЕМЕН ФРАНК (1877—1950)
ЖИЗНЬ И СОЧИНЕНИЯ
Семен Людвигович Франк' родился в 1877 г. в Москве в обрусевшей еврейской семье. Его дед был раввином, отец — врачом. С. Франк учился в гимназии Нижнего Новгорода, куда переселилась его семья. По окончании гимназии в 1894 г. он поступил на юридический факультет Московского университета, который покинул в 1896 г., получив свидетельство об окончании обучения, но отложив сдачу государственных экзаменов. Это было обусловлено социальными событиями. В России назревали бунты. Страну охватили студенческие волнения. В них участвовал и Франк, который еще в гимназические, а потом и в первые студенческие годы испытал влияние марксистских идей. Но вот расплата за все это — арест и высылка из Москвы — пришла в 1899 г., когда Франк уже начал осознавать всю опасность марксистского революционаризма для России, только вступавшей на путь экономических реформ и демократических преобразований. Молодому ученому пришлось уехать из Москвы. Сначала он направился в Нижний Новгород, а потом переехал в Берлин. Франк занимался тогда политэкономическими проблемами, которым посвятил сочинение "Теория ценности Маркса и ее значение", опубликованное в Москве в 1900г. и открывшее серию прямо направленных против марксизма и революционаризма работ ученого. Еще в 1898 г. он познакомился с П. Б. Струве, с которым дружил и сотрудничал до самой смерти последнего в 1944 г.
В известном сборнике "Проблемы идеализма" была опубликована статья двадцатипятилетнего Франка "Фридрих Ницше и этика любви к дальнему", отражавшая растущее увлечение интеллектуальной молодежи России философией немецкого мыслителя. К учению Ницше Франк неоднократно обращался и впоследствии. И хотя в его подходе к ницшеанству усилились критические мотивы, философ высоко оценивал вклад Ницше в мировую культуру. Поэтому Франк стал одним из главных редакторов — вместе с Ф. Зелинским, Г. Рачинским, Я. Берманом — Полного собрания сочинений Ницше, выходившего в Москве с 1909 г. (и оставшегося незавершенным). А в 1901 г. уже приобретший известность молодой ученый должен был добиваться разрешения на сдачу государственных экзаменов, ибо без этого университетский курс не считался законченным Разрешение, наконец, было получено, однако без права экзаменоваться в Москве. По возвращению в Россию Франк сдал экзамены в Казани Однако преподавательского места для него тогда не нашлось На жизнь Франк зарабатывал как свободный писатель, публикуя переводы, статьи, рецензии в отечественных и зарубежных журналах. Сначала он публиковался в журнале "Осво-


 
К оглавлению
==390
бождение", который П. Струве печатал за границей, а потом в "Полярной звезде", которую в революционном 1905 г. тот же Струве, после своего переезда в Россию, издавал в Петербурге. С 1907 г. Франк, руководивший философским отделом в журнале "Русская мысль", печатал в нем свои работы, впоследствии объединенные в сборниках "Философия и жизнь" (1910) и "Живое знание" (1923). Названия этих работ хорошо выражают главный замысел философии Франка — создать новую "философию жизни", сфокусированную на проблеме "живого знания".
Включившись (с 1906г.) в педагогическую деятельность, Франк проявил себя и как незаурядный педагог и прекрасный исследователь. Для этого открылись хорошие возможности после сдачи (в 1911 Й 912 гг.) магистерских экзаменов и предоставления места приват-доцента Петербургского университета. Получив, по обычаям того времени, командировку в Германию, философ пробыл там с весны 1913г. до лета 1914 г. Формальной целью была подготовка магистерской диссертации. Франк, судя по всему, отправился в Германию если не с завершенной работой, то во всяком случае с уже оформившимися глубокими и интересными идеями. В Германии он изучил все самое новое, интересное в философии, логике, психологии. Результатом стало выдающееся сочинение "Предмет знания. Об основах и пределах отвлеченного знания", опубликованное в виде книги в 1915 г. и защищенное в качестве магистерской диссертации в 1916 г. Интеллектуальный разбег был таким мощным, что уже в следующем, 1917 г. Франк опубликовал еще одну книгу "Душа человека. Введение в метафизику душевной жизни", которую он мыслил как вторую часть философской трилогии. Третья ее часть, "Духовные основы общества", была опубликована только в 1930 г. в Париже. Столь длительная историческая дистанция объяснялась тем, что в 1917г. Россия вступила в такую полосу своего исторического развития, которая обернулась трагедией для культуры нашей страны и для многих ее выдающихся представителей.
К их числу принадлежал и Франк. Еще с 1905 г. он участвовал в деятельности конституционно-демократической партии (партии кадетов). Как уже говорилось, Франк был одним из тех, кто в известном сборнике "Вехи" выступил против широко распространенных умонастроений "принципиального революционаризма". Летом 1917 г. Министерство просвещения Временного правительства предоставило Франку пост декана и профессора историко-философского факультета Саратовского университета. Между тем революционаризм и представлявшие его социальные силы в России одерживали победу за победой. Разруха и безвластие, слабость и просчеты демократии обернулись поражением Февраля и победой Октября. В 1921 г. Франк перестал работать в Саратовском университете и решился перебраться в Москву. Здесь философами было проведено несколько смелых культурных акций, которые в перспективе могли бы послужить делу обновления и расцвета философии в России: были основаны Философский институт и Академия духовной культуры. Франк, приобретший к тому времени славу одного из лучших российских философов, был избран членом Философского института. Что касается Академии духовной культуры, то она был детищем Бердяева и Франка. За эту активность


                                         
==391
философов и их несогласие с политикой советской власти в области культуры и образования пришла горькая расплата: арест, а потом и высылка на печально знаменитом философском корабле.
В эмиграции — сначала в 20-х годах в Берлине — Франк вел большую исследовательскую и педагогическую работу: он был одним из основателей Русского научного института, читал лекции в Религиозно-философской академии, которую основал в Германии Н. Бердяев. В эмиграции Франком были написаны и опубликованы блестящие произведения "Крушение кумиров" (1924), "Смысл жизни" (1926), уже упоминавшиеся "Духовные основы общества" (1930), "С нами Бог. Три размышления" (на английском языке, 1946), "Свет во тьме" (1949).
После прихода нацистов к власти Франка ждали новые испытания. Он был отстранен от преподавания. Спасаясь от чреватого смертью антисемитизма нацистского режима, Франк в 1937 г. эмигрировал во Францию. В 1945 г. он переехал в Англию, где 3 января 1949 г. им было закончено опубликованное уже посмертно сочинение "Реальность и человек. Метафизика человеческого бытия". 10 декабря 1950 г. Франк умер.
Философия С. Л. Франка отличается сложностью, глубокой и тонкой разработанностью концепции, обнимающей проблемы мира, человека, общества, познания, культуры. Учение Франка оригинально, но оно впитывает в себя в качестве предпосылок и элементов наиболее важные идеи мировой философии. Франк весьма основательно, и притом критически, освоил идеи Платона, Декарта, Канта, Гегеля и своих современников Бергсона, Когена, Наторпа, Риккерта, Виндельбанда, Кассирера, Гуссерля, Шелера, Дьюи, Рассела, Дильтея, Зиммеля. Но главной фигурой в истории философии был для Франка Николай Кузанский, у которого были заимствованы трактовка Абсолюта с точки зрения "ученого (или, в формулировке Франка, умудренного) неведения" и идея coincidentia oppositorum, совпадения противоположностей2. Учение Франка — своего рода средоточие новаторских подходов и решений, предложенных русской мыслью конца XIX и XX в. Поэтому о нем уже не раз заходила речь при общей характеристике отечественной философии. В дополнение к сказанному философские идеи Франка будут далее представлены в той систематической форме, которую им придал этот выдающийся мыслитель.
ОСНОВНЫЕ ПРИНЦИПЫ И ИДЕИ ФИЛОСОФИИ Действительность, реальность, идеальное бытие
Как отмечал сам Франк в Предисловии к последней книге "Реальность и человек", в ней была предпринята попытка "дать более зрелую и усугубленную формулировку философской системы", "первая редакция" которой содержалась уже в "Предмете знания". С точки зрения автора, основной принцип его философии, или "центральная интуиция бытия как сверхрационального всеединства, осталась неизменной"3. Итак, в центре философии Франка — от первых до последних его произведений — всегда оставалась идея Бытия как сверхрационального всеединства. Этот философский тезис требу-


 
==392
ет расшифровки. Франк призывает вновь задуматься над коренными и, казалось бы, привычными понятиями философии — и прежде всего над понятием "бытия", или над вопросом: "что на самом деле есть". Наиболее частый ответ на вопрос — указание на то, что все принадлежащее бытию "обладает характером неустранимого факта" — в отличие от "мнения", "воображения", "предположения" (С. 9).
Однако, настаивает Франк, "размышление показывает, что эмпирическая действительность (или "мир") все же шире того, чем она кажется на первый взгляд. Она не исчерпывается совокупностью всего "внешнего" нам — в смысле мира, окружающего нас в пространстве и данного нам чувственно и наглядно. Другими словами, она не исчерпывается тем, что мы называем материальным бытием" (С. 10). Ошибка материализма — в отождествлении "подлинного бытия" с материальным бытием. Между тем и то, что именуют "явлениями душевной жизни", тоже есть действительность, причем никак не менее объективная и настоятельная, чем материальные предметы или события.
В рассматриваемом сочинении, написанном в 1949 г., Франк ссылается на актуальный исторический пример: "Садизм, безумное властолюбие и мания величия Гитлера были для человечества недавно, к несчастью, эмпирической реальностью не менее объективной и гораздо более грозной и могущественной, чем ураган или землетрясение" (С. 11). Итак, "действительность" — то, что подлинно есть, — по Франку, складывается не только из "материальных", но и из "душевных" явлений. Но философ не удовлетворяется лишь расширением понятия действительности. Ибо и при таком расширении мы еще не получаем, по его мнению, искомого философского, т. е. всеобъемлющего понятия бытия. «Всякой действительности, всему, что мы включаем в состав мирового бытия, мы вынуждены противопоставить более широкое понятие реальности, в состав которой входит, кроме действительности, еще сверхвременное, "идеальное" бытие» (С. 23). Итак, Франк выводит своего рода философскую формулу: реальность = действительность + идеальное бытие. Отстаивая правомерность употребления понятия "идеальное бытие", Франк, естественно, ссылается на Платона и платонизм. В союзники он берет и Канта, в философии которого идеальные элементы бытия — их "форма" — были соотнесены с "интеллектуальным созерцанием" как способом познания идеального.
Идеально сущее "есть", или, говоря современным языком, "6ытийствует" иначе, «на иной лад, чем конкретно существующие, локализованные в пространстве и времени "вещи" — именно есть в смысле сверхпространственного и сверхвременного единства...» (С. 22).
Бытие и жизнь. "Живое знание"
Ранее уже шла речь о том, что Франк — вместе с другими российскими философами — стремился разработать оригинальный вариант философии жизни. Смыслом и содержанием философский принцип жизни наполняется прежде всего через понятие "живое знание". "Дело в том, — разъяснял Франк, — что кроме чувственного и интеллектуального созерцания мы обладаем еще особым, и притом первичным, типом знания, который может быть назван живым знанием, или зна-


 
==393
нием-жизнью. В этой духовной установке познаваемое не предстоит нам извне, как отличное от нас самих, а как-то слито с самой нашей жизнью. И наша мысль рождается и действует как-то из глубины самой открывающейся реальности, совершается в самой ее стихии. То, что мы испытываем как нашу жизнь, как бы само открывает себя нам, — открывается нашей мысли, неотделимо присутствующей в этой жизни" (С. 27). Это знание "вынашивается" нами в глубине нашего жизненного опыта. На нем, как на фундаменте, вырастает мысль как "предметное знание".
"Предмет знания" — это и название лучшей, возможно, книги Франка и обозначение центральной темы его гносеологического исследования, тесно связанной с профилирующей для всей его философии проблематикой бытия. В гносеологических произведениях Франка, во-первых, критически обобщены достижения западной и отечественной гносеологической литературы начала века, а во-вторых, дано масштабное обоснование проекта "онтологической гносеологии", о которой (со ссылкой на работы Франка) уже шла речь в предшествующих главах данного учебника. В чем же суть работы Франка над проектом "онтологической гносеологии"? Следуя уже сложившейся традиции российской философии, Франк подробно разбирает и аргументирование отвергает субъективистские и трансценденталистские концепции, которые делают сознание высшим понятием, основой теории познания. При этом изучаются самые разные формы и типы философии сознания, как в ее традиционных (Декарт, Кант), так и в новейших вариантах (неокантианство, гуссерлианство, имманентная философия, философия Бергсона и т. д.). Первая часть-книги называется "Знание и бытие". Здесь Франк прежде всего исследует различие между предметом и содержанием знания. "Во всяком знании мы находим, с одной стороны, направленность на нечто, что в силу этой направленности является для знания его предметом, а с другой стороны, уловление, признание в этом предмете некоторых определенностей, что образует содержание знания. Мы имеем что-то в виду, мы думаем о чем-то, и об этом предмете мы что-то знаем и высказываем. И смысл всякого знания состоит в устанавливаемом им отношении между предметом и содержанием"4. Затрагивая эту тему, классическую для истории логики и философии конца XIX — начала XX в., Франк ссылается на "Логические исследования" Гуссерля, на его спор с психологистами и новыми аргументами подкрепляет правомерность выделения Гуссерлем объективного смысла суждения, или его логического состава. Для Франка во всех этих анализируемых им логико-философских дискуссиях важно — в соответствии с замыслом его книги и основным устремлением его философии — отвергнуть распространившееся под влиянием второго позитивизма утверждение, согласно которому опытное суждение есть только "анализ (или синтез) ощущений" (С. 66). При опровержении сенсуализма (все равно, в форме материалистической теории отражения или идеалистического сенсуалистического солипсизма) Франк идет по стопам Канта и неокантианцев, Гуссерля, Штумпфа, а также своих соотечественников В. Соловьева и Лопатина. В качестве промежуточного допущения можно, согласно Франку, принять тезис о том, что "никакое содержание знания не дано непосредственно в самом материале знания" (С. 75)


 
==394
и что "знание во всех своих областях и формах всегда направлено на неизвестный, выходящий за пределы имманентного и в этом смысле трансцендентный предмет. Знание есть проникновение в этот неизвестный предмет, его определение" (С. 74). Но тогда сразу возникают фундаментальные философские, гносеологические вопросы: «Как предмет, по самому понятию своему лежащий за пределами "имманентно данного", "попадает" в наше сознание? Каковы основания нашего убеждения, что в знании наше сознание действительно улавливает "сам предмет", т. е. как будто выходит за пределы самого себя?» (С. 75). Чтобы ответить на поставленные вопросы, философы предложили ряд гносеологических концепций. Франк анализирует их обобщенно, типологически и во взаимной связи, показывая, как одна концепция, из-за несостоятельности тех или иных решений, дает почву для возникновения и распространения противоположных гносеологических учений. К числу таких концепций принадлежит "наивный реализм" (именно как теория познания), суть которого в утверждении, будто "восприятие предмета есть точное отображение, копия самого предмета" (С. 77). Согласно Франку, коренные недостатки теории отображения — во-первых, дуализм, неизбежный даже при предположении единства или тождества двух совершенно различных миров, а во-вторых, полная "недоступность для нас того оригинала, с которого мы должны были бы снимать копию" (С. 79).
Несостоятельность концепции отражения способствует тому, что теория познания в новое время все чаще переходит на позиции идеализма. «В пределах идеализма здесь возможны лишь два решения: либо признать понятие предмета как чего-то, выходящего за пределы представления, вообще противоречивым и невозможным, т. е. отрицать не только познаваемость, но и мыслимость "предмета", либо же допустить, что это "нечто непредставляемое", будучи доступно сознанию, тем самым лежит в пределах сознания и, следовательно, в более широком смысле тоже только субъективно» (С. 80—81). По первому пути пошел Беркли, по второму — Кант. Франк толкует Канта скорее в духе неокантианцев. Когда Кант утверждает, что "сознание само строит свой предмет", то фактически происходит "уничтожение" вещи самой по себе, или трансцендентного предмета. "Сознание есть источник самой мысли о предмете; и то, что мы называем предметом, есть лишь особая форма сознания — коррелят единства апперцепции" (С. 82). Итак, согласно Франку, Кант "расширил сферу сознания настолько, что оно стало охватывать сферу самого предмета..." (С. 84). Так и случилось, что последовательное развитие основной мысли (трансцендентального) идеализма привело к его самоуничтожению. В результате возникла точка зрения, которую Франк называет "имманентным объективизмом". По сравнению с философией Канта новый подход (представленный, в частности, неокантианскими школами, имманентной философией и учением Гуссерля об интенциональности) предоставляет определенные преимущества. Однако, хотя понятие "предмета" на этом пути обогащается, Франк считает "имманентный объективизм" несостоятельной в целом концепцией. Далее он подвергает обстоятельному критическому анализу подход к сознанию как потоку актуальных переживаний (материалом тоже служит гуссерлевская феноменология) и приходит к выводу о его внутренней противоречи-


                                      
==395
вости, а стало быть, неприемлемости. Сторонникам этой точки зрения тоже приходится "удваивать" сознание, разделяя его на то, что актуально дано сознанию, и на то, что — в виде прошлого, будущего, пространственно удаленного — находится "вне" такого "актуального" сознания. Действительно, здесь была заключена одна из трудностей, заставившая Гуссерля существенно изменить и дифференцировать первоначальное феноменологическое учение о сознании. (Кстати, Франк внимательно следил за всеми изменениями гуссерлевской позиции, зафиксировав в "Предмете знания" поворот, воплощенный в "Идеях к чистой феноменологии".) Но как бы ни менялся облик феноменологической концепции, она до конца жизни Гуссерля была трансцендентализмом, т. е. философским учением, для которого "чистое" сознание оставалось, выражаясь словами Франка, "последней почвой теории познания". Собственная гносеологическая концепция Франка, которую он называет "абсолютным реализмом", решительно порывает с субъективизмом, трансцендентализмом во всех их оттенках.
Франк считает, что Декарт, открывший cogito ergo sum, имел шанс проторить философии путь к самому бытию; но из-за трансценденталистских предубеждений Картезия шанс не был использован. Между тем "великий, озаряющий смысл этой формулы заключается в том, что в лице сознания открылось бытие, которое "дано" уже не косвенно, не через посредство его сознавания, а совершенно непосредственно — бытие, которое мы "знаем" именно в силу того, что мы сами есмы это бытие" (С. 158). Абсолютный реализм отправляется, таким образом, не от сознания, а от бытия, которое становится "первой неустранимой исходной точкой всех теорий" (там же). При этом, считает Франк, исследования сознания (через выявление всех неустранимых для субъективизма противоречий) приводят к тезису, согласно которому "по крайней мере в одной малой сфере — в лице "нашего сознания" — мы имеем бытие не только осознаваемое, но и подлинно сущее — бытие, которое не противостоит нам, а есть в нас и с нами" (С. 158). В такой направленности исследования справедливо видеть предвосхищение более поздней хайдеггеровской трактовки сознания как особого бытия. Правда, сам Франк заговорил о близости своей метафизики и учения Хайдеггера уже после того, как последний осуществил новый "поворот" (Kehre) к бытию. В письме Л. Бинсвангеру от 30 августа 1950г. Франк писал о сильном впечатлении, которое произвела на него книга Хайдеггера "Holzwege": «Полагаю, она является истинным событием в истории европейского духа, для меня же есть нечто особенно значимое. Вы знаете, что ранее отталкивало меня от Хайдеггера: его представление о закрытости души, "экзистирование" как бы в безвоздушном пространстве — прямо в противоположность моей метафизической картине жизни. И все же весь смысл новой книги — в том, что Хайдеггер вырывается из этой темницы и находит в свободе (ins Freie) путь к истинному бытию. Этот путь оставался в тени для всей немецкой философии последних ста лет». Особо подчеркивается: "величайший немецкий мыслитель на своем собственном пути" пришел к тому, что было "зиждящей интуицией всей философии самого Франка. (Он также готов признать, что Хайдеггер на своем пути выразил "эту интуицию много проницательнее и полнозначнее" (С. 32).)


 
==396
Важнейшей проблемой философии Франка'  является, как уже упоминалось, проблема бытия как Всеединства. Хотя всякое человеческое знания, признает Франк, "фактически есть всегда частичное знание", оно все же есть "частичное знание целого". Идеалом же остается "исчерпывающее, всестороннее обозрение системы всеединства" (С. 245). Правда, полностью этот идеал неосуществим. Наряду с выявленными сторонами ("светлая центральная часть") знание содержит невыявленные, неосвещенные стороны всеединства. Точное знание всегда требует принимать в расчет это сложное соотношение (С. 258). Франк обстоятельно исследует также отвлеченное, абстрактное знание — с тем, чтобы в конце своего произведения снова перейти к "новому знанию". Последнее, по убеждению Франка, не ограничено знанием нашей собственной психической жизни и "одинаково
распространимо на все области бытия" (С. 362).                     ^
Вторая часть трилогии Франка, следуя за разработкой онтологической гносеологии в "Предмете знания", набрасывает проект новой философской психологии "как учения о природе индивидуальной "души" и ее отношении к надындивидуальному объективному бытию" (С. 419—420). Франк исходит из того, что изгнание понятия души из психологии и философии негативно повлияло на эти дисциплины и что "учение о душе и человеческой жизни... есть не искусство, не проповедь и не вера, а знание, или что оно, по крайней мере, возможно и нужно также и в форме точного научного знания" (С. 428). Таким образом, Франк предполагает существование разветвленной и многоуровневой "душевной жизни" человека и хочет исследовать самое ее существо. Под "душой" Франк понимает непосредственную целостность душевной жизни, или "наше собственное существо, как мы ежемгновенно его переживаем" (С. 434). Для того чтобы выявить сущность душевных явлений, Франк рекомендует психологу, философу осуществить своего рода изменение установки и специфическую редукцию. Если человек в обычной жизни и следующая сходному принципу теория озабочены предметной стороной мира и нашего духа, то теперь исследователю предлагается опытным путем воспринять душевную жизнь как таковую, "погрузиться в эту смутную, загадочную стихию" (С. 465). Душевная жизнь, по определению Франка, охватывает все виды сознания, которое в контексте философской психологии делится на три области — сознание как непосредственное переживание, предметное сознание и самосознание. Но хотя сознание неотделимо от душевной жизни, «признак "сознания", — подчеркивает Франк, — не исчерпывает собой природы душевной жизни»   ;v (С. 479). Более существенный и непосредственный признак душевной жизни в ее целостности — "момент непосредственного бытия... В той мере, в какой жить важнее и первее, чем сознавать, в какой действенность предшествует созерцанию, душевная жизнь прежде всего реальная сила и лишь производным образом идеальный носитель сознания" (С. 479). В качестве чистой жизни, бытия, силы душевная жизнь есть "актуальная, так сказать, готовая, относительно самоутвержденная реальность" (С. 480), тогда как сознание есть лишь потенция, возможность, "сырой материал для реальности". И если кому-то такие соображения не покажутся убедительными, Франк предлагает принять в расчет новейшие учения о "бессознательной", или "под- ·


                                             
==397
сознательной", психической жизни. Теории в данной области бывают нередко спорными; но факты здесь весьма поучительны. Опираясь на них (со ссылкой на концепции П. Жане и Фрейда), Франк приходит к выводу: "Как бы кто ни относился к самому понятию подсознательного, к общему учению о внесознательности душевной жизни, одно совершенно бесспорно: между степенью сознательности душевного переживания и его силой или интенсивностью как действенной реальности, нет никакой прямой пропорциональности" (С. 494). Это позволяет Франку еще и еще раз подчеркнуть: душевная жизнь, именно в качестве жизни, не тождественна сознанию, и сознание не есть ее существенный отличительный признак (С. 496).
Каковы же черты душевной жизни, согласно Франку? Прежде всего, у Франка речь идет о ее "сплошности, слитности, бесформенном единстве" — с уточнением, что прежняя психология игнорировала эти особенности душевной жизни и что их исследовала только новейшая психологическая и философская мысль. Другая черта душевной жизни — ее неограниченность, противоположная интегрированности, сплошности, но тоже выражающая "бесформенность" ее единства. Лейбниц, говоривший о монаде, что ее внутренний мир охватывает всю вселенную и даже Бога, но выражает, "представляет" эту бесконечность лишь смутно, уловил свойство душевной жизни быть своего рода потенциальной бесконечностью (С. 507). Бесформенность душевной жизни "выразима" как ее невременность. "...В лице знания мы возвышаемся над временем и живем в вечности" (С. 507). Благодаря памяти мы обладаем способностью "в настоящем обладать прошлым" (С. 508). Душевной жизни свойственно быть где-то на пограничье: в отличие от познания она погружена в настоящее, но это настоящее не есть математический миг, а некая "бесформенная длительность"'. Соглашаясь с Бергсоном, с помощью понятия длительности подчеркнувшим динамизм душевной жизни, Франк возражает ему: динамизм душевной жизни "не тождествен временному течению". Понятие изменчивости надо применять к душевной жизни с большой осторожностью. Ее можно скорее уподобить волнуемому и все же неподвижному океану, чем безвозвратно протекающей реке (С. 508).
Исходя из традиционного деления, Франк в составе душевной жизни анализирует "интеллектуальные", "эмоциональные" и "волевые" явления. От рассмотрения душевной жизни как стихии, потенции, хаотического материала он переходит к исследованию "конкретной душевной жизни" и ее формирующей силы. «В согласии с нашим общим пониманием душевной жизни мы ставим вопрос о "душе" не как о субъекте сознания, а как о субъекте именно душевной жизни. Мы имеем в виду не вопрос о наличности идеального носителя сознания, а вопрос о присутствии некоего реального центра действующих и формирующих сил душевной жизни^ (С. 534). Франк выделяет и исследует три "формирующих центральных единства душевной жизни" — чувственно-эмоциональное, сверхчувственно-волевое и идеально-разумное, или духовное, единство. Далее исследование переходит — через "предметное сознание" и индивидуальное самосознание — к проблеме соотношения индивидуального и общеродового, общечеловеческого. Франк настаивает на том, что мы -«обязаны признать бытие не одних лишь единичных "душ" или сознаний, но и общеродовой, националь-


 
==398
ной, общечеловеческой, вселенской "души"» (С 600). Понятия "душа народа", "гений человечества" не являются, согласно Франку, пустыми абстракциями, а обозначают "подлинные, живые, конкретные единства, на каждом шагу обнаруживающие свою силу" (там же).
Завершением философской системы Франка является социально- философская ее часть, представленная в книге "Духовные основы общества". По существу Франк всю свою жизнь достраивал и перестраивал свою многомерную философскую концепцию. В поздних работах он сосредоточился на проблематике, которая и раньше считалась центром его философии — на вопросе о человеке, его бытии, в связи с вопросом о Боге, Богочеловечестве и Богопознании. Согласно Франку, отношение между Богом и человечеством антиномично. "В само понятие человека как такового — человека как существа, отличного от Бога, — входит в качестве конституирующего его принципа его отношение к Богу. И с другой стороны, сама идея Бога неразрывно связана с идеей человека, с опытным восприятием человеческой личности"5.
В понимании единства Бога и человека в учении Франка доминируют именно философские, а не богословские идеи. Одна из них — своеобразие той "встречи" с реальностью, благодаря которой человеку открывается Бог. «...Бога нельзя найти, нельзя даже искать на путях познания объективной действительности — на путях внешнего опыта и основанной на нем рациональной мысли, приводящих нас к бесстрастному констатированию, как бы к трезво-холодному регистрированию неких "объектов". Бога можно и нужно искать только на путях живой встречи с реальностью» (С. 175). Только во внутреннем опыте мы встречаем реальность, которая нам открывается. "Встреча" с Богом, в чем Франк согласен с Паскалем, есть «некий скачок в совсем иной порядок, в инородную сферу, недостижимую для "esprit", для чистой мысли» (С. 176). Все рациональные доказательства бытия Бога, поскольку они вообще обладают какой-либо убедительностью, уже предполагают обладание идеей Бога, достигнутой на ином, внерациональном пути. Тогда мы "касаемся" самого Бога "во всей его невыразимости и инородности всему остальному" (С. 178). Согласно Франку, между человеком и миром есть сродство, ибо они суть проявления единой реальности. Мир и человек едины как творения Божий. Из различных аспектов, объединяющих человека с Богом, Франк, в согласии с многими религиозными метафизиками России, выдвигает на первый план принцип творчества. "Мы вправе мыслить Бога по образцу предельного типа величайшего творческого гения, творчество которого есть непроизвольно-свободное, не ведающее никакой слабости, излияния его существа... Всемогущая, т. е. всепревозмогающая, сила Творца совместима... с моментом драматизма, напряженного творческого усилия — и с относительным несовершенством его творения. Но творчество — в перспективе самого творения — продолжается" (С. 387). Само бытие мира есть продолжающееся творение. Мировую историю с присущим ей трагизмом Франк мыслит как выражение "напряженного трагического борения творческой силы Бога с хаотической беспорядочностью и упорством стихийного динамизма" (С. 388).
Таковы основные идеи философии выдающегося мыслителя России С. Л. Франка.


 
==399
 
ЛИТЕРАТУРА
' О жизни, сочинениях и идеях С. Л. Франка см.: С. Л. Франк. 1877-1950. Сборник памяти С. Л. Франка. Мюнхен, 1954; Зеньковский В. В. Антропология С. Л. Франка // Из истории русской философской мысли XX века. Питсбург, 1968; Левицкий С. А. Очерки по истории русской философии. М., 1996. Т. 2. С. Л. Франк. С. 328— 351; Евлампиев И. И. Человек перед лицом абсолютного бытия: мистический реализм Семена Франка // Франк С. Л. Предмет знания. Душа человека. СПб., 1995. С. 5-34; Сенокосов Ю. П. Семен Людвигович Франк // Франк С. Л. Сочинения. М., 1990. С. 3—8; Гаврюшин Н. К. "Русская идея" в трактовке С. Л. Франка // Общественные науки. 1990. № 6; Гайденко П. П. Мистико-пантеистическая диалектика в XX столетии (С. Л. Франк) // Идеалистическая диалектика в XX столетии. М., 1987; Кураев В. И. Франк Семен Людвигович // Русская философия. Словарь. М., 1995.
2 франк С. Л. Предмет знания. Душа человека. СПб., 1995. С. 205, 208.
3 Франк С. Л. Реальность и человек. СПб., 1997. С. 4. Далее в тексте при цитировании указаны страницы по этому изданию.
4 Франк С. Л. Предмет знания. Душа человека. С. 42. Далее в тексте при цитировании указаны страницы по этому изданию.
5 Франк С. Л. Реальность и человек. С. 240. Далее в тексте при цитировании указаны страницы по этому изданию.
 
К оглавлению
==400


00.htm - glava32
Глава 9 НИКОЛАЙ ЛОССКИЙ (1870—1965)
ЖИЗНЬ И СОЧИНЕНИЯ
Николай Онуфриевич Лосский1 родился в 1870г. Он учился в гимназии в Витебске. Еще в старшие гимназические годы пришло увлечение атеизмом и социализмом. За эти взгляды и их пропаганду Лосский в 1887 г. был исключен из гимназии. Ему даже пришлось бежать за границу — в Швейцарию, где продолжилось его знакомство с революционерами и революционной литературой. Впрочем, довольно быстро Лосский в них разочаровался. Он увлекся философией, намеревался поступить на философский факультет Бернского университета. И эта попытка, и намерение учиться в Алжире окончились неудачей. В 1889 г. Лосский вернулся на родину. В 1891 г. он поступил на естественнонаучное отделение Петербургского университета, а с 1894 г. снова вернулся к постоянным занятиям философией, поступив на историко-филологический факультет того же университета.
К концу 90-х годов Н. Лосский уже прошел хорошую философскую школу в России: он учился у неокантианца А. И. Введенского, лейбницеанца А. А. Козлова был знаком с Вл. Соловьевым. На рубеже веков у Лосского по существу сложилась оригинальная философская концепция, центром которой были гносеологические идеи интуитивизма. В 1901 —1903 гг. Лосский отправился в заграничную командировку: он занимался в семинаре В. Виндельбанда в Страсбурге, в Лейпциге работал у В. Вундта, в Геттингене — у психолога Г. Мюллера. В Петербург Лосский вернулся с готовой диссертацией ("Основные учения психологии с точки зрения волюнтаризма"), которая была защищена в 1903 г. Ее доработанный текст, которому было дано название "Обоснование мистического эмпиризма" и который печатался в журнале "Вопросы философии и психологии" (1904—1905), затем уже под заголовком "Обоснование интуитивизма" вышел отдельной книгой. Она получила исключительно высокую оценку коллег и читателей, причем не только в России, но и за рубежом. На русском языке книга издавалась три раза; она выходила также в немецком (1908) и английском (1917) переводах.
Впоследствии Лосский трудился над разъяснениями и уточнениями своих идей, опубликовав работы по гносеологии и метафизике "Введение в философию" (1911), "Основные вопросы гносеологии" (1918). Еще в молодые годы, по примеру Вл. Соловьева (который, напомним, в молодости перевел "Пролегомены" Канта), Лосский делал прекрасные переводы философских сочинений. Впоследствии наиболее важным стал его перевод кантовской "Критики чистого разума" (1907, второе издание 1915). Вся эта деятельность была связана с


                                           
==401
выявлением историко-философских истоков и разработкой основных принципов интуитивизма как гносеологического учения. Затем, уже возведя гносеологический фундамент, Лосский начал выстраивать онтологические и метафизические "этажи" своей системы. Этому была посвящена его работа "Мир как органическое целое", которая вышла в качестве отдельной книги в 1917 г.
В первые годы своей деятельности в области философии Лосский, погруженный в гносеологические исследования, мало интересовался социально-философскими и политическими проблемами. Но российская история заставила мыслителя определить свои социальные идеалы и ценности. Ими стали демократическое правовое государство, свободы личности, реформы в сфере экономики, политики, культуры. Поэтому Октябрьскую революцию Лосский не принял. Для него, как и для других российских интеллектуалов его круга, началась полоса бедствий, испытаний, гонений. В начале 20-х годов, казалось, забрезжил свет: в Петербурге оживилась деятельность Философского общества, стали печататься новые журналы. Но советская власть жестко подавила все эти инициативы, ибо политические взгляды лучших представителей интеллигенции были оппозиционными большевистскому режиму. В 1921 г. Лосского уволили из университета, запретили ему и Радлову издавать только начавший выходить журнал "Мысль". В 1922 г. философ был арестован и выслан в Германию на так называемом философском корабле.
Из Германии Лосский перебрался в Прагу, где преподавал в Русском университете. Теперь исследовательская деятельность мыслителя была направлена на создание этического раздела системы, который должен был дополнить уже разработанное гносеологическое и онтологическое учение. Проблемы свободы, добра, абсолютных ценностей оказались в центре интереса философа. Ряд работ по этике, задуманных и начатых в пражский период, были закончены и опубликованы позже ("Условия абсолютного добра. Основы этики"; "Свобода воли"; "Ценность и бытие. Бог и царство Божие как основа ценностей"). Параллельно Лосский много занимался историей русской культуры, сфокусировав свое внимание на философии. Он читал в университетах и центрах европейских стран лекции, писал статьи, посвященные философии России. Впоследствии, уже в американский период жизни Лосского, эти его исследования были обобщены в ряде работ: "История русской философии" (издана в Нью-Йорке в 1951 г.); "Достоевский и христианское миропонимание" (1951); "Характер русского народа" (1957). Много внимания философ уделил Вл. Соловьеву и развитию его идей в русской мысли XX в.
В 1941 г. в силу экономических и политических причин Лосский был вынужден покинуть Прагу. Он сначала переехал в Братиславу, где преподавал в Университете. В 1945г., после прихода советских войск в Словакию, философ вынужден был искать новое место жизни и работы. Он перебрался во Францию, а потом — в США, где жил его сын. Сначала Лосский работал в библиотеке Йельского университета. занимаясь книгами по русской культуре, а с 1947 по 1950 г. был профессором Духовной Академии Св. Владимира в Нью-Йорке. Умер Лосский в возрасте 94 лет в Париже.


 
==402
ОСНОВНЫЕ ПРИНЦИПЫ И ИДЕИ ФИЛОСОФСКОГО УЧЕНИЯ
Историко-философские предпосылки и размежевания. Историки мысли единодушно и по праву считают Николая Лосского одним из самых значительных философов России серебряного века. В фундаменте его многостороннего, многоаспектного учения, развитого в качестве философско-теоретической системы, — гносеологическое учение, объединенное с онтологией и получившее название интуитивизма. Для того чтобы поныть специфику интуитивистских идей Лосского, необходимо прежде всего принять во внимание их историко-философские предпосылки, как их выявил и проработал сам мыслитель. Анализ предшествующих философских учений, вскрывающих и критически оценивающих их основоположения, Лосский считал принципиально важным для выработки собственных воззрений. Поэтому I часть главного гносеологического труда Лосского "Основание интуитивизма" посвящена новому осмыслению фундаментальных положений докантовских эмпиризма и рационализма, теории знания самого Канта, а также и послекантовской философии (в аспекте ее уже начавшегося движения к интуитивизму). "Мы прибегаем к истории не ради истории, — писал Лосский, — а для того чтобы найти с помощью анализа действительных и возможных миросозерцании пути, возвращающие к утраченным идеалам живого знания"2.
Прежде всего подвергается исследованию философский эмпиризм — как в его традиционной форме, так и в виде тех учений, которые получили большое распространение в философии на рубеже XIX и XX в. Лосский не скрывает того, что его особенно тревожит новая волна субъективистского эмпиризма, поднявшаяся вместе с новейшими исследованиями ощущений в физиологии, психологии, философии. "Учение о субъективности ощущений пользуется чрезвычайно широким распространением в наше время" (С. 29). Философ отмечает принципиальное родство этих новых концепций с докантовским эмпиризмом. Оно заключается в принятии эмпиристскими учениями следующих исходных предпосылок: "1) Я и не-Я обособлены друг от друга; 2) опыт есть результат действия не-Я на Я; 3) ощущения суть "мои" субъективные состояния сознания" (С. 30). Привлекая к рассмотрению философию Локка и Юма, Лосский показывает, как эти философы надстраивают на фундаменте указанных предпосылок следующий "этаж субъективности": "сознавание причинности, субстанциональности и т. п. имеет еще более субъективный характер, чем ощущения" (С. 35). Трагедию и парадокс эмпиризма Лосский усматривает в следующем. Эмпиризм гордится близостью своих философских объяснений к действительности, как будто бы опосредованной опытом. Однако впадая в субъективизм, философы эмпиристского направления постепенно пролагают путь скептицизму: "при таких условиях не только нельзя познавать свойств внешнего мира, но даже и самое существование его не может быть доказано или, вернее, мы не могли бы при этом даже и догадываться о существовании какого-то внешнего мира..." (С. 36). Итак, терпит крах именно основная претензия эмпиризма на то, что он якобы позволяет


                                           
==403
объяснить знание внешнего мира и его объекта, т. е. знание, которое "совершается как реальный процесс в познающем субъекте, но имеет отношение к процессам находящимся вне познающего субъекта" (С 48) Такова расплата за ошибочный исходный пункт эмпиризма — т. е. за положение, согласно которому "все материалы знания признаются за обусловленные извне и потому субъективные". Результатом являются "саморазрушительный скептицизм" эмпиризма (С. 50). Наконец, философы этого направления впадают в противоречие с фактами опыта, что для эмпиризма более непозволительно, чем для какого-то ни было другого направления.
Принимаясь за разбор философского рационализма нового времени, Лосский прежде всего констатирует: Декарт, Спиноза, Лейбниц принимают, в сущности, те же предпосылки, что и эмпиристы. Так, рационалисты тоже полагают, что "Я и не-Я обособлены друг от друга, и что все состояния познающего субъекта целиком суть личные субъективные состояния сознания его" (С. 53). Но поскольку идеал рационалистов — ясное, отчетливое, адекватное знание о внешнем мире, то им приходится отстаивать концепцию, согласно которой "знание есть копия внешней действительности, строящаяся в познающем субъекте" (С. 53). Лосского многие считали лейбницеанцем. Действительно, он полагал, что предпосылки, заложенные в декартовской гносеологии, всего яснее и последовательнее разработаны Лейбницем. Но и противоречия рационализма в лейбницеанстве, согласно Лосскому, проступают всего очевиднее. С одной стороны, Лейбниц рассматривает замкнутые в себе познавательные процессы монады как "ее личные духовные состояния, ее акциденции" Но с другой стороны, душа, т. е. монада становится своего рода зеркалом вселенной. "...Мир воспроизводится познающей монадою в виде копии, а вовсе не в оригинале дан в актах знания" (С 53). Рационалистам принадлежат большие заслуги в философии. Однако в коренных своих результатах рационализм, как считает Лосский, не менее противоречив, чем эмпиризм. Адекватному знанию придается "трансцендентный характер". В итоге возможно даже отрицание адекватного знания, что приводит рационализм к "убийственному", по словам Лосского, противоречию. " ...Знание о внешнем мире и самый внешний мир при этих предпосылках не совпадают, отношения между ними или вовсе нет, или оно трансцендентное, а если так, то гносеология никоим образом не может свести концы с концами" (С. 56—57).
"Таким образом, — делает общий вывод Лосский, — и противоречия внутри эмпиризма и рационализма, и разногласия между ними, и согласие их в одном из пунктов теории знания одинаково и определенно указывают на то новое направление, в котором должна пойти гносеология, чтобы выйти из затруднения. В общих чертах это направление можно обрисовать следующим образом Гносеология должна также и в учении о знании внешнего мира отказаться от противоречивого представления о том, что знание есть процесс трансцендентный по своему происхождению и значению. Иными словами, она должна отказаться от предпосылки рационализма и эмпиризма, согласно которой субъект и объект обособлены друг от друга так, что объект находится за пределами процесса знания и посылает в сферу этого процесса только свои действия или свои копии, прирожденные субъекту.


 
==404
Она должна снять перегородки между субъектом и объектом, признать их первоначальное единство и в этом смысле примирить их друг с другом. Начиная с Канта, философия вступила на этот совершенно новый путь" (С. 68).
Итак, перед теорией познания встал вопрос об объединении субъекта с объектом. Можно представить себе три различные формы решения этого вопроса, рассуждает Лосский. Во-первых, субъект может быть полностью растворен в объекте. Эта точка зрения считается невозможной, неясной, ибо устранение субъекта означало бы уничтожение теории познания. Во-вторых, возможно подчинение объекта субъекту или, вернее, процессу знания; объект предстает как "порождение самого процесса познания, не имеющее самостоятельного бытия в отношении к знанию" (С. 68). На этот путь объяснения вступил Кант, за ним пошли неокантианцы. В-третьих, в принципе мыслима такая точка зрения, согласно которой объект и субъект не подчинены друг другу и в отношениях друг с другом обладают самостоятельностью. Но они все же образуют неразрывное единство. Этот третий путь и пролагает, согласно Лосскому, "интуитивизм", берущий начало в концепциях философов, которые вышли из школы Канта. Концепция интуитивизма не была ими, однако, выражена в ясной и чистой форме. Ее обоснование и развитие Лосский, как было сказано, считает главной задачей своей системы.
Интуитивизм как гносеологическая система. Лосский призывает освободить новую теорию познания от картезианских и, шире, докантовских предпосылок и начать "прямо с анализа фактов" (С. 69). Правда "анализ фактов" у Лосского все же отправляется от некоторых философских предпосылок, которые, как полагает мыслитель, могут быть приняты философами самых различных направлений. "Вся эта необозримая громада фактов характеризуется следующим общим признаком. Всякое знание есть знание о чем-либо; иными словами, всякое переживание, называемое словом знание, заключает в себе явственное отношение к чему-либо, что можно назвать объектом знания" (С. 70). Иными словами, от знания Лосский переходит к переживанию, что сближает его концепцию интуитивизма с бергсонианством, феноменологией, прагматизмом. Приступая к исследованию объекта переживания, Лосский (подобно Гуссерлю) приводит в пример "переживание" столь часто встречающихся истин, как 2х2=4, закон кратных отношений и т. д. Еще более очевидным переживание объекта становится в случае, когда речь идет о внутреннем восприятии. "Рассматривая эти процессы так называемого внутреннего восприятия, нельзя не заметить, что они характеризуются присутствием объекта в самом процессе знания и что без этого условия никакого знания о нашей душевной деятельности у нас не было бы" (С. 72—73). Далее Лосский делает еще один вполне логичный шаг. Следуя критической философии, он утверждает, что в знании наличествует, кроме объекта, добавочный процесс, а именно сопоставление, различение переживаний. «Несомненно, что переживание "светло!" возможно не иначе как при сопоставлении переживания света с переживанием тьмы, и при отличении его от этого, а также от всех других смежных переживаний. То же можно сказать и о переживаниях боли, гнева, умозаключения и т.п.» (С. 74). Лосский исходит из того, что в различных


 
==405
философских направлениях знание рассматривается как "переживание, сравненное с другими переживаниями". "Мы не расходимся с ними, утверждая это положение. Разногласие по-прежнему состоит только в вопросе о трансцендентности объекта знания. Согласно нашей точке зрения, сравниваемое переживание и есть объект знания; по мнению рационалистов, сравниваемое переживание есть копия с объекта; по мнению эмпиристов (Локка), сравниваемое переживание есть символ, замещающий в сознании объект знания" (С. 76). Но если признать, что объектом знания является сравниваемое переживание, то отсюда следует: "в знании присутствует не копия, не символ, не явление познаваемой вещи, а сама эта вещь в оригинале" (С. 77).
Следующий тонкий и оригинальный ход Лосского состоит в критическом и парадоксальном различении Я и не-Я в составе индивидуальных переживаний. Он ссылается при этом на исследования, обобщенные им в диссертации "Основные учения психологии с точки зрения волюнттаризма", в которой был сделан вывод: "только средние по степени сложности переживания относятся к Я этого человека, а самые простые и самые сложные входят в область мира не-Я" (С. 82). Пример: я рассматриваю огромный готический собор. "...Части собора составляют мир не-Я, но построение из них целого относится к миру Я" (С. 83). Где же граница между Я и не-Я, если речь в обоих случаях идет о переживаниях индивидуального сознания? Лосский подходит к вопросу иначе, чем, скажем Локк или Юм, для которых всё испытываемое человеком есть мир его Я. Мир не-Я в понимании этих философов обделен от мира Я; о не-Я либо ничего не знают, либо получают знание благодаря удвоению переживаний. Для Лосского же "знание о внешнем мире, что касается близости к объекту, ничем не отличается от знания о внутреннем мире". Или: "мир не-Я познается так же непосредственно, как и мир Я" (С. 85). И хотя в процессе познания внешнего мира объект трансцендентен в отношении к познающему Я, но он имманентен самому процессу познания; "следовательно, знание о внешнем мире есть процесс, одной своею стороною разыгрывающийся в мире не-Я (материал знания), а другой стороною совершающийся в мире Я (внимание и сравнивание)" (С. 85). При этом ощущения Лосский относит к миру не-Я. Сложность, однако, заключается в том, что "в отношении к познающему субъекту это его внутрителесный, а не внетелесный транссубъективный мир" (С. 86).
Главные характерные особенности интуитивизма Лосского. Прежде всего, он утверждает, что представляемое им направление можно именовать мистическим. Согласно распространенному толкованию этого термина, мистическими являются такие моменты религиозного опыта, благодаря которым человек переживает Бога так же непосредственно, как свое Я. "Наша теория знания, — поясняет Лосский, — заключает родственную этому учению мысль, именно утверждение, что мир неЯ, (весь мир не-Я, включая и Бога, если Он есть) познается так же непосредственно, как мир Я" (С. 101). В результате мир не-Я должен стать, по убеждению Лосского, живым, творческим, полнокровным — примерно таким, каким его прочувствовали поэты в эстетическом созерцании и каким его почти не знает наука.
Далее Лосский разъясняет, что отстаиваемое им учение есть эмпиризм, однако, не индивидуалистический, а универсалистский эмпи-


 
==406
ризм. Объединение мистицизма и эмпиризма в специфическом их толковании — это мистический эмпиризм, который "отличается от индивидуалистического тем, что считает опыт относительно внешнего мира испытыванием, переживанием наличности самого внешнего мира, а не одних только действий его не-Я; следовательно, он признает сферу опыта более широкою, чем это принято думать, или, вернее, он последовательно признает за опыт то, что прежде непоследовательно не считалось опытом. Поэтому он может быть назван также универсалистическим эмпиризмом и так глубоко отличается от индивидуалистического эмпиризма, что должен быть обозначен особым термином — интуитивизм" (С. 102). Это уточнение Лосского весьма важно. Согласно его толкованию, в опыте есть и сверхчувственные элементы. В традиционных же эмпиристских концепциях в рамки опыта включались только чувственные элементы. Лосский возражает: "сверхчувственное не есть сверхопытное" (С. 103).
Среди лучших страниц, написанных Лосским, — те, которые посвящены критике философии Канта. В центре внимания Лосского — "Критика чистого разума" (напомним, он перевел эту великую книгу, стало быть, внимательно изучил в ней строчку за строчкою). Особенно тщательно разобрано гносеологическое учение Канта об объективности знания. Самое важное в кантовском учении Лосский усматривает в стремлении его автора "объединить субъект и объект, примирить их враждебную противоположность и снять перегородки между ними, чтобы сделать знание объективным" (С 145). На этом пути Канту удается сделать ценные гносеологические открытия. И все-таки задуманное примирение субъекта и объекта не полностью удалось Канту: "перегородка снята только между субъектом знания и вещью как явлением для субъекта" (там же). Несмотря на все весьма серьезные критические замечания, теория Канта интерпретируется Лосским как непосредственная подготовка перехода к универсалистскому эмпиризму (интуитивизму). И главное состоит даже не в уже отмеченных несомненных достижениях Канта в гносеологии. Лосского вдохновляет тот факт, что несмотря на все искажения кантианства "могучий мир природы, данный в восприятии, по-прежнему остается живым". И вопреки теории Канта, "мы приготовляемся к мысли, что за пределами мира восприятий никаких таинственных вещей в себе нет, так как все они со своей таинственностью непосредственно близки нам, даны нам в восприятиях, хотя и нелегко обработать этот материал так, чтобы получить из него дифференцированное знание" (там же). У самого Канта и особенно у его последователей Лосский находит также разъяснения и описания процессов знания, в которых намечается преодоление трансцендентализма и субъективизма. Но в целом продвижение по новому магистральному для философии пути требует, согласно Лосскому, выхода за пределы и кантовской, и послекантовской философии. Сжатое критическое резюме последней также содержится в книге "Обоснование интуитивизма". Акцент сделан на оценке позитивизма, эмпириокритицизма, которые сближаются с традициями эмпиризма, и учений Фихте, Шеллинга, которые рассматриваются как разновидность "мистического рационализма" и как предвосхищение нового интуитивизма. Вопреки историко-философским традициям Лосский находит в учениях Шеллинга, Гегеля, Шопенгауэра больше эле-


                                         
==407
ментов эмпиризма, чем рационализма "Гегель в своей теории знания эмпирист", — заключает Лосский, приводя в качестве доказательства слова Гегеля, согласно которым правильное мышление означает погружение в предмет, отрешение от субъективных особенностей познающего человека.
Посвящая специальный раздел "учению о непосредственном восприятии транссубъективного мира в русской философии", Лосский привлекает к рассмотрению две ее ветви — идущую от Шеллинга и Гегеля, с одной стороны, и от Лейбница, — с другой. В первом случае имеются в виду и кратко анализируются учения Вл. Соловьева и С. Трубецкого, во втором — лейбницеанца А. Козлова.
Большую роль в теории познания Лосского — как и в других гносеологических учениях его времени — играет концепция суждений, в которой во имя гносеологии используются результаты интенсивнейших логических разработок конца XIX — начала XX в. "Знание как суждение" — тема, которую Лосский исследует, опираясь на сочинения Г. Риккерта, В. Виндельбанда, Т. Липпса, Э. Гуссерля, М. Каринского и др. Основное свое разногласие с неокантианской теорией суждения Лосский усматривает в следующем: "В борьбе с гносеологиею, опирающеюся на трансцендентное для знания бытие, кантианцы строят гносеологию, опирающуюся на трансцендентное для знания долженствование... Совершенно иной характер имеет гносеология, возвращающаяся опять к бытию, но усматривающая критерий истины не в согласии знания с бытием, а в наличности самого бытия в знании" (С. 220). В первой части своего сочинения Лосский подчеркивает, что следует устранить разобщенность между бытием и знанием. Во второй части, посвященной проблеме суждения, речь идет о "процессе дифференциации непосредственно усматриваемого наличного бытия вследствие сравнивания" (там же). Центральной проблемой учения Лосского о суждении становится традиционная проблема необходимости, общеобязательности и всеобщности знания. Но она ставится и обсуждается довольно необычно для гносеологии: если традиционно всеобщность анализируется как свойство готового знания, связанное с определенными действиями субъекта, то Лосскому особенно важна данность самой природы, ее лаборатории, создающей вещь так, а не иначе (С. 239).
Лосский не считает необходимым по примеру Канта и кантианцев вводить в гносеологию развернутое учение о пространстве и времени. Его место — в онтологии. В теории познания, имеющей дело с "вечным" содержанием суждений, роль реальных пространственно-временных характеристик относительно невелика. "Для знания о том, что вещь существует год, вовсе не требуется целый год судить о ней, точно так же, как, сравнивая по величине две горы, я не должен сам быть величиною с гору" (С. 231) (Защищая идущую от Канта линию анализа пространства и времени именно в связи с сознанием и знанием, Лосскому можно было бы возразить: чтобы судить о вещи или событии, существующих год, сознанию требуется хотя бы небольшой промежуток времени для формирования мысли и высказывания суждений Чтобы судить о горе, познающему субъекту все же приходится сообразовываться со своим местом в пространстве. А значит, приходится — вслед за Кантом, неокантианцами, Бергсоном, Гуссерлем —


 
==408
исследовать время и пространство и в гносеологии, в учении о субъекте познания, о сознании и знании.) В своей оценке тождественноединого содержания суждений (в противовес к многоразличию его психологических характеристик) Лосский опирается на "Логические исследования" Гуссерля. Общий вывод: "...условием общеобязательности и всеобщности суждений служит вечная неотменимость действительности, ее вечная тождественность себе" (С. 232).
Анализируя проблему единичного, общего и всеобщего применительно к суждениям, Лосский утверждает: "Если признать, что восприятия, которыми мы руководствуемся в повседневной жизни, суть представления средней степени общности, то отсюда следует, что познавательная деятельность дает прежде всего знания средней степени общности, и уже на этой почве развиваются в одну сторону знания высшей степени общности и в другую сторону знания низшей степени общности, а также знания об индивидуальном" (С. 247). Впрочем в строгом смысле не существует чисто индивидуальных восприятий, фиксирующих единичное независимо от общего. Интерес к индивидуальному, способность его улавливать Лосский связывает скорее не с повседневной жизнью или наукой, а с культурой, художественно-эстетическим созерцанием, с творческим созиданием и преобразованием действительности. Индивидуальное содержание вещи улавливается благодаря "интимному отношению" к этой вещи, проникновению в таинства ее самостоятельной жизни. Это возможно для человека далеко не всегда. Да и в большинстве жизненных отношений оказывается достаточно того смутного представления об индивидуальности (вещи, события, другого человека), каким располагает человек. Лосский, далее, замечает: "Общее так же единично, как и индивидуальное" (С. 258). Общее — многообъемлющая индивидуальность. В учении Лосского уделено определенное внимание методам индукции и дедукции. Суммируя основные свои разногласия с традиционными логическими и гносеологическими теориями общего и всеобщего, Лосский пишет: "Априоризм характеризуется дуализмом между частным и общим, который вообще замечается в традиционной логике. Индивидуалистический эмпиризм устраняет этот дуализм, разрубая гордиев узел, именно отрицая общие суждения. Наконец, интуитивизм в самом деле примиряет противоположность между частными и общими суждениями, показывая, что они возникают одними и теми же путями. Специально в теории умозаключения глубокое различие между этими учениями состоит в следующем. Априоризм не признает самостоятельных индуктивных умозаключений: он сводит все умозаключения к дедуктивному типу. Индивидуалистический эмпиризм (Милля) не признает самостоятельности дедуктивных умозаключений: он сводит все умозаключения к индуктивному типу. Наконец, интуитивизм признает самостоятельность как индуктивных, так и дедуктивных умозаключений, соглашаясь, однако, с тем, что существует разновидность умозаключений, по виду сходная с индуктивными, но на деле имеющая дедуктивный характер (косвенные индуктивные умозаключения)" (С. 301).
Главное отличие своей концепции интуитивизма Лосский усматривает, следовательно, в новом решении вопроса об отношении знания и бытия: во-первых, знание как знание есть бытие в том смысле, что оно действительно существует; во-вторых, "знание содержит в себе


                                          
==409
как элемент бытие, которое само по себе, т. е. помимо процесса сравнения, вовсе не есть знание" (С. 327).
Интуитивизм ведет к переоценке традиционного понимания разума. Лосский готов признать, что у концепций, отождествляющих разум с высшей способностью познания, есть свои оправдания: разум, действительно, можно и нужно понимать как "способность ставить и осуществлять... высшие, т. е. мировые цели", т. е. толковать его как своего рода абсолютный разум. Однако в пределах гносеологии следует, по мнению Лосского, подходить к разуму с иными, более скромными мерками.
В противовес немецкой классической философии, особенно гегельянству, подчеркивающему творческий характер познания и мощь разума, объединяющего черты человеческого и абсолютного, божественного разума, — в противовес этому Лосский как раз строит более "скромную" теорию познания. Он отводит познавательной деятельности реального человека "ограниченную, нетворческую роль". Особо подчеркивается, что человек пассивно воспринимает поступающие от действительности данные. Деятельность мышления, которая для классического рационализма была высшим эталоном творчества, у Лосского предстает как "наименее творческая" по сравнению с другими сферами человеческой активности. Это нужно философу для того, чтобы подчеркнуть зависимость познающего субъекта от мира, его единство с миром. В работе "Обоснование интуитивизма" Лосский ставил перед собой задачу построить "пропедевтическую гносеологию", т. е. гносеологию вводную, предварительную по отношению к более широкой онтологической концепции. Правда, и гносеология включила в себя онтологическое измерение.
Новая онтология. Учение о свободе. На основе гносеологии интуитивизма должна вырастать, по замыслу Лосского, новая онтология, основные идеи которой развиты им в книге "Мир как органическое целое". В ней по-новому ставятся и решаются традиционные проблемы метафизики — вопросы о соотношении целого и частей, об органической целостности мира, о реальном и идеальной бытии, о субстанции, об абсолютном Свою концепцию Лосский называл "органическим конкретным идеал-реализмом". На уровне органического, т. е. целостного, распространяющегося на весь универсуум органического миропонимания утверждается относительность бытия любого вида, т. е. его несамостоятельность и связь — как члена мирового целого — с системой всего мира. Когда речь заходит о ценностях, то, напротив, утверждается их абсолютность. "Величайшее торжество примирения индивидуализма с универсализмом заключается в том, что согласно этому учению максимально индивидуальное есть вместе с тем абсолютное ценное, ценное и для самой особи, и для всех остальных особей, и для целого. Этика, построенная на такой основе, будет свободна от абстрактного формализма, она будет этикою содержания, конкретною этикою... Конкретная этика возможна не иначе как на основе конкретного идеал-реализма, т. е. такой системы, которая в сфере идеального (духовного) бытия находит не только отвлеченные идеи, правила, законы и т. п., но и конкретно-идеальные начала, именно субстанции как живые существа, Дух с бесконечною содержательностью бытия, не исчерпаемою посредством отвлеченных идей" (С. 476).


 
К оглавлению
==410
Итак, учение Лосского строится как единая система философских подходов (соответственно дисциплин, дисциплинарных срезов), в основу которых положен ряд фундаментальных принципов.
В основание этой теоретической системы положена "пропедевтическая гносеология" интуитивизма, о которой было подробно рассказано ранее.
На фундаменте гносеологии строится онтология, включенная в широкое "органическое миропонимание", принципом которого является конкретный идеал-реализм. Согласно этому учению, в составе мира есть прежде всего реальное бытие т. е. пространственно-временные или временные процессы. В основе реальнсго бытия лежит идеальное бытие. Оно стоит выше пространственно-временныух событий и имеет значение для множества событий. Математические формы, число, законы отношений — примеры отвлеченно-идеального бытия. "Выше их стоит конкретно-идеальное бытие, например, Я человека" (С. 525). Конкретно-идеальное бытие Лосский отождествляет с монадой Лейбница и называет его "субстанциальным деятелем". Лейбницевское учение о монадах Лосский мыслит необходимым сочетать с "учением об идеальных началах в духе платонизма... В этой системе всякий субстанциальный деятель есть индивидуум, т. е. единственный, своеобразный, незаменимый элемент мира, имеющий свое особое место и значение для всего мира; своеобразие индивидуума выражено в идее Бога о нем и составляет его идеальное назначение" (С. 527). Отсюда Лосский органично переходит к принципу персонализма. На каждой ступени здесь утверждается наличие "субстанциального деятеля" более высокого порядка, почему концепция именуется также иерархическим персонализмом.
На этой сложной метафизическо-онтологической основе затем воздвигается учение о свободе, в котором рассматривается сначала отрицательное, а потом положительное понятие свободы. Отрицательные определения свободы — свобода человека "от..." (от внешнего мира, своего тела, своего характера, от своего прошлого, от Бога). Согласно Лосскому, уже на ступени отрицательной свободы человека совершается переход к свободе положительной: "человек оказался свободным от всего, что есть в мире, и даже от Того, Кто выше мира" (С. 576).
Формальная свобода человека перерастает в содержательную материальную свободу — при условии, что в распоряжении людей находится "бесконечная творческая сила для осуществления бесконечного разнообразия красоты, добра и обретения совершенной истины" (С. 583). Завершается учение Лосского проработкой идеи Царства Духа как Царства Божия. Оно противопоставляется — как Царство любви и красоты — Царству вражды, обособления, себялюбия, "взаимного стеснения бытия", которое Лосский называет "душевно-материальным царством" (С. 582). Путь "вверх", из низшего царства в высшее, связан с добровольным отречением от использования безграничной формальной свободы и бесповоротным выбором пути добра. Это и означает "благодатное всемогущество положительной материальной свободы в Боге и Царстве Божием" (С. 597).
Таковы основные идеи выдающегося русского философа Николая Лосского.


 
==411
 
ЛИТЕРАТУРА
' О жизни и сочинениях З.П. Лосского см.: Лосский Н. О. Воспоминания. Жизнь и философский путь. Мюнхен, 1968; Старченко Н. Н. Мир, интуиция и человек в философии Н. О. Лосского. М., 1991; Гайденко П. П. Иерархический персонализм Н. О. Лосского // Лосский Н. О. Чувственная, интеллектуальная и мистическая интуиция. М., 1995. С. 349—370; Филатов В. П. Жизнь и философская система Н. О. Лосского // Лосский Н. О. Избранное. М., 1991. С. 3-10; Скенлен Дж. П., Старченко Н. Н. Лосский Николай Онуфриевич/^ Русская философия. Словарь. М., 1995. С. 274—276.
2 Лосский Н. О. Избранное. С. 27. Далее при цитировании страницы в тексте указаны по этому изданию.
 
==412


00.htm - glava33
Глава 10 ЛЕВ КАРСАВИН (1882—1952)
ЖИЗНЬ И СОЧИНЕНИЯ
Лев Платонович Карсавин родился 1 декабря 1882 г. в Санкт-Петербурге. В 1901 г., после окончания гимназии, Л. Карсавин поступил на историко-филологический факультет Санкт-Петербургского университета, где стал учеником известного историка И. М. Гревса. В 1906 г., удостоенный золотой медали за дипломное сочинение об эпохе падения Римской империи, Карсавин был оставлен на кафедре общей истории для подготовки к преподавательской деятельности. В 1910г. он сдал магистерские экзамены. В 1910—1912 гг. Карсавин, получив командировку за границу, работал в библиотеках Парижа, Рима, Генуи и Флоренции. В 1912 г. была написана, а в 1913 г. защищена магистерская диссертация "Очерки религиозной жизни в Италии в XII—XIII веках"; докторская диссертация "Основы средневековой религиозности в XII—XIII веках, преимущественно в Италии" была опубликована в 1915 г. С 1913 г. Карсавин — профессор Историко-филологического института. Интересы Карсавина тем временем все более перемещались из исторической науки, из области медиевистики в сферы философии и богословия, о чем свидетельствуют его сочинения: "Католичество" (1918), "Saligia" (1919) и др. С 1918г. Карсавин был профессором Петербургского университета, а с 1920 по 1921 г. — его ректором. Осенью 1922г. вместе с другими деятелями науки и культуры его выслали из Советской России на так называемом философском корабле. В первой половине 20-х годов в Берлине были опубликованы превосходные работы Карсавина — "Диалоги", "Джордано Бруно", "Философия истории" (1923), "О началах (Опыт христианской метафизики)" 0925) и др.
С 1924 г. началось сближение Карсавина с евразийским движением. Переехав в Париж в 1926 г., он участвовал в работе издательства и газеты "Евразия" и так называемого Евразийского семинара, публикуя те свои социально-философские и богословские сочинения, где воплощались главные идеи евразийства.
В 1928 г. Карсавин принял приглашение Каунасского университета, заняв кафедру всеобщей истории. Освоив литовский язык, он читал лекции по всеобщей истории. В Литве вышли в свет важнейшие работы Карсавина — "О личности" (1929), "Поэма о смерти" (1931). На литовском языке были написаны шеститомная "Европейская история культуры" и статьи для Литовской энциклопедии. В 1949 г. Карсавин был арестован и в 1950 г. сослан в лагерь Абезь (Коми АССР), где 20 июля 1952 г. умер от туберкулеза.


     
==413
Л. Карсавин — один из самых значительных мыслителей русского религиозного ренессанса XX в. В центре его исторических, богословских, философско-исторических, историко-философских исследований — проблемы Абсолюта и личности'.
ФИЛОСОФИЯ АБСОЛЮТА
Л. Карсавин, как было сказано, начал свою научную деятельность как историк-медиевист. Его интересы были направлены на изучение ересей и монашества в Италии и на юге Франции в XII—XIII вв. Вместе с тем исследования давнего прошлого были объединены в его творчестве с попытками осмыслить исторические формы отношений между Россией и Европой, Востоком и Западом. Ереси не случайно так интересовали Карсавина: они свидетельствовали о внутреннем обновлении христианства, что соответствовало общей тенденции "религиозного обновления" в русской культуре XX в.
Ключом для раскрытия этой проблематики Карсавин считал понимание Абсолютного, Все находится в связи с Абсолютом, независимо от того, как мы его понимаем и интерпретируем... "В противном случае Абсолютное не было бы абсолютным, и религия опустилась бы до бессодержательной игры слов"2.
Исследователи выделяют четыре этапа интерпретации Абсолютного у Карсавина.
Первый этап: становление понимания Абсолютного, анализ его свойств и определений, как они возникли в истории богословия. Характерны в связи с этим первые философские работы Карсавина — "Saligia" (1919), "Глубины сатанинские" (1922), "Noctes Petropolitanae (Петербургские ночи)" (1922).
Второй этап: Карсавин применил свое понимание Абсолюта к индивидууму, социальным группам, нации, культуре, человечеству и истории. Это время написания его важнейшей работы "Философия истории" (1923).
Третий этап по времени пересекается со вторым. Карсавин уточняет понимание Абсолютного, расширяя и распространяя его на мировую историю. Русская история предстает как необходимое и ценное звено истории мировой. Основная работа этого периода — "Восток, Запад и русская идея" (1922). В 1925—1929 гг. Карсавин пытался выделить именно евразийский элемент в русской истории, признав его наиболее значимым.
Четвертый этап: попытки Карсавина применить интерпретацию Абсолютного для онтологического понимания индивида и общества. Это означало метафизическое углубление его философской системы и самого понимания Абсолютного. В этот период были написаны лучшие произведения Карсавина — "О личности" (1922), "О началах" (1925) и "Поэма о смерти" (1931).
Каковы главные идеи философии Абсолюта Карсавина?
В первой философской работе "Saligia" речь идет об абсолютности как свойстве Бога в связи с другими его свойствами, например безусловностью3. В этом же сочинении появились темы, которые занимали Карсавина на протяжении всего его творчества Это анализ теизма и


 
==414
пантеизма. Философ отмежевывался от обоих этих направлений, ибо считал, что они ограничивают, "умаляют" (карсавинский термин) понимание Абсолюта. О теизме Карсавин писал: "Если Бог — существо абсолютное... тварь, как нечто отличное от Бога, существовать не может... Если же тварь существует как нечто отличное от Бога, тогда она и независима от Бога, существуя в себе и через себя как самобытие"4. И она, таким образом, умаляет абсолютность Бога. Итак, ограничения абсолютности Бога через самобытие твари характеризует теизм. Теистиеские культуры воплощают, по мнению Карсавина, антропоморфизм, т. е. преувеличение роли человеческого начала. Усовершенствование земного обустройства, его институтов становится самоцелью. Разделение истины на божественную и земную порождает теории прогресса, релятивизм и индивидуализм. Человек объявляется самодостаточным, что несет с собой опасную духовную тенденцию.
В пантеизме, напротив, человек понимается как подчиненный Богу элемент мира. Но с этим связан другой тип умаления Абсолюта. "Если Бог абсолютен, а все — в том числе и так называемое тварное — Бог, Бог не может быть абсолютным, ибо тогда Он изменяется и развивается"5. Интерпретируя себя как "момент божественного", человек как бы соглашается на свое несовершенство. Пантеистические культуры, согласно Карсавину, скорее воплощают равнодушие к земному устройству. Оба типа умаления Абсолютного преодолеваются христианством: история достигает полноты только в христианской культуре, утверждает Карсавин. Ибо христианство преодолевает дуализм Бога и человека; оно предлагает учение об Абсолютном, как бы превозмогающем разрыв между Творцом и его творениями. Христианство создает учение о мире, "идею Боговочеловечения, Боговоплощения и искупления". "Христианство завершает пантеизм и теизм"6.
Карсавин прослеживает путь идеи Бога как Абсолюта. В работе "Глубины сатанинские" он показывает, какое значение для религиозно-философских учений имела идея триединства. «Первоначало, источник всего и в космологическом и логическом смысле, едино по существу, но тройственно в своих проявлениях, или модусах. Это — "Неминуемый", "Отец всяческого", "Первый свет...»7 Правда, впоследствии идея триединства приобрела иной вид: "Если человечество призвано к единству по образу Божественной личности, то вся онтологическая структура человека и мира вообще должна исходить из триединства"8. И если Карсавин толкует здесь понятия "Бог" и "Абсолют" как синонимы, то позднее он пользуется преимущественно понятием "Абсолют".
В основе понимания Абсолютного у Карсавина лежит критически интерпретированная онтологическая концепция Всеединства. Метафизика Всеединства была в центре философских систем многих русских мыслителей, о которых шла речь в нашем учебнике (А. С. Хомяков, В. С. Соловьев, Е. Н. Трубецкой, П. А. Флоренский, С. Н. Булгаков, С. Л. Франк, Н. О. Лосский). Основная идея философии Всеединства Карсавина состоит в обосновании божественности и многообразия, плюралистичности как онтологического принципа целостного Вселенского и человеческого бытия. «Абсолютное бытие... есть абсолютное совершенное Всеединство. Оно — все, что только существует, все и всяческое. И во всяческом, в каждом Оно все, ибо всяческое не





                                         
==415
что иное, как его момент, в Нем полный и совершенный. Абсолютное Всеединое не простая данность или совершенство, не "actus purus". Оно и акт и потенция, и "esse" и "posse". Оно совершенное "possest", — как говорил Николай Кузанский»9.
Обоснование плюралистичности Абсолюта как Всеединства всех его моментов становится в философии истории Карсавина исходным пунктом для интерпретации мировой истории. Существование различных культур предстает как реализация различных потенций Абсолюта и подчеркивает их само- и равноценность. Карсавин обращается в особенности к отношению между Востоком и Западом, между восточной и западной культурами. Россия для Карсавина есть прежде всего часть христианского мира. Располагаясь между двумя культурными "фронтами" и ориентируясь на Запад и Восток, Россия как раз и призвана решить задачу объединения разнообразного, плюрального.
Единство должно осуществиться через воссоединение культур. Карсавин формулирует задачу русской культуры следующим образом: «Задача православной культуры и универсальна, и индивидуально-национальна. Эта культура должна раскрыть, актуализировать хранимые ею с VIII в. потенции, но раскрыть их путем принятия актуализированного в западной культуре (в этом смысл "европеизации") и восполнения этого принятого через свое. "Восполнение" — это как раз национальная задача, без которой не бывает вселенской»10. Карсавин говорит о "самоотдаче" и "самоутверждении" как принципах реализации Всеединства. "Чтобы всецело принять и сделать собой чужое, надо перестать быть самим собой, смириться и принести себя в жертву. Однако для воссоединения не менее необходимо выразить себя и все свое"". Эти идеи Карсавина стали как бы прологом к его сотрудничеству с евразийцами. Сотрудничество это оказалось временным. Попытки Карсавина дать евразийству идеологическую платформу выявили слабость его теоретических позиций, что, в частности, было связано с прославлением "идеократии", т. е. единой государственной идеологии и даже "творческого, народного" характера русской революции12.
Самым ценным вкладом Карсавина в философию XX в. была его концепция личности, тесно связанная с темой Абсолюта.
ПРОБЛЕМА ЛИЧНОСТИ
Эпиграфом к философии личности Карсавина могут служить следующие слова из его книги "О личности": "В совершенстве своем все сущее лично". Карсавин — персоналист в философии и богословии. Его философско-исторические представления также основываются на идее всеединого субъекта. Субъект исторического развития — всеединое человечество, "человечество как конкретное всевременное и всепространственное единство всех своих моментов, вплоть до условно последней, до конкретного индивидуума"13. Конкретного индивида нельзя определить однозначно. У него много сторон и измерений, "качествований", по выражению Карсавина. «Я осознаю себя и как данное качествование и как все другие качествования в возможности, которая не есть отсутствие других качествований, но особого рода их


 
==416
присутствие, или наличность, не простая чистая возможность их появления или моего становления ими, не отвлеченное формальное их единство, но как бы "стяженное" их единство, конкрето-реальное и в то же время не различенное и дифференцировавшееся»14. К этим "качествованиям" относятся, в частности, психические состояния — бодрствование, способность мыслить, печалиться, рефлексировать и т. д. Beeединый субъект находится в непосредственной связи с Абсолютом, с идеальным. "Душа наша — момент Абсолютного, она развертывается в себе самой, развертывает Абсолютное, как себя самое. Но Абсолютное в ней стяженно"15.
Определив связь между всеединым субъектом и Абсолютом, Карсавин вводит понятие "индивидуальность", мысля выявить отношение между субъектом и "другим". Отношение между двумя субъектами Карсавин рассматривает как отношение "себя" к "другому", "чужому". И только через это отношение возможно определить субъект в качестве индивидуума.
Личность — центральное понятие в философской системе Карсавина. На его фундаменте выстраивается понимание социальных целостностей — семьи, социальной группы, нации, культуры, человечества. Все эти социальные целостности — единицы — представляют, по Карсавину, высшие личности. Индивид конкретизирует "качествования" таких личностей в себе. Он является индивидуализирующим моментом "высшей личности". "Частное всеединство во всеединой душе не может существовать вне общего, т. е. вне качествований высшей индивидуальности... во всеединой душе все моменты равнозначны и равноценны и все одинаково полны и едины в ней"16.
Диалектика общего, особенного и единичного возникает не из ничего, а дана "существованием всего во всем". Индивид свободен в выборе качествований. Их он может лишь актуализировать, а не творить. Итак, личность, можно понять только лишь через ее отношение к высшей личности. Связь между индивидом и высшей личностью фиксируется понятием "симфоническая личность". В концепции личности Карсавин снова возвращается к принципу Триединства. Но теперь он берется не столько как символ единства всего во всем, сколько как динамический принцип с тройным диалектическим ритмом. Согласно формулировке Карсавина, личность развертывается как "самоединство, саморазъединение, самовоссоединение, именно в этом онтическом их порядке"17. Самоединство в начале — неразъединенность всех определений, чистое единство как первый способ бытия. Во втором способе бытия речь идет о множестве проявлений моментов, которые непрерывным потоком как бы выходят из первого и наделяют его определениями. Эта насыщенность моментами впадает не в бездонное ничто, а в третий способ бытия, в «"самовоссоединении" опять образует единство" (Г. Веттер)»'8.
Динамическую триединую структуру личности Карсавин накладывает на христианское представление о человеке с его центральными понятиями любви и жертвы. Вместе с тем его концепция личности — через тщательную проработку темы смерти — приближается к экзистенциалистским трактовкам. Стремление из себя к другому — своего рода отделение от себя, отъединение. Но "смерть своего Я", добровольная его жертва — любовь — через принятие в себя чужого Я —


 
==417
есть и воссоединение со своим, Я-возрождение. Через самоотдачу и воссоединение своего Я и принятие в себя другого Я, по Карсавину, происходит совершенствование личности19. Эта динамика включает элемент свободы субъекта. Карсавин убедительно обосновывает свободную способность человека через добровольное самоограничение включить в себя другое Я, что сближает его учение с "диалогическими" пониманиями личности у Ф. Достоевского, М. Бахтина, М. Бубера. Подытожим главные идеи философии Л. Карсавина и его вклад в
философскую мысль XX в. Это: — попытка предложить новую версию философии Абсолюта, прежде всего концепцию онтологии, одновременно основанную на принципах множества, плюральности и нерасторжимой целостности; — толкование принципа троичности как непреходящей богословской и философско-метафизической традиции, позволяющей на новом уровне культуры осмыслить диалектику изначального "первоединства", его последующего "саморазъединения" и необходимого "самовоссоединения"; — использование принципа плюральности и цельности, их единства для обоснования самоценности, уникальности и в то же время единства, взаимозависимости культур, в том числе культур Запада и
Востока; — толкование судеб России и в контексте единых целей христианской культуры, и в плане уникальной евразийской единящей миссии
российской культуры; — персоналистская теория, объединяющая основополагающий принцип личности с идеей единого "личностного начала" везде и во всем: непосредственно в мире человеческих индивидов и в социальном мире, где достоинство личностного единства (симфонической личности) присваивается семье, народу, человечеству как "всеединому, всепространственному и всевременному субъекту"20, как способам проявления, актуализации "высшей личности".
ЛИТЕРАТУРА
t О Л. П. Карсавине см.: Зеньковский В. В. История русской философии. Т. 2, ч. 2. С. 147—157; Бердяев Н. А. О рабстве и свободе человека. Париж, 1972. С. 30; Лосский Н. О. История русской философии. Брюссель, 1990. Гл. 18; Хоружий С. С. Жизнь и учение Льва Карсавина // Карсавин Л. Религиозно-философские сочинения. М., 1992. Т. 1; Кошарный В. П. Карсавин Лев Платонович // Руская
философия. Словарь, М., 1995. С. 221—222.
2Karsavin L. ЕРЙ БСЧПН. Ideen zur christlichen Metaphysik. Riytas in Memel, 1928. S. 3.
3 Карсавин Л. П. SALIGIA, или Весьма краткое и душеполезное размышлене о Боге, Мире, человеке, зле и семи смертным грехах. Малые сочинения. СПб., 1994. С. 25.
4 Там же. С. 30.
5 Там же.
6 Карсавин Л. П. Философия истории. СПб., 1993. С. 214.


 
==418
7 Карсавин Л. П. Глубины сатанинские (Офиты и Василид). Малые сочинения. С. 61.
8 Wetter G. A. L. P. Karsavins Ontologie der Dreieinheit // Orientalia Christiana Periodica. 1943. № 9. S. 366.
9Карсавин Л. П. Философия истории. С. 76.
10 Карсавин Л. П. Восток, Запад и русская идея. Петроград, 1922. С. 71-72.
" Там же. С. 73.
"См.: Карсавин Л. П. Государство и кризис демократии // Новый мир. 1991. № 1; Он же. Европа и Россия. Наброски евразийской идеологии // Логос. 1992. № 2.
^Карсавин Л. П. Философия истории. С. 102.
14 Там же. С. 38.
15 Там же. С. 59.
16 Там же. С. 75.
"Карсавин Л. П. О личности. Религиозно-философские сочинения. Т. 1. С. 5.
18 Wetter G. A. Op. cit. S. 367.
^Карсавин Л. П. О личности. Религиозно-философские сочинения. Т. 1. С. 10.
20 Карсавин Л. П. Философия истории. С. 85.
 
 
==419
 
 
00.htm - glava34
ВОСТОК
 


 
К оглавлению
==420


ВОСТОЧНЫЕ ТРАДИЦИИ И СОВРЕМЕННОСТЬ
Колониальное "вторжение" с Запада потрясло укоренившиеся устои политической и социально-экономической организации восточных обществ, бросило вызов традиционным идеалам, поставило под сомнение ценности национальной культуры. Вторжение было одновременно разрушительным и жизненосным: рушились устои политической деспотии, общинного строя, а вместе с тем пришли в упадок кустарные промыслы и проч., но в то же время пробуждалось национальное самосознание, стимулировался поиск выхода из состояния экономического отставания и духовного застоя, наступил конец затянувшейся эпохи средневековья.
Философская мысль как "духовная квинтэссенция" времени отразила свершившиеся перемены, наметившиеся тенденции продвижения в будущее.
00.htm - glava35
КУЛЬТУРНЫЙ НИГИЛИЗМ ФИЛОСОФОВ-МОДЕРНИСТОВ
Первая непосредственная реакция на происходящее проявилась в нигилизме по отношению к собственным культурным, в том числе и философским, традициям, на которые возлагалась главная ответственность за общественное отставание, вызванное отсутствием духовной мотивации к прогрессу. Нигилисты в среде восточных интеллектуалов склонялись к безоговорочному восприятию "духовности" Запада как единственной панацеи от упадка, застоя.
Весьма показательна в связи с этим позиция самого влиятельного в кругах буржуазной интеллигенции и студенчества лидера "интеллектуальной революции" в Китае Ху Ши (1891—1962). Китайский философ жестко порицал восточную цивилизацию — "цивилизацию рикш" и страстно восхвалял современную западную цивилизацию — "цивилизацию автомобилей". Причина столь разительного разрыва между ними, по его мнению, коренится главным образом в том, что для восточного склада ума характерна материалистичность, в то время как для западного — рационалистичность. Признаком "материалистичности" Ху Ши считал "удовлетворенность судьбой", "подчиненность материальной среде", неспособность и нежелание переделать ее, "леность ума и духа". Рационалистичность же толковалась им как "неудовлетворенность", творческая активность, стимулирующая развитие философии и науки, постоянный поиск новых горизонтов и выход к ним.
Ху Ши выступал против революционных потрясений общественных устоев, склоняясь к эффективной продуктивности "непрерывных, капля за каплей, реформ" на основе интеллектуального и морального


 
==421
обновления личности. Он ратовал за "здоровый индивидуализм", который один может обеспечить свободу и благополучие одновременно каждого и всех, личности и государства. По признанию самого Ху Ши, его мировоззрение сложилось под сильным влиянием агностицизма Гексли и прагматизма Дж. Дьюи, чье воздействие испытали на себе и многие другие мыслители Востока.
Ориентация на то или иное направление западной мысли отличалось избирательностью, обусловленной приоритетными интересами философов стран Востока. Их внимание привлекали идеи, работавшие на обоснование закономерности эволюционного процесса в природе и обществе. Отсюда огромный интерес к Ч. Дарвину и социальному дарвинизму Г. Спенсера. Осознание возможности продвижения по пути прогресса лишь при условии преодоления косности догматизма (прежде всего религиозного) вызывало апелляцию к картезианским аргументам (Р. Декарт) или еще чаще к позитивизму (О. Конт). Оппозиция абстрактности и созерцательности диктовала обращение к прагматизму, выдвигавшему программу "реконструкции в философии", превращения ее в метод решения прагматических жизненных проблем (У. Джеме, Дж. Дьюи). И наконец, утверждение человека как субъекта общественных преобразований находило поддержку в философии, которая акцентировала творческое и волевое начала человека-деятеля (А. Шопенгауэр, А. Бергсон, Ф. Ницше).
Нигилистическое отношение к собственной национальной философской традиции и обращение к какой-либо из западных философских систем, наиболее характерное для начала XX в., оказалось ограниченным во времени и по степени своего распространения, хотя тем не менее можно говорить о формировании целых школ "китайского прагматизма", арабского "социал-дарвинизма" и т.п.
00.htm - glava36
ВОСТОК-ЗАПАД. СИНТЕЗ ИДЕЙ
Позиция, ориентированная на восприятие идей, исходящих исключительно с Запада, вызвала острую критику в интеллектуальных кругах стран Востока. По словам С. Радхакришнана (1888—1975), крупнейшего из индийских философов XX в., жаждущие подражать Западу с корнем вырывают древнюю цивилизации, предлагают во имя якобы процветания и благополучия Индии выбрать "духовной матерью" Англию, а "духовной бабушкой" — Грецию. Однако подобное отношение к собственной культуре губительно: "Если общество перестает верить в свои идеалы, оно утрачивает ориентиры и руководство"'. Вот почему разумнее и предпочтительнее строить жизнь "на уже заложенном фундаменте" национальной культуры 2, что не исключает, а напротив, обязательно предполагает усвоение ценных элементов западной цивилизации.
Методы усвоения могут быть разными. В одних случаях они реализуются через синтезирование западных и восточных идей. Авторитетный мусульманский мыслитель XX в., под редакцией которого опубликована фундаментальная "История мусульманской философии"3, основатель Пакистанского философского конгресса Мухаммад Маян Шариф (ум. 1965) разработал онтологическую концепцию так назы-


 
==422
ваемого "диалектического монадизма". В ее основе — атомистические построения калама — мусульманского схоластического богословия. Вслед за приверженцами калама — мутакаллимами — М. Шариф утверждает, что вся вселенная и каждое тело в ней состоят из мельчайших неделимых частиц, которые он именует "монадами". Монады — один из трех типов бытия. Первый — "конечное Бытие-Бог; второе — духовные сущности (монады); третий — пространственно-временной мир ощущений. Все в мире, начиная с электрона и кончая человеком, суть духовные монады, порождаемые Богом. Поскольку Он имманентен каждой из них, монады вечны, неделимы и невидимы. Низшие монады пользуются меньшей свободой, высшие — большей. Божественная свобода — источник одновременно монадической детерменированности и свободы.
Монадология Шарифа во многом напоминает лейбницевскую. Однако он отрицает принцип непроницаемости монад, утверждая их взаимодействие и даже взаимопрониконовение. Он также "дополняет" Лейбница диалектикой (явно заимствованной у Гегеля): монады по своей природе диалектичны, процесс развития в них протекает по триадам: движение Я через не-Я или скорее еще не-Я к синтезу обоих в более развитое Я4.
Построения М. Шарифа интересны тем, что в них онтологическая схема исламской схоластики выражена в западных философских терминах и понятиях, что позволяет представить мусульманскую традицию как вполне вписывающуюся в то, что принято считать мировыми философскими стандартами. Еще более существенно "диалектическое" переосмысление мутакаллимовской атомистики, подводящее идейное обоснование под процесс развития во всех его проявлениях — природных и общественных.
Пример синтеза восточной и западной традиции демонстрирует также видный китайский философ XX в. Фэн Юлань (1895—1990) своим "новым конфуцианством", основные положения которого интерпретированы как логические концепции. Согласно Фэн Юланю, "новое рационалистическое конфуцианство" базируется на четырех метафизических "столпах": принцип, материальная сила, субстанция Дао и Великое Целое. Концепция принципа вытекает из пропозиции: поскольку существуют вещи, должны быть и специфические принципы; вещь должна следовать принципу, но последний не обязательно актуализируется в вещи: он принадлежит сфере реальности, а не актуальности. Концепция материальной силы следует из пропозиции: поскольку существует принцип, должна быть материальная сила, благодаря которой может существовать вещь; материальная сила не принадлежит актуальному миру, а относится к экзистенции. Дао означает "универсальный процесс", универсум "ежедневного обновления", постоянного изменения. Наконец, Великое Целое, в котором одно есть все, и все есть одно, представляет собой общее имя для всего, оно соответствует Абсолюту западной философии.
По существу, Фэн Юлань попытался перевести основные положения неоконфуцианства на язык позитивизма. Но в результате фактически произошла подмена неоконфуцианства как философии имманентности философией трансцендентности.


 
==423
В 50-е годы, и особенно в период "культурной революции" (1966 Й 976), Фэн Юлань стал одной из главных мишеней в борьбе с "буржуазно-феодальной" философией. Под давлением обстоятельств он вынужден был пересмотреть свои прежние взгляды, а по существу отказаться от них.
Огульная критика и политико-идеологический прессинг прервали на десятилетия развитие "нового неоконфуцианства" в Китае, в то время как на Тайване оно стало доминирующим направлением философской мысли и разделилось на три основные школы: Всеобщего синтеза, Современного неоконфуцианского синтеза и Китайского неосхоластического синтеза 5.
Школа Всеобщего синтеза представлена Фан Дунмэем (1899—1977) и его последователями, расценивающими китайскую философию как уникальный тип трансцендентально-имманентной метафизики, а потому склонными к синтезу с теми западными философскими идеями, которые созвучны китайскому пониманию бытия и человеческой природы.
Последователи Современного неоконфуцианского синтеза (Тан Цзюньи, Моу Цзунсань и др.) акцентируют элементы трансцендентализма в китайском духовном наследии и пытаются найти основания для развития научного знания в субъективном опыте. Из западной философии наиболее привлекателен для данной школы немецкий идеализм, прежде всего кантовский трансцендентализм, а также гегелевская феноменология духа.
Наконец, адепты школы Китайского схоластического синтеза (У Цзинсюй, Ло Гуан) попытались сочетать китайские философские идеи с томизмом, усматривая связь или сходство, например, конфуцианских концепций "мандата Неба" (тянь-мин), человеческой природы (жэнь-син), обучения (цзя-хуа) с понятиями "вечного закона", "естественного закона" и "позитивного закона" в христианской схоластической философии.
Новая политическая ситуация, связанная с началом экономических реформ, которая стала складываться в Китае с 80-х годов, позволила вновь заявить о себе тенденции к синтезу культур. Так появилась концепция "синтетического творения", главным теоретиком которой выступил Цзан Дайнань. Он призвал отказаться от "жесткого осевого мышления", т. е. от идеи взаимного антагонизма китайской и западной духовных традиций. Мы должны, по словам Цзан Дайнаня, вступить на путь конвергенции китайской и западной культур, на путь их синтезирования.
Несмотря на все призывы к синтезу, попытки его реализации до сих пор фактически свелись к трансляции философских идей собственной традиции на язык западной философии. Это, с одной стороны, открывает и делает "восточную" традицию доступной внешнему миру, не ограниченному культурно-цивилизационными пределами, тем самым способствуя складыванию некоего общего языка, необходимого для взаимопонимания. С другой стороны, использование различных философских языков оказывается благотворным не только для более полного выражения, но и для раскрытия различных культур-


 
==424
ных опытов, стимулируя тем самым процесс развития философствования как такового.
ВЛИЯНИЕ ПРОТЕСТАНТСКОЙ ПАРАДИГМЫ НА ВОСТОКЕ
Западную философию можно усвоить посредством восприятия соответствующих парадигм. Глубочайшее воздействие на развитие философской мысли Востока оказала философская парадигма европейского позднего средневековья, эпохи перехода от феодализма к буржуазным формам общежития и мировоззрения, сходной с состоянием восточных обществ XX в. Сходной, но тем не менее во многом и отличной. Время на Востоке будто спрессовалось: в одном XX в. вместились одновременно приметы Возрождения и Реформации. Отчасти это объясняется тем, что традиционные уклады не изживали себя изнутри, а рушились под мощным воздействием внедряемых метрополиями форм капиталистического хозяйствования. Эти привнесенные порядки, осознание отставания от западных стандартов развития и необходимости ускоренного преодоления губительного разрыва, побуждали к поиску этической мотивации для адаптации к новой ситуации и дальнейшему продвижению по пути капиталистического развития. В этих условиях особую значимость приобрела протестантская парадигма.
Подобно тому, как в XVI в. в Европе переход к капитализму был невозможен без Реформации — "буржуазной религиозной революции", ломка средневекового мироустройства на Востоке представлялась возможной лишь при условии радикального изменения общественной роли традиционных религиозных вероучений, а значит и переосмысления всей их догматики.
Аналогично Реформации, стремившейся уничтожить религиозное отчуждение, устранить разделенность объективного и субъективного, освободить христианина от посредничества церкви и духовенства, реформаторы восточных религий пытаются переосмыслить соотношение Бога и человека, ставят своей целью "приблизить" верующего к Богу, содействуя тем самым его "раскрепощению".
В индуизме реформаторская трактовка концепции Бога проявляется прежде всего в отказе от политеизма, от наделения Бога антропоморфными чертами, от идолопоклонства. Индусские реформаторы акцентируют особую роль человека в мироздании. Свами Вивекананда (1863—1902) — один из самых выдающихся индийских мыслителей и общественных деятелей нового времени — неустанно напоминал об особой, божественной природе человека. "Прежде всего избавьтесь от ограниченного представления о Боге, — говорил он, обращаясь к соотечественникам, — и увидьте Его в каждом человеке — работающим тысячей рук, вкушающим всеми устами... Я не замкнутое маленькое создание, я — частица Космоса. Я — жизнь всех сыновей прошлого, я — душа Будды, Иисуса, Мухаммеда... Встаньте, вот высшая вера. Вы едины со вселенной. В этом заключено истинное смирение, а не в том, чтобы ползать на четвереньках и объявлять себя грешником"6.
Индусский реформатор мечтал о том, чтобы каждый индиец обрел веру в самого себя, избавился от внутреннего рабства, "восстал


 
==425
гигантом, способным своротить горы мощью своего интеллекта, чтобы он стал бесконечным Богом"7. Показательно при этом, что Вивекананда видел главное призвание человека в земном труде, а не в аскезе, уходе из мира. Сопоставляя "подлинного" человека с "кажущимся", Свами утверждал, что "человек — величайшее из живых существ, земной же мир труда — наилучшее местопребывание для него, ибо только здесь он получает самые большие возможности для самосовершенствования"8.
В том же гуманистическом ключе переосмысливается концепция Бога и человека в воззрениях мусульманских реформаторов. «Мир во всех его проявлениях, — писал поэт-философ Мухаммад Икбал (1873 Й 938), — от механического движения того, что мы называем атомом материи, до свободного движения мысли в "эго" есть выражение великого "Я"»9. Наивысшего уровня оно достигает в человеке. «Вот почему, — заключает Икбал, — Коран учит, что конечное "Эго" ближе к человеку, чем артерия на шее». И далее: "Человек обладает более высокой степенью реальности, чем вещи, его окружающие. Из всех творений Бога лишь он один способен сознательно участвовать в созидательной деятельности своего творца"10.
Реформаторская интерпретация дает основание для нового, соответствующего духу времени, толкования роли человека в мироздании. Признание за ним определенной степени свободы воли не только оправдывает самостоятельность человеческих усилий, направленных на преобразование земной жизни, но возводит их в моральный, религиозный долг. Не мирская отрешенность, поиск индивидуального спасения, а активность, действенность в борьбе за переустройство общества на новых гуманистических началах являются главными этическими принципами реформаторов.
Пересматриваются ключевые для индуизма и буддизма понятия карма, майя, нирвана, мукти и др. Индусские просветители Раммохан Рой и Дебендранатх Тагор вообще не принимают их, считая логически необоснованными. Буддистские реформаторы (У Отама, У Лун, У Тимисара) полагают, что усилия к достижению нирваны допустимо считать оправданными лишь после освобождения от рабства земного.
Забота о личном спасении в принципе оценивается как греховная. Высший нравственный долг — забота о других, реализуемая в национально-освободительном движении. По определению Ауробиндо Гхоша (1872—1950), радикально трансформировавшего самую влиятельную из индийских классических религиозно-философских школ в "политический ведантизм", национализм — "это религия, ниспосланная Богом", нация — "воплощение одного из аспектов Божественного начала", любовь к Родине тождественна поклонению Богу.
Названный Джавахарлалом Неру "властителем душ" индийцев, Ауробиндо Гхош пытался синтезировать в своем учении методы йоги, присущие различным направлениям религиозно-философской мысли Индии, с тем чтобы с помощью "интегральной йоги" преобразовать человеческую природу и общество в целом. Универсальное средство воспитания людей, по мнению А. Гхоша, — культура, представляющая собой "внутреннее ядро цивилизации, ее сердце". История человечества свидетельствует об односторонности развития, поскольку в каждой известной до сих пор цивилизации акцентировался какой-то


 
==426
один из элементов культуры: на Древнем Востоке — религия, в Спарте — мораль, в европейском Возрождении — искусство, в современном западном обществе — наука. Необходимо преодолеть с помощью интегральной йоги ограниченность культурной одномерности гармоническим синтезом. Интегральная йога предусматривает психическое, духовное и супраментальное преобразование человека. Посредством карма-, джняна- и бхакти-йоги очищаются соответственно воля, ум и эмоции, достигается "прорыв" от эмпирического "я" к духовному. Четвертая — "йога совершенства", зависящая от милости Божьей (человеку надо лишь "отойти в сторону" и предоставить действовать Богу), позволяет обрести супраментальное сознание. В отличие от Шанкары и Мадхавы, крупнейших авторитетов средневековья, Гхош придает особое значение карма-йоге, волевой деятельности, высшим принципом которой является Дхарма — интуитивно постигаемый закон поведения, предусматривающий оптимальное сочетание интересов индивида и общества. Гхош акцентирует социальный аспект Дхармы, полагая, что именно карма-йога может стать эффективным средством борьбы за национальное освобождение, поскольку она способствует воспитанию духа бескорыстия и жертвенности, вселяет уверенность в справедливость и конечное торжество антиколониального движения.
Необходимой предпосылкой творческой активности личности является раскрепощенность мысли. Обоснование права на самостоятельное суждение, свободу от засилья догм — неизменный лейтмотив восточного реформаторства. Особая значимость для Востока проблемы соотношения веры и знания, религии и науки вполне объяснима: отставание стран указанного региона во многом связано с негативной установкой господствовавшего там религиозного догматизма в отношении к рациональному познанию, развитию естественных наук и техническому прогрессу. По признанию мусульманского реформатора, идеолога панисламизма Джелал ад-Дина Афгани (1834 —1905), в упадке арабо-мусульманской цивилизации "целиком повинен ислам. Куда бы он ни проникал, он стремился задушить науку, ему всячески потворствовал в этом деспотизм"". Такого же рода признания звучали из уст и других восточных реформаторов. Вину за отставание они склонны были возлагать не на традиционное вероучение как таковое, а на догматическую его интерпретацию. Отсюда ставится задача обосновать совместимость веры и знания, доказать, что "истинная" религия не враг, а союзник научного прогресса.
Основоположник "философии науки" в независимой Индии Правас Дживан Чаудхури (1916—1961), физик по образованию, не признавал противопоставления науки и религии, считал, что в принципе "подтекст науки не отличается от религиозной истины, согласно которой Бог — творец мира..." Подтекст — это наблюдаемые в природе гармония и целесообразность, свидетельство существования сверхприродного, надмирового агента, каковым является универсальный, или космический, разум, условно именуемый Богом. Пользуясь ведантистской терминологией, Чаудхури характеризует деятельность разума как "игру" — лила, обусловливающую богатство и разнообразие феноменального мира, в то же время уберегая его от хаоса. Задача науки — распознать и описать целесообразность, сопутствующую игре космического разума: "Мы можем положить в основу доводов лишь идею


                                            
==427
космического духа как важную гипотезу для объяснения определенных особенностей нашего опытного знания мира"12.
Продолжая ведантистскую линию в индийской философии науки, Сампурана Сингх доказывает, что религия должна быть "сплавлена" с философией и наукой в новое всеобъемлющее мировоззрение. Этот симбиоз необходим, поскольку "объективная наука обладает лишь мимолетным отблеском истины, тогда как религия рассматривает истину в ее тотальности"13.
Та же линия на примирение и разграничение сфер влияния науки и религии прослеживается во взглядах Сейида Хусейна Насра (род. 1933), ведущего мусульманского философа современности. Выпускник физического факультета Массачусетского технологического института (США), а затем Гарварда, Наср накануне антишахской революции был ректором Тегеранского университета и директором Иранской шахской академии наук. Его концепция синтеза науки и религии имеет под собой определенные объективные основания. Шахский режим, как известно, активно проводил преобразования, направленные на модернизацию экономики страны. Это предполагало, конечно, и широкое внедрение научно-технических достижений, освоение современного экспериментального и теоретического знания. В то же время шах и его окружение стремились сохранить религиозные основания монархической власти. Таким образом, ставилась задача вывести экономику Ирана на уровень современных мировых стандартов, не затрагивая в то же время традиционных устоев общества.
Синтезируя науку и религию, С. X. Наср руководствуется также желанием воспользоваться достижениями научно-технического прогресса, избежав побочных негативных его последствий. Наср обвиняет современного (читай: западного) человека в "безграмотном отношении" к природе, связанном с его преклонением перед рационализмом. Под последним имеется в виду "секулярное знание о природе ... лишенное видения в ней Бога"14. Рационализм, по его мнению, не учитывает священный аспект природы, т. е. ее зависимость от Всевышнего, целиком и полностью ориентируя человека на освоение и завоевание природы, подчинение ее своим нуждам.
В построениях, синтезирующих науку и религию, С. X. Наср апеллирует к суфизму — мусульманскому мистицизму. Онтологические основания существования науки и религии он выводит из природы человека, находящегося в срединном положении между небом и землей, абсолютной и относительной реальностями15. Из состояния "отпадения от Бога" человек стремится вернуться в состояние близости к Нему, что проявляется в поиске вечного и абсолютного. Этот поиск осуществляется посредством "интеллектуальной интуиции", представляющей собой способность к озарению, мгновенному и непосредственному обнаружению в душе трансцендентного знания. Интеллектуальная интуиция потенциально присуща каждому, но полностью она актуализируется лишь пророками и мистиками. Интеллект есть свойство человека, однако он в состоянии пользоваться им лишь через откровение: вероучение создает ту среду, дает те необходимые ориентиры и установки, которые позволяют реализовать потенции интеллекта.
Пребывание в эмпирическом мире порождает у человека потребности, которые он может удовлетворить посредством знания посюсто-


 
==428
роннего мира. В этом случае действуют другие познавательные способности — чувства и разум. По мнению С. X. Насра, разум обладает двумя возможностями интерпретации данных чувственного опыта — фактуальным, или натуралистическим, и символическим видением реальности. Отсюда и два качественно разных типа наук о природе — естествознание и космология. Естественные науки имеют дело с эмпирической природой вещей, характеризующейся множественной и вечно меняющейся материальностью. Предмет космологии — сверхэмпирическое, вечное и постоянное. С. X. Наср классифицирует виды знания: к высшей категории он относит метафизику, промежуточный уровень отводит космологическим наукам, а самый низший — естествознанию. Последнее рассматривает вещи в их собственных вещественных связях, оно метафизически ограничено, ибо не задумывается над глубинными, внематериальными причинами возникновения и существования природного. Подобно тому, как объект естественных наук — земной мир —есть отраженный образ Бога, так и естествознание — не более как отражение метафизики, т. е. знания о Божественной реальности.
Космологические науки черпают содержание из того же чувственного опыта, что и естествознание, но они накладывают на данные чувств сетку координат метафизики, позволяющую обнаружить скрытое внутреннее значение природных явлений. Используя применяемый суфиями к толкованию Корана аллегорический метод та'авил, Наср пытается перевести понятийный язык науки на язык религиозных символов.
С. X. Насру в конечном счете не удается снять дихотомию науки и религии, но его система взглядов легитимирует автономное существование научного знания в регулируемом религиозными установками обществе. Подобная позиция демонстрирует общественную потребность в использовании достижений современных наук, хотя это использование и остается утилитарным, ограниченным лишь сферой материального производства.
Гораздо более плодотворный подход к той же проблеме демонстрируют японские философы, прежде всего в лице представителей школы Киото. Основатель школы Китаро Нисида (1870—1945) обладает столь непререкаемым авторитетом среди своих сограждан, что именно его "Исследование Добра" стала единственной японской философской книгой, до сих пор фигурирующей в списке обязательной литературы для абитуриентов колледжей страны восходящего солнца. Эта работа была написана Нисидой в 1911 г., т. е. в период, когда перед японским обществом с особой остротой встала проблема разрешения противоречия между возможностью воспользоваться достижениями западной науки и технологии, с одной стороны, и необходимостью сохранять традиционные культурные ценности — с другой. Нисида счел неприемлемым для японцев западный сциентистский подход. Он предпочел подход, соответствующий восточным культурным традициям. Различия между наукой, моралью, религией, искусством рассматривались им в качестве внешних, поверхностных: "в глубине" каждый из перечисленных опытов включен в единый поток движения к доконцептуальному "чистому опыту". (Понятие "чистый опыт" было заимствовано им у Уильяма Джемса.) Мысль — это временный ответ на разрыв в исходном единстве опыта, ответ, который сам по себе


                                          
==429
направлен на возврат к изначальному единству. Чистый опыт, по словам Нисиды, это альфа и омега мысли.
Всякое суждение, по мнению японского философа, возникает из определенного контекстуального поля (.башо). Будучи практикующим дзен-буддистом, он в полном соответствии с учением дзен, заявляет, что не существует одной истины. Истин много, каждая соотносится с определенным контекстом, а потому не должна претендовать на абсолютность.
Экономические успехи современной Японии, возможно, в немалой степени определены именно культурной установкой на признание зависимости истины от определенного контекста, позволяющей японцам свободно и гибко действовать в мире реалий, проявляя поразительные способности к прагматизму в лучшем смысле этого понятия.
00.htm - glava37
ПОИСКИ ПУТИ РАЗВИТИЯ
Реформаторски переосмысленные онтологические, гносеологически и этические идеи неизменно отличаются социальной ориентацией. До обретения народами восточного региона политического суверенитета фактически отсутствовало четкое представление о том, какого рода социальное устройство желательно. Ясно было одно — необходимы радикальные изменения косной экономико-политической организации традиционного общества. Но в каком именно направлении? Вопрос этот со всей остротой встал в государствах, добившихся политической независимости. Предстояло сделать выбор между двумя действующими на мировой арене наиболее влиятельными моделями — капиталистической и социалистической. Во многих случаях предпочтение было отдано варианту, в котором предполагалось сочетать элементы капитализма и социализма. Так появились теории "третьего пути развития", религиозного социализма. В них акцентировалось внимание на тех традиционных институтах и ценностях, которые казалось могли обеспечить буржуазное развитие, одновременно сгладив присущие рынку негативные последствия: принцип построения монашеской сангхи предлагался для организации общества в странах с преимущественным распространением буддизма; переосмысленное содержание индуистских понятий дана, яджна, тапас использовалось в Индии для обоснования движения бхудан — добровольное пожертвование земли; закат (налог в пользу бедных), запрет на получение риба (процента с банковского капитала) и шариатский порядок наследования толковались как "столпы" исламской социально-экономической системы, ограничивающие право частной собственности.
Даже тогда, когда казалось безоговорочно принималась одна из двух моделей, она неизбежно несла на себе печать национальной специфики, которая зачастую радикально трансформировала и искажала принятый за идеал эталон. Показательны пример тому маоизм и еще в большей мере — чучхеизм.
Чучхеизм, по мысли его основного теоретика Ким Ир Сена, знаменует собой "новые рубежи революционной теории", творчески развивая марксизм-ленинизм. Этимологически чучхе представляет сочетание двух иероглифов. Первый — "хозяин", второй — "тело", в соче-


 
К оглавлению
==430
тании они означают "субъект". Поборники идей чучхе считают, что данная ими интерпретация понятия субъекта позволяет по-новому сформулировать основной вопрос философии: "Кто есть властелин мира?" Ответ: "Человек хозяин всего, он решает все" или "Человек есть существо, распоряжающееся миром"16 (курсив мой — М. С.). На практике идеи чучхе означают "опору на собственные силы", проявляющуюся как "независимость в политике, самостоятельность в экономике, самооборона в защите страны"17.
Потенциальные возможности возникновения чучхеизма теория и практика корейского революционного движения таили в себе со времени своего зарождения. В корейском варианте социалистическая революция предполагала одновременно "раскрепощение" от гнета феодализма и иностранного господства, т. е. выдвигала задачи как социального, так и национального освобождения. В этих условиях мобилизовать массы на политическую активность и революционное подвижничество могли идеи, способные внушить людям, что счастье находится в их руках, что они и только они — творцы собственной судьбы и судьбы Отечества. Казалось бы, ключи к земному раю найдены: будь уверен в себе, прояви волю и упорство в достижении поставленных целей — и победа обеспечена. Однако в жизни все сложнее: от уверенности к самонадеянности, от идейной убежденности к догматизму — один шаг. Этот шаг был решительно сделан в 60-е годы. Именно тогда понятие чучхе вошло в лексикон и стало объектом теоретизирования. Толчком к тому послужили события в СССР: разоблачение культа личности, либерализация общественной жизни. Своеобразное истолкование политически нейтральных понятий "субъект" и "самобытность" стало основным идеологическим заслоном на пути распространения "оттепели".
Идеи чучхе объявляются "единственными руководящими идеями" правительства КНДР, а оно в свою очередь — "самой передовой в мире революционной властью"18. Программа деятельности излагается следующим образом: "Коммунизм есть народная власть плюс три революции. Если непременно укреплять народную власть и последовательно осуществлять три революции — идеологическую, техническую и культурную, то будет построен коммунистический рай"19. Весьма существенно, что из трех революций на первый план выдвигается революция в идеологии: "Осуществляя три революции ... должно придерживаться принципа последовательного обеспечения опережающего развития идеологической революции"20 (курсив мой — М. С.).
Итак, субъект — хозяин всего, все зависит от его решения, а решение в свою очередь — от уровня сознания. Отсюда логический вывод о необходимости тотальной идеологизации. Идеологизация сделала возможным оправдание режима военного коммунизма, беспредельного господства культа личности вождя, полной национальной изоляции, неоправданных претензий на обладание абсолютной истиной в вопросах мировой политики.
Опыт Северной Кореи — один из многих примеров того, что внедрение "чужих" моделей развития, в равной степени социалистических и капиталистических, сопряжено с сопротивлением "восточной реальности", преодолеваемой чаще всего политической диктатурой. В одних случаях — это диктатура одной партии и культ вождя, в дру-


                                         
==431
гих — военная диктатура, в третьих — абсолютная монархия. Но даже сильная власть в конечном счете оказывается не в состоянии обеспечить успех "трансплантации". Послевоенная история Востока дает немало примеров "отторжения". Самое выразительное подтверждение тому — антишахская революция в Иране.
РЕЛИГИОЗНО-ФИЛОСОФСКОЕ "ВОЗРОЖДЕНЧЕСТВО"
Реформаторство на Востоке оказывается под огнем критики того идейного течения, которое условно называют возрожденчеством, или фундаментализмом. Его социальная база достаточно широка: многочисленные средние слои, мелкая буржуазия, ремесленники, торговцы, студенчество, молодежь в целом. Кредо фундаментализма несет на себе печать воинствующего национализма, для которого ненавистен культурный нигилизм и неприемлемы попытки приспособления к инородным моделям. Возрожденчество обосновывает идею "спасения" нации через возвращение к золотому веку, когда буддизм, индуизм, конфуцианство, ислам проявлялись в "чистом" виде. Чистота эта, однако, понимается неоднозначно. Плюрализм мнений в среде возрожденцев столь же велик, сколь велика свойственная мелкобуржуазной массе, средним слоям амплитуда идейных колебаний — от самых консервативных (ориентируемых на возврат к средневековью) до экстремистски левацких.
Активизация возрожденческих течений (в мусульманских странах — "Братья-мусульмане", хомейнизм, в Индии — "Джана сангх" и др.) не служит, однако, свидетельством провала реформаторства, ибо многообразный феномен фундаментализма не может быть сведен лишь к его контрреформаторскому варианту. Усиление возрожденчества говорит не о конце реформационного процесса, а наоборот, о начале его, но уже в качестве не элитарного (каковым он был до недавнего времени), а массового движения за радикальную трансформацию традиционного общества.
Неудачи с экспериментами "догоняющего капитализма" или "внедряемого социализма" показали, что любая модель общества, какой бы идеальной она ни была, окажется деформирована и нежизнеспособна, если она будет пересажена на неподготовленную, а тем более неблагоприятную для этого почву. По замыслам, целям и даже конечным результатам идейные процессы на Востоке иногда и напоминают те, что имели место в Европе на рубеже нового времени, однако по сути своей они могут рассматриваться скорее как модернизаторские, чем реформационные в полном смысле этого слова. Для того чтобы реформация на Востоке состоялась необходимо выявить и задействовать внутренние импульсы развития.
00.htm - glava38
ПОСТМАОИЗМ
Необходимость поисков внутренних ресурсов, способных поднять экономику страны, с особой остротой стала осознаваться в Китае в связи с наметившимся в 80-е годы отходом от политического курса, проводившегося под идеологическим знаменем маоизма


 
==432
Известно, что Мао Цзедун, постоянно противопоставлял практику теории, принижая значение теоретического знания. "Великому кормчему" принадлежат формулы, вроде "Простолюдины — самые умные, аристократы — самые глупые", "Мудрость проистекает от народных масс, интеллигенция — наиболее невежественная часть общества" и т. п. Противник "книжного знания" Мао тем не менее использовал положения некоторых из "книжников" для обоснования правоты собственных идеологических воззрений. Столь избирательный подход к национальному духовному наследию в наиболее уродливых формах проявился во времена "культурной революции". Конфуций и его последователи были объявлены реакционерами, выражавшими интересы рабовладельцев, а легисты (Сюнь-цзы, Шан Ян, Хань Фейцзы) — прогрессивными мыслителями, представлявшими новые общественные силы: феодалов. Что касается даосизма и буддизма, то наследие этих направлений вообще не принималось во внимание.
В постмаоистском Китае провозглашен отказ от огульной критики традиции и объявлено начало "эпохи изучения традиции". Конфуцианство вновь признано "фундаментальной ориентацией китайской культуры".
Непосредственный толчок к возрождению интереса к конфуцианству был дан, вероятно, самым значительным философом постмаоистского Китая — Ли Цзэхоу, опубликовавшим в начале 1978 г. статью под названием "Переоценка Конфуция", в которой пересматривалось негативное отношение к наследию "Учителя", наблюдавшееся в предшествующие три десятилетия, особенно во время китайской культурной революции. Авторитет Конфуция и Мен-цзы не только восстановлен, но их взгляды стали объектом пристального изучения и рефлексии для приверженцев "конфуцианского возрожденчества" как в самом Китае, так и за его пределами (Фэн Ци, Лян Шумин, Чжан Ливэнь, Моу Цзунсань, Юй Инши, Ду Вэймин, Лю Шусянь).
Изучение и в то же время переосмысление национальной философской традиции идет в двух основных направлениях, а именно по пути выявления содержащихся в ней потенций к восприятию научного знания и гуманизма, признающего автономию индивида и его свободу воли. Наиболее видные из числа китайских философов (Фэн Ци, Ли Цзэхоу) выступают за замену ранее распространенного тезиса "Китайская — субстанция, западная — функция" антитезой: "Западная — субстанция, китайская — функция".
Под "западной субстанцией" подразумевается современная модернизация, а под "китайской функцией" — методы приложения "западной субстанции" к китайской реальности. По словам Ли Цзэхоу, китайский народ должен реконструировать "китайское изучение" в соответствии с "западной субстанцией", которая включает в себя науку, технологию, производительные силы, институты управления и администрации, западную идеологию (марксизм и все другие важные направления современной мысли), а также сознательно использовать последнюю для трансформации китайского менталитета21.
Современное направление китайской мысли, развивающееся в русле конфуцианской парадигмы, в отличие от классического конфуцианства именуется "новым конфуцианством". Получившее начало в контексте дискурса, развернувшегося в Китае с 1978 г. в связи с про-


 
==433
возглашением "эры реформ и открытости", т. е. процесса модернизации Китая, оно сфокусировано на двух центральных проблемах: автономии личности и национального самосознания.
В отличие от Ли Цзэхоу, демонстрировавшего эстетический подход к конфуцианству (его главный труд не случайно назван "Китайская эстетика"), "новые конфуцианцы" акцентируют этико-религиозные стороны конфуцианского учения. По-существу, инициатором "нового конфуцианства" стала группа китайских философов, проживающих за пределами Китая, преимущественно в США, — Ду Веймин, Юй Инши, Чэн Чжуньин. Их идеи были восприняты и поддержаны рядом видных философов КНР: Цзан Дайнанем, Тан Юйджи, Пан Пу.
"Новые конфуцианцы" стремятся возродить интерес к традиционной китайской метафизике, полагая, что она принципиально отлична от западной, поскольку не признает онтологического дуализма. Для них характерно также особое внимание к проблемам соотношения традиции и модернизации; утверждение возможности существования незападных моделей модернизации; отказ от некритического восприятия западных идей, ценностей, институтов; аргументированная критика сциентизма; признание непримиримых противоречий между индивидуальной свободой и общественным благом; отстаивание необходимости "трансцендентного (т. е. религиозного) как конечного источника ценности"22.
"Новое конфуцианство " не стало основным направлением философской мысли в современном Китае. Оно вызвало оппозицию со стороны официальных идеологов. Тем не менее влияние его оказалось столь значительным, что даже они вынуждены признать "новое конфуцианство" наряду с марксизмом и либерализмом западного типа одним из трех основных направлений китайской мысли со времен "движения 4 мая".
00.htm - glava39
ЯПОНСКИЙ ВАРИАНТ "ПРОТЕСТАНТИЗМА"
Если в Китае только выдвигается задача "глубокой реконструкции", то в Японии таковая фактически уже состоялась. Японское экономическое "чудо", стало возможным в значительной мере именно потому, что этическая мотивация капитализма здесь опиралась на самостоятельное переосмысление национальных культурных традиций. Японцы не пошли по проторенному западному пути стимулирования предпринимательской деятельности через поощрение и культивирование индивидуализма. Культурной традиции, синтезирующей в Японии конфуцианство, синтоизм и буддизм, претит мысль о том, что человек — "владыка природы" или, что он имеет какую-либо ценность вне социума. Вот почему идеология, которая могла бы выполнить функции аналогичные протестантизму на Западе, была "выстроена" в Японии по законам собственной логики.
Вступлению Японии на путь капиталистического развития, ускоренное насильственным "открытием" страны европейцами в 1853г., предшествовал период формирования идеологии новых городских сословий - предтечей японской буржуазии. Учение сингаку (дослонно — учение о сердце), родоначальником которого был Исида Байган


 
==434
(1684—1744), подвело философское основание под обуржуазивание традиционного общества.
Согласно байгановскому учению, человек — одна из "10 тысячи вещей", находящихся в сущностном единстве с Небом и Землей. Люди равноценны, ибо каждый "человек есть одна маленькая Вселенная" и любой способен достичь состояния " совершенному дрого". В соответствии с "небесным принципом", человек предназначен к определенному виду занятий (японское секубун напоминает индийскую кастовую систему). Человек реализует себя, занимаясь определенной профессиональной деятельностью, необходимой государству: он как бы частица единого общественного организма. В противовес ранее бытовавшим в Японии представлениям, последователи сингаку уравнивают социальные роли в своей значимости: "путь торговцев" равен "пути самураев", ранее занимавших вершину сословной иерархии. У торговцев свой долг, ничем не уступающий по общественной значимости долгу воинов, — удовлетворять потребности покупателей, тем самым содействуя "успокоению сердца народа". Верность долгу предполагает доскональное знание и постоянное совершенствование в занятии-призвании, усердие, честность, бережливость, накопительство. Величайшим выражением сыновьей непочтительности считается разорение отчего дома. Бережливость при наличии "индивидуального" сердца, т. е. при удовлетворении лишь собственных интересов, оценивается как корысть, а потому является "видимой", ибо индивидуальному сердцу свойственно иллюзорное сознание и ощущение "я", противостоящего миру. Чтобы оставаться истинной, бережливость должна исходить из "изначального сердца", неискаженного индивидуальным сознанием.
В сингаку и других реформаторски ориентированных японских учениях сохраняется верность конфуцианскому представлению о "я" исключительно в социальных ролях и обязанностях: индивид остается средоточием потенциальных возможностей до тех пор, пока они реализуются в социуме, успех человека зависит от степени полноты выполнения определенной социальной роли. В то же время в них поддерживаются дзен-буддистская и синтоистская установки на единство человека с природой. Философия японского аналога протестантизма строится на принципах поддержания "гармонии" (ва), предусматривающей взаимное доверие и заботу друг о друге, которые в свою очередь гарантируют справедливость или гуманность (дзинги). Тем самым не индивидуализм, а корпоративная этика выступает стимулятором капитализации общества.
Японский пример свидетельствует о возможности реализации национальных вариантов реформационной парадигмы, трансформирующей традиционное общество в современное.
"НЕНАСИЛЬСТВЕННАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ" МАХАТМЫ ГАНДИ
Не исключена, однако, и вероятность выбора восточными народами иных парадигм. Во всяком случае поиск в этом направлении идет. Делаются заявки на открытие новых цивилизационных горизонтов. Подобного рода претензии связаны со столь различными персоналия-


                                         
==435
ми как, скажем, экстравагантным создателем "Третьей мировой теории" лидером Ливийской джамахирии Муаммаром Каддафи и апостолом ненасилия Махатмой Ганди. Как это ни парадоксально, но при всем культурном, идейном и политическом отличии позиций, авторов "новых" теорий объединяет нечто общее — дух возрожденчества. Именно эта определенная архаичность воззрений побуждает критиков проявлять поспешную легкость в осуждении и полном неприятии их, кажущихся отсталыми, воззрений. Но разве идеология Реформации не была "возвращением вспять и в то же время возвращением на новом уровне, на новом витке исторической спирали"?23 Гандистская "ненасильственная цивилизация" безусловно не есть буквальное повторение прошлого, это некое видение, возможно и утопичное, мироустройства будущего.
Махатма (букв. "Великая душа", так назвали Ганди его соотечественники) кладет в основу своего проекта цивилизации всеобъемлющий принцип ненасилия. Насилие толкуется им как присутствие в человеке животного начала, ненасилие (ахимса) как свидетельство, знак его божественной сущности. Ахимса — синоним Истины-Бога, ее душа и средство реализации. Ганди признает, что сам по себе идеал ненасилия не оригинален, как "вечная истина" он зафиксирован в заповедях святых писаний. Задача, однако, состоит в том, чтобы претворить заповедь, сделать ее нормой индивидуального и общественного бытия. Историю своей собственной жизни Махатма называет историей экспериментов с Истиной-ненасилием. Ганди осуществляет невиданный ранее эксперимент с ненасильственным методом борьбы за национальную независимость — сатьяграха. Он вынашивает проект Рамарадж (Рама — земное воплощение бога Вишну — М. С.) — "царства Божия на земле", основанного на универсальном торжестве принципа ненасилия. В этом царстве практически нет места машинному производству, по словам Ганди, "убивающему гармонию человека с природой", ставшим "змеиной норой", в которой гнездятся "сотни змей": города, уничтожающие деревни, рабство рабочих, эксплуатация женского труда, безработица, половая распущенность, неверие в Бога, наносящие вред здоровью людей механические средства передвижения и т. д. 24. Вместо машины — прялка как символ кустарного промысла; вместо централизации производства и роста городов — децентрализация, возрождение деревни, сельской общины; вместо эксплуатации — "опекунские" отношения; вместо буржуазной демократии — ненасильственная политическая структура, именуемая "сварадж" и мыслимая как "конфедерация свободных и добровольно взаимодействующих" деревень, каждая из которых — своеобразное государство, обладающее всей полнотой власти и управляемое панчаятом (советом из пяти членов); вместо разделения религии и политики — их обязательное единство, ибо всякое политическое действие должно быть нравственным, а следовательно, религиозно оправданным; наконец, вместо войн и борьбы наций — создание всемирного союза свободных народов, действие "закона любви" в международных делах.
Сам Ганди трезво оценивал перспективы реализации проекта "ненасильственной цивилизации". "Возможно, — писал он за два года до своей насильственной смерти, — мне язвительно заметят, что все это утопия и поэтому не стоит даже об этом думать. Если Эвклидова


 
==436
точка (хотя изобразить ее свыше человеческих способностей) имеет непреходящую ценность, то и нарисованная мною картина имеет ценность для будущего человечества'125.
При всей утопичности гандистского проекта в нем отмечены "болевые точки" индустриальной цивилизации, содержится тот критический пафос, который оказывает отрезвляющее воздействие на тех, кто ищет путей преодоления социально-экономического отставания, удерживая их от слепого копирования чужих общественных моделей. Эта критика может оказаться плодотворной и для тех, кто пребывая в материально благополучных странах, тем не менее осознает необходимость совершенствования, движения по пути создания лучшего мира не для одних только "избранных" наций, но для человечества в целом.
Сегодня Восток — на перепутье. От того, каким будет его выбор, зависит будущее всей планеты. Если восторжествует реформационная парадигма западного образца, оправдается гегелевское предсказание духовно-интеллектуального развития Европы как телеологической цели всего человечества. Но ожидания европеизирующего монолога, которым была отмечена первая половина XX в., кажется, сменяются все более усиливающимся предчувствием долгосрочного, а может быть и вечного диалога Востока и Запада, дающего надежду на сохранение богатства культуры во всем его многообразии.
ЛИТЕРАТУРА
' Radhakrishnan Reader. An anthology. Bombay, 1988. P. 418. 2 См.: Радхакришнан С. Индийская философия. М., 1957. Т. 2.
С.701.
за History of Muslim Philosophy. Wiesbaden, 1963-1966. Vol. 1 -2. * Sharif M. M. Dialectical Monadism // The Contemporary Indian
Philosophy. L., 1952. P. 585.
5 Подробнее см.: S hen V. Creativity as Synthesis of Contrasting Wisdoms: An Interpretation of Chinese Philosophy in Taiwan Since 1949 // Philosophy East and West. Apr. 1993, Vol. 43. № 2.
6 Вивекананда С. Что такое религия // Вивекананда С. Практическая веданта: Избранные работы. М., 1993. С. 365.
7 Вивекананда С. Значение веданты для жизни индийцев // Там же. С. 379.
8 Вивекананда С. Джняна-йога // Там же. С. 281. 9IqЬal Muhammad. The Reconstruction of Religious Thought in Islam. Lahore, 1962. P. 71. 10 Там же. С. 72.
"Afghani/. Refutation des materialists. P., 1942. P. 184. 12 Цит. по: Литман А. Д. Философская мысль независимой Индии: (академические системы и религиозно-философские учения). М., 1966. С. 188.
"Singh Samporan. Dynamic Interplay between Science and Religion. Jodhpur, 1978. P. 33.
IA Nasr S. H. The encounter of Man and Nature: The Spiritual Crisis f Modern Man. L., 1968. P. 20.
^NasrS. H. Knowledge and the Sacred. Edinburgh, 1981. P. 130. ^Ким Ир Сен. Об идеях чучхе. Пхеньян, 1979. С. 14.


                           
==437
17 Там же. С. 51.
18 Ким Ир Сен. Задачи народной власти по преобразованию всего общества на основании идей чучхе. Пхеньян, 1982. С. 9—10.
19 Там же. С. 3.
20 Там же. С. 13.
21 См.: Shi Yanping. Developments in Chinese Philosophy over the Last Ten Years // Philosophy East and West. Vol. 43. № 1. P. 123.
22 Подробнее см.: Lin Tongqi, Henry Rosemont Jr., Roger T. Ames. Chinese Philosophy: A Philosophical Essay on the "State-of-the art" // The Journal of Asian Studies. 1955. Vol. 54, № 3. P. 727-758.
23 Философия эпохи ранних буржуазных революций. М., 1983. С. 97.
24 Ганди М. Моя жизнь. М., 1969. С. 450.
25 Ганди М. Независимость. - "Хариджан", 28 июня 1946 // Ганди. Моя жизнь. С. 549.
 
==438


 
 

<<

стр. 3
(всего 3)

СОДЕРЖАНИЕ