стр. 1
(всего 4)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

ј1/23/4 ј1/23/4“Да поможет Господь Бог России”
Николай



ОЛЕГ ПЛАТОНОВ


ТЕРНОВЫЙ ВЕНЕЦ
РОССИИ

Николай II
в секретной переписке.







МОСКВА
1996



Посвящается памяти
Митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского Иоанна (Снычева; 20.10./2.11.1995), благословившего этот труд



Платонов О. А. ТЕРНОВЫЙ ВЕНЕЦ РОССИИ. Николай II в секретной переписке. — М. : Родник, 1996. — 800 с.
Третья книга из серии «Терновый венец России» основана на подлинной секретной переписке царской семьи и вводит читателя в самый центр противоречий, в борьбе которых решается судьба России. С одной стороны — царская чета, трогательный союз любящих сердец, стремящихся сделать все для возвышения Отечества и победы страны в войне. С другой — преступное сообщество темных, подрывных сил, поставивших своей целью разрушение России на иностранное золото и по инструкциям тайных организаций. В окружении Царя зреет измена, проникшая даже в среду его родственников и в высшее военное руководство, и которая оборачивается страшным предательством в феврале 1917 года. Заговоры, интриги, убийство близких Царю людей — все это находит отражение в письмах царской четы. Хотя главное в них не это, а беззаветная любовь к России, нежная любовь друг к другу — свет любви противостоит ненависти, захлестнувшей Россию.
Заключительным аккордом являются письма царской четы из сибирского заточения. Они не жалуются, не плачут, а думают о судьбе России, не проклинают тех, кто предал их, а обращаются ко всем со словом любви.
Издание продолжает тему, начатую в книгах «История масонства 1731-1996» и Заговор цареубийц»; снабжено уникальным словарем царского окружения.






ISBN — 5-86231-154-8
© О. А. Платонов. © Оформление — издательство «Родник».



«Судьба Царя — судьба России. Радоваться бyдет Царь, радоваться будет и Россия. Заплачет Царь, заплачет и Россия... Как чeлoвeк с отрезанною головою уже не человек, а смердящий труп, так и Россия без Царя будет трупом смердящим».

Оптинский старец Анатолий (Потапов). 1916 г.









ОГЛАВЛЕНИЕ


ПРОЛОГ 3
ПОБЕДНОЕ НАЧАЛО ВОЙНЫ 20
ИНТРИГИ ПРОТИВ ДЕЛА 61
ВЕРХОВНЫЙ ГЛАВНОКОМАНДУЮЩИЙ 96
ИЗМЕНА 180
КРУШЕНИЕ ДЕРЖАВЫ 324
В ЗАТОЧЕНИИ 362
КОММЕНТАРИИ 385
СЛОВАРЬ ЦАРСКОГО ОКРУЖЕНИЯ 412

ПРОЛОГ

История любви
Он и Она
Семья и дети
Григорий Распутин
Двор и окружение
Человек совести и души


Переписка мужчины и женщины, любящих друг друга, — огромный целостный мир. отражающий все тайники их души, их радости и боли, желания и отчаяния. Письма любимых лишены всякого лукавства и лицемерия, ибо они пишутся как бы самому себе. Переписка последних русских Царя и Царицы является безо всякого сомнения самым достоверным материалом истории их души, их отношения к окружающим, их беззаветной любви к России. Откровенность и глубина суждений просто поражают. В письмах затрагивается множество имен, тем и событий, и все же главной темой является их любовь и боль разлуки, нежная забота друг о друге, желание помочь, поддержать, успокоить, приласкать.
Но было бы величайшим заблуждением думать, что переписка Царя и Царицы имеет только личный характер. Это переписка двух людей, для которых личное счастье неотделимо от благополучия России. Все беды и несчастья страны они ощущают как личные беды и несчастья.
Чувства долга и ответственности за судьбы страны постоянно доминируют в их сознании, они отчетливо понимали, что являются центром национального движения, вне которого историческая Россия существовать не может. Своекорыстное и предательское интригантство, которое ведется вокруг них, они воспринимают с болью в душе. Распад российского национального сознания, разрушение вековых святынь и традиций России происходит у них на глазах. Отчуждение от русского народа подавляющей части интеллигенции и правящего слоя (в том числе и царского окружения) дошло до критической черты. За этой чертой — крушение огромной страны, гибель десятков миллионов людей; и первой жертвой должна стать царская семья. Ощущение неотвратимости этой жертвы, как и любовь, проходит красной нитью через всю переписку, превращая ее в трагедию в письмах.


История любви
История любви русского Царя и внучки английской королевы начинается в 1884 году. Он шестнадцатилетний юноша, стройный, голубоглазый, со скромной и немного печальной улыбкой. Она двенадцатилетняя девочка, как и он, с голубыми глазами, и красивыми золотистыми волосами. Встреча произошла на свадьбе ее старшей сестры Елизаветы (будущей великомученицы) с дядей Николая, Великим князем Сергеем Александровичем. И Николай, и Алиса (так тогда звали будущую русскую Царицу) с самого начала почувствовали друг к другу глубокую симпатию. Николай дарит ей драгоценную брошь, а она, воспитанная в пуританской морали, в смущении и застенчивости не смеет ее взять и возвращает ему.
Вторая встреча их происходит только через пять лет, когда Алиса приезжает в Россию навестить старшую сестру. Но все это время Николай помнит о ней. “Я люблю ее уже давно, а с тех пор, как в 1889 году она пробыла в Петербурге шесть недель, я люблю ее еще более глубоко и сердечно”. Заветной мечтой Николая становится женитьба на Алисе. Однако у родителей Николая другие планы. По их мнению, Алиса не очень завидная партия для Наследника российского престола, они прочат сыну французскую принцессу. Николай, всегда послушный воле родителей, в этом случае с болью в сердце не соглашается с ними, заявляя, что если ему не удастся жениться на Алисе, он никогда не женится вообще. Наконец, Николай получает у своих родителей согласие на этот брак.
Помолвка происходит весной 1894 года, когда европейские монархи и члены их фамилий съехались на свадьбу старшего брата Алисы. Николай присутствовал здесь как представитель своего отца Императора Александра III, который не мог приехать из-за болезни.
Уже при первой встрече наедине Николай признается Алисе в любви и просит ее руки. Она соглашается. Сбывается то, о чем они мечтали много лет. “Я плакал, как ребенок, — пишет матери Николай, — и она тоже, но это уже не было грустно. Ее лицо сияло от внутреннего счастья”. День своей помолвки 8 апреля 1894 года они вспоминают всю жизнь как самое радостное событие, впрочем, как и их свидания в Англии, несколько месяцев спустя. Тогда, в разгар лета, в загородной усадьбе в Уолтоне на Темзе они провели самые пленительные дни в своей жизни, одно воспоминание о которых вызывало у Александры Федоровны радостные слезы. Долгие прогулки возле реки, беседы под старым каштаном, совместное чтение. В письме матери Николай пишет: “Весь день при чудесной погоде мы провели на воздухе, катались на лодке вверх и вниз по течению, закусывали на берегу. Настоящая идиллия!”
Дневник Николая Александровича всегда открыт для Алисы, время от времени она делает в нем записи со стихами и молитвами, перемежающимися восклицаниями: “Тысяча раз целую моего любимого”, “Да благословит тебя Бог, мой ангел”. От нее у него нет тайн. Николай рассказывает Алисе о своем юношеском увлечении балериной Кшесинской. “Что было, то было — со слезами на глазах пишет Алиса, — прошлое никогда не вернуть. Всех нас подвергают искушению в этом мире, и когда мы молоды, нам особенно трудно устоять и не поддаться искушению. Но если мы сумеем раскаяться, Бог простит нас. Извини, что я говорю об этом так много, но я хочу, чтобы ты был уверен в моей любви к тебе. Я люблю тебя еще сильнее после того, как ты рассказал мне эту историю. Твое доверие глубоко тронуло меня. Я постараюсь быть достойной его. Благословит тебя Господь, мой любимый Ники...”.
Слова, которые Алиса записывает в дневник своего жениха, проникнуты самым возвышенным чувством любви, свет которой они сумели пронести через всю жизнь.
“Мне снилось, что я влюблена. Я проснулась и узнала, что это — правда, на коленях я благодарила Бога за это счастье. Истинная любовь — это дар Божий. Каждый день она становится сильнее, глубже, полнее и чище”. Или в другом месте:
“Мы нашли свою любовь. Я связала ей крылья. Она никогда не исчезнет и не покинет нас. Она всегда будет звучать в наших сердцах”. И наконец, слова на прощание при отъезде из Англии: “Спи спокойно. Волны убаюкивают тебя. Ангел-хранитель — всегда с тобой. Нежно тебя целую”. “Мы навсегда принадлежим друг другу. Я — тебе. В этом ты можешь быть уверен. Ключ от моего сердца, в котором ты заключен, — потерян, и тебе никогда не выйти оттуда”.
Уже позднее Царь записывал в своем дневнике: “Годовщина нашей помолвки. Никогда в жизни, кажется, я не забуду этого дня в Кобурге, как я тогда был счастлив! Чудный, незабвенный день”. А Царица до самой смерти носила на шее вместе с крестом жениховский подарок Николая — кольцо с рубином.
События развиваются стремительно. Но к радости обрученных примешивается несчастье. Тяжело заболевает отец Николая. За полторы недели до его смерти Алиса приезжает в Россию, чтобы остаться здесь навсегда. 20 октября 1894 года закрывает глаза Император Александр III, а на следующий день Алиса принимает православие и русское имя Александра Федоровна.
Не проходит и месяца после похорон, и 14 ноября 1894 года происходит бракосочетание уже Императора Николая II с Великой княжною Александрой Федоровной. На браке настаивали близкие родственники Государя, они считали, что таким образом можно как-то успокоить Николая Александровича, потрясенного неожиданной смертью отца и безмерной ответственностью, легшей на его плечи. Огромная роль, которую играл Царь в России того времени, требовала учитывать также психологию крестьянства, которое составляло около 80 процентов всего населения страны. В сознании крестьянства неженатый мужчина не обладал должной мерой дееспособности (русская деревня считала мужчину, достигшего определенного возраста, но неженатого, неполноценным), тем более на престоле должен быть “не мальчик, но муж”.
Конечно, соединение любящих сердец в таких условиях вызывало в них противоречивые чувства. “Ты можешь себе представить мои чувства, — писала Александра Федоровна своей сестре. — в один день в глубоком трауре, а на другой — в элегантных одеждах для бракосочетания... сначала черные, а потом белые платья”. Но жизнь и любовь побеждают смерть. После свадебных церемоний перед первой брачной ночью Александра Федоровна записывает в дневник своего супруга “Наконец-то мы вместе, соединены на всю жизнь, и если эта жизнь кончится, мы встретимся в другом мире и останемся вместе во веки веков”. А на следующее утро добавляет: “Никогда бы не могла представить, что в мире есть столь совершенное счастье, такое чувство соединения между двумя смертными людьми. Я люблю тебя — в этих трех словах заключается вся жизнь”.
Это совершенное счастье близости Николай и Александра сумели сохранить до конца своих дней, до последней минуты в Ипатьевском доме. Когда читаешь их переписку, поражаешься свежести их чувств.
И через пять, и через десять, и через двадцать лет после свадьбы они пишут друг другу такие письма, которые по сегодняшним меркам могут писать редкие молодожены.
Трогательный факт. Вся переписка Царя и Царицы во время расставания начиналась еще до их разлуки.
Первое письмо к супругу Царица писала еще до расставания за день до его отъезда, давала ему при прощании, а он прочитывал его уже в дороге.
Почти с каждым своим письмом Царица посылала супругу либо икону, либо цветы, либо еще что-нибудь. “Икона эту ночь полежит под моей подушкой, — пишет Царица, — перед тем, как я тебе передам ее...”. Возле своей подписи Царица ставила крест.
Так кто же они были, эти две родные души, навсегда сохранившие любовь и верность друг другу?

Он и она

Он
Царь Николай Александрович Романов родился 6 мая (ст. ст.) 1868 года, в день, когда Православная Церковь отмечает память святого Иова Многострадального. Этому совпадению Царь придавал большое значение, испытывая всю жизнь “глубокую уверенность”, что он “обречен на страшные испытания”. Его отец Александр III, по оценке многих историков, был глубоко верующим, цельным человеком, хорошим семьянином. Эти же качества он воспитывал у своих детей. Как политик и государственный деятель отец Николая II проявлял твердую волю в проведении в жизнь принятых решений (черта, которую, как мы увидим дальше, унаследовал и его сын). Суть политики Александра III (продолжением которой стала политика Николая II) может быть охарактеризована как сохранение и развитие российских основ, традиций и идеалов. Давая оценку царствованию Императора Александра III, русский историк В.О. Ключевский писал: “Наука отведет Императору Александру III подобающее место не только в истории России и всей страны, но и в русской историографии, скажет, что он одержал победу в области, где всего труднее достаются победы, победил предрассудок народов и этим содействовал их сближению, покорил общественную совесть во имя мира и правды, увеличил количество добра в нравственном обороте человечества, ободрил и приподнял русскую историческую мысль, русское национальное самосознание”.
Александр III был неприхотлив в быту, одежду носил чуть ли не до дыр. К тому же, он обладал большой физической силой. Однажды во время крушения поезда Александр III некоторое время сумел удерживать падающую крышу вагона до тех пор, пока его жена и дети не оказались в безопасности.
Детей в семье было пятеро — Николай (самый старший), Георгий, Ксения, Михаил и Ольга. Отец приучал своих детей спать на простых солдатских койках с жесткими подушками, утром обливаться холодной водой, на завтрак есть простую кашу.
Николай был немного выше среднего роста, физически хорошо развит и вынослив — сказывался результат отцовской выучки и привычка к физическому труду, которым он хоть понемногу, но занимался всю жизнь.
Царь имел “открытое, приятное, породистое лицо”. Все знавшие Царя и в молодости, и в зрелые годы, отмечали его удивительные глаза, так замечательно переданные в известном портрете В. Серова. Они выразительны и лучисты, хотя в их глубине таятся грусть и беззащитность.
Воспитание и образование Николая II проходило под личным руководством его отца, на традиционной религиозной основе в спартанских условиях. Учебные занятия будущего Царя велись по тщательно разработанной программе в течение тринадцати лет. Первые восемь лет были посвящены предметам гимназического курса, с заменой классических языков элементарными основами минералогии, ботаники, зоологии, анатомии и физиологии. Особое внимание уделялось изучению политической истории, русской литературы, французского, английского и немецкого языков (которыми Николай овладел в совершенстве). Следующие пять лет посвящались изучению военного дела, юридических и экономических наук, необходимых для государственного деятеля. Преподавание этих наук велось выдающимися русскими учеными с мировым именем: Янышев И.Л. учил каноническому праву в связи с историей церкви, главнейшим отделам богословия и истории религии; Бунге Н.Х. — статистике, политической экономии и финансовому праву; Победоносцев К.П. — законоведению, государственному, гражданскому и уголовному праву; Капустин М.Н. — международному праву; Замысловский Е.Е. — политической истории; Бекетов Н.Н. — химии; Обручев Н.Н. — военной статистике; Леер Г.А. — стратегии и военной истории; Драгомиров М.И. — боевой подготовке войск; Кюи Ц.А. — фортификации.
Чтобы будущий Царь на практике познакомился с войсковым бытом и порядком строевой службы, отец направляет его на военные сборы. Сначала два года Николай служит в рядах Преображенского полка, исполняя обязанности субалтерн-офицера, а затем ротного командира. Два летних сезона Николай проходит службу в рядах кавалерийского гусарского полка взводным офицером, а затем эскадронным командиром. И, наконец, будущий Император проводит один лагерный сбор в рядах артиллерии.
Параллельно отец вводит его в курс дела управления страной, приглашая участвовать в занятиях Государственного совета и комитета министров.
В программу образования будущего Царя входили многочисленные путешествия по различным областям России, которые Николай совершал вместе с отцом. В качестве завершения своего образования Николай II совершил кругосветное путешествие. За девять месяцев он проехал Австрию, Триест, Грецию, Египет, Индию, Китай, Японию, а далее сухим путем через всю Сибирь.
К 23 годам своей жизни Николай — высокообразованный человек с широким кругозором, прекрасно знающий русскую историю и литературу, в совершенстве владеющий основными европейскими языками (хотя читать он предпочитал произведения русских авторов). Блестящее образование соединялось у него с глубокой религиозностью и знанием духовной литературы, что было не часто для государственных деятелей того времени. Отец сумел внушить ему беззаветную любовь к России, чувство ответственности за ее судьбу. С детства ему стала близка мысль, что его главное предназначение — следовать русским основам, традициям и идеалам.
Хотя Николай II получил блестящее образование и всестороннюю подготовку к государственной деятельности — морально к ней он не был готов. Это можно легко понять. Внезапная смерть отца в возрасте 49 лет, которого все считали здоровяком и которому предрекали еще долгое царствование, вначале ввергла Николая II в растерянность. Ему только двадцать шесть лет, а он отвечает за судьбу огромной страны. И, к чести его надо сказать, он сумел найти в себе силы принять эту ответственность, не перекладывая ее ни на кого.
В своем первом обращении к народу Николай Александрович возвестил, что “отныне Он, проникшись заветами усопшего родителя своего, приемлет священный обет пред лицом Всевышнего всегда иметь единой целью мирное преуспеяние, могущество и славу дорогой России и устроения счастья всех Его верноподданных”. В обращении к иностранным государствам Николай II заявлял, что “посвятит все свои заботы развитию внутреннего благосостояния России и ни в чем не уклонится от вполне миролюбивой, твердой и прямодушной политики, столь мощно содействовавшей всеобщему успокоению, причем Россия будет по-прежнему усматривать в уважении права и законного порядка наилучший залог безопасности государства”.
Образцом правителя для Николая II был Царь Алексей Михайлович, бережно хранивший традиции старины.
Однако время, в которое выпало царствовать Николаю II, сильно отличалось от эпохи первых Романовых. Если при первых Романовых народные основы и традиции служат объединяющим знаменем общества, которое почитают и простой народ, и правящий слой, то к началу двадцатого века российские основы и традиции становятся объектом отрицания со стороны образованного общества. Значительная часть правящего слоя и интеллигенции отвергает путь следования российским основам, традициям и идеалам, многие из которых она считает отжившими и невежественными. Не признается право России на собственный путь. Делается попытка навязать ей чуждую модель развития — либо западноевропейского либерализма, либо западноевропейского марксизма. И для тех, и для других главное поломать самобытность России; и соответственно их отношение к Царю, хранителю идей традиционной России, — как к врагу и мракобесу.
Трагедия жизни Николая II состояла в неразрешимом противоречии между его глубочайшим убеждением хранить основы и традиции России и нигилистическими попытками значительной части образованных слоев страны разрушить их. И речь шла не только (и не прежде всего) о сохранении традиционных форм управления страной, а о спасении русской национальной культуры, которая, как он чувствовал, была в смертельной опасности. События последних 70 лет показали, насколько был прав российский Император. Всю свою жизнь Николай II чувствовал на себе психологическое давление этих объединившихся враждебных российской культуре сил. Как видно из его дневников и переписки, все это причиняло ему страшные моральные страдания. Твердая убежденность хранить основы и традиции России в сочетании с чувством глубокой ответственности за ее судьбу делали Императора Николая II подвижником идеи, за которую он отдал свою жизнь.
“Вера в Бога и в свой долг царского служения, — пишет историк С.С. Ольденбург, — были основой всех взглядов Императора Николая II. Он считал, что ответственность за судьбы России лежит на Нем, что Он отвечает за них перед престолом Всевышнего. Другие могут советовать, другие могут Ему мешать, но ответ за Россию перед Богом лежит на Нем. Из этого вытекало и отношение к ограничению власти — которое Он считал переложением ответственности на других, не призванных, и к отдельным министрам, претендовавшим, по Его мнению, на слишком большое влияние в государстве. “Они напортят — а отвечать мне”.
Воспитатель Наследника престола Жильяр отмечал сдержанность и самообладание Николая Александровича, его умение управлять своими чувствами. Даже по отношению к неприятным для него людям Император старался держать себя как можно корректней. Однажды С.Д. Сазонов (министр иностранных дел) высказал свое удивление по поводу спокойной реакции Императора в отношении малопривлекательного в нравственном отношении человека, отсутствия всякого личного раздражения к нему. И вот что сказал ему Император: “Эту струну личного раздражения мне удалось уже давно заставить в себе совершенно замолкнуть. Раздражительностью ничему не поможешь, да к тому же от меня резкое слово звучало бы обиднее, чем от кого-нибудь другого”.
“Что бы ни происходило в душе Государя, — вспоминает С.Д. Сазонов, — он никогда не менялся в своих отношениях к окружающим его лицам. Мне пришлось видеть его близко в минуту страшной тревоги за жизнь единственного сына, на котором сосредотачивалась вся его нежность, и кроме некоторой молчаливости и еще большей сдержанности, в нем ничем не сказывались пережитые им страдания”.
“В внешности Николая II, — писала жена английского посла Бьюкенена, — было истинное благородство и обаяние, которое, по всей вероятности, скорей таилось в его серьезных, голубых глазах, чем в живости и веселости характера”.
Характеризуя личность Николая II, немецкий дипломат граф Рекс считал Царя человеком духовно одаренным, благородного образа мыслей, осмотрительным и тактичным. “Его манеры, — писал этот дипломат, — настолько скромны, и он так мало проявляет внешней решимости, что легко прийти к выводу об отсутствии у него сильной воли; но люди, его окружающие, заверяют, что у него весьма определенная воля, которую он умеет проводить в жизнь самым спокойным образом”. Упорную и неутомимую волю в осуществлении своих планов отмечает большинство знавших Царя людей. До тех пор, пока план не был осуществлен, Царь постоянно возвращался к нему, добиваясь своего. Уже упомянутый нами историк Ольденбург замечает, что у “Государя, поверх железной руки, была бархатная перчатка. Воля его была подобна не громовому удару. Она проявлялась не взрывами и не бурными столкновениями; она скорее напоминала неуклонный бег ручья с горной высоты к равнине океана. Он огибает препятствия, отклоняется в сторону, но в конце концов, с неизменным постоянством, близится к своей цели”.
Долгое время было принято считать, что Царь подчинял свою волю воле Царицы, мол, она обладала более твердым характером, духовно руководила им. Это неправильный и очень поверхностный взгляд на их взаимоотношения. Можно привести множество примеров, в их письмах они встречаются часто, как Государь неуклонно проводил свою волю, если чувствовал ее правильность. Но его можно было убедить отменить свое решение, если он обнаруживал свою ошибку и справедливость утверждений Царицы. Государыня не давила на супруга, а действовала убеждением. И если она чем-то и влияла на него, то добротой и любовью. Царь был очень отзывчив на эти чувства, так как среди многих родственников и придворных он чаще всего ощущал фальшь и обман. Читая царские письма, мы еще раз убедимся, с какой настойчивостью Николай проводил свои планы и отвергал предложения любимой им жены, если считал их ошибочными.
Кроме твердой воли и блестящего образования Николай обладал всеми природными качествами, необходимыми для государственной деятельности. Прежде всего огромной трудоспособностью. В случае необходимости он мог работать с утра до поздней ночи, изучая многочисленные документы и материалы, поступавшие на его имя. (Кстати говоря, охотно он занимался и физическим трудом — пилил дрова, убирал снег и т.п.). Обладая живым умом и широким кругозором, Царь быстро схватывал существо рассматриваемых вопросов. Царь имел исключительную память на лица и события. Он помнил в лицо большую часть людей, с которыми ему приходилось сталкиваться, а таких людей были тысячи.
Император Николай II, — отмечал историк Ольденбург да и многие другие историки и государственные деятели России, — обладал совершенно исключительным личным обаянием. Он не любил торжеств, громких речей, этикет ему был в тягость. Ему было не по душе все показное, искусственное, всякая широковещательная реклама. В тесном кругу, в разговоре с глазу на глаз, он зато умел обворожить своих собеседников, будь то высшие сановники или рабочие посещаемой им мастерской. Его большие серые лучистые глаза дополняли речь, глядели прямо в душу. Эти природные данные еще более подчеркивались тщательным воспитанием. “Я в своей жизни не встречал человека более воспитанного, нежели ныне царствующий Император Николай II”, — писал граф Витте уже в ту пору, когда он по существу являлся личным врагом Императора.
Характерной черточкой к портрету Царя является его отношение к одежде, бережливость и скромность в быту. Слуга, бывший при нем еще с молодых лет, рассказывает: “Его платья были часто чинены. Не любил он мотовства и роскоши. Его штатские костюмы велись у него с жениховских времен, и он пользовался ими”. Уже после убийства в Екатеринбурге были найдены военные шаровары Царя — на них были заплаты, а внутри левого кармана надпись-пометка: 'Изготовлены 4 августа 1900 года, возобновлены 8 октября 1916 года”.
Более семидесяти лет правилом для казенных историков и литераторов была обязательно отрицательная оценка личности Николая II. Это не удивительно многое в эти годы было перевернуто с ног на голову. И чем ближе российский государственный деятель стоял к нашему времени, чем крупнее он был как историческая личность, тем нетерпимей и оскорбительней была оценка его деятельности. Например, по мнению Троцкого, дореволюционная Россия была неспособна рождать крупных политических деятелей, а обречена создавать лишь жалкие копии западных. В русле этой “традиции” казенные историки приписывали Николаю II все унизительные характеристики: от коварства, политического ничтожества и патологической жестокости до алкоголизма, разврата и морального разложения. История расставила все на свои места. Под лучами ее прожекторов вся жизнь Николая II и его политических оппонентов просвечена до малейших подробностей. При этом свете стало ясно, кто есть кто.
Иллюстрируя “коварство” Царя, казенные советские историки обычно приводили пример, как Николай II снимал некоторых своих министров безо всякого предупреждения. Сегодня он мог милостиво разговаривать с министром, а завтра прислать ему отставку. Серьезный исторический анализ показывает, что Царь ставил дело российского государства выше отдельных личностей (и даже своих родственников). И если, по его мнению, министр или сановник не справлялся с делом, он убирал его вне зависимости от его прежних заслуг. В последние годы царствования Царь испытывал кризис окружения (недостаток надежных, способных людей, разделявших его идеи). Значительная часть самых способных государственных деятелей стояла на западнических позициях, а люди, на которых Царь мог положиться, не всегда обладали нужными деловыми качествами. Отсюда постоянная смена министров.

Она
В 1872 году в семье герцога Людвига IV Гессен-Дармштадтского и дочери английской королевы Виктории принцессы Алисы родилась дочь, которую, как и мать, назвали Алисой.
Мать девочки Алиса Гессенская за свою короткую жизнь (она прожила всего 35 лет, умерла в 1878 году) оставила глубокую память своей душевностью, добротой и милосердием. Она создала несколько благотворительных обществ и активно участвовала в их работе. После ее смерти на добровольные пожертвования горожан ей был воздвигнут памятник “Алисе — незабвенной великой герцогине”. Свою душевность и доброту мать передала и дочери. Те, кто знал ее совсем маленькой, вспоминают веселого и доверчивого ребенка, хотя иногда вспыльчивого и даже упрямого. За постоянную улыбчивость и радостные чувства, которые она вызывала, ее звали “солнышко”.
Когда девочке было 6 лет, в семье произошла трагедия — заболели дифтеритом и умерли мать и сестра. Девочка на всю жизнь запомнила, как во дворце воцарилась гнетущая тишина, которую нарушал плач няньки за стеной комнаты маленькой Алисы. У девочки забрали игрушки и сожгли — боялись, как бы она не заразилась. Конечно, на следующий день принесли новые игрушки. Но это было уже не то — пропало что-то любимое и привычное. Событие, связанное со смертью матери и сестры, наложило роковую печать на характер ребенка. Вместо открытости в ее поведении стали преобладать замкнутость и сдержанность, вместо общительности — застенчивость, вместо улыбчивости — внешняя серьезность и даже холодность. Только в кругу самых близких людей, а таких были единицы, она становилась прежней — радостной и открытой. Эти черты характера сохранились у нее навсегда и доминировали даже тогда, когда она стала Императрицей. Близко знавший ее учитель царских детей П. Жильяр писал: “Весьма сдержанная и в то же время очень непосредственная, прежде всего — жена и мать, Императрица чувствовала себя счастливой только среди своих. Образованная и обладавшая художественным чутьем, она любила чтение и искусство. Она любила также созерцание и погружалась в напряженную внутреннюю жизнь, из области которой выходила лишь при появлении опасности. Тогда она со страстной горячностью вступала в борьбу. Она была одарена самыми прекрасными нравственными качествами и всегда руководствовалась самыми благородными побуждениями”.
Английская королева очень любила свою внучку и всячески заботилась о ее воспитании. Замок герцога Дармштадтского был пропитан “атмосферой старой доброй Англии”. На стенах висели английские пейзажи и портреты родственников из туманного Альбиона. Воспитание велось английскими наставниками и преимущественно на английском языке. Английская королева постоянно посылала внучке свои наставления и советы. Пуританская мораль воспитывалась в девочке с самых первых лет. Даже кухня была английской — почти каждый день рисовый пудинг с яблоками, а на Рождество гусь и, конечно, плюм-пудинг и традиционный сладкий пирог.
Алиса получила самое лучшее по тем временам образование. Знала литературу, искусство, говорила на нескольких языках, прослушала курс философии в Оксфорде.
И в молодости, и в зрелом возрасте Царица была очень хороша собой. Это отмечали все (даже враги). Как описывала ее одна из придворных: “Из густой зелени парка показалась стройная, высокая фигура... Царица была вся в белом, на волосах легкая, белая вуаль. Лицо было светлым и нежным... волосы красноватого золота, глаза... темно-голубые, а фигура гибкая, как пастуший хлыст. Насколько я помню, на ней был великолепный жемчуг, а бриллиантовые серьги переливались разноцветным огнем, как только она двигала головой...”. Или другая зарисовка. “Императрица была очень хороша... высокого роста, стройная, с великолепно поставленной головой. Но все это было ничто в сравнении со взглядом ее серо-голубых глаз, поразительно живых, отражавших все волнение ее...”. А вот описание Царицы, сделанное ее ближайшей подругой Вырубовой: “Высокая, с золотистыми густыми волосами, доходившими до колен, она, как девочка, постоянно краснела от застенчивости; глаза ее, огромные и глубокие, оживлялись при разговоре и смеялись. Дома ей дали прозвище “солнышко”. Больше всех драгоценностей Царица любила жемчуг. Им она украшала и волосы, и руки, и платья. Днем Царица ходила в свободной мягкой одежде, отделанной кружевами. В солнце носила длиннополую шляпу и солнечный зонтик. Вечером надевала светлые платья, расшитые серебряной или голубой нитью. Предпочитала носить остроносые туфли на низком каблуке из замши или кожи, окрашенной в золотистый цвет”.
Глубокая в своих переживаниях и сердечная по натуре, Царица была очень эмоциональна, хотя чаще всего сдерживала чувства, не давала им внешнего проявления. Все наболевшее она доверяла очень узкому кругу близких ей людей, и прежде всего мужу, лучшей подруге Анне Вырубовой и другу царской семьи Григорию Распутину. Для многих она казалась неприступной и величественной. Знавшие ее рассказывали: “В ней самым характерным отличием была ее величественность. Такое впечатление она производила на всех. Идет, бывало, Государь, нисколько не меняешься. Идет она, обязательно одернешься и подтянешься. Однако она вовсе не была гордой. Она не была и женщиной со злым характером, недобрым. Она была добра и в душе смиренна”. (Битнер).
“Она не была гордая в грубом значении этого слова, но она постоянно сознавала и никогда не забывала своего положения. Поэтому она всегда казалась Императрицей. С ней я никогда не мог себя чувствовать просто, без стеснения. Но я очень любил быть с ней и говорить. Она была добрая и любила добрые дела” (Гиббс).
Доброта была главной чертой характера Царицы, а ее стремление помочь всем, кто ее окружал, было постоянным.
Ее доброта к мужу и детям источается из каждой строчки ее письма. Она готова пожертвовать всем, чтобы мужу и детям было хорошо.
Если у кого-нибудь из знакомых, не говоря уже о близких Царицы, случались трудности, несчастья, она немедленно откликалась. Помогала и теплым сочувственным словом, и материально. Чуткая к любому страданию, она близко к сердцу воспринимала чужую беду и боль. Если кто-то из лазарета, в котором она работала сестрой милосердия, умирал или становился инвалидом, Царица старалась помочь его семье, порой продолжая делать это даже из Тобольска. Царица постоянно помнила раненых, которые проходили через ее лазарет, не забывая регулярно поминать всех умерших.
Когда с Анной Вырубовой случилось несчастье (она попала в железнодорожную катастрофу), Царица целыми днями сидела у ее постели и фактически выходила свою подругу.

Семья и дети
Царская семья жила в Александровском дворце. Все в нем было устроено по вкусу супругов. Царский кабинет размещался, например, в сравнительно небольшом помещении. В кабинете стоял письменный стол. за которым работал Царь, и еще один стол, на котором лежали карты России. По стенам стояли книжные шкафы, а также ряд кресел и небольшая кушетка. Каждая вещь в кабинете знала свое место. Государь не терпел беспорядка.
Покои Царицы были отделаны в любимом ею английском духе, стены обиты мебельной тканью. Будуар Царицы и все, что в нем находилось — ковры, занавески, обивка мебели — были выдержаны в лиловых и белых цветах. На столе лежали книги и газеты, разные декоративные безделушки. Всюду висело много икон. Над кушеткой было повешено изображение Богородицы. В будуаре Царица проводила большую часть времени, здесь, лежа на кушетке, она много читала и писала письма. Много времени Царица уделяла вязанию. К будуару примыкала гардеробная с большими стенными шкафами для ее платьев, полками для шляп и выдвижными ящиками для драгоценностей. Супружеская спальня (ее большие окна выходили в парк) находилась рядом с будуаром Царицы. Здесь стояла широкая кровать, на которой Царь и Царица спали с первых дней супружества и до ссылки в Тобольск.
Работать Царь начинал ранним утром, одевался в темноте и шел к себе в кабинет. Работал до обеда, устраивая короткий перерыв на чай. Николай II не имел личного секретаря, предпочитал все делать сам. На его столе в кабинете был специальный дневник, куда он по дням и часам записывал свои дела. Многие документы, поступавшие на его имя, он просматривал сам. Своих министров и других приглашенных лиц Царь обычно принимал в непринужденной обстановке. Слушал внимательно, не прерывая. Во время беседы был предупредительно вежлив, никогда не повышал голоса. Примерно в восемь часов Царь обычно заканчивал свой рабочий день. Если в это время у него был посетитель, то Царь вставал и подходил к окну. Это был знак окончания аудиенции. Другой формой окончания аудиенции были слова: “Боюсь, что я утомил Вас”.
Когда выпадало время, Царь много читал. Специальный библиотекарь каждый месяц подготавливал для него 20 лучших книг всех стран. Больше всего Николай читал книги на русском языке, но с женой чаще — книги на английском. Впрочем, и общались между собой они больше на английском языке. И вся переписка между ними была на этом языке, хотя Царица прекрасно говорила по-русски.
Спать Царь шел около одиннадцати часов. Перед сном делал записи в своем дневнике, который вел много лет. После горячей ванны ложился в постель.
Через год после свадьбы у царской четы родилась дочь Ольга, а затем с периодичностью в два года появляются на свет еще три дочери — Татьяна, Мария и Анастасия. В августе 1904 года Александра Федоровна рождает долгожданного Наследника русского престола — сына Алексея.
Великие княжны, как в свое время и их отец, воспитывались по-спартански. Они спали в двух больших хорошо проветриваемых комнатах на жестких походных постелях без подушек. Каждый день начинался с холодного купания. С самого детства Царица приучает своих детей к рукоделию, ибо не любила, чтобы “руки ее дочерей оставались праздными”.
Несмотря на свое привилегированное положение, царские дочери вместе со служанками сами убирали свои комнаты и стелили постель. Занятия начинались в 9 часов и велись почти целый день. Княжен учили истории, географии, математике, русскому, французскому и английскому языкам и, конечно, музыке. Девочки много читали и были очень развиты. С детства они привыкли постоянно быть вместе и жили очень дружно, мало общаясь со своими сверстницами вне семьи. Свои письма, которые они часто сочиняли вчетвером, они подписывали буквами ОТМА — первыми буквами их имен по старшинству. Впрочем, родители, да и служащие дворца разделяли их на две пары. Старших девушек — Ольгу и Татьяну — называли “большие”, младших, Марию и Анастасию — “маленькие”. Это было не зря, внутри своего сестринского “клана” они держались именно такими парами. Несмотря на их близость, каждая из сестер была не похожа на других. Ольга, самая старшая, внешностью выдалась в отца. У нее было широкое русское лицо, длинные каштановые волосы, голубые глаза. Она была очень сообразительна, эмоциональна и вместе с тем застенчива. Много читала. Когда перед войной ее хотели выдать замуж за румынского принца, она сказала отцу: “Я русская и хочу остаться в России”.
Самой энергичной и целеустремленной была вторая дочь Царя Татьяна. Высокая, стройная, с красивыми рыжеватыми волосами и серыми глазами, она производила впечатление настоящей царской дочери. Именно она была особенно близка отцу, она же была любимицей матери. Татьяна умела окружать мать постоянной заботливостью и никогда не позволяла себе показать, что она не в духе.
Третья дочь, Мария, самая красивая и эффектная среди всех царских дочерей, хотя и склонна к полноте. У нее были яркие губы и темно-голубые, как у матери, глаза, только очень большие, в семье их называли “блюдцами Мари”. Она имела веселый, жизнерадостный нрав, была очень добродушна и добросердечна, будущее свое представляла в замужестве и в воспитании детей.
Такой же веселой и жизнерадостной была четвертая дочь Царя — Анастасия. Она быстро схватывала смешные стороны, постоянно потешала всю семью. Так, например, когда пушки на царской яхте давали салют, она в притворном ужасе пряталась в углу, испуганно таращила глаза и высовывала язык. У нее были, безусловно, высокие актерские наклонности, которые она проявляла, изображая разговоры взрослых. Она обладала огромным обаянием и вызывала к себе большое расположение. Кроме того, у нее был замечательный музыкальный слух, что позволяло ей усваивать иностранные языки.
Когда дочери подросли и стали настоящими барышнями, холодное купание им отменили. Вместо него по вечерам им устраивали ароматизированную теплую ванну. На столиках появились украшения и духи. У всех четверых это были “Коти”. Но каждая предпочитала свой аромат. Ольга любила “Чайную розу”, Татьяна — “Корсиканский жасмин”, Анастасия — “Виолетту”. Мария перепробовала множество ароматов “Коти”, прежде чем выбрать “Сирень”.
Как вспоминал учитель царских детей П. Жильяр, все царские дочери были прелестны своей свежестью и здоровьем. Трудно было найти четырех сестер столь различных по характерам и в то же время столь тесно сплоченных дружбой. Последняя не мешала их личной самостоятельности и, несмотря на различие темпераментов, объединяла их живой связью. В общем, по мнению Жильяра, трудно определяемая прелесть этих четырех сестер состояла в их большой простоте, естественности, свежести и врожденной доброте. Свою мать дочери обожали, считали ее непогрешимой и всегда были полны очаровательной предупредительности по отношению к ней, организуя как бы постоянное дежурство при ней. “Их отношения с Государем были прелестны. Он был для них одновременно Царем, отцом, товарищем”.
Центром этой тесно сплоченной семьи, пишет Жильяр, был Царевич Алексей, на нем сосредоточивались все привязанности, все надежды. Сестры его обожали, и он был радостью своих родителей. Когда он был здоров, весь дворец казался как бы преображенным: это был луч солнца, освещавший и вещи, и окружающих (недаром в переписке родители его так и называли — Солнечный луч). Счастливо одаренный от природы, он развивался бы вполне правильно и равномерно, если бы этому не препятствовал его недуг. Недуг, ставший одной из причин трагедии царской семьи!
Еще в 1906 году Жильяр обратил внимание, с каким трагическим беспокойством Царица стремилась предотвратить каждое резкое движение своего сына. Царица прижимала сына к себе нежным жестом матери, которая всегда дрожит за жизнь своего ребенка; но у нее эта ласка и сопровождавший ее взгляд обнаруживали так ясно и так сильно скрытое беспокойство, что Жильяр был тогда поражен этим. И только гораздо позже он понял, в чем дело. Царский сын был болен страшной, неизлечимой болезнью гемофилией.
Болезнь Наследника носила характер государственной тайны. О ней знал только узкий круг лиц и прежде всего доктора, лечившие его. Даже родственники в большинстве своем были в неведении.
Гемофилия — плохая свертываемость крови — проявлялась у многих представителей мужской линии семьи Александры Федоровны. От гемофилии умерли брат и дядя Александры Федоровны. Этой же болезнью страдали ее племянники. Алексей по своей натуре был живой, подвижный мальчик. Но болезнь на многие дни приковывала его к постели, и это, конечно, сильно угнетало его. Глубокая печаль видится в его голубых глазах с раннего детства.
Зато, когда болезнь отступала, мальчик мало чем отличался от других детей — бегал, играл со сверстниками, шалил, катался на самокате по коридорам, врывался в учебные комнаты сестер, мешая их занятиям. Любил кататься по парку на трехколесном велосипеде, сконструированном специально для него. К нему были приставлены два дядьки из матросов, которые охраняли Царевича и помогали ему. Как у всякого мальчика, карманы Царевича были постоянно набиты всякой всячиной — камешками, гвоздями, веревочками, какими-то бумажками и пр. Конечно, у Царевича было огромное количество самых разных игрушек, от оловянных солдатиков до больших моделей железных дорог, шахт и заводов.
Летом Царевич ходил в матросской форме с лентой на бескозырке с надписью “Штандарт”. Зимой его нередко одевали в казачью форму с меховой шапкой, сапогами и настоящим кинжалом. У мальчика было много разных домашних животных, среди которых самый любимый — спаниель Джой, очень красивая собака с шелковистой шерстью, длинные уши которой свисали почти до земли. Царевича научили играть на балалайке, и он нередко забавлял семью звуками этого инструмента.
Чувство постоянной опасности за жизнь сына не покидает царскую чету. Какие попытки спасти его они только не предпринимают! Но даже лучшие отечественные и зарубежные доктора не могут помочь Алексею. Самым эффективным оказывается психотерапевтическое воздействие Григория Ефимовича Распутина. Силой своего психологического влияния на мальчика он, по-видимому, мобилизовывал скрытые в организме мальчика механизмы сопротивления болезни, и она отступала. Можно понять, как благодарны были Царь и Царица!
Свободное время Николай II предпочитал проводить с семьей. После окончания государственных дел Царя вся его семья собиралась на ужин. Еда, как правило, простая, деликатесов почти не было. После ужина семья часто собиралась в одной комнате, где Царь читал вслух книгу, чаще всего Толстого, Тургенева или Гоголя, а жена с дочерьми что-то вязали или шили. Царь и Царица очень любили эти вечера, на них они отдыхали душой.
Царь любил пешие прогулки по парку. Нередко его сопровождала целая свора шотландских овчарок (которых у него было одиннадцать). Бывало, Царь с детьми садился в шлюпку и катался по водоемам в парке. Да и вообще Царь любил играть со своими детьми в снежки, кататься на лыжах и санях. Зимой возле дворца сооружали снежную гору, с которой дети катались на салазках.
Летом семья Николая II надолго уезжала из Царского Села. В июне около двух недель они проводили на борту своей яхты “Штандарт” на Балтийском море возле скалистых берегов Финляндии. Якорь бросали в пустынной бухте, вокруг ни души, только лес, скалы, песок. На яхте были все удобства для комфортабельной жизни. Днем семья гуляла на берегу или в лесу, собирала грибы и ягоды. Вечером, как и в Царском Селе, собирались за ужином, читали книги, музицировали. На борту был оркестр. Иногда устраивались танцы. Рабочий кабинет был у Царя и на яхте. Со внешним миром поддерживалась постоянная связь через специальных курьеров, которые круглосуточно дежурили возле яхты.
В августе семья уезжала в Спалу — охотничье поместье на территории нынешней Польши. Здесь Царь охотился, а дети, если они приезжали с ним, гуляли по сосновому бору.
В марте и сентябре царская семья жила в Крыму. Здесь, в Ливадии, стоял дворец, который особенно любила Царица. Он был построен по ее вкусу из белого мрамора, а внутри обставлен легкой светлой мебелью с лиловой шелковой обивкой. Отсюда на автомобиле Царь вместе с детьми ездил в горы или на ферму, которая поставляла продукты к столу, а также в гости в соседние усадьбы.
Царскую семью невозможно представить вне посещения церкви. Она ревностно соблюдала все праздники, памятные дни и посты.
В Царском Селе было две церкви, которые особенно любили в царской семье. Одна — придворная Знаменская церковь — находилась на Кузьминской улице, близ Большого дворца. Этот храм пользовался особым почитанием царской семьи, так как в нем хранилась древняя родовая икона Дома Романовых — Чудотворный образ Знамения Божией Матери.
Другим храмом Царского Села, который особенно любили посещать царская чета и их дети, был пещерный (нижний) храм Федоровского Государева Собора, во имя Святого Серафима Саровского Чудотворца. Это было сказочное место. При Федоровском соборе был воздвигнут Русский городок. Городок строился по проекту Комитета Восстановления Художественной Руси, который включал многих лучших архитекторов, скульпторов и художников. Возглавлял комитет сам Царь. Сохранились описания этого сказочного сооружения. Городок состоял из трех основных зданий и был окружен красочно-красивой кремлевской стеной с башней и тремя воротами, опоясанными “скульптурным кружевом древней русской росписи”. Стена прерывалась фронтоном трех больших зданий, выступавших вперед. Главным зданием была так называемая трапезная Государя, состоявшая из многочисленных комнат, включая двухсветный зал со сводами, украшенными гербами всех российских губерний и областей. Трапезная заканчивалась домовым храмом, где каждый образ и каждая лампада говорили о глубокой и драгоценной старине. Два других здания, тоже в древнем русском стиле, со многими архитектурными деталями и мотивами, первоначально предназначались для духовенства Федоровского Государева Собора, но вследствие войны они были использованы как лазареты для раненых воинов. Внутри городка также находились дома для служебного персонала, теннисная площадка, конюшни, гаражи и русская баня. Повсюду были цветники, кусты и деревья редких пород. Весь Русский городок был полуокружен большим прудом. В целом художественный образ Федоровского городка отвечал вкусам и представлениям царской семьи, отражая их любовь к древнерусскому искусству.

Григорий Распутин
Чем ближе я знакомился с документами, дневниками, перепиской царской семьи, тем большее недоумение у меня вызывало внушаемое нам десятилетиями стандартное представление о Распутине как об исчадии ада, человеке абсолютно аморальном и корыстном.
Этот страшный образ не вписывался в обстановку высшей духовности, нравственности, семейного лада и согласия, в которых жила семья последнего русского Царя. С октября 1905 года, когда царская семья познакомилась с Распутиным, вплоть до своей трагической кончины Царь, Царица и их дети безусловно любили Григория и верили в него как в Божьего Человека. На убитых Царице и царских детях были надеты медальоны с изображением Григория Распутина. Однажды еще в заточении в Тобольске Царь попросил доктора Деревенко незаметно от стражи вынести шкатулку, в которой находится, как он выразился, “самое ценное для них”. Рискуя жизнью, доктор Деревенко выполнил просьбу Царя. Передавая шкатулку Николаю Александровичу, доктор спросил (думая, что там лучшие драгоценности) о ее содержимом. “Здесь самое ценное для нас — письма Григория”, — ответил Царь.
До последней минуты царская чета верила в молитвы Григория Распутина. Из Тобольска они писали Анне Вырубовой, что Россия страдает за его убийство. Никто не мог поколебать их доверия, хотя все враждебные газетные статьи им приносили и все старались им доказать, что он дурной человек. Не следует думать, что Царь и Царица были наивными, обманутыми людьми. По обязанности своего положения они неоднократно устраивали негласные проверки достоверности полученной информации и каждый раз убеждались, что это клевета.
В начале мне казалось, что о Распутине написано так много, что все о нем известно. Действительно, преимущественно в 20-е годы вышло большое количество книг, брошюрок, статей. Но, когда я стал их читать внимательно, стремясь найти первоисточники того или иного факта, то попадал в какой-то заколдованный круг. Большая часть публикаций использовала одни и те же скабрезные примеры, считая их за достоверное доказательство, не утруждая себя ссылкой на конкретные источники. Тогда я решил проверить эти публикации по архивным данным — изучил личный фонд Распутина и другие материалы, относящиеся к нему.
И любопытная картина открылась передо мной. Оказывается, “советская историческая наука” историей жизни Распутина никогда серьезно не занималась. Нет ни одной статьи, я уже не говорю о книге, где бы жизнь Распутина рассматривалась последовательно, с опорой на критический анализ исторических фактов и источников. Все существующие ныне сочинения и статьи о Распутине являются пересказом в разной комбинации одних и тех же легенд и анекдотов в духе революционной обличительности, большая часть которых не что иное, как откровенный вымысел и фальсификация, созданные, как нам удалось установить, масонскими ложами для дискредитации государственной власти.*
----------
* Подробнее об этом см. нашу книгу “Правда о Григории Распутине”. Саратов, 1993
----------
По сути дела масонами был создан миф о Распутине, миф, имеющий целью очернить и дискредитировать Россию, ее духовное народное начало.
Впрочем, понимание русской общественностью этой цели мифотворцев мы видим еще при жизни Распутина. В газетной полемике тех лет одни рассматривают Распутина в русле народной традиции странничества и старчества, другие рисовали его страшным развратником, хлыстом, пьяницей. Причем справедливо отмечалось, что “на печатные столбцы проникали главным образом лишь одни отрицательные мнения о Распутине, как правило, без приведения каких-либо конкретных фактов, в бешеном и все нарастающем потоке тонули незамеченными попытки сказать правду о нем”. Леворадикальная печать сделала все, чтобы возбудить в отношении к Распутину самую непримиримую ненависть в обществе.
“Думаем, что мы не будем далеки от истины, — писала в 1914 году газета “Московские ведомости”, — если скажем, что Распутин — “газетная легенда” и Распутин — настоящий человек из плоти и крови — мало что имеют общего между собой. Распутина создала наша печать, его репутацию раздули и взмылили до того, что издали она могла казаться чем-то необычайным. Распутин стал каким-то гигантским призраком, набрасывающим на все свою тень”.
“Зачем это понадобилось?” — спрашивали “Московские ведомости” и отвечали: “Он нужен был лишь для того, чтобы скомпрометировать, обесславить, замарать наше время и нашу жизнь. Его именем хотели заклеймить Россию...”.
Все нападки, клевета, ложь, которые обрушились на Распутина, на самом деле предназначались не ему, а Царю и его близким. Нащупав самое тонкое, самое нежное, самое интимное место в жизни царской семьи, враги Царя и России стали с методической старательностью и изощренностью бить в него, как в свое время они били по Иоанну Кронштадтскому, находившемуся в дружеских отношениях с Александром III.
Царь и Царица не были религиозными фанатиками, их религиозность носила органичный, традиционный характер. Православие для них было ядром существования, идеалом — кристальная вера русских Царей эпохи первых Романовых, вера, неразрывно сплетенная с другими идеалами Святой Руси, народными традициями и обычаями.
Конец XIX — начало XX века характеризовался глубоким духовным кризисом вследствие отказа от российских духовных ценностей, традиций и идеалов, перехода значительной части образованного общества на основы существования по западной шкале координат. Царь, по своему положению являвшийся верховным хранителем народных основ, традиций и идеалов, ощущал трагический исход этого кризиса и очень нуждался в людях, которые были близки ему духовно. В этом, на наш взгляд, заключалась главная причина сближения царской четы и Григория Распутина. Тяга Царя и Царицы носила глубоко духовный характер, в нем они видели старца, продолжающего традиции Святой Руси, умудренного духовным опытом, духовно настроенного, способного дать добрый совет. И вместе с тем они видели в нем настоящего русского крестьянина — представителя самого многочисленного сословия России, с развитым чувством здравого смысла, народного понимания полезности, своей крестьянской интуицией твердо знавшего, что хорошо, а что плохо, где свои, а где чужие.
“Я люблю народ, крестьян. Вот Распутин действительно из народа”, — говорила Царица, а Царь считал, что Григорий — хороший, простой, религиозный русский человек. “В минуты сомнения и душевной тревоги я люблю с ним беседовать, и после такой беседы мне всегда на душе делается легко и спокойно”, — эту мысль он неоднократно повторяет в переписке и в беседах.
Царь с Царицей уважительно называли Распутина “наш Друг” или Григорий, а Распутин их — Папой и Мамой, вкладывая в этот смысл: отец и мать народа. Беседовали друг с другом только на “ты”.
В жизни царской семьи, по мнению Вырубовой, Распутин играл такую же роль, как святой Иоанн Кронштадтский: “Они так же верили ему, как отцу Иоанну Кронштадтскому, страшно ему верили и когда у них горе было, когда, например, Наследник был болен, обращались к нему с просьбой помолиться” (из протокола Допроса А.А. Вырубовой).
Письма Царицы супругу наполнены глубочайшей верой в Григория Распутина.
“Слушай нашего Друга, верь ему, его сердцу дороги интересы России и твои. Бог не даром его нам послал, только мы должны обращать больше внимания на его слова — они не говорятся на ветер. Как важно для нас иметь не только его молитвы, но и советы!” (10 июня 1915г.).
“Ах, милый, я так горячо молю Бога, чтобы он просветил тебя, что в нем наше спасение: не будь Его здесь, не знаю, что было бы с нами. Он спасает нас своими молитвами, мудрыми советами, Он — наша опора и помощь” (10 ноября 1916 г.).
И наконец, незадолго до убийства Григория, 5 декабря 1916 года:
“Милый, верь мне. тебе следует слушаться советов нашего Друга. Он так горячо, денно и нощно, молится за тебя. Он охранял тебя там, где ты был, только Он, как я в том глубоко убеждена... Страна, где Божий человек помогает Государю, никогда не погибает. Это верно — только нужно слушаться, доверять и спрашивать совета — не думать, что Он чего-нибудь не знает. Бог все ему открывает. Вот почему люди, которые не постигают его души, так восхищаются Его умом, способным все понять. И когда он благословляет какое-нибудь начинание, оно удается, и если Он рекомендует людей, то можно быть уверенным, что они хорошие люди. Если же они впоследствии меняются, то это уже не Его вина — но Он меньше ошибается в людях, нежели мы — у Него жизненный опыт, благословенный Богом”.
Мы не имеем морального права комментировать эти слова, ибо еще так мало знаем мир высших чувств, которыми жила царская семья. Спасение России — в следовании по пути народных традиций, основ и идеалов — и это спасение было отвергнуто большинством образованного общества. Мозг нации был болен недугом чужебесия, при котором отечественные ценности представлялись мракобесием и реакцией.
Царь и Царица часто обращаются к Распутину за помощью и молитвой. Вот довольно характерная строчка из письма Царицы Царю: “Я просила Аню телеграфировать нашему Другу, что дело обстоит очень серьезно и что мы просим его помолиться” (24 ноября 1914 г.). “Наш Друг благословляет твою поездку”, — нередко пишет Царица Царю.
Дело доходит до того, что Царица видит особые свойства в вещах, принадлежащих Распутину, рассматривает их как своего рода святыни: “Благословляю и целую, мой дорогой, не забудь причесаться маленькой гребенкой”, — говорила Царица супругу в особо ответственные периоды. Гребенка эта была подарена Царю Распутиным. Или в другом месте: “Не забудь перед заседанием министров подержать в руке образок и несколько раз расчесать волосы Его гребнем” (15 сентября 1915 года). После убийства Распутина Николай II носил его нательный крест.
Всегда приезжая по первому зову царской семьи, Григорий денег от них для себя лично никогда не принимал, за исключением сотни рублей, которые они ему посылали на дорогу (а позднее они оплачивали его квартиру). Хотя иногда он брал у них деньги для передачи на разные благотворительные нужды, в частности, от них он получил 5 тысяч рублей на строительство церкви в селе Покровском.
По желанию царской семьи Распутину специальным Указом дается другая фамилия “Новых”. Это слово было одно из первых слов, которое произнес Наследник Алексей, когда начал говорить. По легенде, увидев Григория, младенец закричал: “Новый! Новый!” Отсюда и эта фамилия.
Для царской семьи Григорий был олицетворением надежд и молитв. Встречи эти были нечасты, но так как проводились негласно и даже тайно, то рассматривались придворными как события огромной важности, и о каждой из них на следующий день становилось известно всему Петербургу. Григория проводили, как правило, боковым выходом, по маленькой лесенке и принимали не в приемной, а в кабинете Царицы. При встрече Григорий целовался со всеми членами царской семьи, а затем уж вели неторопливые беседы. Распутин рассказывал о жизни и нуждах сибирских крестьян, о святых местах, где ему приходилось бывать. Слушали его очень внимательно, никогда не перебивали. Царь с Царицей делились с ним своими заботами и тревогами и прежде, конечно, постоянной тревогой за жизнь сына и Наследника, больного неизлечимой болезнью. Как правило, и он, если не был болен, сидел здесь же и слушал.
Как бы это ни объясняли, но Григорий Распутин был единственный человек, способный помочь Наследнику в его болезни. Как он это делал, наверное, навсегда останется тайной. Но факт есть факт, страшная болезнь несворачиваемости крови, перед которой были бессильны лучшие доктора, отступала при вмешательстве Григория. Тому есть множество свидетельств, даже со стороны лиц, ненавидевших Григория. Так, дворцовый комендант В.Н. Воейков писал в своих воспоминаниях “С Царем и без Царя”: “С первого же раза, когда Распутин появился у постели больного Наследника, облегчение последовало немедленно. Всем приближенным царской семьи хорошо известен случай в Спале, когда доктора не находили способа помочь сильно страдавшему и стонавшему от болей Алексею Николаевичу. Как только по совету А.А. Вырубовой была послана телеграмма Распутину и был получен на нее ответ, боли стали утихать, температура стала падать и в скором времени Наследник поправился”.
Безусловно, Царь прислушивался к советам Григория. Из царской переписки видно, что Царь с вниманием выслушивал предложения Распутина и нередко принимал их. Особенно это касалось кандидатур на посты руководителей Святейшего Синода и передвижения епископов в различные епархии, хотя на последнем этапе своей жизни Григорий принимает участие и в подборе кандидатур на посты министров и губернаторов. Во всех случаях он высказывал только свое мнение. Влияние его на Царя было чисто духовным. А Царь ждал от Григория высших духовных откровений, как бы санкций Божественной власти.
Советы Распутина касались не только назначения министров. Бывало ему ночью во сне явление, и он пересказывал его Царю. Так, 15 ноября 1915 года Царица пишет супругу: “Теперь, чтобы не забыть, я должна передать тебе поручение нашего Друга, вызванное его ночным видением. Он просит тебя приказать начать наступление возле Риги, говорит, что это необходимо, а то германцы там твердо засядут на всю зиму, что будет стоить много крови, и трудно будет заставить их уйти. Теперь же мы застигнем их врасплох и добьемся того, что отступят. Он говорит, что именно теперь это самое важное, и настоятельно просит тебя, чтоб ты приказал нашим наступать. Он говорит, что мы должны это сделать, и просил меня немедленно тебе об этом написать”.
Кстати говоря, многие военные советы Распутина, как это кому-то ни покажется странным, были, как правило, очень удачны. Принятие Николаем II верховного командования военными действиями на себя и ряд удачных операций позволили остановить наступление немцев и стабилизировать фронт. Как справедливо отмечал У. Черчилль, не произойди революция, победа Русской армии, возглавляемой Царем, была бы обеспечена.
Только не надо считать Николая послушным исполнителем указов Распутина. То, что он советовался с Григорием, вовсе не означало, что он исполнял все его советы. При решении абсолютного большинства вопросов Николай не ставил в известность ни Распутина, ни даже Императрицу. О многих его решениях они узнавали уже из газет или других источников. В одном из писем к своей супруге Николай достаточно твердо и даже жестко говорит: “Только, прошу тебя не вмешивать нашего Друга. Ответственность несу я и поэтому желаю быть свободным в своем выборе” (10 ноября 1916 г.).
Удивительно трогательные взаимоотношения складываются у Распутина с царскими детьми. Когда Распутин бывает во дворце, он беседует с ними и наставляет их. Они пишут ему письма и поздравительные открытки, просят его помолиться об успехе в учебе. “Дорогой мой маленький! — пишет Григорий Царевичу Алексею в ноябре 1913 года. — Посмотри-ка на Боженьку, какие у него раночки. Он одно время терпел, а потом так стал силен и всемогущ — так и ты, дорогой, так и ты будешь весел, и будем вместе жить и погостить. Скоро увидимся”. Перед войной готовилась поездка Царевича Алексея вместе с Распутиным в Верхотурский монастырь к мощам Симеона Верхотурского.
По совету Григория Царица и ее старшие дочери начинают много работать в качестве сестер милосердия, помогая раненым воинам. Они даже проходят специальное обучение, чтобы стать квалифицированными сестрами милосердия. В эту помощь Царица вкладывает всю свою энергию и пыл. Встают рано утром, идут в церковь и затем в госпиталь. Свою работу в госпитале она связывает с духовной помощью Григория. “Я нахожу совершенно естественным, что больные чувствуют себя спокойнее и лучше в моем присутствии, — пишет Царица, — потому что я всегда думаю о нашем Друге и молюсь, видя тихонько и гладя их. Душа должна соответственно настроиться, когда сидишь с больными, если хочешь помочь им, — нужно стараться стать в то же положение и самой подняться через них, или помочь им подняться через последования нашему Другу” (8 ноября 1915г.).
Царь и Царица ужасно страдали от той лжи и клеветы, которая организованно началась против Распутина, а на самом деле против них самих. После газетной кампании по поводу очередного сфабрикованного дела против Григория (о кутеже в ресторане “Яр”) Царица писала Царю 22 июня 1915 года: “Если мы дадим преследовать нашего Друга, то мы и наша страна пострадаем за это. Год тому назад уже было покушение на Него, и его уже достаточно оклеветали. Как будто бы не могли призвать полицию немедленно и схватить его на месте преступления — какой ужас! (Царица имеет в виду, что дело основывалось только на слухах, протоколы были сфабрикованы задним числом).
...Я так разбита, такие боли в сердце от всего этого! Я больна от мысли, что опять закидают грязью человека, которого мы все уважаем, — это более чем ужасно”.
Мысль, что они не могут защитить близкого им человека, все время тревожит царскую чету, как и мысль, что он страдает за них. 26 февраля 1917 года Царица пишет мужу после посещения могилы Распутина: “Я ощущала такое спокойствие и мир на Его дорогой могиле. Он умер, чтобы спасти нас”.

Двор и окружение
Как всякий монарх, Николай II имел большой Двор и множество придворных. Так было заведено столетиями. Жизнь Двора подчинялась строго соблюдаемому этикету. И сам Государь, и его жена, и дети должны были следовать всем правилам, хотя не любили этой внешней казовой стороны своего положения. Каждый шаг Царя и Царицы контролировался охраной. “Эта охрана, — писала А.А. Вырубова, — была одним из тех неизбежных зол, которые окружали Их Величества. Государыня в особенности тяготилась и протестовала против этой “охраны”; она говорила, что Государь и она хуже пленников. Каждый шаг Их Величеств записывался, подслушивались даже разговоры по телефону. Ничто не доставляло Их Величествам большего удовольствия, как “надуть” полицию; когда удавалось избегнуть слежки, пройти или проехать там, где их не ожидали, они радовались, как школьники”.
Очень важно отметить, что Царь и Царица были заложниками той системы, которая сложилась задолго до них. Из переписки и дневников видно, как одиноко они чувствовали себя в придворной жизни. Искренности, скромности и даже застенчивости императорской четы противостояла, по сути дела, в моральном смысле глубоко развращенная придворная среда. Здесь было множество лиц, желавших угодить Государю, чтобы получить какие-то выгоды, постоянно интриговавшие друг против друга, а в случае неудачи своих интриг всячески клеветавшие на Царя. Конечно, эти люди характерно проявили себя в трудную минуту — после отречения большая часть придворных бежала, никого не предупредив, самым предательским образом повели себя люди, которых Царь и Царица считали своими близкими друзьями. Непорядочно и даже предательски по отношению к Императору вела себя и часть его родственников.
Говоря о родственниках Николая II, членах Дома Романовых, следует с горечью отметить, что большинство из них были людьми очень заурядными, озабоченными личными проблемами и менее всего думающими о России. Многие из них смотрели на царскую чету как на источник высоких должностей, финансовых средств и обделывания выгодных дел. Из переписки видно, какими чужими среди них чувствовали себя Царь и Царица.
Исключение составляли ближайшие родственники Царя — его мать, Мария Федоровна, сестры Ксения и Ольга, брат Михаил. Их отношения с Царем были искренними и сердечными. Но и здесь существовали свои проблемы. Хотя Царица глубоко уважала и любила мать своего супруга, в их отношениях был определенный холодок, усилившийся в период травли Распутина. Ибо силы, которые вели эту травлю, пытались втянуть в нее даже родственников Царя и сумели настроить в определенном духе Марию Федоровну.
Черногорские принцессы — сестры Милица и Анастасия (Стана) Николаевны (в переписке они часто именуются “черными”) вышли замуж за двух братьев Великих князей Петра и Николая Николаевичей. Недалекие, с большими амбициями, эти две сестры стали причиной многих грустных переживаний для Царицы. Если что было не по ним, а Царице претила их взбалмошность и поверхностность, они начинали распространять разные домыслы и слухи, да такие, чтобы обидеть побольней. О Царице они распространяли сплетни, что она пьяница, распутница и даже шпионка, призывали заточить ее в монастырь.
Великий князь Николай Николаевич, масон, женатый на Анастасии Николаевнe, по многим свидетельствам, хороший военный служака и никакой политик, в годы войны в планах российских масонов стал одной из возможных кандидатур на престол в случае смещения Царя.
Слухи об этом ползли упорные, особенно в период, когда он занимал пост верховного главнокомандующего. Да и поступки Николая Николаевича говорили сами за себя. Он, как монарх, приглашает к себе министров, выпускает приказы и обращения по армии, которые пристали только Монарху, всюду распространяются его портреты. Хотя, судя по характеру Николая Николаевича, вряд ли это была его идея, скорей всего, он был орудием в руках своего масонского окружения, и прежде всего, своего личного друга А.И. Хатисова и В.Ф. Джунковского. Как бы то ни было, объективно этот Великий князь занимал позицию, враждебную Царю. В эмиграции Николай Николаевич считал себя главой Дома Романовых и в душе, по-видимому, до конца своих дней не любил Царя, что, в частности, выражалось в его отказе принять следователя Соколова, пытавшегося разобраться в трагедии царской семьи.
Другой родственник, сыгравший большую роль в падении Царя, был Великий князь Кирилл Владимирович, занимавший пост командира Гвардейского экипажа. Человек двуличный, готовый прислуживаться, когда это касалось его интересов, получить какие-то должности из рук Царя. В трагические дни февраля 1917 года, когда от его решительности много зависело и мятеж мог быть подавлен, принял сторону мятежников и прибыл к их штабу во главе вверенных ему Царем войск, чтобы присягнуть “революции”. Было это за два дня до отречения Царя, и поступок Кирилла Владимировича иначе, как изменой или предательством, не назовешь. Трудно сказать, чем руководствовался Великий князь в своем деянии, возможно, хотел стать революционным императором? Тем не менее, в эмиграции он объявил себя главой Дома Романовых.
Немало беспокойства царской чете доставляли некоторые представители одной из боковых ветвей Дома Романовых — Михайловичи.
Отец Николая II считал Великих князей Михайловичей жидами, так как жена Михаила Николаевича, их мать Ольга Федоровна, была еврейской крови.
Самым вредным среди них, по мнению Царицы, был Великий князь Николай Михайлович, историк, но главное — масон, член тайного французского общества “Биксио”. Вокруг Николая Михайловича постоянно группировались враждебные царской семье силы.
Другим масоном из числа Михайловичей был Великий князь Александр Михайлович, спиритуалист, сам себя называвший розенкрейцером и филалетом. Этот Михайлович был женат на сестре Государя Ксении. От этого брака родилась дочь Ирина, вышедшая замуж за будущего убийцу Распутина Феликса Юсупова, слабонервного неженки, хлыща и фата, лечившегося от психических расстройств.
Ярчайшим представителем выродившейся части Дома Романовых являлся Великий князь Дмитрий Павлович, двуличный, подлый, раздираемый политическими амбициями гомосексуалист. Этот человек постоянно терся при царской чете, вынашивая свои преступные замыслы против искренне доверявших ему Царя и Царицы.
Дмитрий Павлович был в числе участников убийства Григория Распутина, а потом самым низким образом юлил, пытаясь доказать, что он здесь ни при чем.
Вдова Великого князя Владимира Александровича Мария Павловна (старшая)*, в переписке она именуется Михень, хотела женить своего сына Бориса, уже изрядно потасканного жуира и бонвивана, на царской дочери Ольге. Конечно, царская чета была против такого брака чистой, романтичной, возвышенной девушки с человеком, который по своим жизненным позициям был совершенно противоположен ей. Но его мать проявляла завидное упорство в этом вопросе и неоднократно возвращалась к нему, что не могло не вызвать чувство раздражения, особенно у Царицы.
---------
* Кстати говоря, мать печально известного Великого князя Кирилла Владимировича.
----------
На фоне двуличия, подлости и интриганства приятно выделялись своей порядочностью и настоящей любовью к России Великий князь Константин Константинович, хороший русский поэт, сумевший воспитать в таком же духе и своих сыновей, а также сын Великого князя Павла Александровича от морганатического брака Владимир Палей, тоже многообещающий поэт.
С родственниками по линии Царицы у царской четы было сравнительно мало контактов, и они почти прервались с начала войны.
В последние годы наступило охлаждение между Царицей и ее старшей сестрой Елизаветой Федоровной (после убийства ее мужа Великого князя Сергея Александровича ставшей настоятельницей общины милосердия). Елизавета Федоровна считала, что Царице не следует видеться с Григорием Распутиным и что вообще она должна выслать его домой. Это ее мнение создавалось не без участия людей, близко к ней стоявших в то время, и в частности, Н.К. Мекк, члена комитета Елизаветы Федоровны, и В.Ф. Джунковского, товарища министра внутренних дел, шефа жандармов. Оба они были активные масоны, проводившие свою линию на дискредитацию царской семьи. Незадолго до убийства Распутина Елизавета Федоровна приезжала к сестре и настаивала на удалении Распутина. После этого разговора Царица велела подать поезд и немедленно отправила сестру в Москву. После убийства Распутина Царица получила перехваченные полицией телеграммы ее сестры, направленные убийцам, в которых та поздравляла их с “патриотическим” актом. Царица была потрясена этими телеграммами.
Особый узел напряженности создался в отношениях Императрицы со своими придворными. С самого начала Александра Федоровна старалась найти доступ к сердцам своих придворных. “Но она не умела это высказать, — пишет Жильяр, — и ее врожденная застенчивость губила ее благие намерения. Она очень скоро почувствовала, что бессильна заставить понять и оценить себя. Ее непосредственная натура быстро натолкнулась на холодную условность обстановки двора... В ответ на свое доверие она ожидала найти искреннюю и разумную готовность посвятить себя делу, настоящее доброе желание, а вместо того встречала пустую, безличную придворную предупредительность. Несмотря на все усилия, она не научилась банальной любезности и искусству затрагивать все предметы слегка, с чисто внешней благосклонностью. Дело в том, что Императрица была прежде всего искренней, и каждое ее слово было лишь выражением внутреннего чувства. Видя себя непонятой, она не замедлила замкнуться в себе. Ее природная гордость была уязвлена. Она все более и более уклонялась от празднеств и приемов, которые были для нее нестерпимым бременем. Она усвоила себе сдержанность и отчужденность, которые принимали за надменность и презрение”. “Такая ненависть со стороны “испорченного высшего круга”, — в отчаянии писала Царица супругу 20 ноября 1916 года. Для многих придворных христианские чувства Царя были признаком его слабости. Они не могли понять, что для Царя было проще простого управлять посредством насилия и страха. Но он этого не хотел. Ориентируясь на народные чувства любви к Царю, как выразителю Родины, он, по-видимому, делал большую ошибку, когда распространял эти чувства на придворных, воспитанных в западноевропейском духе утонченного холопства перед сильными и богатыми. И здесь, конечно, права была Царица, когда говорила, что сердца у людей из высшего общества не мягки и не отзывчивы. Именно к ним относились ее слова, что “они должны бояться тебя — любви одной мало”.
Круг людей, который находился близко к царской чете в последние годы жизни, был довольно узок. О родственниках мы уже говорили, среди них почти не было по-настоящему близких царской чете людей.
Среди министров и высших сановных лиц таких людей тоже было мало. Более того, среди них буйным цветом расцвела тайная зараза — масонство, бороться с которой было трудно или почти невозможно, потому что свою тайную подрывную работу эти люди вели под личиной преданности Царю и престолу.
Среди царских министров и их заместителей было по крайней мере восемь членов масонских лож — Поливанов (военный министр), Наумов (министр земледелия), Кутлер и Барк (министерство финансов), Джунковский и Урусов (министерство внутренних дел), Федоров (министерство торговли и промышленности). Масоном был генерал Мосолов, начальник канцелярии министра царского Двора.
В Государственном совете сидели масоны Гучков, Ковалевский, Меллер-Закомельский, Гурко и Поливанов.
Измена проникла и в военное ведомство, главой которого был уже дважды упомянутый нами масон Поливанов. В масонских ложах числились начальник Генштаба России Алексеев, представители высшего генералитета — генералы Рузский, Гурко, Крымов, Кузьмин-Караваев, Теплов, адмирал Вердеревский.
Членами масонских лож были многие царские дипломаты — Гулькевич, фон Мекк (Швеция), Стахович (Испания), Поклевский-Козелл (Румыния), Кандауров, Панченко, Нольде (Франция), Мандельштам (Швейцария), Лорис-Меликов (Швеция, Норвегия), Кудашев (Китай), Щербацкий (Латинская Америка), Забелло (Италия), Иславин (Черногория).
Люди, которые в последние годы близко стояли к царской семье, не принадлежали к высшему руководству, в основном они были далеки от политики, их приближенность к престолу определялась духовными запросами и личными симпатиями царской семьи.
Во-первых, это были люди, разделявшие любовь царской семьи к Григорию Распутину, почитатели этого человека, прежде всего, Анна Вырубова, Юлия Ден (Лили), а также вообще люди, духовно настроенные, — Анастасия Гендрикова (Настя), Екатерина Шнейдер (Трина), София Буксгевден (Иза).
Во-вторых, сюда входили несколько высших придворных чинов — начальник императорского конвоя Граббе, начальник походной канцелярии Нарышкин, обер-гофмаршал Бенкендорф, министр Двора Фредерикс, а также женатый на его дочери дворцовый комендант Воейков.
И наконец, сюда входил ряд любимых флигель-адъютантов и приближенных Царя — Н.П. Саблин, герцог Лейхтенбергский, граф Апраксин, полковник Мордвинов, князь В. Долгоруков (Валя), граф Д. Шереметев (Димка), князья Барятинские, граф А. Воронцов-Дашков (Сашка), Н. Родионов (Родочка).
Две последние категории лиц, стоявших близко к царской семье, несмотря на любовь и симпатию к ним Царя, в большинстве своем были настоящими придворными в западноевропейском смысле, за словами преданности Царю скрывавшие свои личные интересы и постоянно интриговавшие. Царская переписка дает этому много примеров. Скажем, чего только стоит интрига командира императорского конвоя графа Граббе, пытавшегося пристроить Царю в качестве любовницы некую Солдатенко, чтобы через нее влиять на Царя. Каким глубоко чуждым Царю человеком надо быть и почти его не знать, чтобы пытаться осуществить это намерение!
И в дневнике, и в переписке Царя нередко встречаются фамилии Саблина, Родионова и Мордвинова, их изображения есть и в альбомах царских семейных фотографий. Эти люди были любимцами царской семьи, проводили с ней время, играли с дочерьми, Царица постоянно заботилась и спрашивала о них в своих письмах.
Полковник Мордвинов среди царских дочерей слыл за забавника, любил шутить, и над ним любили пошутить. Как потом стало ясно, такое амплуа его не устраивало, он не был доволен и был в числе первых, кто бросил Государя в трудную минуту.
Но самым большим любимцем царской семьи в последние годы был Николай Павлович Саблин, сначала офицер, а затем командир личной императорской яхты “Штандарт”. После Григория Распутина и Анны Вырубовой это, пожалуй, самый близкий царской чете человек. Как уже стало ясно позднее, он был ловкий и умный карьерист, человек холодный и расчетливый, игравший роль преданного престолу офицера, но изменивший ему в первые дни испытаний.
Сразу же после отречения, еще до того, как Царь покинул Могилев, многие его приближенные стали разбегаться. Кто под благовидными предлогами, кто без всяких предлогов просто скрывался, даже не попрощавшись. 5 марта уехали в свои имения граф Фредерикс и генерал Воейков. Когда поезд из Могилева прибыл в Царское Село, бегство приобрело повальный характер. Как рассказывает очевидец, “эти лица посыпались на перрон и стали быстро-быстро разбегаться в разные стороны, озираясь по сторонам, видимо, проникнутые чувством страха, что их узнают. Прекрасно помню, что так удирал тогда генерал-майор Нарышкин...”. Разбежались все любимые флигель-адъютанты, кроме князя Долгорукова, исчезли Граббе, Апраксин, Бенкендорф.
В общем, отречение показало, кто есть кто в царском окружении. Остались только люди, духовно связанные с царской семьей. Они сохранили ей верность до конца, а некоторые разделили ее судьбу. Впрочем, мы забежали вперед.
Конфликт между высшим светом и Императрицей носил в известном смысле принципиальный характер. С одной стороны — среда, привыкшая к культу праздности и развлечений, с другой — застенчивая женщина строгого викторианского воспитания, приученная с детства к труду и рукоделию. Ближайшая подруга Императрицы Вырубова рассказывает, как Александре Федоровне не нравилась пустая атмосфера петербургского света. Она всегда поражалась, что барышни из высшего света не знают ни хозяйства, ни рукоделия, и ничем, кроме офицеров, не интересуются. Императрица пытается привить петербургским светским дамам вкус к труду. Она основывает “Общество рукоделия”, члены которого, дамы и барышни, обязаны были сделать собственными руками не меньше трех вещей в год для бедных. Однако из этого ничего не вышло... Петербургскому свету затея пришлась не по вкусу. Злословие в отношении Императрицы становилось нормой в высшем свете. В тяжелое для страны время светское общество, например, развлекалось новым и весьма интересным занятием, распусканием всевозможных сплетен об Императоре и Императрице. Одна светская дама, близкая великокняжескому кругу, рассказывала: “Сегодня мы распускаем слухи на заводах, как Императрица спаивает Государя, и все этому верят”.
В то время, как светские дамы занимались такими шалостями, Царица организует особый эвакуационный пункт, куда входило около 85 лазаретов для раненых воинов. Вместе с двумя дочерьми и со своей подругой Анной Александровной Вырубовой Александра Федоровна прошла курс сестер милосердия военного времени. Потом все они “поступили рядовыми хирургическими сестрами в лазарет при Дворцовом госпитале и тотчас же приступили к работе перевязкам, часто тяжело раненых. Стоя за хирургом, Государыня, как каждая операционная сестра, подавала стерилизованные инструменты, вату и бинты, уносила ампутированные ноги и руки, перевязывала гангренозные раны, не гнушаясь ничем и стойко вынося запахи и ужасные картины военного госпиталя во время войны. Объясняю себе тем, что она была врожденной сестрой милосердия... Началось страшное, трудное и утомительное время. Вставали рано, ложились иногда в два часа ночи. В 9 часов утра Императрица каждый день заезжала в церковь Знаменья, к чудотворному образу, и уже оттуда мы ехали на работу в лазарет... Во время тяжелых операций раненые умоляли Государыню быть около. Императрицу боготворили, ожидали ее прихода, старались дотронуться до ее серого сестринского платья; умирающие просили ее посидеть возле кровати, подержать им руку или голову, и она, невзирая на усталость, успокаивала их целыми часами”.
Один из офицеров, находившихся на излечении в лазарете, где сестрами милосердия были Великие княжны, вспоминает: “Первое впечатление о Великих княжнах никогда не менялось и не могло измениться, настолько были они совершенными, полными царственного очарования, душевной мягкости и бесконечной благожелательности и доброты ко всем. Каждый жест и каждое слово, чарующий блеск глаз и нежность улыбок, и порой радостный смех, — все привлекало к ним людей.
У них была врожденная способность и умение несколькими словами смягчить и уменьшить горе, тяжесть переживаний и физических страданий раненых воинов... Все царевны были чудесными русскими девушками, полными внешней и внутренней красоты. Их беспредельная любовь к России, глубокая религиозность, воспринятые от Государя и Государыни, и их подлинно-христианская жизнь могли бы служить примером в течение веков, и их мученический конец и те страдания, физические и моральные, которые они все перенесли, ничем не отличались от страданий первых христиан. Это была одна семья, навсегда связанная друг с другом великой любовью, сознанием долга и религиозностью “.
В условиях духовной разобщенности с придворной средой царская чета чувствовала себя счастливой и умиротворенной только в семейной жизни, постоянном общении с детьми. Из придворной среды близкие дружеские чувства сложились у Царя и Царицы только с Анной Александровной Вырубовой, без раздельно преданной царской семье до самоотречения. Трудно сказать, что вначале связало Императрицу и одну из многих придворных дам, к тому же на двенадцать лет ее моложе. Скорее всего общее умонастроение, искренность, чувствительность и цельность их натур. Царица очень жалела подругу за ее несложившуюся личную жизнь и относилась к ней почти как к ребенку. Впрочем, своей наивностью Вырубова действительно напоминала ребенка. Анна Александровна приходила в царский дворец почти что каждый день, ездила с ними и в Крым, и в Спалу, и по Балтике. Иногда царская чета и их дочери посещали маленький домик Вырубовой недалеко от дворца. Организованная темными силами клевета приписывала этим встречам характер оргий и дебошей, тем более, что иногда в домик Вырубовой приходил и Григорий Распутин. Комиссия Временного правительства, с пристрастием расследовавшая связи и встречи Вырубовой, с разочарованием вынуждена была констатировать лживость всех этих обвинений, более того. медицинская экспертиза установила, что Вырубова никогда не была в интимных отношениях ни с одним мужчиной.

Человек совести и чести
Зарубежный биограф Николая II Р. Мэйси однажды заметил, что в Англии, где основное качество монарха состоит в том, чтобы быть “хорошим человеком”, что автоматически означает быть “хорошим королем”, Николай был бы замечательным монархом. А по русским православным понятиям Николай II был человеком совести и души, истинным христианином, такой же была и его жена.
Всю жизнь Царя и Царицу волновали три важнейших идеи: идея всеобщего мира, идея торжества православия, идея процветания страны. Переплетаясь с трогательной любовью друг к другу и детям, эти идеи были главным ядром их существования, за которое они и положили свою жизнь.
Царю и Царице принадлежит идея всеобщего и полного разоружения. Только один этот исторический почин дает им право на бессмертие.
Как пишет историк Ольденбург, мысль об этом зародилась, по-видимому, в марте 1898 года. Весной этого же года министр иностранных дел подготавливает записку, а к лету Обращение ко всем странам мира. В нем, в частности, говорилось: “По мере того как растут вооружения каждого государства, они менее и менее отвечают предпоставленной правительствами цели. Нарушения экономического строя, вызываемые в значительной степени чрезмерностью вооружений, и постоянная опасность, которая заключается в огромном накоплении боевых средств, обращают вооруженный мир наших дней в подавляющее бремя, которое народы выносят все с большим трудом. Очевидным, поэтому, представляется, что если бы такое положение продолжилось, оно роковым образом привело бы к тому именно бедствию, которого стремятся избегнуть и перед ужасами которого заранее содрогается мысль человека.
Положить предел непрерывным вооружениям и изыскать средства, предупредить угрожающие всему миру несчастия — таков высший долг для всех государств. Преисполненный этим чувством Император повелеть мне соизволил обратиться к правительствам государств, представители коих аккредитованы при высочайшем дворе, с предложением о созвании конференции в видах обсуждения этой важной задачи.
С Божьей помощью, конференция эта могла бы стать добрым предзнаменованием для грядущего века. Она сплотила бы в одно могучее целое усилия всех государств, искренне стремящихся к тому, чтобы великая идея всеобщего мира восторжествовала над областью смуты и раздора. В то же время она скрепила бы их согласие совместным признанием начал права и справедливости, на которых зиждется безопасность государств и преуспеяние народов”.
До чего актуально звучат эти слова и сегодня, а ведь написаны они были почти сто лет назад! Для организации всеобщей мирной конференции Россией была проведена огромная работа. Однако политическое мышление большинства государственных деятелей стран, участвовавших в мирной конференции, было связано с доктриной неизбежности войн и военного противостояния. Главные предложения Императора Николая II приняты не были, хотя по отдельным вопросам был достигнут определенный прогресс — запрещено использование наиболее варварских методов войны и учрежден постоянный суд для мирного разрешения споров путем посредничества и третейского разбирательства. Последнее учреждение стало прообразом Лиги Наций и Организации Объединенных Наций. Для многих государственных деятелей идея создания подобной международной организации казалась глупостью. Коронованный собрат Царя Николая II Вильгельм II писал по поводу создания этой организации: “Чтобы он (Николай II — О.П.) не оскандалился перед Европой, я соглашусь на эту глупость. Но в своей практике я и впредь буду полагаться и рассчитывать только на Бога и на свой острый меч”.
Идея торжества православия выражалась у царской четы в подвижнической деятельности развития церкви. Царь лично занимался внутренними делами церкви, способствовал канонизации святых, строительству новых церквей и улучшению жизненных условий священнослужителей, многие из которых, особенно сельские батюшки, жили очень бедно. За время царствования Николая II было построено столько же церквей, как и за весь предшествующий век. Активно велась миссионерская работа в Сибири, Средней Азии. Идея возвращения православному миру Константинополя и величайшей святыни храма Святой Софии носила чисто христианский характер восстановления справедливости. Не завоевание, а обретение, не захват, а возвращение.
Время царствования Николая II является периодом самых высоких в истории России и СССР темпов экономического роста. За 1880-1910-е годы темпы роста продукции российской промышленности превышали 9 процентов в год. По темпам роста промышленной продукции и по темпам роста производительности труда Россия вышла на первое место в мире, опередив стремительно развивающиеся Соединенные Штаты. По производству главнейших сельскохозяйственных культур Россия вышла на первое место в мире, выращивая больше половины мирового производства ржи, больше четверти пшеницы и овса, около двух пятых ячменя, около четверти картофеля. Россия стала главным экспортером сельскохозяйственной продукции, первой “житницей Европы”, на которую приходилось две пятых всего мирового экспорта крестьянской продукции. Быстрое развитие уровня промышленного и сельскохозяйственного производства вкупе с положительным торговым балансом позволило России в течение царствования Николая II иметь устойчивую золотую конвертируемую валюту, о которой сегодня мы можем только мечтать, глядя на золотые николаевские десятирублевки. Экономическая политика правительства Николая II строилась на началах создания режима наибольшего благоприятствования всем здоровым хозяйственным силам путем льготного налогообложения и кредитования, содействия организации всероссийских промышленных ярмарок, всемерного развития средств сообщения и связи. Император Николай II придавал большое значение развитию железных дорог. Еще в юности он участвовал в закладке (а позднее активно содействовал строительству) знаменитой Великой сибирской дороги, большая часть которой строилась в его царствование.
Подъем промышленного производства в царствование Николая II в значительной степени связан и с разработкой нового фабричного законодательства, одним из активных создателей которого являлся сам Император как главный законодатель страны. Целью нового фабричного законодательства было, с одной стороны, упорядочить отношения между предпринимателями и рабочими, с другой — улучшить положение трудящегося люда, живущего промышленным заработком.
Закон 2 июня 1897 года впервые вводил нормирование рабочего дня. По этому закону для рабочих, занятых днем, рабочее время не должно было превышать одиннадцати с половиной часов в сутки, а в субботу и предпраздничные дни — 10 часов. “Для рабочих, занятых, хотя бы отчасти, в ночное время, рабочее время не должно превышать десяти часов в сутки”. Чуть позднее в промышленности России законодательно устанавливается десятичасовой рабочий день. Для той эпохи это был революционный шаг. Для сравнения скажем, что в Германии вопрос об этом только поднимался.
Другой закон, принятый при прямом участии Императора Николая II, о вознаграждении рабочих, пострадавших от несчастных случаев (1903 г.). По этому закону “владельцы предприятий обязаны вознаграждать рабочих, без различия их пола и возраста, за утрату более, чем на три дня, трудоспособности от телесного повреждения, причиненного им работами по производству предприятия или происшедшей вследствие таковых работ”. “Если последствием несчастного случая, при тех же условиях, была смерть рабочего, то вознаграждением пользуются члены его семейства”. И, наконец, законом 23 июня 1912 года в России было введено обязательное страхование рабочих от болезней и от несчастных случаев. Следующим шагом предполагалось введение закона о страховании по инвалидности и старости. Но последовавшие социальные катаклизмы отсрочили его на два десятка лет...
Можно приводить еще много примеров активного содействия Царя в развитии русской культуры, искусства, науки, реформы армии и флота. Так, одним из первых актов Императора Николая II было распоряжение о выделении значительных сумм денег для оказания помощи нуждающимся ученым, писателям и публицистам, а также их вдовам и сиротам (1895 г.). Заведование этим делом Император поручил специальной комиссии Академии наук. В 1896 году вводится новый устав о привилегиях на изобретения, “видоизменивших прежние условия эксплуатации изобретений к выгоде самих изобретателей и развития промышленной техники”.
Но парадокс: чем больше делал Царь на благо Отечества, тем сильнее раздавались голоса его противников. Ведется организованная клеветническая кампания, призванная дискредитировать его. Темные разрушительные силы не гнушаются ничем, в ход идут самые подлые, самые грязные, самые нелепые обвинения — от шпионажа в пользу немцев до полного морального разложения. Все большая часть образованного общества России отторгается от российских традиций и идеалов и принимает сторону этих разрушительных сил. Царь Николай II и эта разрушительная часть образованного общества живут как бы в разных мирах. Император — в Духовном мире коренной России, его противники — в мире ее отрицания. Подчеркивая суть трагедии русского Императора, следует констатировать, что именно в его царствование созрели плоды ядовитого дерева отрицания русской культуры, корни которого тянутся в глубину отечественной истории. Не его вина, а его беда, что созревание ядовитых плодов, именуемых ныне “революцией”, произошло в его царствование. Строго говоря, это была не революция, ибо основным содержанием событий, последовавших после 1917 года, стала не социальная борьба (хотя она, конечно, была), а борьба людей, лишенных русского национального сознания. против национальной России. В этой борьбе русский Царь должен был погибнуть первым.
Царь стремится сохранить и умножить национальную русскую культуру, разрушительные элементы призывают ее уничтожить. Царь организует оборону страны от смертельного врага, разрушительные элементы призывают к поражению России в этой войне. Интересна очень глубокая оценка событий, происходивших накануне гибели русского Императора, данная Уинстоном Черчиллем в его книге “Мировой кризис 1916-1918”:
“Ни к одной стране судьба не была так жестока, как к России. Ее корабль пошел ко дну, когда гавань была в виду. Она уже перетерпела бурю, когда все обрушилось. Все жертвы были уже принесены, вся работа завершена. Отчаяние и измена овладели властью, когда задача была уже выполнена. Долгие отступления окончились; снарядный голод побежден; вооружение притекало широким потоком; более сильная, более многочисленная, лучше снабженная армия сторожила огромный фронт; тыловые сборные пункты были переполнены людьми. Алексеев руководил армией и Колчак — флотом. Кроме того, никаких трудных действий больше не требовалось: оставаться на посту; тяжелым грузом давить на широко растянувшиеся германские линии; удерживать, не проявляя особой активности, слабеющие силы противника на своем фронте; иными словами — держаться; вот все, что стояло между Россией и плодами общей победы”.
“...В марте Царь был на престоле; Российская империя и русская армия держались, фронт был обеспечен и победа бесспорна”.
“Согласно поверхностной моде нашего времени, царский строй принято трактовать, как слепую, прогнившую, ни на что не способную тиранию. Но разбор тридцати месяцев войны с Германией и Австрией должен бы исправить эти легковесные представления. Силу Российской империи мы можем измерить по ударам, которые она вытерпела, по бедствиям, которые она пережила, по неисчерпаемым силам, которые она развила, и по восстановлению сил, на которое она оказалась способна”.
“В управлении государствами, когда творятся великие события, вождь нации, кто бы он ни был, осуждается за неудачи и прославляется за успехи. Дело не в том, кто проделывал работу, кто начертывал план борьбы; порицание или хвала за исход довлеют тому, на ком авторитет верховной ответственности. Почему отказывать Николаю II в этом суровом испытании?... Бремя последних решений лежало на Нем. На вершине, где события превосходят разумение человека, где все неисповедимо, давать ответы приходилось Ему. Стрелкою компаса был Он. Воевать или не воевать? Наступать или отступать? Идти вправо или влево? Согласиться на демократизацию или держаться твердо? Уйти или устоять? Вот — поля сражений Николая II. Почему не воздать Ему за это честь? Самоотверженный порыв русских армий, спасший Париж в 1914 году; преодоление мучительного бесснарядного отступления; медленное восстановление сил; брусиловские победы; вступление России в кампанию 1917 года непобедимой, более сильной, чем когда-либо; разве во всем этом не было Его доли? Несмотря на ошибки большие и страшные, — тот строй, который в Нем воплощался, которым Он руководил, которому Своими личными свойствами Он придавал жизненную искру — к этому моменту выиграл войну для России.
Вот его сейчас сразят. Вмешивается темная рука, сначала облеченная безумием. Царь сходит со сцены. Его и всех Его любящих предают на страдание и смерть. Его усилия преуменьшают; Его действия осуждают; Его память порочат... Остановитесь и скажите: а кто же другой оказался пригодным? В людях талантливых и смелых; людях честолюбивых и гордых духом; отважных и властных — недостатка не было. Но никто не сумел ответить на те несколько простых вопросов, от которых зависела жизнь и слава России. Держa победу уже в руках, она пала на землю, заживо, как древле Ирод, пожираемая червями”.
Николай II не был хорошим политиком в нынешнем смысле этого слова, то есть он не был политиканом и политическим честолюбцем, готовым идти на любые комбинации и сделки с совестью для удержания власти. Император был человеком совести и души (в этом многократно убеждаешься, читая его переписку и дневники), те моральные установки, которыми он руководствовался в своей деятельности, делали его беззащитным перед темными интригами, которые плелись в его окружении. Многие из его окружения преследовали собственные интересы, надеялись получить определенные выгоды, торговались с противниками Царя о цене предательства.
Вокруг Царя все сильнее и сильнее сжимался круг предательства и измены, который превратился в своего рода капкан ко 2 марта 1917 года. Давайте прочитаем некоторые записи в дневнике Императора, чтобы понять те чувства, которые владели им накануне отречения.
“27 февраля. Понедельник.
В Петрограде начались беспорядки несколько дней тому назад; к прискорбию, в них стали принимать участие и войска. Отвратительное чувство быть так далеко, и получать отрывочные нехорошие известия! Был недолго у доклада. Днем сделал прогулку по шоссе на Оршу. Погода стояла солнечная. После обеда решил ехать в Царское Село поскорее и в час ночи перебрался в поезд.
28 февраля. Вторник.
Лег спать в 31/4, т.к. долго говорил с Н.И. Ивановым, которого посылаю в Петроград с войсками водворить порядок. Спал до 10 часов. Ушли из Могилева в 5 час. утра. Погода была морозная, солнечная. Днем проехали Вязьму, Ржев, а Лихославль в 9 час.
1 марта. Среда.
Ночью повернули с М. Вишеры назад, т.к. Любань и Тосно оказались занятыми восставшими. Поехали на Валдай, Дно и Псков, где остановился на ночь. Видел Рузского... Гатчина и Луга тоже оказались занятыми! Стыд и позор! Доехать до Царского не удалось. А мысли и чувства все время там! Как бедной Аликс должно быть тягостно одной переживать все эти события! Помоги нам. Господь!
2 марта. Четверг.
Утром пришел Рузский и прочел свой длиннейший разговор по аппарату с Родзянко. По его словам, положение в Петрограде таково, что теперь министерство из Думы будто бессильно что-либо сделать, т.к. с ним борется социал-демократическая партия в лице рабочего комитета. Нужно мое отречение. Рузский передал этот разговор в ставку, а Алексеев всем главнокомандующим. К 2 1/2 час. пришли ответы от всех. Суть та, что во имя спасения России и удержания армий на фронте в

спокойствии нужно решиться на этот шаг. Я согласился. Из ставки прислали проект манифеста. Вечером из Петрограда прибыли Гучков и Шульгин, с которыми я переговорил и передал им подписанный и переделанный манифест. В час ночи уехал из Пскова с тяжелым чувством пережитого.
Кругом измена, и трусость, и обман!”
С подписанием отречения ставилась точка в трагедии жизни Императора Николая II и начался отсчет времени в трагедии его смерти.
Почему Государь принял это роковое решение? Он, обманутый и преданный своим окружением, принял его в надежде (об этом он позднее рассказывал П. Жильяру), что те, кто пожелал его удаления, окажутся способными привести войну к благополучному окончанию и спасти Россию. Он побоялся, чтобы его сопротивление не послужило поводом к гражданской войне в присутствии неприятеля, и не пожелал, чтобы кровь хотя бы одного русского была пролита за него.
Он приносил себя в жертву ради России. Но силы, которые настаивали на уходе Царя, не хотели ни победы, ни спасения России, им нужен был хаос и гибель страны. Они были готовы их сеять за иностранное золото. Поэтому жертва Царя оказалась для России напрасной и, более того, гибельной, ибо само государство стало жертвой измены. С падением Царя кончился период возвышения России и начался процесс ее разрушения, не прекратившийся по сей день.



ПОБЕДНОЕ НАЧАЛО ВОЙНЫ

“Грустно покинуть родную семью”
“Как много мы прожили вместе”
“Ты всегда приносишь с собой обновление”
“Приехали в милую Полтаву”
“Твое присутствие придаст им новые силы и отвагу”

“ГРУСТНО ПОКИНУТЬ РОДНУЮ СЕМЬЮ”
20 сентября Царь записывает в своем дневнике: “Поехал в действующую армию. Давнишнее мое желание отправиться туда поближе — осуществилось, хотя грустно было покинуть свою родную семью!”
Военная ставка тогда располагалась в Барановчичах в красивом сосновом лесу.
Для Русской армии это было хорошее время. Царь получает известия о победах русского оружия — германцы были отброшены за границу от Сувалок и Августова. В эту поездку он посетил Ровно, Белосток, Вильно и утром 26 сентября вернулся в Царское Село.
Первое письмо Царица дала ему еще перед расставанием, и он прочитал его в дороге, когда остался один.

Ц.С.
19 сент. 1914 г.
Мой родной, мой милый,
Я так счастлива за тебя, что тебе удалось поехать, так как я знаю, как глубоко ты страдал все это время, — твой беспокойный сон доказывал это. Это был вопрос, которого я умышленно не касалась, зная и отлично понимая твои чувства и в то же время сознавая, что тебе лучше не быть сейчас во главе армии. — Это путешествие будет маленьким отдыхом для тебя, и, надеюсь, тебе удастся повидать много войск. Могу себе представить их радость при виде тебя, а также твои чувства — как жаль, что не могу быть с тобой и все это видеть! Более чем когда-либо тяжело прощаться с тобой, мой ангел, — так безгранично пусто после твоего отъезда. — Затем, ты, я знаю, несмотря на множество предстоящего дела, сильно будешь ощущать отсутствие твоей маленькой семьи и драгоценного крошки. Он быстро поправится теперь, когда наш Друг его навестил, и это будет для тебя утешением. Только бы были хорошие известия в твое отсутствие, ибо сердце обливается кровью при мысли, что тяжелые известия тебе приходится переживать в одиночестве. Уход за ранеными служит мне утешением, и вот почему я даже в это последнее утро намерена туда идти, в часы твоего приема, для того, чтобы подбодрить себя и не расплакаться перед тобою. Болящему сердцу отрадно хоть несколько облегчить их страдания. Наряду с тем, что я переживаю вместе с тобой и дорогой нашей родиной и народом, — я болею душой за мою “маленькую, старую родину”, за ее войска, за Эрни и Ирен1 и за многих друзей, терпящих там бедствия. — Но сколько теперь проходят через то же самое! А затем как постыдна и унизительна мысль, что немцы ведут себя подобным образом! — Хотелось бы сквозь землю провалиться! Но довольно таких рассуждении в этом письме — я должна вместе с тобой радоваться твоей поездке, и я этому рада, но все же, в силу эгоизма, я ужасно страдаю от раз луки — мы не привыкли разлучаться и притом я так бесконечно люблю моего драгоценного мальчика. Скоро 20 лет, как я твоя, и каким блаженством были все эти годы для твоей маленькой женушки!
Как хорошо, что ты повидаешь дорогую Ольгу2. Это ее подбодрит и будет хорошо для тебя. Я тебе дам письмо и вещи для ее раненых.
Дорогой мой, мои телеграммы не могут быть очень теплыми, так как они должны проходить через столько военных рук, но ты между строк сумеешь прочитать мою любовь и тоску по тебе.
Родной мой, если ты как-нибудь почувствуешь себя не вполне хорошо, ты непременно позови Федорова3, ты ведь сделаешь это, — а также присматривай за Фредериксом4.
Мои самые горячие молитвы следуют за тобой денно и нощно. Я молю о Божьей милости для тебя — да сохранит Он, научит и направит и да возвратит тебя сюда здравым и невредимым!
Благословляю тебя — и люблю тебя так, как редко когда-либо кто был любим, — целую каждое дорогое местечко и нежно прижимаю тебя к моему старому сердцу.
Навсегда твоя старая
Женушка.

Икона эту ночь полежит под моей подушкой перед тем, как я тебе передам ее вместе с моим горячим благословением.


Царское Село. 20 сент. 1914 г.
Мой возлюбленный,
Я отдыхаю в постели перед обедом, девочки ушли в церковь, а Бэби кончает свой обед. У него по временам лишь слабые боли. О, любовь моя, как тяжко было прощаться с тобой и видеть это одинокое бледное лицо, с большими грустными глазами, в окне вагона! Я восклицала мысленно — возьми меня с собою! Хоть бы Н.П.С.5 или Мордв.6 были с тобой, — будь какая-нибудь молодая любящая душа около тебя, ты бы чувствовал себя менее одиноко и более “тепло”.
Вернувшись домой, я не выдержала и стала молиться, — затем легла и покурила, чтобы оправиться. Когда глаза мои приняли более приличный вид, я поднялась наверх к Алексею и полежала некоторое время около него на диване в темноте это мне помогло, так как я была утомлена во всех отношениях. В 4 1/4 ч. я сошла вниз, чтобы повидать Лазарева, и передала ему маленькую икону для его полка — я не сказала, что это от тебя, а то бы тебе пришлось раздавать их всем вновь сформированным полкам. Девочки работали на складе. В 4 1/2 ч. Татьяна и я приняли Нейдгарта7 по делам ее Комитета — первое заседание состоится в Зимнем Дворце в среду, после молебна, я опять не буду присутствовать. Полезно предоставлять девочкам работать самостоятельно, их притом ближе узнают, а они научаются приносить пользу. Во время чая просмотрела доклады, затем получила давно жданное письмо от Виктории8, датированное 1/13-го сентября — оно долго шло с оказией. Я выписываю из этого письма то, что могло бы иметь интерес для тебя: “Мы провели тревожные дни во время долгого отступления союзнических войск во Франции. Совершенно между нами (а потому, милая, лучше не говори об этом никому) французы сперва предоставили английской армии одной выдерживать весь напор тяжелой германской фланговой атаки, и если бы английские войска были менее упорны, то не только они, но и все французские силы были бы совершенно смяты. Сейчас все это улажено, и два французских генерала, причастных к этому делу, отставлены Жоффром и заменены другими. В кармане у одного из них оказалось 6 невскрытых записок от англ. главнокомандущего Френча, другой воздерживался от посылки войск и ответил на призыв прийти на помощь, что его лошади слишком устали. Сейчас это уже в прошлом, но много хороших офицеров и солдат поплатилось за это жизнью и свободой. К счастью, это держалось втайне, и здесь народ не знает обо всем этом”. “Требуемые 500000 рекрут почти уже набраны и усиленно занимаются, обучаясь в течение всего дня, — множество дворян также стало в ряды и тем подали хороший пример. Поговаривают о призыве еще 500000, включая сюда контингента из колоний. Мне лично не нравится мысль об индийских войсках, пришедших воевать в Европе, но это отборные полки, затем они уже служили в Китае и в Египте и проявили величайшую дисциплинированность, так что те, кому это ближе известно, уверены, что они будут вести себя превосходно (не станут грабить или убивать). Их высшее офицерство сплошь одни англичане. Друг Эрни — магараджа из Биканира приедет с собственным контингентом; в последний раз я видела его, когда он гостил у Эрни в Вольфсгартене. Джорджи9 написал нам отчет о своем участии в морском бое у Гельголанда. Он командует передней башней и дал ряд залпов, проявив, по словам его капитана, большое хладнокровие и здравый смысл. Д.10 говорит, что адмиралтейство не оставляет мысли о попытке уничтожения доков в Кильском канале (уничтожение одних только мостов было бы мало полезным) при помощи аэропланов, но это чрезвычайно трудно, так как все это прекрасно защищено, и приходится дожидаться благоприятного случая, иначе попытка не увенчается успехом. Убийственно то обстоятельство, что единственный, могущий быть использованным для войск вход в Балтийское море ведет через Зунд, а он недостаточно глубок для военных кораблей и больших крейсеров. В Северном море немцы разбросали везде кругом мины, безрассудно подвергая опасности нейтральные торговые суда, и теперь при первых же сильных осенних ветрах они поплывут (так как не прикреплены к якорям) к голландским, норвежским и датским берегам, а некоторые обратно к германским, надо надеяться”.
Она шлет сердечный привет. — Сегодня после обеда солнце так ярко светило, но только не в моей комнате — чаепитие прошло как-то грустно и необычно, и кресло глядело печально без моего сокровища — хозяина. — Мария и Дмитрий11 приглашены к обеду, а потому я прерву свое писание и посижу немного с закрытыми глазами, а письмо закончу вечером. -
Мария и Дмитрий были в хорошем настроении, они ушли в 10 часов, с намерением навестить Павла12. Бэби был неугомонен и уснул лишь после 11 ч., но у него не было сильных болей. Девочки пошли спать, а я отправилась нежданно к Ане, которая лежит на своем диване в Большом дворце — у нее сейчас закупорка вен. Княжна Гедройц13 снова ее навестила и велела ей спокойно полежать в течение нескольких дней, — она ездила в город в автомобиле, чтобы повидать нашего Друга, и это утомило ее ногу. Я вернулась в 11 и пошла спать. По-видимому, инженер-механик14 близко. Мое лицо обвязано, так как немного ноют зубы и челюсть, глаза все еще болят и припухли, а сердце стремится к самому дорогому существу на земле, принадлежащему старому Солнышку. — Наш Друг рад за тебя, что ты уехал. Он остался очень доволен вчерашним свиданием с тобой. Он постоянно опасается, что Bonheur, т.е. собственно галки15, хотят, чтобы он16 добился трона в Польше, либо в Галиции, что это их цель, но я сказала, чтоб она успокоила его, — совершенно немыслимо, чтобы ты когда-либо рискнул сделать подобное. Григорий ревниво любит тебя, и для него невыносимо, чтобы Н. играл какую-либо роль17. — Ксения ответила на мою телеграмму. Она очень огорчена, что не повидала тебя перед твоим отъездом, — ее поезд прибыл. Я ошиблась в расчете, Шуленбург18 не может быть здесь раньше завтрашнего дня или вечера, так что я встану только к выходу в церковь, немного попозже. — Посылаю тебе 6 книжечек для раздачи Иванову, Рузскому или кому ты захочешь. Они составлены Ломаном19. Эти солнечные дни избавят тебя от дождя и грязи.
Милый, я должна сейчас кончить и положить письмо за дверью, — его отправят в 8 1/2 ч. утра. Прощай, моя радость, мой солнечный свет, Ники, любимое мое сокровище. Бэби целует тебя, а женушка покрывает тебя нежнейшими поцелуями. Бог да благословит, сохранит и укрепит тебя. Я поцеловала и благословила твою подушку, — ты всегда в моих мыслях и молитвах.
Аликс.
Поговори с Федоровым относительно врачей и студентов. Не забудь сказать генералам, чтобы они прекратили свои ссоры.
Привет всем; надеюсь, бедный, старый Фредер20 поправляется и чувствует себя хорошо; следи, чтобы он был на легкой диете и не пил вина.


Ц.С. 21 сентября 1914 г.
Мой любимый,
Какую радость мне доставили твои 2 телеграммы! — Благодарю Бога за это счастье — так отрадно было получить их после твоего прибытия на место. Бог да благословит твое присутствие там! Так хотелось бы знать, надеяться и верить, что ты увидишь войска. — Бэби провел довольно беспокойную ночь, но без сильных болей. Я поднялась наверх, чтобы поцеловать его перед тем, как пойти в церковь, в 11 ч. Завтракала с девочками, лежа на диване, Беккер21 приехала. Полежала часок около постели Алексея, а затем отправилась встречать поезд, — не очень много раненых. Два офицера из одного и того же полка и той же роты, а также один солдат умерли в пути. У них легкие очень пострадали от дождей и от перехода вброд через Неман. Ни одного знакомого — все армейские полки. Один солдат вспомнил, что видел нас в Москве этим летом на Ходынке. Порецкому22 стало хуже на почве его больного сердца и переутомления, выглядит очень плохо, с осунувшимся лицом, выпученными глазами, с седой бородой. Бедняга производит тяжелое впечатление, но не ранен. Затем мы впятером отправились к Ане и здесь рано напились чаю. В 3 ч. зашли в наш маленький лазарет, чтобы надеть халаты, и оттуда в большой лазарет, где мы усердно поработали. В 5 1/2 ч. мне пришлось вернуться вместе с М. и А.23, для приема отряда с братом Маши Васильчиковой во главе. Затем обратно в маленький лазарет, где дети продолжали работать. Здесь я перевязала трех вновь прибывших офицеров и затем показала Карангозову и Жданову, как по-настоящему играть в домино. После обеда и молитвы с Бэби пошла к Ане, у которой уже находились 4 девочки, и здесь повидала Н.П.24, обедавшего в этот день у нее. Он был рад повидать нас всех, так как он очень одинок и чувствует себя таким бесполезным. Кн. Гедройц приехала посмотреть Анину ногу, я забинтовала ее, а затем мы ее напоили чаем. Довезли Н.П. в автомобиле до станции. Ясная луна, холодная ночь. Бэби крепко спит. Вся маленькая семья целует тебя нежно. Ужасно скучаю по моему ангелу, и, просыпаясь по ночам, стараюсь не шуметь. чтобы не разбудить тебя. Так грустно в церкви без тебя. Прощай, милый, молитвы мои и мысли следуют всюду за тобой. Благословляю и целую без конца каждое дорогое любимое местечко. Твоя старая
Женушка.
Н. Гр. Орлова25 едет завтра в Боровичи для двухдневного свидания с мужем. Аня узнала об этом от Сашки26 и из двух писем своего брата.


Ставка верховного главнокомандующего. Новый императорский поезд. 22 сентября 1914 г.
Моя возлюбленная душка-женушка,
Сердечное спасибо за милое письмо, которое ты вручила моему посланному — я прочел его перед сном.
Какой это был ужас — расставаться с тобою и с дорогими детьми, хотя я и знал, что это не надолго. Первую ночь я спал плохо, потому что паровозы грубо дергали поезд на каждой станции. На следующий день я прибыл сюда в 5 ч. 30 м., шел сильный дождь и было холодно. Николаша27 встретил меня на станции Барановичи. а затем нас отвели в прелестный лес по соседству, недалеко (5 минут ходьбы) от его собственного поезда. Сосновый бор сильно напоминает лес в Спале, грунт песчаный и ничуть не сырой.
По прибытии в Ставку я отправился в большую деревянную церковь железнодорожной бригады, на краткий благодарственный молебен, отслуженный Шавельским28. Здесь я видел Петюшу, Кирилла29 и весь Николашин штаб. Кое-кто из этих господ обедал со мною, а вечером мне был сделан длинный и интересный доклад – Янушкевичем30, в их поезде, где, как я и предвидел, жара была страшная. Я подумал о тебе — какое счастье, что тебя здесь нет!
Я настаивал на том, чтобы они изменили жизнь, которую они здесь ведут, по крайней мере, при мне.
Нынче утром в 10 часов я присутствовал на обычном утреннем докладе, который Н. принимает в домике как раз перед своим поездом от своих двух главных помощников, Янушкевича и Данилова31.
Оба они докладывают очень ясно и кратко. Они прочитывают доклады предыдущего дня, поступившие от командующих армиями, и испрашивают приказов и инструкций у Н. насчет предстоящих операций. Мы склонялись над огромными картами, испещренными синими и красными черточками, цифрами, датами и пр. По приезде домой я сообщу тебе краткую сводку всего этого. — Перед самым завтраком прибыл генерал Рузский, бледный, худощавый человечек, с двумя новенькими Георгиями на груди. Я назначил его ген.-адъютантом за нашу последнюю победу на нашей прусской границе — первую с момента его назначения. После завтрака мы снимались группой со всем штабом Н. Утром после доклада я гулял пешком вокруг нашей ставки и прошел кольцо часовых, а затем встретил караул лейб-казаков, выставленный далеко в лесу. Ночь они проводят в землянках — вполне тепло и уютно. Их задача — высматривать аэропланы. Чудесные улыбающиеся парни с вихрами волос, торчащими из-под шапок. Весь полк расквартирован очень близко к церкви в деревянных домиках железнодорожной бригады.
Ген. Иванов32 уехал в Варшаву и вернется в Холм к среде, так что я пробуду здесь еще сутки, не меняя в остальном своей программы.
Отсюда я уеду завтра вечером и прибуду в Ровно в среду утром, там пробуду до часу дня и выеду в Холм, где буду около 6 часов вечера. В четверг утром я буду в Белостоке, а если окажется возможным, то загляну без предупреждения в Осовец. Я только не уверен насчет Гродно, т.е. не знаю, буду ли там останавливаться, боюсь, что все войска выступили оттуда к границе.
Я отлично прогулялся с Дрентельном33 в лесу и по возвращении застал толстый пакет с твоим письмом и 6 книжками.
Горячее спасибо, любимая, за твои драгоценные строчки. Как интересна та часть письма Виктории, которую ты так мило скопировала для меня!
О трениях, бывших между англичанами и французами в начале войны, я узнал несколько времени тому назад из телеграммы Бенкендорфа34. Оба здешние иностранные атташе уехали в Варшаву несколько дней тому назад, так что в этот раз я не увижу их.
Трудно поверить, что невдалеке отсюда свирепствует великая война, все здесь кажется таким мирным, спокойным. Здешняя жизнь скорей напоминает те старые дни, когда мы жили здесь во время маневров, с той единственной разницей, что в соседстве совсем нет войск.
Возлюбленная моя, часто-часто целую тебя, потому что теперь я очень свободен и имею время подумать о моей женушке и семействе. Странно, но это так.
Надеюсь, ты не страдаешь от этой мерзкой боли в челюсти и не переутомляешься. Дай, Боже, чтобы моя крошечка была совсем здорова к моему возвращению!
Обнимаю тебя и нежно целую твое бесценное личико, а также и всех дорогих детей. Благодарю девочек за их милые письма. Спокойной ночи, мое милое Солнышко. Всегда твой старый муженек
Ники.
Передай мой привет Ане.

Ц.С. 23 сент. 1914.
Мой дорогой,
Мне было так досадно, что не могла написать тебе вчера, но голова страшно болела, и я весь вечер пролежала в темноте. Утром мы пошли в пещ. храм, прослушали половину обедни, было прекрасно. Перед тем я навестила Бэби, затем мы заехали за кн. Г. к Ане. У меня болела голова, — я не могу теперь принимать никаких лекарств и против сердечных болей. Мы проработали с 10 до 1. Была одна — очень длительная — операция. После завтрака приняла Шуленбурга, который снова уехал сегодня, так как Ренненкампф35 велел ему поскорей вернуться назад. Затем я поднялась наверх, чтобы поцеловать Бэби. Вернувшись к себе, прилегла на постель до чая, — после чаю приняла отряд Сандры Шуваловой36, а затем легла в постель с адской головной болью.
Аня обиделась, что я не была у нее, но у нее была куча гостей, и наш Друг пробыл там три часа. Ночь была не из хороших, и я весь день чувствую тяжесть в голове, — сердце расширено, — обыкновенно я принимаю капли 3 или 4 раза в день, иначе мне не удержаться бы на ногах, а сейчас мне нельзя их принимать. Доклады прочла в постели и перешла к завтраку на диван. Затем приняла чету Ребиндер из Харькова (у них там склад моего имени), — она приехала из Вильны, куда ездила, чтобы проститься со своим братом Кутайсовым37. Он показывал ей икону, посланную мной от имени Бэби для батареи, и икона уже имеет очень потрепанный вид, так как они, оказывается, ежедневно достают ее при молитвах. Они молятся перед ней перед каждым сражением, — так трогательно. Затем я отправилась к Бэби полежать около него в полутемноте, а Влад. Ник.38 читал ему вслух, — теперь они играют вместе, девочки тоже принимают участие в играх, — чай нам принесли сюда. Стоит прекрасная погода, по ночам чуть ли не морозит.
Слава Богу, продолжают поступать добрые вести, и пруссаки отступают. Они бегут от грязи.
Мекк39 пишет, что появилось много случаев заболеваний холерой и дизентерией во Львове, но они принимают санитарные меры. Судя по газетам, там были серьезные моменты; но я надеюсь, что там не произойдет ничего важного. Нельзя доверять этим полякам — в конце концов мы их враги, и католики должны нас ненавидеть. Я кончу это письмо вечером, не могу много писать зараз. Мой ангел, душой и сердцем постоянно с тобой.
Пишу на бумаге Анастасии. Бэби крепко тебя целует. У него совершенно нет болей, он лежит, так как колено все еще опухло, — надеюсь, что к твоему приезду он будет на ногах. Получила письмо от старой m-me Орловой, которой Иван написал о своем желании продолжать военную службу после войны то же самое он говорил и мне — это летчик Орлов, 20 корпус действ, арм.: он получил георгиевский крест, имеет право еще на другой знак отличия, но нельзя ли его произвести в прапорщики (или подпоручики)? Он делал разведки под сплошным огнем неприят., — однажды он летел один необычайно высоко, был очень сильный холод, у него озябли руки, аппарат перестал работать, он окоченел до такой степени, что ему стало безразлично, что с ним дальше будет, он стал молиться, и вдруг аппарат вновь стал работать. В дождливую погоду они не могут летать, и тогда приходится спать и спать. Какой это отважный юноша, что так часто летает один! Какие крепкие нервы необходимы для этого! Его отец имел бы полное право им гордиться, — вот почему бабушка за него хлопочет. Я отвратительно пишу сегодня, но голова моя утомлена и тяжела. О, любимый, как я была бесконечно рада получить твое дорогое письмо, благодарю тебя за него от всей души! Как хорошо, что ты написал! Я прочитала некоторые места из твоего письма девочкам и Ане, которой было разрешено прийти к обеду, и она оставалась у нас до 10 1/2 ч. Как все это, наверное, было интересно! Рузский, без сомнения, был глубоко тронут тем, что ты его произвел в генерал-адъютанты. Как малютка будет рад, что ты ему написал! У него, слава Богу, больше нет болей. Ты сейчас, вероятно, уже снова сидишь в поезде, но как мало ты побудешь с Ольгой! Какая это будет награда для славного гарнизона Осовца, если ты их посетишь, — может быть и Гродно, если там сейчас находятся войска? Шуленбург видел улан, лошади их измучены; спины истерты до крови — постоянно под седлом, ноги совершенно ослабели. Так как поезд остановился вблизи Вильны, многие офицеры пришли и поочереди спали на его постели, наслаждаясь роскошью хотя бы вагонной кровати, а также их привела в восторг возможность попользоваться настоящим в. — кл., — Княжевич больше не хотел оттуда выходить, так уютно ему там показалось (жена Ш. рассказала об этом Аде). Дорогая моя радость тоже скучает по своей женушке? А я разве не тоскую по тебе! Но у меня наши милые ребята, они поддерживают меня. Заходишь ли ты иногда в мое отделение? Пожалуйста, передай Фред. мой теплый привет. Говорил ли ты с Федоровым по поводу призванных студентов и врачей?
Сегодня от тебя нет телеграммы, — это, верно, значит, что у тебя не произошло ничего особенного.
Ну, а теперь, мой ненаглядный, дорогой Ники, я должна постараться уснуть, а также положить это письмо за дверью, для того, чтобы оно было отправлено в 8 1/2 ч. В моем пере не хватило чернил, пришлось взять другое. Прощай, мой ангел. Бог да благословит и хранит тебя и да вернет Он нам тебя здравым и невредимым!
Твоя горячо любящая и истинно преданная женушка шлет тебе наинежнейшие поцелуи и ласки.
Аликс.
Аня благодарит тебя за привет и шлет тебе горячий поклон.

Ставка верховного главнокомандующего. 23 сент. 1914 г.
Возлюбленная моя женушка,
Горячее спасибо за твое милое письмо и за то, которое ты, девочки, Аня и Н.П. написали мне сообща. Написанные вами строки всегда так глубоки, и когда я читаю их, смысл их проникает в самое сердце, и глаза мои часто увлажняются. Тяжко разлучаться даже на несколько дней, но такие письма, как ваши, — такая утеха, что ради этого стоит разлучиться. Сегодня льет, как из ведра, но я, разумеется, выходил гулять с Др., что мне было очень полезно. Эту ночь с бедным стариком Фредериксом слегка повторилось то, что случилось с ним недавно в городе, — маленькое кровохарканье.
Теперь ему лучше, но и Федоров и Малама40 настаивают на том, что он должен соблюдать спокойствие и неподвижность в течение 24 часов. Очень трудно будет заставить его послушаться их. Они советуют, чтобы он оставался здесь и не ездил со мною в Ровно, — он может захватить мой поезд в Белостоке через два дня — в четверг. Присутствие старика здесь в этих условиях очень осложняет положение, ибо он постоянная моя обуза, и всех вообще стесняет.
Я опять чувствую себя вполне здоровым и, уверяю тебя, в последние дни даже отдохнувшим — особенно благодаря добрым вестям. Увы! Николаша, как я и опасался, не пускает меня в Осовец, что просто невыносимо, так как теперь я не увижу войск, которые недавно дрались. В Вильне я рассчитываю посетить два лазарета военный и Красного Креста; но не единственно же ради этого я приехал сюда!
Среди наград, которые я утвердил, ген. Иванов представил Келлера к ордену св. Георгия. Я так рад за него.
Итак, завтра я наконец увижу Ольгу и проведу в Ровно все утро. Надо кончать, потому что курьер ждет отправления.
Прощай, мое милое, возлюбленное Солнышко. Господь да благословит и сохранит тебя и дорогих детей, я же нежно целую тебя и их. Всегда твой муженек
Ники.


Ц.С.
24 сент. 1914 г.
Дорогой мой,
От всей души благодарю тебя за твое милое письмо. Твои нежные слова глубоко меня растрогали и согрели мою одинокую душу. Я глубоко огорчена за тебя, что тебе советуют не ехать в крепость — это было бы истинной наградой для этих удивительных храбрецов. Говорят, что Даки41 была там на благодарственном молебне и слышала грохот пушек поблизости. В Вильне много войск на отдыхе, так как лошади у них совершенно замучены, я надеюсь, что ты повидаешь эти войска. Ольга прислала такую радостную телеграмму после свидания с тобой, — какое милое дитя, и при том она так усердно работает. Как много благодарных душ унесут с собой воспоминание о ее светлом, милом образе, возвращаясь в ряды войск или в родные селения, и то, что она твоя сестра, еще более укрепит связь между тобой и народом! — Я прочитала прелестную статью в одной английской газете, — они очень хвалят наших солдат, говорят, что глубокая вера и благоговение перед миролюбивым монархом заставляют их так хорошо сражаться, и притом за святое дело. — Какой позор, что немцы заточили маленькую герцогиню Люксембургскую42 во дворце близ Нюренберга! — Как это оскорбительно! — Представь себе, я получила письмецо от Гретхен43, без подписи и без обращения, написанное по-английски, присланное из Англии, адрес написан не ее почерком. — Я не могу себе представить, каким образом ей удалось его прислать. — Анина нога гораздо лучше сегодня, я вижу, она намеревается встать к твоему приезду. — Я бы хотела, чтобы она сейчас была здорова и чтобы нога ее болела в течение будущей недели, тогда мы могли бы провести несколько уютных спокойных вечеров с тобой наедине. — Мы только в 11 ч. собрались в лазарет, заехав по пути за кн. к Ане. Мы присутствовали при двух операциях — она оперировала сидя, для того, чтобы я могла подавать, тоже сидя, инструменты. Один из оперированных вел себя ужасно смешно, когда пришел в себя, в постели — он начал распевать на высоких нотах, притом очень хорошо, и дирижировал рукой, из чего я заключила, что он запевала, и потом оказалось, что это действительно так, он был очень весело настроен, выразил надежду, что не произнес каких-нибудь грубых слов — он желает быть героем и вернуться опять на войну, как только нога его заживет. — Другой лукаво улыбался и рассказывал: “Я был далеко, далеко. ходил-ходил, — хорошо там было. Господь Вседержитель, все вместе были, — вы не знаете, где я был”. — И он все благодарил Бога и восхвалял его — очевидно, ему являлись чудесные виденья в то время, как извлекали пулю из плеча. Она не позволила мне делать перевязок, чтобы я не делала никаких лишних движений, так как голова и сердце давали себя чувствовать. — После завтрака я пролежала в комнате у Бэби до 5 ч. — М-г Ж.44 читал ему вслух, а я, кажется, немного вздремнула. Затем Алексей очень недурно прочитал пять строчек по-французски вслух. После этого я приняла дядю Мекка45, а затем слетала на полчаса с Ольгой к Ане на дом, так как наш Друг сидел у нее и выразил желание меня видеть. Он расспрашивал о тебе и выражал надежду, что ты посетишь крепость. — Затем мы принялись за чтение с кн. Г.
После обеда девочки отправились к А., у нее был Н.П., туда же после молитвы отправилась и я. Мы работали, она клеила, а он курил. Она не очень любезна эти последние дни и занята исключительно собой и своим удобством, заставляет всех ползать под стол, чтобы класть ее ногу на груду подушек, и не очень заботится о том, удобно ли сидеть другим, — избалованное и невоспитанное существо. Ее с утра до ночи навещает множество людей, так что ей некогда тосковать, но когда ты вернешься, она будет стонать, будто бы она все время грустила. — Она окружена множеством твоих больших фотографических карточек, увеличенные снимки ее работы находятся в каждом углу, также множество маленьких. — Мы довезли Н.П. до станции и были дома в 11 ч. — Я собиралась ежедневно бывать в церкви, а была за все время только один раз. Очень досадно, ибо это так помогает, когда на душе грустно; мы всегда ставим свечки перед тем, как отправиться в лазарет, мне отрадно просить у Бога и Пресвятой Девы благословения для наших рук, а также исцеления больных.
Я так рада, что ты опять себя лучше чувствуешь, такое путешествие благотворно, так как ты чувствуешь себя ближе ко всему. Ты имел возможность видеть командный состав, услышать все непосредственно от них, а также сообщить им свои мысли.
Какая радость для Келлера — он действительно заслужил свой крест, сейчас он отплатил нам за все, это было его пламенным желанием все эти годы. — Как до смерти утомлены должны быть французские и английские войска, после 20 или более дней беспрестанных боев! А против нас обращены Кенигсбергские тяжелые орудия. Сегодня Орлов не прислал никаких известий; из этого я заключаю, что ничего особенного не случилось. — Для тебя хорошо, что ты уехал подальше от мелких сплетен — здесь всегда носятся разные слухи, и обычно совершенно не обоснованные.
Бедный, старый Фредерикс, а тот46 уже умер. Как грустно, что нашему бедному старику опять хуже — я так опасалась, чтоб это опять не случилось во время его путешествия с тобой. Было бы более деликатно с его стороны, если бы он здесь остался, но он так безгранично тебе предан, что не мог примириться с мыслью, что ты поедешь один. Боюсь, что он недолго еще останется с нами, его час скоро пробьет. — Какая это будет потеря! Подобных людей уже больше не найти, трудно заместить кем-нибудь этого честного друга.
Голубчик, я надеюсь, ты лучше спишь теперь, чего я не могу сказать о себе. Мозг все время усиленно работает и никогда не хочет отдохнуть. Тысячи мыслей и комбинаций появляются и сбивают меня с толку. — Я перечитываю твои дорогие письма множество раз и стараюсь себе представить, что это беседует со мной мой любимый. Как-никак, мы так мало видим друг друга, ты так занят, а я не люблю допекать тебя расспросами, когда ты приходишь утомленный после твоих докладов, потом мы никогда не бываем с тобой вдвоем, одни. Но сейчас я должна постараться уснуть, чтобы лучше чувствовать себя завтра и быть более годной к делу. Я предполагала, что много успею сделать в твое отсутствие. Беккер нарушила все мои планы и добрые намерения. Спи хорошо, мой маленький, святые ангелы охраняют твой сон, а молитвы и любовь твоей женушки окружают тебя глубокой преданностью и лаской.
25-го. С добрым утром, мое сокровище. Сегодня фельдъегерь позже заедет за письмом, так что я могу приписать еще несколько строк. Это, быть может, будет последним письмом, если верить Фредериксу, что ты вернешься завтра, но я думаю, что ты не приедешь, так как ты, наверное, сделаешь смотр гусарам, уланам, артиллерии и прочим войскам, находящимся на отдыхе в Вильне.
Ночью было 2 градуса мороза, — сейчас опять солнце сияет вовсю. В 11 ч. мы будем в лазарете. Я все еще не могу принимать лекарство, что очень некстати, так как у меня ежедневно, хотя и не сильно, болит голова, и сердце дает себя чувствовать. Хотя оно и не расширено, но я принуждена сегодня делать возможно меньше движений. Я не была по-настоящему на воздухе со дня твоего отъезда. — Сергею47 несколько лучше. Кн. Орлова48 также совсем поправилась, только еще слаба. Бэби спал и чувствует себя хорошо. Не перестают толковать об имении в Прибалтийском крае, где было место, очерченное белым, и гидроплане, спустившемся там на озере, — о том, как два наших офицера, переодетые простолюдинами, все это видели, — туда никого не пускают. Я бы хотела, чтобы по этому поводу было сделано серьезное расследование. Везде такое множество шпионов, что это, может быть, и правда, но это было бы чрезвычайно прискорбно, так как в Прибалтийском крае все же много лояльных подданных.
Эта ужасная война, кончится ли она когда-нибудь? Я уверена, что Вильгельм подчас переживает моменты отчаяния при мысли, что он сам, под влиянием русофобской клики, начал войну и что он ведет свою страну к гибели. Все эти небольшие государства еще долгие годы после окончания войны будут нести ее тяжелые последствия. Сердце мое обливается кровью при мысли о том, сколько труда потратили папа и Эрни для того, чтобы наша маленькая родина достигла полного процветания во всех отношениях.
С Божьей помощью здесь все пойдет хорошо и приведет к победному концу. Эта война подняла настроение, пробудила многие застоявшиеся мысли, внесла единство в чувства, это в моральном отношении — “здоровая война”. Только одного мне хотелось бы, чтобы наши войска вели себя примерно во всех отношениях, чтобы они не стали грабить и громить — пусть эту мерзость они предоставят проделывать пруссакам. — Это деморализует, и потом теряешь настоящий контроль над людьми; они дерутся для личной выгоды, а не для славы своей родины, когда достигают уровня разбойников на большой дороге Нет основания следовать скверным примерам — тыл, обозы — проклятие, все говорят о них с отчаянием. Держать их в руках некому. Во всем всегда есть уродливые и прекрасные стороны, то же самое и здесь.
Такая война должна очищать душу, а не загрязнять ее, не так ли? В некоторых полках очень строго, я знаю, и стараются поддерживать порядок, но слово сверху не повредило б. Это моя собственная мысль, дорогой, потому что мне хочется, чтоб имя наших русских войск вспоминалось впоследствии во всех странах со страхом, уважением и восхищением. Здесь люди не всегда проникнуты мыслью, что чужая собственность священна и неприкосновенна. Победа не означает грабежа. — Вели полковым священникам обратиться к солдатам с речью по этому поводу. — Вот я надоедаю тебе вещами, которые меня не касаются, но я делаю это исключительно из любви к твоим солдатам и к их репутации.
Дорогое мое сокровище, сейчас должна кончить и встать. Все мои молитвы и нежнейшие думы следуют за тобой; дай тебе Боже мужества, крепости и терпенья, — веры в тебе больше, чем у кого бы то ни было, и она и хранит тебя. — Да, одни молитвы и беззаветная вера в Божью милость дают человеку силу все переносить. И наш Друг помогает тебе нести твой тяжелый крест и великую ответственность, се пойдет хорошо, так как правда на нашей стороне. Благословляю тебя, целую вое дорогое лицо, милую шею, и дорогие любимые ручки со всем пылом горячо любящего сердца. Какое счастье, что ты скоро будешь со мной! Твоя старая
Женушка.


Как много мы пережили вместе

21 октября Царь снова отправляется в действующую армию. Незадолго до этого военное положение России осложняется, в войчу вероломно вступает Турция. Запись в царском дневнике, отражающая его настроение в эти дни: “Находился в бешеном настроении на немцев и турок из-за подлого их поведения... на Черном море! Только... под влиянием успокаивающей беседы Григория душа пришла в равновесие!”
Еще 5 октября русские войска перешли в наступление на Варшавском и Иваногородском направлениях и сильно потеснили противника, выйдя к. границе Германии. Группа войск, брошенная германцами 29 октября, чтобы спасти положение, попала в окружение и лишь незначительным ее остаткам удалось прорваться.
Поездка Царя в действующую армию была напряженной. Минск. Барановичи, Холм, Ровно, Гродно. Двинск — основные. пункты поездки. 1 ноября в Гродно он встречается с Царицей и двумя дочерьми, которые тоже не сидят на месте, а стараются помочь в организации военных лазаретов.
Как уже заведено, первое свое письмо Царица пишет супругу еще до расставания.



Ц.С. 20 окт. 1914 г.
Мой безгранично любимый,
Час разлуки вновь близится, и сердце сжимается от боли. Но я радуюсь за тебя, что ты уедешь, получишь новые впечатления и почувствуешь себя ближе к войскам. Надеюсь, на этот раз тебе удастся больше увидеть. Мы с нетерпением станем ждать твоих телеграмм. При посылке ответных телеграмм в Ставку испытываю всегда неловкость, потому что уверена, что множество офицеров читает эти телеграммы, а потому как-то не пишется так тепло, как хотелось бы. Мне чрезвычайно приятно знать, что Н.П. при тебе на этот раз — Ты будешь чувствовать себя менее одиноким, так как он как бы частица нас всех. У вас много общего во взглядах. Он глубоко благодарен и счастлив ехать с тобой, потому что чувствует себя бесполезным в городе, откуда все его товарищи ушли на войну... Слава Богу, ты можешь ехать и быть спокойным насчет дорогого Бэби. В случае, если бы что-нибудь с ним произошло, я напишу ручка, называя все уменьшительными именами, тогда ты будешь знать, что речь идет о малютке. — О, как мне будет тоскливо без тебя! Все эти дни я чувствую себя такой подавленной, а на сердце такая тяжесть! Это стыдно, потому что ведь сотни людей радуются, что вскоре увидят тебя, но при моей любви к тебе я не могу не стремиться к своему сокровищу.
Завтра минет 20 лет со дня твоего вступления на престол и моего перехода в православие. Как быстро пролетели эти годы, как много мы пережили вместе! Прости, что пишу карандашом, но я лежу на диване, а ты еще не кончил исповедоваться. Еще раз прости твоему Солнышку, если она как-нибудь огорчила или не угодила тебе, и верь, что у нее при том не было злого умысла. Слава Богу, мы завтра вместе удостоимся святого причастия — это дарует силы и душевный покой. Дай нам, Боже, успехов на суше и на море, — благословен будь наш флот! О, дорогой мой, если ты желаешь, чтобы я тебя встретила, пошли за мной и О. и Т. — Все же мы так мало видим друг друга, так много о чем нужно было бы потолковать и порасспросить, а к ночи мы оба измучены, а по утрам такая спешка. — Утром докончу это письмо.
21-ое. Как приятно было вместе причаститься сегодня! И притом это яркое солнечное сияние, — пусть оно сопутствует тебе во всем! Мои молитвы и мысли и моя нежнейшая любовь будут постоянно следовать за тобой. Сокровище мое, Бог да благословит и защитит тебя, и да предохранит тебя Святая Дева от всякого зла! Нежно благословляю тебя. Целую бесконечное число раз, прижимаю тебя к сердцу с безграничной любовью и преданностью. Твоя, мой Ники, на веки маленькая
Женушка.
Переписываю тебе для памяти текст телеграммы, присланной Гр.: “С принятием св. тайн у святой чаши умоляя Христа вкушая тело и кровь духовное созерцание небесную красоту радости, пусть небесная сила в пути с вами ангелы в ряды воинов наших спасенье непоколебимых героев с отрадой и победой”. 49
Благословляю тебя. Люблю тебя. Тоскую по тебе.



Царское Село. 21 окт. 1914 г.
Дорогой мой, любимый,
Твоя дорогая телеграмма50 доставила нам такую неожиданную радость, и я от всей души благодарю тебя за нее. Это очень хорошо, что ты с Н.П. прогулялся на одной из этих маленьких станций, это должно было освежить тебя. Мне было так грустно видеть твою одинокую фигуру в дверях вагона, — мне представляется таким неестественным твой отъезд без меня, — так странно без тебя, ты наш центр, наше солнышко. Я подавила свои слезы, поспешила уехать в лазарет и усердно проработала там в течение двух часов. Были тяжелораненые. В первый раз побрила солдату ногу возле и кругом раны — я сегодня все время работала одна, без сестры или врача, — одна только княжна подходила к каждому солдату, смотрела, что с ним. Я у нее справлялась, правильно ли то, что я намеревалась делать, — надоедливая m-lle Анненкова подавала мне требуемые материалы. Затем мы вернулись в наш маленький лазарет и посидели в нескольких палатах с офицерами. Отсюда мы отправились осматривать маленький пещерный храм, находящийся под старым дворц. госп.: здесь была церковь во времена Екатерины. Это было устроено в память 300-летнего юбилея. Этот храм прямо очарователен. Все в нем подобрано Вильчковским51 в чистейшем и древнейшем византийском стиле, отлично выдержанном. Ты должен осмотреть его. Освящение состоится в воскресенье в 10 ч., и мы поведем туда тех из наших офицеров и солдат, которые уже могут самостоятельно передвигаться. Имеются таблицы с обозначением фамилий раненых, умерших всех наших Ц.С-ких лазаретах, а также офицеров, получивших георгиевские кресты или золотое оружие. — После чаю мы поехали в лазарет М. и А.52 Там много тяжелораненых солдат. В верхнем этаже в чрезвычайно уютных комнатах находятся 4 офицера. Затем я приняла 3-х офицеров, возвращающихся в д. армию. Один из них лежал в нашем госпитале, два других здесь в моей общине Красного Креста, после чего я прилегла отдохнуть. Бэби прочитал свои молитвы здесь внизу, так как я слишком устала, чтобы подняться к нему наверх. О. и Т. сейчас в Ольгином комитете. Татьяна одна принимала Нейдгарта с его докладом, продлившимся целые полчаса. — Это очень полезно для девочек. Они приучаются быть самостоятельными, и это их гораздо большему научит, так как приходится думать и говорить за себя, без моей постоянной помощи53.
Я жажду новостей с Черного моря — дай, Боже, успеха нашему флоту! Мне кажется, они не дают никаких вестей о себе, чтобы враг не узнал по беспроволочному телеграфу об их местонахождении.
Сегодня вечером опять очень холодно. Хотелось бы знать, играешь ли ты в домино? О, дорогой мой, как тоскливо без тебя! Какое счастье, что мы причастились перед твоим отъездом — это дало мне силы и покой. Как важно иметь возможность причаститься в подобные минуты и как хотелось бы помочь другим вспомнить о том, что Бог даровал это благо всем — не только как нечто обязательное раз в году во время поста, но и для тех случаев, когда душа жаждет этого и нуждается в подкреплении! Когда я нахожусь наедине с людьми, которые, как мне известно, переживают сильные страдания, я всегда касаюсь этого вопроса, и с Божьей помощью мне во многих случаях удалось им объяснить, что это — всем доступное, благое дело и что это дарует облегчение и покой болящему сердцу. Я говорила об этом с одним из наших офицеров. Он согласился причаститься и после почувствовал себя таким счастливым и бодрым и стал куда лучше переносить свои страдания. Мне кажется, одна из главных обязанностей наших женских в том, чтобы стараться привести людей ближе к Богу, заставить их постигнуть, что Он более доступен и близок к нам, что Он ждет, чтобы мы обратились к Нему с любовью и верой. Многих удерживает робость и ложная гордость, а потому мы должны помочь им преодолеть эту преграду. — Я как раз вчера вечером говорила священнику, что, помоему, духовенству почаще следовало бы вести с ранеными подобные разговоры, совершенно просто и прямо, только не в виде проповеди. Их души совсем детские и иной раз нуждаются в некотором руководстве. С офицерами обычно это гораздо труднее.
22-ое . С добрым утром, мое сокровище. Сегодня утром я много молилась за тебя в маленькой церкви. Я пришла туда за 20 минут до окончания. Так грустно было стоять там коленопреклоненной без моего сокровища, что я невольно расплакалась. Но затем я подумала о том, как ты должен радоваться, что приближаешься к фронту, и с каким нетерпением раненые дожидаются тебя сегодня утром в Минске.
Мы перевязывали офицеров с 10 1/2 ч., затем отправились в большой госпиталь на 3 большие операции — одному раненому пришлось отрезать 3 пальца, так как начиналось заражение крови, и они совершенно омертвели. У другого извлекли осколок, еще у другого — множество осколков (костей) из ноги. Я осмотрела несколько палат. В церкви большого госпиталя шло богослужение, мы преклонили колени на верхних хорах во время акафиста Казанской Божьей Матери.
Твои стрелки скучают без тебя. Сейчас я должна поехать в мой поезд-склад № 4. Прощай, мой милый Ники, благословляю и целую тебя без конца. Спала плохо, целовала твою подушку и много думала о тебе. Навеки твоя собственная маленькая
Женушка.
Кланяюсь всем и особенно Н.П. Я рада, что он вблизи тебя — тебе будет теплее от его близости.

Царское Село 22 октября 1914 г.
Дорогой мой,
Уже 7 часов, а от тебя до сих пор никаких вестей. Ну, я отправилась с Мекком для осмотра моего поезда-склада № 4 — они едут сегодня, кажется, в Радом, а оттуда Мекк заедет к Николаше, так как ему нужно кое-что у него спросить. Он мне сообщил частным образом, что Элла54 желала бы поехать во Львов и осмотреть мой тамошний склад, но так, чтобы никто об этом не знал, — она приедет сюда, тайно от москвичей, в первых числах ноября. Мы страшно завидуем ей и Даки, но все же надеемся, что ты пришлешь за нами для того, чтобы мы могли повидаться с тобой. Тяжело будет расстаться с Бэби, с которым я никогда надолго не разлучалась, но покуда он здоров, и так как М. и А. остаются здесь с ним, я могла бы уехать. Конечно, мне хотелось бы, чтобы это была полезная поездка. — Лучше всего, если бы я могла отправиться с одним из моих санитарных поездов на место его назначения, чтобы присутствовать при приемке раненых, а затем повезла бы их с собой обратно и занялась бы уходом за ними. А то мы могли бы выехать тебе навстречу в Гродно. Вильну или Белосток, где имеются госпитали. Но я предоставляю тебе решить все это, и ты сам мне скажешь, как поступить, где и когда тебя встретить, может быть, в Ровно или Харькове — как это будет удобнее для тебя, и чем меньше людей будет знать о моем приезде, тем лучше. Я приняла Шуленбурга, он едет завтра (мой поезд, снаряжаемый Ломаном и К°, уходит, кажется, 1-го). Затем княгиня читала нам лекцию. Мы прошли полный фельдшерский курс, с расширенной программой, а сейчас пройдем курс по анатомии и внутренним болезням, это будет полезно и для девочек. — Я затем занялась сортировкой теплых вещей для раненых, возвращающихся к себе домой, а также для возвращающихся на фронт. Заходил ко мне Ресин55, и мы с ним порешили завтра после обеда поехать в Лугу в мою “Светелку”. Это была дача, подаренная Алексею, я взяла и устроила в ней отделение моей школы народного искусства. — Там работают девочки, изготовляют ковры, обучают этому ремеслу деревенских баб, затем для них будут приобретены коровы, домашняя птица и овощи, и они будут обучаться домоводству. Сейчас они устроили госпиталь на 20 кроватей и ходят за ранеными. — Мы должны поехать со скорым поездом, так как обыкновенные поезда идут медленнее и в неудобные часы. Аня, Настенька56 и Ресин будут нас втроем сопровождать, никто не должен об этом знать. Только m-lle Шнейдер57 знает о предстоящем приезде А. и Н. — иначе она могла бы отлучиться. — Мы возьмем простых извозчиков и поедем одетые сестрами милосердия, чтобы обращать на себя поменьше внимания и так как собираемся посетить лазарет. M-me Беккер такой скучный человек, было бы куда свободнее без нее!
Какая это низость, что сбросили с аэроплана бомбы над виллой короля Альберта, в которой он сейчас живет, — слава Богу, это не причинило никакого вреда, но я никогда не слыхала, чтобы кто-нибудь пытался убить государя только потому, что он враг во время войны!
Я должна полежать перед обедом 1/4 часа с закрытыми глазами — докончу письмо вечером.
Какие приятные вести — Сандомир опять наш, а также взято множество пленных, пушек и огнестрельного оружия. Твоя поездка опять принесла с собой счастье и удачу. Бэби снова спустился вниз прочесть молитвы, так как я была ужасно утомлена. Моя икона была утром в церкви, а сейчас опять висит на обычном месте. — Сегодня вечером стало теплее, так что я открыла окно. Аня в прекрасном настроении, она увлечена своим молодым оперированным другом, — дала ему читать твоего Скопина Ш. Малютка так мило написал для меня во время обеда на меню: J'ai, tu as и т.д.: как ты, верно, скучаешь без этого маленького человечка! Такое блаженство, когда он здоров! Я дала свой прощальный поцелуй твоей подушке, и так захотелось иметь тебя около себя. Мысленно вижу тебя лежащим в твоем купе и осыпаю твое дорогое лицо нежными поцелуями. О, дорогой мой, как бесконечно ты мне дорог! Если бы я только могла помочь тебе нести твое тяжелое бремя, ты так безмерно отягощен! Но я уверена, что все выглядит и все чувствуют себя по-иному теперь, когда ты там, да ты и сам освежишься и услышишь массу интересного. Что делает наш черноморский флот? Жена моего прежнего Крымца m-me Лихачева написала Ане из гостиницы Киста, что совсем близко оттуда упала и разорвалась граната. Она утверждает, что один наш залп попал в германский корабль, но что он не погиб от наших мин, мимо которых шел, потому что Эберг.58 их (как это называется?) “ausgechaltet”, не могу найти подходящего слова, я совершенно одурела. Вероятно, наша эскадра собиралась выйти в море. Она пишет, что они разогревали котлы, когда раздались выстрелы. — Это, разумеется, дамские разговоры, и, может быть, это так, а, может быть, этого и не было. Прилагаю к этому письму телеграмму, посланную Келлером через Иванова Фредериксу для меня. Вероятно, это ответ на мою поздравительную телеграмму по случаю получения им георгиевского креста. — Воображаю, в каком нервном состоянии Боткин59 сейчас, когда взят Сандомир; хотелось бы знать, жив ли еще его бедный сын. — Аня посылает тебе сухари, письмо и газеты в незапечатанном виде. — Завтра днем у меня не будет времени тебе писать, так как мы пойдем на полчаса в церковь, затем в лазарет, в 1 1/2 ч. поедем в Лугу, около 7-ми ч. вернемся обратно — буду лежать в поезде, туда езды 2 часа да два обратно. — Спокойной ночи, мое солнышко, мой ненаглядный, спи хорошо, святые ангелы охраняют твое ложе и Святая Дева хранит тебя. Мои нежнейшие помыслы и молитвы постоянно витают вокруг тебя, тоскую, стремлюсь к тебе, ясно ощущая твое чувство одиночества. Благословляю тебя.

23-го. С добрым утром, любовь моя. Ясно, солнечно. У нас было мало дела этим утром, а потому я почти все время провела сидя и не утомилась. Мы на минутку заехали к m-me Левицкой, чтобы взглянуть на ее 18 раненых, все наши старые друзья. Сейчас мы должны поесть и быстро уехать — какая досада, гр. Адлерберг разузнала, что мы едем, и желает нас сопровождать, но я велела Изе60 ей ответить, что ей ничего об этом не известно, а раз я ничего не говорю, то это означает, что я желаю, чтобы об этом никто не знал. Лучше все осмотреть неожиданно, чем когда все приготовлено к осмотру. — Прощай, мой родной, благословляю и целую тебя без конца.
Женушка.
Мой привет Н.П., посылаем ему прилагаемую карточку.
Царское Село. 23 октября 1914 г.
Мой дорогой,
Благодарю Бога за добрые вести о полном отступлении австрийской армии от реки Сан. Как хороши также вести из Турции! Иедигаров61 вне себя от радости, а также мои Крымцы. — Я извиняюсь, что позабыла отослать Анины сухари. Мне пришлось запечатывать письмо в такой спешке перед самым отъездом, что я забыла их отправить, но не замедлю это сделать завтра.
Наша поездка в Лугу вышла чрезвычайно удачной. По прибытии на станцию, мы были встречены старой m-lle Шереметевой (сестрой m-me Тимашевой), сообщившей мне, что там два госпиталя, она думала, что я приехала ради них, — а потому мне пришлось ей сказать, что мы туда заедем после “Светелки”. Мы поехали на 3-х извозчиках, с исправником впереди в очаровательном шарабане. Эти три лазарета находятся на большом расстоянии друг от друга, но мы насладились примитивным катанием по улицам и по песчаным дорогам, ведущим в сосновый лес, совсем близко от того места, где мы много лет тому назад с тобой гуляли неподалеку от озера... M-lle Шнейдер была страшно потрясена при виде нас, так как не получила Алиной телеграммы. Она нервно и возбужденно смеялась в течение всех 20-ти минут, которые мы у нее провели. 20 солдат лежат в маленькой даче — они были ранены близ Сувалок в конце сентября, но у них легкие ранения — их эвакуировали из Гродно. Их всех привезли в одном и том же поезде, целых 80 солдат, преимущественно из полков, находившихся на Кавказе. Один эриванец, который видел нас в Ливадии. Одна из дочерей Тимашева работает в госпитале сиделкой, младшая сестра m-lle Шеремет.62 стоит во главе другого лазарета, расположенного близ артиллерийских казарм. Я здесь неожиданно встретила Фриде63. Многие из этих солдат должны вскоре вновь отправиться на войну. Уже два месяца, как для них при станции устроен питательный пункт, а между тем ни один санитарный или военный поезд там не останавливается. Мы пили чай на обратном пути и навязали целую кучу вещей, а Ресин занимал нас разговорами. Стояла прекрасная погода и было не очень холодно.

Уже около часу ночи, мне следовало бы попытаться уснуть, — я очень мало спала за эти последние ночи, хотя оставляла окно открытым до 3-х часов утра. Милый Бэби катался в саду. М. и А. уехали вместе с Изой, отправились в свой лазарет, а оттуда в свой склад. — Я приняла Алю64, которая в воскресенье отправляется проводить своего мужа до того пункта, где находится Миша. — Спокойной ночи, мое солнышко, мой ненаглядный, спи мирно, и пусть тебе постоянно сопутствует ощущение близости твоей горячо любящей тебя
Женушки.
24-го. Я должна окончить письмо, затем позавтракать, переодеться и отправиться в город в мой склад, и, если моя головная боль не усилится, то оттуда проеду в мою Крест. Общину. — Мы проработали все утро, было очень грустно прощаться с моими 5-ю крымцами и со стрелком Эллисом, уехавшим с 3-мя другими в одном вагоне с сиделкой и санитаром в Симферополь и Кучук-Ламбад. – M-me Муфтизаде вернулась из Крыма и привезла мне розы и яблоки. — Благослови тебя Боже, мой ангел! Нежно целую тебя, твоя
Солнышко.
Слава Богу, мой Алекс, эскадрон опять появился, я так беспокоилась о нем. Наш привет Н.П.

Царское Село. 24 октября 1914 г.
Мое бесценное сокровище,
Итак в городе у нас все сошло прекрасно. Татьяна была на заседании в своем комитете, оно продолжалось 11/2 часа. Она присоединилась к нам в моей Крестов. Общине, куда я с Ольгой заезжала после склада. Масса народу работало в Зимнем Дворце, многие приходили за работой, другие приносили уже сшитые вещи. Я там встретила жену одного врача. Она только что получила письмо от мужа из Ковеля. где он служит в военном госпитале. У них там очень мало белья и не во что одеть выписывающихся из госпиталя солдат. А потому я тотчас велела собрать побольше белья и фуфаек для отправки в Ковель и большой образ Христа на полотне (принесенный складу в дар), так как это маленький еврейский город, и в их госпигале, находящемся в бараках, нет икон.
Хотелось бы знать, как ты проводишь дни и вечера, и каковы твои планы. Наш Друг весьма одобрил нашу поездку в Лугу, и притом в одежде сестер милосердия, и настаивает на подобных поездках и впредь. Он советует еще до твоего возвращения съездить в Псков, а потому я скоро опять еду, только в этот раз должна, думается мне, оповестить губернатора, так как это довольно большой город, — но при таких условиях всегда работаешь не так непринужденно. Я захвачу с собой белья для военного госпиталя, так как Мари говорила, что его там недостаточно, либо пришлю его после. Сегодня было много раненых в Общине. Один офицер пробыл 4 дня в госпитале у Ольги и говорит, что там не было другой подобной ей сестры. У некоторых солдат очень серьезные ранения. Большинство из них ранено под Сувалками, иные пролежали уже некоторое время в Двинске.
Мы прочли в газетах описание твоего пребывания в Минске; я получила телеграмму от губернатора с благодарностью за иконы и Евангелия, которые ты там роздал от моего имени. Ну, а сейчас мне следует попытаться уснуть, так как я очень плохо спала все эти ночи, никак не могу уснуть раньше 3-х или 4-х. Спокойной ночи, мое солнышко, благословляю и целую тебя со всей нежностью и любовью.
25-го. С добрым утром, любовь моя. Я гораздо лучше спала эту ночь. только надо опять начать принимать капли, так как ощущаю боли в груди и в сердце.
Термометр сейчас стоит на ноле. Аня в отличном настроении. Наш Друг намеревается уехать около 5-го к себе на родину и хочет прийти к нам сегодня вечером. Павел просил позволения прийти к чаю. Фред.65 тоже изъявил желание меня видеть, а потому сейчас мы позавтракаем, затем поедем на освящение госпиталя в Сводном полку, где уже находятся раненые из госпиталя М. и А. Они несколько поправились и теперь должны уступить свои места тяжело раненным. Сейчас я должна встать, одеться для лазарета и успеть поставить свечки у Знам.66 Бог да благословит и сохранит тебя, мое солнышко. Нет времени писать. Целую несчетное количество раз. Навсегда твоя старая
Женушка.
Девочки тебя нежно целуют. Наш привет Н.П.
Царское Село. 25 октября 1914 г.
Сокровище мое,
Сейчас ты находишься на пути в Холм. Это очень приятно и должно тебе напомнить о нашей совместной поездке десять лет тому назад. Сердечное спасибо за твою телеграмму. Наверное, тебе было приятно видеть твоих дорогих гусар и конную гвардию.
Сегодня утром мы после госпиталя заехали в два частных дома, чтобы навестить раненых, — это все наши старые пациенты. Фредерикс пришел к завтраку, — ему собственно нечего было сказать, принес показать несколько телеграмм, выглядит он недурно. В 1/4 второго мы были в бараках Сводного полка, осмотрели устройство госпиталя, прослушали молебен и освятили комнаты. Солдаты имели очень довольный вид, и солнце ярко светило. Оттуда мы двинулись в Павловск, заехала за Маврой67. Она показала нам 4 лазарета. Павел пришел к чаю. Он стремится на войну, пишу об этом с его ведома, обдумай этот вопрос до встречи с ним. Он все время ждал, что ты его призовешь, но теперь видит, на это мало надежды, а между тем он приходит в отчаяние, сидя дома без всякого дела. Ему не хотелось бы идти в ставку Рузского. Это было бы не совсем удобным, но он был бы бесконечно рад получить разрешение для начала отправиться к своему прежнему товарищу Безобразову68. Не поговоришь ли ты об этом с Николашей? Потом мы отправились к вечерне в новый пещерный храм, находящийся под церковью большого дворцового госпиталя: здесь существовал ранее храм — при Екатерине. Затем мы посидели с нашими ранеными. Многие из них, все сиделки и дамы тоже были в церкви. Только что приехал эриванец Гогоберидзе. Вечером заезжал на часок наш Друг; он решил дождаться твоего возвращения, а уж затем ехать на некоторое время к себе на родину. Он видел m-me Муфтизаде, она в ужасном состоянии, и Аня была у нее. По-видимому, Лавриновский69 губит решительно все, высылая добрых татар в Турцию, — а потому они просили ее отправиться к их валидею и изложить ему их жалобы, так как они истинно преданные подданные. Они желали бы заменить Лавриновского Княжевичем70, и наш Друг выразил желание, чтобы немедленно поговорила с Маклаковым71, так как, по его мнению, не следует терять времени до твоего возвращения. А потому я пошлю за ним. Прости, что берусь не за свое дело, но это необходимо для блага Крыма, а затем Маклаков, я полагаю, составит доклад и даст его тебе подписать. Если ты не можешь сейчас позволить Княжевичу покинуть армию (хотя, думается мне, он сейчас был бы полезнее в Крыму), то надо подыскать кого-нибудь другого. Я скажу Маклакову, что мы уже говорили с тобой о Лавр. Он, по-видимому, чрезвычайно груб с татарами, а сейчас, когда мы ведем войну с Турцией, подобное поведение менее всего уместно. Пожалуйста, не сердись на меня и дай мне какой-нибудь ответ по телеграфу: либо “одобряю”, либо “жалею” о моем вмешательстве, и сообщи, считаешь ли ты Кн. подходящим кандидатом. Это меня успокоит, и я буду знать, что сказать m-me Муфтизаде. Помнишь, он сердился за то, что она хотела меня видеть по поводу посылки вещей в полк, находя, что татары не должны нам показываться в своих одеждах? Он постоянно оскорблял их таким образом. Он может оказаться более на месте в какой-нибудь другой губернии. Я знаю, что Апраксин72 такого же мнения, он был глубоко огорчен происшедшими там переменами.
Уж скоро час, постараюсь уснуть. В 10 ч. видела Алю и ее мужа, он едет к Хану и Мише73.
26-го . Мы только что вернулись из двух лазаретов, где видели много раненых офицеров и старого священника твоих здешних стрелков, он заболел от переутомления, и его отослали сюда. Прилагаю письмо от Ольги, прочти его совершенно приватно) и верни его ей при свидании. Я получила сегодня от нее еще одно милое письмо, полное любви. Милое дитя, она так усердно работает. Поезд Ломана (моего имени) еще не готов, такая досада! Хотела бы знать, пришлешь ли ты за нами или нам ехать с поездом Шуленбурга, думаю, что он скоро вернется обратно. Сегодня мягкая погода и маленький снежок. Бэби катался в автомобиле, затем раскладывал костер, что очень его позабавило. Дети, верно, уж тебе все расказали об освящении церкви (ты должен там побывать) и что мы потом навестили наших офицеров. Игорь74 сообщил мне, что ты его видел. Все, слава Богу, хорошо идет в Турции. Так хотелось бы, чтобы наш флот имел успех. Я приняла m-me Княжевич75 (жена улана), она поднесла мне деньги на содержание 10 кроватей от жен своих улан; через ее мужа я получила деньги от всех эскадронов и буду впредь ежемесячно получать на содержание 6 кроватей. Это так трогательно.
Затем m-me Дедюлина пришла поблагодарить за мою записку и за твою телерамму, так неожиданно ею полученную и глубоко ее тронувшую. Сейчас должна кончать, мое сокровище. Прощай, благослови тебя Боже, мой милый, горячо желанный.
Покрываю нежными поцелуями твое дорогое лицо. Твоя навеки жена
Аликс.
Наш привет Н. П.

Царское Село. 26 октября 1914 г.
Дорогой мой,
Боюсь, мои письма немного скучны, потому что сердце и мозг у меня несколько утомлены, и мне приходится говорить тебе об одном и том же. Итак, я уже описала тебе, как мы сегодня провели первую часть дня. После чаю мы с Алексеем и Аней отправились в лазарет и провели там полтора часа. Многие офицеры ушли в город, так как не знали, что мы приедем. Только что Тюдельс76 принесла мне депешу от Боткина. Слава Богу, он получил известие, что его сын прекрасно поправляется, что за ним был прекрасный уход и что его отправили 1 окт. в Будапешт. Боткин возвращается сюда через Холм. Как хорошо, что ты был там в церкви! Так хотелось бы знать, удастся ли тебе взглянуть хоть мельком на войска в Люблине или еще где-нибудь! Я так рада, что княжна и Цейдлер решили, что незачем оперировать Шестерикова и Руднева, можно не извлекать пуль у них, — это более безопасно, так как эти пули очень глубоко сидят и не причиняют им никаких болей. Оба в восторге от этого, снова прогуливаются и были сегодня на освящении маленькой церкви! Кулинев, на наш взгляд, выглядит хуже, он побледнел, и голова еще причиняет ему, бедняге, большие страдания. Молодой Крузенштерн вернулся в свой полк. Генюг лежит в общине Красного Креста; он также контужен в голову, лежит в темных очках в полутемной комнате.
Эриванец Гогоберидзе теперь перешел к нам. Бэби читает свои вечерние молитвы здесь внизу, чтобы мне не надо было подниматься наверх. Ведь я сейчас так много работаю и чувствую, что сердце мое нуждается после этого в отдыхе. Сегодня, наконец, инж.-мех. уехал от меня. Это посещение продолжалось бесконечно долго. Завтра неделя, как мы с тобой расстались, и тоска по тебе, заполняющая мою душу, велика. Я ужасно скучаю без моего ангела, но мысль о радости всех видящих тебя, а также о том, как ты доволен тем, что туда выбрался, заставляет меня держать себя в руках. Играешь ли ты по вечерам в домино? Мы собираемся идти завтра к Георгию77 навестить его раненых. Он извещен о приезде старших девочек, о себе я ему ничего не говорила. Я тогда загляну на минутку к Сергею, а затем отправлюсь в несколько маленьких лазаретов. А сейчас, мысленно благословив и поцеловав тебя, я должна погасить лампу и постараться уснуть — очень устала.
27-го. Я так рада, что ты доволен своей поездкой. У нас был очень занятой день — утром 3 операции, притом очень серьезных, а потому не успели побывать с нашими в маленьком доме. После обеда были в городе, заехали к Георгию — раненые лежат в большой комнате, и у них очень довольный вид. Посидела у Сергея, он сильно изменился, сероватый цвет лица. хотя лицо и не худое, странное выражение глаз, — ему сейчас стало немного лучше, но раньше он был совсем плох; видела там старого Зандера. Затем отправились в дворц. госпиталь, где лежат раненые (и просто больные). Здесь я нашла м-ра Стюарта, он уже шесть недель там лежит, болен тифоидом. Оттуда в Констан. училище на Фонтанку — 35 раненых солдат и несколько Измайл, офицеров. Утомлена, в 6 у меня будет Танеев78, а в 6 1/2 придет с докладом Свечин79. Все тоскую по тебе, мое солнышко, и с горячей любовью думаю о тебе. Бог да благословит и защитит тебя, дорогой Ники, мой большой мальчик! Покрываю тебя всего горячими поцелуями. Твоя любящая жена
Солнышко.
Все девочки целуют тебя.
Шлем также привет наш Н.П.

Царское Село. 27 окт. 1914 г.
Мой милый, дорогой Ники.
Я пораньше легла в постель, так как очень устала — опять был безумно занятый день, и когда девочки в 11 часов ушли спать, я простилась с Аней. Утром она опять была со мной очень нелюбезна, вернее, даже груба, а вечером явилась гораздо позже, чем ей было позволено прийти, и странно вела себя со мной. Она сильно флиртует с молодым украинцем, тоскует и жаждет тебя, и по временам чрезвычайно весела. Она ездила с целой партией наших раненых в город (случайно) и очень веселилась в вагоне, ей страстно хочется играть роль и потом без конца рассказывать о себе и о том, какое она произвела впечатление. Раньше она ежедневно просила о большем количестве операций, а сейчас ей все это надоело, так как это отвлекает ее от ее молодого друга, хотя она навещает его ежедневно после обеда или вечером. Конечно, это нехорошо, что я на нее ворчу, но тебе хорошо известно, как она может раздражать. Увидишь, когда вернешься, она будет тебе говорить о том, как ужасно она без тебя страдала, хотя она вполне наслаждается обществом своего друга, которому кружит голову, но не настолько, чтобы позабыть о тебе. Будь мил и тверд, когда вернешься, не позволяй ей грубо заигрывать с тобой, иначе она становится еще хуже, — ее постоянно следует охлаждать.
Ее отец80 был у меня с докладом, затем Свечин по поводу автомобилей, которые он еще приобрел для наших поездов. Каковы сегодня известия, хотелось бы мне знать. Она говорит, что наш Друг весьма озабочен — быть может, завтра Он будет смотреть на все сквозь розовые очки, и с тем большим усердием станет молиться об успехе.
Мой Беккер телеграфировал из Варшавы относительно моих эскадронов, пробывших 5 недель среди неприятеля. Они потеряли одного офицера и 23 солдата.
Я по вечерам всегда целую, родной, и крещу твою подушку и жажду обнять своего милого. Я вполне понимаю, что у тебя не было времени для писания писем, и была благодарна за твои ежедневные телеграммы — я знаю, что ты думаешь обо мне, но ты весь день занят. Дорогой мой, это мое седьмое письмо, надеюсь, что ты получил исправно все. Занимается ли Н.П. фотографией? Он, кажется, захватил с собою аппарат. Мы опять получили письмо от Келлера. Вторая дочь графини Карлов81, Мерика82, помолвлена с кавалергардом Оржевским, которому всего 23 года. Мать этим недовольна.
Я прочла в газетах, что греческий Джорджи83 и его супруга уехали из Копенгагена в Грецию через Германию, Францию и Италию — удивляюсь, что их пропустили. Что делает Эбергард? — Они бомбардировали Поти. О, эта ужасная война! Подчас нет более сил слышать о ней; мысли о чужих страданиях, о массе пролитой крови, терзают душу, и лишь вера, надежда и упование на Божие безграничное милосердие и справедливость являются единственной поддержкой. Во Франции дело подвигается очень медленно, — но когда я слышу об успехах и о больших потерях у германцев, я испытываю такое отчаяние в душе при мысли об Эрни и его войсках, и о многих известных лицах. Весь мир несет потери. Так должно же что-нибудь хорошее выйти из этого всего, и не напрасно же все они должны были пролить свою кровь! Трудно постигнуть смысл жизни — “так и надо, потерпи” — вот все, что можно сказать. Так хотелось бы вновь вернуться к былым спокойным, счастливым дням. Но нам придется долго ждать, пока опять наступят мирные во всех отношениях времена. Не хорошо поддаваться настроению, но подчас бремя становится тяжким. Оно нависло над всей страной, а тебе приходится нести на своих плечах львиную долю его. Мне так хотелось бы облегчить твои тяготы, помочь нести их — разгладить твое чело, прижаться к тебе! Но мы никогда не даем воли выражению своих чувств, когда мы вместе, да это и бывает так редко, — мы оба сдерживаемся, взаимно щадя друг друга, и оба страдаем молча, но мне часто хочется крепко обнять тебя и положить твою усталую голову на мою старую грудь. Мы так много вместе пережили за эти 20 лет и постоянно без слов понимали друг друга. Храбрый мой мальчик, да поможет тебе Бог, да дарует он тебе силу, мудрость, отраду и успех! Спи хорошо, благослови тебя Боже, — святые ангелы и молитвы женушки твоей охраняют твой сон.
28-го. С добрым утром, милый. Плохо спала, уснула лишь после 4-х, а затем опять беспрестанно просыпалась. Как досадно! Ведь мне теперь так нужен отдых. Сегодня теплее, и пасмурная погода. Получила твое дорогое письмо перед тем как идти в лазарет. Как бесконечно мило с твоей стороны так порадовать мою душу! Благодарю тебя за это от всего моего любящего сердца. Конечно, мы приедем с радостью, пусть Воейков84 все устроит и укажет точно, когда выехать тебе навстречу. Быть может, мы по пути сделаем остановку и посетим какой-нибудь госпиталь в Дениске или еще где-нибудь, — я послала за Ресиным, чтобы это все подробно обсудить. Тогда мы завтра съездим в Псков, ночь проведем в поезде и вернемся завтра к обеду. Вероятно, поезд нашего Бэби прибудет в четверг. Поезд Марии мы видели на Алекс, станции — большинство было ранено в ногу, — эти раненые привезены из Варшавского и Гродненского госпиталей.
Сейчас посетим еще один лазарет. Я думаю, если только возможно и если только хватит времени, остановиться в Двинске по пути к тебе. Р. наводит справки о госпиталях (частным образом). Туда мы поедем в одежде сестер милосердия (это нравится нашему Другу), и завтра также. Но в Гродно при тебе мы оденемся иначе, чтобы тебе не было неловко разъезжать в обществе сиделки. М. будет у меня в 9, и я ему сообщу твое желание относительно Лавр. Чувствую себя изношенной машиной, нуждающейся в починке, — свидание с тобой окажется самым действительным средством. Думаю взять с собой Аню и Изу. Завтра Аню и О. Евг.85 и, быть может, одну служанку для 2-х девочек и для меня, одну для дам (чтобы тебя встретить); чем меньше нас будет, тем лучше, чтобы после занять возможно меньше места в твоем поезде. Думаю, что лучше всего взять с собой Ресина, как военного. Сейчас должна кончать. Благословляю и целую тебя без конца. Радость свидания с тобой безгранична, — но тяжко покидать мой Солнечный Луч. Не остановиться ли нам с тобой в каком-нибудь другом городе вместо Пскова? Благословляю тебя еще и еще — уж неделя как мы разлучены! Работа — единственное лекарство. Любящая тебя твоя старая
Солнышко.
Привет Н.П.

Ставка верховного главнокомандующего.
27 окт. 1914.
Моя возлюбленная душка Солнышко,
Наконец-то я могу написать несколько строчек, чтобы поблагодарить тебя за твои милые письма, один вид которых на моем столе заставляет мое старое сердце прыгать от радости!
В первые дни моего пребывания здесь мне пришлось повидать старого генерала Пантелеева по поводу печальной истории с Самсоновым86; потом старого Троцкого. который отправляется в Киев навести там порядок; затем профессора Щербатова насчет наших лошадей. Здесь я застал старого Петюшу, только что приехавшего из Львова и из сражения, в которое его взял Радко-Дмитриев87.
Они три часа провели под огнем тяжелой австрийской артиллерии. Из других телеграмм видно, что Петя держал себя с большим хладнокровием, и он просит для себя награды; поэтому я дал ему георгиевское оружие, от чего он чуть не помешался. Он этого не ожидал. Теперь он простужен и заключен в пустой барак возле поезда. В общем, всем нам кажется, что он стал гораздо менее экспансивен, чем обыкновенно, — вероятно, оттого, что побывал под огнем. Всю субботу имел удовольствие провести с Мишей, который стал совершенно, как прежний, и опять такой милый. Мы вместе ходили ко всенощной и расстались после обеда. Оба вечера я провел с конной гвардией и с моими гусарами. Я поговорил с офицерами, затем с солдатами, а потом ходил смотреть их конюшни. Конногвардейские лошади почти в полном порядке, но у гусарских до сих пор самый жалкий вид. — Любопытно, что, по их словам, взятые ими германские лошади гораздо хуже выносят тяжелую работу, чем наши.
Теперь о моей программе. Среду я провел в Ровно. Четверг в Люблине и Ивангороде. пятницу опять в Ивангороде и на прилегающем поле сражения (Козеницы), а в субботу в Гродно. Если бы ты туда выехала ко мне навстречу, это было бы чудесно. Я говорил с Воейковым, и все приготовления будут сделаны. — Я предполагал провести всю субботу в Гродно (лазареты и крепость), а в воскресенье утром прибыть в Псков. Отслушать в церкви обедню, потом в лазарет, а к обеду быть дома. Но если ты туда поедешь одна, то, разумеется, Псков отпадает.
Ну, моя родненькая женушка, я должен кончить это письмо. Надеюсь, ты себя чувствуешь крепче и опять здорова. Нежно целую тебя и дорогих детей. Благослови вас Бог. Всегда твой старый
Ники.

“Ты всегда приносишь с собой обновление”
18 ноября 1914 года Царь отправляется к месячную поездку в действующую армию и в места сосредоточения войск в глубине России. Поездка была трудной и напряженной. Прибыв в ставку в Барановичах, он уже на следующий день отправляется в Смоленск, затем в Тулу, Орел. Курск. Харьков. Ростов, Екатеринодар. И всюду смотры, посещение военных заводов, встречи с высокими чинами, военачальниками, предпринимателями.
Из Екатеринодара царский поезд движется на Кавказ — Дербент, Тифлис, Карс, Сарыкамышь, Александрополь.
В Тифлисе широкое кавказское хлебосолье, торжественные встречи, праздники, хоры, грузинские мелодии и пляски.
Но главная цель посещения Кавказа — действующая армия на турецком фронте. “Самый знаменательный для меня день из всей поездки на Кавказ”. — записывает Царь в дневнике. “Прибыл в Сарыкамышь”, а оттуда на границу.
Через Владикавказ, Ростов, Новочеркасск Царь приезжает в Воронеж, где встречается с женой и старшими дочерьми (они объезжали военные лазареты и госпитали). Вместе они посещают Тамбов и Рязань, а затем въезжают в Москву, где их ждут Царевич Алексей и младшие дочери. Пять торжественных дней царская семья проводит в Москве вместе, начав с торжественного молебна у Иверской.
12 декабря Царь уезжает в ставку, а Царица с детьми — в Царское Село. Встречаются они только через неделю.




Царское Село. 17 ноября 1914 г.
Мой ненаглядный,
Поезд уже давно умчит тебя от нас, когда ты будешь читать эти строки. Снова пробил час разлуки, и всегда одинаково он тяжек. Как ужасно чувство одиночества после твоего отъезда, хоть со мной и остаются наши дорогие дети, — с тобой уходит часть моей жизни, — мы с тобой одно! Благослови и защити тебя Боже в пути, желаю тебе приятных впечатлений, сей радость кругом себя, придай всем твердости и утешь страждущих! Ты всегда приносишь с собой обновление, как говорит наш Друг. Я обрадовалась Его телеграмме. Отрадно знать, что Его молитвы следуют за тобою. — Это хорошо, что ты сможешь основательно потолковать с Н.88 — ты сообщишь ему свое мнение о некоторых лицах и подашь ему некоторые мысли. Да принесет твое присутствие там удачу нашим храбрым войскам! Наша работа в лазарете — вот мое утешение, а также посещение наиболее страждущих в Большом Дворце. Я только опасаюсь Аниного настроения — как в последний раз при посещении нашего Друга, то из-за больной ноги, то из-за ее дружка. Будем надеяться, что она возьмет себя в руки. Я теперь переношу все с гораздо большим хладнокровием и не так терзаюсь по поводу ее грубых выходок и капризов, как бывало раньше, произошел перелом, вследствие ее поведения и после сказанного ею в Крыму — мы друзья, я ее очень люблю, всегда буду ее другом, но что-то ушло, какое-то звено выпало, благодаря ее поведению относительно нас обоих, — она уж больше никогда не будет мне так близка, как раньше. Стараешься скрыть свою печаль и не выносить ее на показ — в общем, мне тяжелее, нежели ей, хотя она с этим не соглашается, ведь ты все для нее, а у меня дети, но ведь у нее еще и я, которую она, по ее уверениям, так любит. — Впрочем, об этом не стоит говорить, не так ли, и это тебе совершенно неинтересно.
Для меня будет такой радостью повидаться, хотя мне нестерпимо покидать Бэби и девчурок! — Я буду очень конфузиться во время путешествия — я еще никогда не бывала одна в больших городах. Надеюсь все выполнить, как следует, так, чтобы твоя жена не стала притчей во языцех.
Мой дорогой, ненаглядный ты мой, уж 20 лет, как ты мое неотъемлемое сокровище, — будь здоров, да благословит, защитит и охранит тебя Бог от всякого зла, свет очей моих, солнце мое, жизнь моя! Будь благословен за всю твою любовь, спасибо тебе за всю твою нежность! Благословляю тебя, целую и нежно прижимаю к. моему любящему старому сердцу.
Твоя, дорогой мой Ники, безгранично преданная
Женушка.
Я так рада, что Н.П. тебя сопровождает. Я покойнее, зная, что он около тебя, а для него это такая огромная радость. — Вспоминаю нашу последнюю ночь, так ужасно тоскливо без тебя, — так тихо — никто не живет в этом этаже.
Святые ангелы да хранят тебя и Святая Дева да осенит тебя своим любящим Покровом!
Солнышко.

Царское Село. 18 ноября 1914 г.
Дорогой мой,
Сегодня вечером отсюда едет фельдъегерь, а потому я пользуюсь случаем отправить тебе письмо и рассказать тебе о том, как мы провели это утро. Так болит душа, когда с нами нет моего драгоценного — так тяжело видеть, как ты переносишь все один! Мы отправились прямо в лазарет, после того, как Фредерикс дал мне подписать одну бумагу тут же на станции. Дела было очень много, но я долго сидела, покуда дети работали. А. была в глупом, неприятном настроении. Она уехала раньше, чтобы встретить Алю, которая сегодня должна приехать; она вернется только к 9, а не к нашей лекции. Она совсем и не спросила, что я собираюсь делать — раз тебя здесь нет, то она рада убежать из дома. Нехорошо убегать от чужого горя. Но я рада ее меньше видеть, когда она так нелюбезна. Какая мерзкая погода! Сейчас отправлюсь в лазарет детей, а оттуда в Большой Дворец. Мария и Ольга бегают по комнате, у Татьяны урок, Анастасия сидит с ней, Бэби отдохнул и собирается гулять. Гувернер спешно зовет меня.
Только что у меня была m-me Муфти-Заде, затем завед. хоз. моего Ц.-С. Красного Креста из Сувалок. Он приехал за вещами и просит два автомобиля. Ненаглядный мой, мне так хочется тебя поцеловать, крепко обнять и ощутить уют! Сейчас дети зовут меня в лазарет, а потому тороплюсь ехать. Фельдъегерь едет в пять. Прощай, моя радость, Бог да благословит и хранит тебя сейчас и всегда!
Все дети тебя нежно целуют. Твоя
Женушка.

В поезде. 18 ноября 1914 г.
Мое возлюбленное Солнышко и душка-женушка,
Мы окончили завтрак, и я прочел твое милое, теплое письмо с увлажненными глазами. На этот раз мне удалось взять себя в руки в момент расставания, но тяжела была эта борьба. Погода унылая, дождь льет потоками, снегу осталось очень мало. Когда мы тронулись, я сделал визит господам89 и заглянул в каждое купе. Нынче утром, среди бумаг военного министерства, я нашел и подписал бумагу насчет Ренненкампфа. Ему придется оставить свою армию. Не знаю, кого Ник. имеет в виду на его место.
Какая бы это была радость и утеха, если бы мы с тобой могли совершить всю эту поездку вместе! Любовь моя, мне страшно недостает тебя, больше, чем может выразить мой язык. Из города каждый день будет отправляться курьер с бумагами. Я постараюсь писать очень часто, ибо, к удивлению моему, убедился, что могу писать во время движения поезда.
Моя висячая трапеция оказалась весьма практичной и полезной. Я много раз подвешивался и взбирался на нее перед едой. Это в самом деле отличная штука в поезде, дает встряску крови и всему организму.
Я люблю ту хорошенькую рамку, которую ты дала мне. Она лежит передо мной на столе, для безопасности, так как от резкого толчка мог бы разбиться прекрасный камень.
Все миниатюры хороши, за исключением Марии. Я убежден, что каждый оценит их по достоинству. Какая радость и утешение знать, что ты здорова и так много работаешь для раненых! Как говорит наш Друг, это Божья милость, что в такое время ты в состоянии столько работать и столько выносить. Верь мне, моя любимая, не бойся, будь больше уверена в себе, когда останешься одна, и все пойдет гладко и успешно.
Да благословит тебя Бог, моя дорогая женушка!
Горячо целую тебя и детей. Спи крепко и старайся не думать, что ты одинока. Твой муженек
Ники.


Царское Село. 19 ноября 1914 г.
Ненаглядный мой,
Твое письмо было такой радостью и отрадой для меня, да благословит тебя Бог за него, шлю тебе свое горячее спасибо! Я люблю перечитывать твои дорогие слова, это согревает меня, ибо твое отсутствие ощущается мною постоянно, душа нашего дома! Я теперь постоянно завтракаю на диване, когда мы одни.
Как хорошо, что еще до твоего приезда убрали Ренненкампфа! Только бы они нашли кого-нибудь подходящего на его место, — например, хотя бы Мищенко90? Он так любим войсками и притом это такая умная голова, — не правда ли? Говорят, что синие кирасиры в восторге, что получили моего Арсеньева91.
Они совершенно правы. — Ты прекрасно сделал, что устроил трапецию. Это будет полезным для тебя упражнением в твоем долгом затворничестве, которое прерывается лишь посещением госпиталей, что страшно утомительно. В 9 час. Ольга, Анастасия, Бэби и я поехали к его поезду. На этот раз у нас много очень тяжелораненых. Поезд был в Сухачеве, в 6 верстах от места сражения, так что стекла дрожали в окнах от артиллерии. Аэропланы летали над Сухачевым и Варшавой. Шуленбург говорит, что 13-й и 14-й Сиб. были страшно перепуганы всем этим и решили, что Бог на стороне германцев, т.к. они не понимали, что такое аэропланы, и т.д. И нельзя было заставить их идти вперед все новобранцы, и притом не настоящие сибиряки. Им удалось разыскать наши 6 автомобилей с его поезда, которые исчезли около 1-го — они находятся в Лодзи, но их нельзя оттуда вывезти, иначе их могут захватить, но они все же подвозят раненых. Многие приходят сейчас пешком, а потому у них легкие в сомнительном состоянии. Приехал Ягмин92 (Нижегородск). Не знаю никаких новостей — в городе говорят, что вчера было скверно, — в газете много белых, незаполненных мест; мы, вероятно, отступили около Сухачева. Некоторые из этих раненых были взяты германцами, а 4 дня спустя наши их вновь отбили. Бог мой, какие ужасные раны! Боюсь, что некоторые из них обречены, — но я рада, что они у нас и что мы, по крайней мере, можем сделать все от нас зависящее, чтобы помочь им. Мне сейчас следовало бы отправиться посмотреть на остальных, но я слишком утомлена, так как у нас кроме этого было еще 2 операции, а в 4 я должна быть в Большом Дворце, так как хочу, чтобы кн. также осмотрела бедного мальчика и одного офицера 2-го стрелкового п., ноги которого уже стали темного цвета; опасаются, что придется прибегнуть к ампутации.
Я вчера присутствовала при перевязке этого мальчика — ужасный вид, он прижался ко мне и держался спокойно, бедное дитя. В Большом Дворце у нас несколько тяжелых случаев.
Вчера был серый, дождливый, теплый день, сегодня утром светило солнце. Все же пасмурно. А. выходила на прогулку и потом зашла ко мне — она весь вечер была в неприятном настроении. В 11 я пошла спать. Сегодня утром она опять была так же настроена, но нам удалось переломить ее. Это вдвойне неприятно, когда самой грустно, а она претендует на роль главной печальницы — перед другими, и я же ее поддерживаю и уговариваю, а между тем ей следовало бы это самое делать по отношению ко мне. Она все расспрашивает о фельдъегере, очевидно, собирается тебе писать, — не знаю, дал ли ты ей на это разрешение. Ольга и Татьяна поехали в город для приема пожертвований в Зимнем Дворце. Борис93 пробудет неделю в Варшаве (Шуленбург взял его с собой, чтобы помыть и почистить его, так как у него чесотка) — вот, Михень94 и приехала во время. Вчера мы побывали в детском лазарете, посидели с Николаевым и с Лазаревым. Один офицер-волынец лежит в сегодняшнем поезде — говорит, что у них осталось всего 12 офицеров в полку и очень мало солдат.
Дети все тебя нежно целуют, они будут тебе ежедневно писать, сегодня очередь Марии. Пожалуйста, передай мой привет Н.П. Слыхал ли ты о том, будто есть раненые среди “великанов”. В городе идут слухи об этом.
Конечно, было бы восхитительно поехать нам вместе, но, думается мне, в подобное время тебе лучше отправиться одному на Кавказ, — бывают моменты, когда мы, женщины, не должны существовать. Да, Бог помог мне с моим здоровьем, и я держусь — хотя по временам и испытываю смертельную усталость, и сердце расширено и болит, — но воля моя тверда — все что угодно, только бы не думать.
Мой ненаглядный, сокровище мое, я сейчас должна кончать, курьер выедет сегодня раньше обычного. По возвращении ты должен дать мне мои письма для нумерации, понятия не имею, сколько я тебе уж написала. Еще раз бесконечное спасибо за твое дорогое письмо, оно очень хорошо написано, хотя и на ходу поезда. Прижимаю тебя к моей тоскующей груди, целую все дорогие, любимые местечки. Бог да благословит и охранит тебя от всякого зла!
Твоя, — ангел мой Ники, мое сокровище, мой солнечный свет, моя жизнь навсегда твоя старая
Женушка.
Поклон Дм. Шереметеву.



Ставка. 19 ноября 1914 г.
Драгоценная моя женушка,
Горячо благодарю тебя за твое милое письмо (второе), полученное нынче после обеда. Я приехал ровно в 12 ч. 30 м. Н. встретил меня на большой станции за лесом. Вид у него здоровый и спокойный, хотя он пережил ужасные моменты, вернее, дни, когда германцы забирались все глубже и глубже.
Единственным большим и серьезным затруднением для наших армий является то, что у нас опять не хватает снарядов. Поэтому во время сражений нашим войскам приходится соблюдать осторожность и экономию, а это значит, что вся тяжесть боев падает на пехоту; благодаря этому, потери сразу сделались колоссальны. Некоторые армейские корпуса превратились в дивизии; бригады растаяли в полки и т.д...
Пополнения прибывают хорошо, но у половины нет винтовок, потому что войска теряют массу оружия. Его некому подбирать на поле сражения.
По-видимому, германцы подтягивают австрийцев к северу; некоторые австрийские корпуса сражаются на нашей земле, словно они прибыли из-под Торна.
И всеми этими войсками командуют прусские генералы. Говорят, что австрийские пленные ругают за это своих союзников. Петюша опять здесь и чувствует себя хорошо. Я видел также Кирилла, Дмитрия и Иоанчика95, который просил меня, в случае, если его убьют, назначить нашу Ольгу председательницей ком. по постройке большого собора.
Со мной обедали четыре иностранных генерала. Вечером я с ними побеседовал. Они немало поездили по местам, где сейчас так сильно дерутся — Сухачев, Серадзь, Лодзь и т.д. Нынче не было подробных донесений с фронта. Мое возлюбленное солнышко, я люблю тебя неугасающей любовью; как ты видишь, я мог бы назвать это “un puits d'amour” — это после 20-ти лет. Благослови тебя Бог, моя душечка. Да блюдет он тебя и детей!
Нежно целую вас всех. Твой
Ники.

Царское Село. 20 ноября 1914 г.
Дорогой мой, любимый Ники,
Запоздалый комар летает вокруг моей головы в то время, как я тебе пишу. Итак, я отправилась в Большой Дворец на перевязку бедного мальчика. Мне представляется, что края большого пролежня стали плотнее, а кн. нашла, что ткань не имеет слишком омертвелого вида. Она осмотрела ногу стрелка и, по ее мнению, следовало бы немедленно ее отнять, покуда не поздно, и ампутация должна быть сделана очень высоко. Влад. Никол, и Эберман96 находят, что сперва следует испробовать другую операцию — аневризма вен, и если это не поможет, тогда отнять ногу. Его семья желала бы пригласить какую-нибудь знаменитость на консультацию, но все в отъезде, кроме Цейдлера, который не может приехать раньше пятницы. Все же я еще поговорю с Влад. Ник. Вечером я читала бумаги Рост.97 до 11 часов. Перед обедом я приняла m-me Зизи98, а затем немного вздремнула. Аня настаивает на поездке в Ковно, так как нам этот раз не удастся заполучить санитарного поезда — к нашему огорчению, к радости Воейкова. Но это означает и Вильну, мимо которой я не могу проехать и не остановиться. Детям очень улыбается эта мысль, так как они надеются увидеть “наших друзей”, — она говорит, что там масса раненых. В понедельник приедет Элла. Прямо не знаю, что делать, — если бы ты здесь был, чтобы посоветовать, как мне быть, а между тем это письмо дойдет до тебя не ранее субботы, и тогда мы должны быть уже в пути. Все же я это еще обдумаю. Я так утомлена, что не очень охотно еду сейчас, к тому же здесь много дела, да еще наши дети, которых я впервые должна покинуть. Но, может быть, следует туда ехать. Аня жаждет перемены обстановки и “де: армии”, как она всегда говорит. Дорогой мой, я ежедневно утром и вечером целую и много раз крещу твою подушку — тоскую по ее любимому хозяину.
Прилагаю к этому письму открытку, изображающую нас в Двинске, которую, думается, тебе будет приятно получить для твоего альбома.
Сегодня очень мягкая погода, Бэби катается в своем автомобиле, позже Ольга, которая сейчас гуляет с Аней, возьмет его с собой в Большой Дворец, чтобы навестить офицеров, жаждущих его видеть. Я слишком устала, чтобы с ними ехать, к тому же в 5 1/4 нам предстоит ампутация (взамен лекции) в большом лазарете. Сегодня утром мы присутствовали (я, по обыкновению, помогаю подавать инструменты, Ольга продевала нитки в иголки) при нашей первой большой ампутации (рука была отнята у самого плеча). Затем мы все занимались перевязками (в нашем маленьком лазарете), а позже очень сложные перевязки в большом лазарете. Мне пришлось перевязывать несчастных с ужасными ранами... они едва ли останутся мужчинами в будущем, так все пронизано пулями, быть может, придется все отрезать, так все почернело, но я надеюсь спасти, — страшно смотреть, — я все промымыла, почистила, помазала иодином, покрыла вазелином, подвязала, — все это вышло вполне удачно, — мне приятнее делать подобные вещи самой под руководством врача. Я сделала 3 подобных перевязки, — у одного была вставлена туда трубочка. Сердце кровью за них обливается, — не стану описывать других подробностей, так это грустно, но, будучи женой и матерью, я особенно сочувствую им. Молодую сестру (девушку) я выслала из комнаты. M-lle Анненкова несколько старше ее, — молодой врач такой милый, — Аня смотрела так равнодушно, совсем уже, как она сама говорила, очерствевшая, — она постоянно меня поражает своим поведением полное отсутствие мягкой женственности, столь присущей нашим девочкам. Она грубо бинтует их, когда ей это надоест, уходит, как только работа ей прискучит, а когда мало дела, то она ворчит. Иедигаров заметил, что они уже надоели ей. Она суетится и торопит их. Я разочаровалась в ней, — ей постоянно нужно что-нибудь новенькое, как и Ольге Евг.. В 4 часа она отправится к своей сестре вместо того, чтобы идти на ампутацию. Раз мы туда идем, она могла бы провести у своей сестры вечер. Кн. Гедройц сказала мне, что она скоро заметила, что Аня не стремится делать или знать что-нибудь a fond. Она опасалась, как бы не оказались на нее похожими. Она очень благодарна нам за то, что это не так, и за то, что мы все делаем добросовестно. Это ведь не забава. Она суетилась, стремилась получить крест, а теперь, когда она его имеет, ее интерес значительно ослабел, тогда как мы теперь вдвойне чувствуем всю ответственность всего этого и испытываем потребность дать все, что только возможно, всем бедным раненым, одинаково нежно заботимся как о легко, так и о тяжелораненых. Мари нашла одного офицера из ее полка.
Пожалуйста, передай Н.П. наш привет и поделись с ним новостями, которые мы тебе сообщаем, так как он с большим интересом относится к нам.
Меня преследуют ужасные запахи от этих зараженных ран. Один из офицеров волынцев в Большом Дворце показал мне германские пули “дум-дум”, очень длинные, узкие в конце, на вид словно сделанные из красной меди. Я скучаю по тебе, ужасно жажду поцелуя. Милое мое дитя, я стремлюсь к тебе, думаю и молюсь о тебе постоянно.
Дорогой мой, теперь прощай, Бог да благословит и защитит тебя. Нежно прижимаю тебя к моему сердцу, горячо тебя целую, остаюсь твоей на веки, тебя горячо любящей старой женушкой
Солнышком.
Дети все тебя целуют.


Царское Село. 21 ноября 1914 г.
Моя любимая птичка,
Я не хочу, чтобы завтра фельдъегерь уехал без письма от меня. Вот телеграмма, которую я только что получила от нашего Друга: “Ублажишь раненых Бог имя свое прославит за ласкоту и за подвиг твой”. Так трогательно!
Это даст мне силу преодолеть мою застенчивость. Грустно покидать своих малюток. У Изы внезапно температура поднялась до 38, у нее начались боли в боку, и потому Влад. Ник. не позволяет ей ехать. Мы тотчас же телефонировали Настеньке, чтобы она собралась и явилась. Мы везем с собой пакеты и письма от всех морских жен в Ковно. Сейчас мы сидим за столом, дети болтают, как ветряные мельницы, что несколько затрудняет писание.
А теперь, свет души моей, будь здоров. Да благословит тебя Господь, защитит и охранит тебя от всякого зла! Не знаю, когда и где это письмо найдет тебя. Все мы шлем тебе бесконечные благословения и наинежнейшие поцелуи.
Солнышко.
Мы все шлем привет Н.П. и Дм. Шерем.

Царское Село. 21 ноября 1914 г.
Мое ненаглядное сокровище,
Как хорошо, что мы два года тому назад были в Смоленске (с Келлером), а потому я могу себе представить, где ты был. Община Алексея после твоего посещения послала мне телеграмму. Я помню, как они поднесли Бэби образ на тамошнем знаменитом чаепитии. Со дня твоего отъезда все еще нет никаких вестей о войне от толстого Орлова. Говорят втихомолку, будто Иоахим99 взят в плен нашими войсками, — если так, куда же его отправили, хотела бы я знать. Если это правда, можно было бы известить Дону100 через Вики Шведскую101 о том, что он жив и здоров (не говоря о том, где он). Но ты сам это лучше знаешь, не мне давать тебе советы, я говорю, как мать, сочувствующая другой матери.
Я вчера после обеда не выходила из дома, а до обеда пролежала в постели, так как смертельно устала. Девочки отправились в лазарет вместо меня. После обеда я приняла Шуленбурга, его прием продлился довольно долго; в субботу он снова уедет. По ночам над Варшавой и повсюду ежедневно сбрасывались бомбы. Поезд нашего Бэби простоял 1 1/2 часа на мосту (полный раненых, свыше 600 человек), не имея возможности проникнуть на станцию (по пути из Праги) из-за других поездов, — они каждую минуту опасались быть взорванными. Затем я приняла Ресина молодец! — в течение одного часа он составил общий план, и мы выезжаем сегодня вечером в 9, прибываем в Вильно в субботу утром в 10.15 — 1. Затем далее в Ковно 2.50 — 6 — и обратно в Ц.С. в воскресенье утром в 9. Ресин дает знать только Виленскому губернатору, из-за автомобилей или колясок, а последний обязуется не разглашать о нашем приезде, — оттуда он даст знать Ковенскому губернатору (а, может быть, это одно и то же лицо?). Аня протелефонировала частным образом Родионову102 — мне хотелось бы их хоть мельком где-нибудь повидать. А. очень гордится тем, что удержала меня от посещения госпиталя, так как это утомительно для меня, — но ведь это дело ее рук — это путешествие, столь же утомительное — две ночи в вагоне, 2 города с посещениями госпиталей. Если нам удастся увидеть дорогих наших моряков, то это будет для нас наилучшей наградой. Я рада, что это удается так быстро устроить и что не придется надолго покидать детей.
Прости мне эту грязную страницу, но я сегодня плохо соображаю, голова не работает, я даже попросила дать мне немного вина. Сотни расспросов, докладов начиная с Вильчковского в лазарете — каждое утро расспросы, резолюции и т.п. — а мой мозг не столь силен и свеж, как то было раньше, перед ухудшением моего сердца. Я так понимаю, каково тебе каждое утро, когда все по очереди пристают к тебе с вопросами! В лазарете я приняла одну Ханшу, принесшую в дар m-me Мдивани автомобили и пожелавшую отправить отряд для кавказцев, сражающихся на германском фронте. Сейчас она просит у меня разрешения внести некоторое изменение, а именно — устроить этот отряд на самом Кавказе, где дело санитарной помощи еще менее удовлетворительно поставлено.
Я никак не могла уснуть эту ночь, а потому в 2 часа написала Ане, чтобы она известила морских жен о том, что представляется оказия для верной передачи писем и посылок. Затем я рассортировала книжечки, Евангелия (1 апост.), молитвы специально для моряков, сласти и засахаренные фрукты для офицеров — быть может, еще найду теплых вещей вдобавок. Бесконечно тебе благодарна за твое второе дорогое письмо. Оно доставило мне огромную радость, мой дорогой. Так тягостно думать о наших страшных потерях — многие раненые офицеры, всего с месяц уехавшие от нас, вернулись вновь ранеными. Дал бы Бог скорее конец этой гнусной войне, но что-то ей как будто не предвидится конца! Разумеется, австрийцы взбешены руководством пруссаков. Кто знает, не выйдут ли между ними еще недоразумения? — Я получила письмо от Торы103, т. Елены и т. Беатрисы104, все шлют тебе горячий привет и глубоко тебе сочувствуют. Они пишут то же о своих раненых и пленных, ту же ложь повторяют и им. Они говорят, что наибольшей ненавистью пользуется Англия. Судя по телеграммам, Джорджи105 сейчас во Франции, посещает своих раненых. — Наш Друг надеется, что ты не останешься слишком долго так далеко. — Посылаю тебе газеты и письмо от Ани. Быть может, ты в твоей телеграмме упомянешь о том, что благодаришь ее за газеты, письмо и шлешь ей привет. Надеюсь, что ее письма написаны не в прежнем елейном стиле.
Очень мягкая погода. В 9 1/2 мы пошли к концу обедни в пещер. храм, оттуда в наш лазарет, где у меня была масса дела, у девочек ничего, затем в большой лазарет на операцию. Мы показали наших офицеров Цейдлеру. Ольга и Татьяна отправились с отчаянием в город, на концерт, устроенный в цирке в пользу Ольгиного комитета, — без ее ведома пригласили всех министров и посланников, так что ей тоже пришлось туда идти.
M-me Зизи, Иза и Настенька сопровождают их, я также просила Георгия пойти и помочь им — он сразу согласился, любезный малый. — Я должна еще написать Ольге при пересылке ей съестных припасов. Ее друг недавно поехал туда, так как он, подобно Борису, болен чесоткой и нуждается в основательной чистке. А. говорит, что она просмотрела газету, она весьма скучна, — извиняется, что послала ее, думала, что она более интересна.
Только что вернулась из Большого Дворца, с перевязок. Я только присутствовала при них, а затем посидела с офицерами. Сейчас Малама придет к чаю, чтобы проститься с нами.
Прощай, мой ангел. Благослови и защити тебя Боже! 1000 горячих поцелуев шлет тебе твоя старая
Женушка.
Дети тебя целуют. Мы все шлем привет Н.П. Тоскую по тебе.

Царское Село. 23 ноября 1914 г. Воскресенье.
Дорогой мой,
Благополучно вернулись сюда в 91/4. Нашла маленьких здоровыми и веселыми. Девочки ушли в церковь. Я же отдыхаю, так как чувствую себя чрезвычайно утомленной. Очень плохо спала обе эти ночи в поезде. Последнюю ночь мы прямо-таки летели, чтобы нагнать один час.
Итак, начну рассказывать по порядку. — Выехали мы отсюда в 9, проговорили до 10, затем легли спать. В Пскове выглянула из окна и увидела стоящий там санитарный поезд, — позже, кок говорят, мы также проехали мимо моего поезда, прибытие которого ожидается здесь сегодня в 121/2. Вильну мы прибыли в 10 1/4 — на станции губернатор, представители военного ведомства, а также Красного Креста. Я увидела 2 санитарных поезда, а потому тут же обошла все вагоны, очень благоустроенные и предназначенные для нижних чинов — среди них несколько тяжелораненых, но все бодрые. Их привезли сюда прямо с поля сражения. Заглянула в питат. пункт и амбулаторию. — Оттуда в закрытых автомобилях (меня сейчас прервали — Митя Ден106 только что пришел ко мне проститься) мы проехали в собор, где лежат мощи 3-х святых, потом к образу Пресвятой Девы (подъем едва не убил меня), — какой дивный лик у иконы, как жаль, что к ней нельзя приложиться! Затем в польский двор. лазарет. Огромная зала с кроватями; на сцене размещены наиболee тяжело раненые, а сверху на галерее офицеры — масса воздуха и очень чисто. В обоих городах меня любезно вносили на руках, там, где были крутые лестницы. Я везде раздавала иконы, девочки тоже. — Потом мы проехали в госпиталь Красного креста в женской гимназии, где, по твоим рассказам, ты видел красивых сиделок, мacca раненых. Обе дочери Веревкина работают там в качестве сиделок. Его супруга не могла явиться, так как ее маленький сын заболел какой-то инфекционной болезнью, жена его адъютанта фигурировала в качестве ее заместительницы. Нигде здесь не встретила знакомых. Сиделки пропели гимн в то время, как мы надевали наши верхние одежды. Польские дамы не целуют руки. Отсюда в небольшой офицерский лазарет (где прежде лежали Малама и Эллис). Здесь один офицер сказал Ане, что видел меня 20 лет тому назад в Симферополе, что он на велосипеде следовал за нашей коляской и что я протянула ему яблоко (я отлично припоминаю этот эпизод). — Как жаль, что он мне этого не сказал! — Я хорошо помню его юное лицо, каким оно было 20 лет тому назад, поэтому не узнала его теперь. — Оттуда обратно на вокзал, мы больше не могли производить дальнейших осмотров, так как два санитарных поезда отняли много времени. Валуев107 очень хотел показать мне их госпиталь в лесу, но было слишком поздно. Арцимович108 заехал на станцию, полагая, что я посещу лазарет, где были сестры из его губернии. Я и завтракала и обедала лежа. В Ковно милейший комендант крепости (теперь там нет губернатора, так как это в пределах действ, армии), также высшие военные чины, несколько офицеров: Ширинский, Бутаков, Нольде (с бородой) и Щепотьев — также находились здесь. Остальные только что были отправлены в поход — взорвать мост недалеко от Торно и еще от другого места, название которого забыла. Так обидно, что мы их не застали. Воронова109 мы встретили в Вильно на улице. Опять спешно в автомобилях в собор (мы дали знать из Вильно о предстоящем нашем прибытии), — лестницы были покрыты коврами, снаружи выставлены деревья в кадках, собор весь залит электрическим светом. Епископ встретил нас пространным словом. После краткого молебна мы приложились к чудотворному образу Богородицы. Он поднес мне образ св. Петра и Павла, по которым назван самый храм, — он трогательно говорил о нас: “сестры милосердия”, а также дал твоей женушке новое имя — мать милосердия. — Далее отправились в Красный Крест простыми сестрами, в небесно-голубых платьях. Старшая сестра — дама, недавно приехавшая сюда, говорила со мной по-английски. Она была сестрой десять лет тому назад и была у меня, так как мой старый друг Киреев просил меня ее принять. Потом в другой маленький лазарет на другой улице. Отсюда в большой госпиталь (приблизительно 300), устроенный в банке. — так странно было видеть раненых в обстановке бывшего банка. Здесь находился один из моих улан. Оттуда мы заехали в большой военный госпиталь, краткий молебен, краткое слово. Масса раненых, в двух комнатах лежат германцы, поговорила с некоторыми из них. Затем на вокзал. На перроне стояли роты (согласно моей просьбе, сознаюсь). — так трудно было их узнать, да притом мало знакомых, ты их видел. Зимонин имел такой славный вид. Боцман с Петергофа имеет георгиевский крест — все выглядят хорошо, также и Ширинский. — Комендант такой приятный, простой, любезный, не суетливый человек. Просил меня доставить еще 3000 образков или молитвенников. Он перекрестил нас, когда поезд двинулся, трогательный человек. Несколько месяцев тому назад кто бы мог себе представить, что нас, одетых сестрами, будут встречать наши моряки в солдатской форме на вокзале крепости! — В Ландворове мы сделали остановку и заглянули в питат. пункт, в госпитальные бараки при вокзале, — затем краткий молебен в церкви. Несколько тяжелых случаев. Лифл. Община — во главе ее кн. Четвертинская (ее имение поблизости), дочь ее в качестве сиделки. — В 2 часа мы остановились на одной станции, где я заметила санитарный поезд. Мы поспешили выйти из нашего поезда, влезли в теплушки, где 12 человек, уютно лежа, пили чай при свечке. Мы все осмотрели и роздали 400 образков. Здесь находился также больной священник. Земск. поезд, 2 сестры (не в форме), 2 брата милосердия, 2 врача и множество санитаров. Я извинилась, что мы их разбудили. Они благодарили нас за посещение. Лица у них были восхищенные, бодрые, улыбающиеся, оживленные. Таким образом, мы опоздали на целый час и пришлось ночью его нагонять, так что нас качало во все стороны, и мы опасались крушения. — А сейчас я повидала Трину110 и должна ехать встречать мой санитарный поезд. Элла приедет завтра вечером. — Да, благословит и защитит тебя Господь! Никаких вестей от тебя с пятницы.
Нежно целует тебя твоя старая женушка
Солнышко.
Виктория шлет привет, она живет в Kent House на острове Уайт. Кланяюсь Н.П.


Царское Село. 24 ноября 1914 г.
Дорогой мой,
Я очень рада, что ты встретил такой трогательный прием в Харькове. Это должно было хорошо на тебя подействовать и подбодрить тебя. Вести с фронта причиняют такую тревогу, — я не придаю значения городским сплетням, которые расстраивают нервы, но верю исключительно тому, что сообщает Николаша. Тем не менее я просила Аню протелеграфировать нашему Другу, что дело обстоит очень серьезно и что мы просим его помолиться. Да, мы имеем дело с сильным и упорным врагом. – Сашка111 придет к нам на чай перед своим отъездом на Кавказ. Говорят, что он женился на актрисе и потому оставляет полк. Он отрицал это в разговоре с Аней и говорил, что принужден взять отпуск из-за плохого здоровья и что он желал бы повидать своих родителей. Малама также пил у нас чай перед отъездом. Элла должна приехать сегодня вечером. У нас сегодня утром было 4 операции в большом лазарете, а затем мы перевязывали офицеров. Мои два Крымца из Двинска. приехали. Они. к счастью, сейчас выглядят лучше, нежели раньше. Я почти ежедневно принимаю офицеров, либо возвращающихся в армию, либо уезжающих для дальнейшей поправки в кругу своей семьи. Мы теперь разместили офицеров в Большом Дворце, а также в противоположном конце. Генерал Танкрей (отец моего) тоже лежит там. Я собираюсь идти туда в 4 навестить их, — бедный малый с ужасной раной постоянно просит меня приходить.
Погода стоит серая и мрачная. Удается ли тебе когда-нибудь пробежаться на станциях? — Фредериксу две ночи тому назад опять было плохо. У него было кровохарканье, а потому его держат в постели. Бедный старик, это так тяжело для него, и он ужасно страдает морально. Многие из 11-го Сибирского полка твоей матушки попали в мой поезд, 7 ее офицеров лежат здесь в различных поездах. — Вчера мы приняли 3-х Павловцев, принесших нам поздравления с их сегодняшним празднеством. Борис телеграфировал из Варшавы от имени Атаманцев. – Петя112 выглядит хорошо, много нам рассказывал, от него пахнет чесноком, так как ему делают впрыскиванья мышьяка. Дети здоровы и веселы. Как жаль, что я сейчас не могу ехать с санитарным поездом! Я жажду быть ближе к фронту, чтобы они чувствовали нашу близость, — она придавала бы им мужество. У тети Евгении113 в зале и соседней комнате размещены 100 раненых. — Я так тоскую по тебе, мой ненаглядный — завтра неделя, как ты от нас уехал — сердцем и душой постоянно следую за тобой. Целую тебя со всей нежностью, на какую только способна, и крепко обнимаю тебя. Бог да благословит и укрепит тебя, и подаст тебе утешение и надежду! — Навсегда, мой родной Ники, твоя глубоко любящая женушка
Аликс.
Любопытно, видел ли ты мой склад в X.; губернатор в плохих отношениях с Ребиндерами, а потому он не дает ни гроша для моего склада, увы! — Передай, пожалуйста, наш горячий привет Н.П. Дети шлют тебе тысячу поцелуев.
Хотелось бы знать, где это письмо тебя застанет!


Царское Село. 25 ноября 1914 г.
Мой родной, любимый,
Пишу тебе в величайшей спешке несколько строк. Все это утро мы провели в работе. Один солдат умер во время операции — такой ужас! Это первый подобный случай у кн.114, а она уже проделала тысячи операций: гемораргия.
Все держались стойко, никто не растерялся. Девочки тоже выказали мужество, хотя они, а также Аня никогда не видели смерти вблизи. Он умер в одну минуту. Можешь себе представить, как это потрясло нас. Как близка всегда смерть! Мы продолжали операции. Завтра у нас опять такая же операция, она тоже может окончиться фатально. Дай Бог, чтоб это не случилось, постараемся спасти его. Элла приехала к завтраку. Она остается до завтрашнего дня. Мы прослушали ее доклад, а также доклады обоих Мекков, Рост. и Апр.115 Это продлилось целых два часа. Вот почему у меня не хватило времени написать тебе обстоятельное письмо. — Иедигаров запросто обедал у нас вчера. Он уезжает на днях и уже покинул госпиталь. Представь себе, я решила его пригласить. — Он был так мил и прост. — Погода стоит чрезвычайно мягкая. — Должна кончать. Курьер ждет. Кругом меня все пьют чай. Благословляет и нежно целует тебя твоя старая женушка
Солнышко.
Кланяйся от меня Воронцовым и Н.П. — Элла и дети тебя целуют. Элла говорит, что генерал Шварц116 боготворит тебя.

25 ноября 1914 г. В поезде.
Моя возлюбленная душка Солнышко,
Мне кажется, мы так давно разлучились! — Два дня тому назад я получил из Харькова твое письмо с нашей группой, сделанной в Двинске. Сегодня у меня первый свободный день.
Мы едем по живописному краю, для меня новому, с красивыми, высокими горами по одну сторону и степями — по другую. Со вчерашнего дня сильно потеплело, и нынче чудесная погода. Я долго сидел у открытой двери вагона и с восхищением вдыхал теплую свежесть воздуха. На каждой станции платформы битком набиты народом, особенно детьми; их целые тысячи, и они так милы в своих крохотных папахах на голове. Конечно, приемы в каждом городе были трогательнотеплы. Но вчера в Екатеринодаре, столице Кубинской области, я испытал другие и еще лучшие впечатления — было так уютно, как на борту, благодаря массе старых друзей и знакомым лицам казаков, которых я с детства помню по конвою. Разумеется, я катался на моем автомобиле с атаманом, ген. Бабычем, и осмотрел несколько превосходных лазаретов с ранеными Кавказской армии. У некоторых бедняг отморожены ноги. Поезд страшно трясет, так что уж ты извини за мой почерк.
После лазаретов я на минутку заглянул в Кубанский женский институт и в большой сиротский приют от последней войны, все девочки казаков, настоящая военная дисциплина. Вид у них здоровый и непринужденный, попадаются хорошенькие лица. Н.П. и я остались довольны виденным.
Только что окончил завтрак. В поезде даже жарко.
Мы катим вдоль берега Каспийского моря; глаза отдыхают глядеть на голубую даль: она напомнила мне наше Черное море и навеяла грусть. Невдалеке горы, чудесно освещенные солнцем. Как это досадно, — зачем мы не вместе? В конце-концов, разъезжать здесь — значит быть неизмеримо дальше от места войны, чем в Ковно или Гродно. Н.П. и я очень радовались тому, что ты туда ездила и видела наших друзей. Это письмо я отошлю тебе с курьером из Дербента. Конечно, это Петр Вел. взял это старое местечко в 1724 году — я не могу припомнить, где хранятся ключи; я знаю, что они должны быть в одной из дворцовых церквей, потому что я их видел, но не уверен, в какой именно.
Скажи Ольге, что я много думал о ней вчера в Кубанской области.
Великолепен и богат этот край казаков. Пропасть фруктовых садов. Они начинают богатеть, а, главное, непостижимо чудовищное множество крохотных детей-младенцев. Все будущие подданные. Все это преисполняет меня радости и веры в Божье милосердие; я должен с доверием и спокойствием ожидать того, что припасено для России.
Эта вторая телеграмма от нашего Друга была подана мне на маленькой станции, где я вышел прогуляться. — Я нахожу ее высоко утешительной.
Между прочим, я забыл объяснить тебе, почему моя программа немножко изменилась. Когда я находился в ставке, старый граф Воронцов117 запросил меня по телеграфу, не желаю ли я посетить обе казачьи области и оба главных города; так как у нас был некоторый досуг от всей поездки, то Воейков быстро устроил это дело и таким образом дал мне возможность увидеть более полезные и нужные места — Екатеринодар, а на обратном пути к северу — Владикавказ — Терского войска. В дни моих заездов в Тулу. Орел, Курск и Харьков я был слишком занят и наполовину одурел, чтобы быть в состоянии написать тебе или даже телеграфировать — ты это должна была заметить; зато нынче настоящий отдых для всех нас; господа так же устали, как и я. — Но я еще раз повторяю: все наши впечатления восхитительны. То, что вся страна делает и будет делать до конца войны, — весьма замечательно и огромно. Часть этого дела я видел собственными глазами, и даже Федоров, с чисто медицинской точки зрения, совсем поражен.
Но, любовь моя, я должен кончить, — целую тебя и дорогих детей горячо и нежно. Я так тоскую по тебе, так нуждаюсь в тебе! Благослови и сохрани тебя Бог! Всегда твой муженек
Ники.
Н.П. благодарит тебя.
Царское Село. 26 ноября 1914 г.
Сокровище мое,
Поздравляю тебя с Георгиевским праздником — какая у нас сейчас масса новых кавалеров-героев! Но, увы, какие потрясающие потери, если только верить тому, что говорят в городе. Абразанцев118 убит, m-me Кнорринг (его большая приятельница, урожденная Гейден) получила это известие. По слухам, гусары понесли большие потери, но я не хочу этому верить. Мне не следовало бы подносить тебе “les on dit”, я молю судьбу, чтоб эти слухи оказались ложными. Конечно, мы все знали, что подобная война неминуемо будет самой кровопролитной и ужасной из всех когда-либо бывших, — и так оно и есть на деле, — но нельзя не скорбеть о героических жертвах, мучениках за правое дело.
— А. дважды ходила навещать Сашку. Я говорила ей, что ей не следовало бы этого делать, но она не обращает ни малейшего внимания на мои слова. — Элла днем была с Ольгой и со мной в Большом Дворце, она беседовала со всеми ранеными; один из них был ранен в последнюю войну и лежал в Москве, и он помнит, как она его там навещала. Трудно найти время для писания писем, покуда она здесь.
Дорогой мой, уже вечность, как ты уехал, и я тоскую без моего большого малютки. Мы были в пещерном храме у ранней обедни, затем Элла уехала в город до 3-х, а мы на это время отправились в маленький госпиталь — маленькая операция, 19 перевязок, вернее раненых, так как у некоторых по несколько ран. — Опять потеплело. — В 4 ч. я снова отправлюсь в Большой Дворец, потому что они ежедневно поджидают автомобиль и приходят в отчаяние, если мы не приезжаем, что бывает чрезвычайно редко, а также мальчик просил меня сегодня приехать пораньше. чувствую, что письма мои чрезвычайно скучны, но я совершенно расслаблена и утомлена и никак не соберусь с мыслями. Душа полна любовью и безграничной нежностью к тебе. Я с нетерпением жду обещанного письма от тебя, хочется побольше знать о тебе и о том, как ты проводишь время в поезде после всех приемов и смотров. — Надеюсь, что у вас там хорошая погода и много солнца, здесь так пасмурно и сыро. Я не была на воздухе с самого дня твоего отъезда, кроме как в закрытом автомобиле. Ангел мой, теперь прощай и да благословит тебя Бог. Да ниспошлет св. Георгий свое особое благословение и да дарует он победу нашим войскам! Дети и я нежно целуем тебя. — Граф Нирод119 сейчас должен прийти, чтобы обсудить вопрос о рождественских подарках для солдат. Аня посылает тебе забавный номер газеты.
Нежно целует тебя, дорогой Ники, твоя
Женушка.
Дети и я шлем Н.П. привет.
Так как рождественские подарки не могут быть готовы вовремя, то мы это сделаем к Пасхе — десять лет тому назад для изготовления 300000 подарков требовалось 3-4 месяца, сейчас на это потребуется еще больше времени.




Ц. С. 27 ноября 1914 г.
Дорогой мой,
Тороплюсь написать тебе несколько строк. — Мы должны поспешить прямо к молебну с нижегородцами, нашими ранеными и другими офицерами, генералом Багратионом, старым Наврузовым120 и дамами нашего полка. Все утро провели в работе, присутствовали при большой операции. В 9 1/2 прослушали молебен у Знаменья. Там храмовой праздник. Льет дождь и очень пасмурно. Мы все здоровы. Я беру всех 5 детей с собою в церковь, так как Бэби записан в этот полк.
Все прошло прекрасно. Оттуда мы проехали в Большой Дворец ко всем раненым, — они ежедневно поджидают автомобиль, а потому никак нельзя не заехать туда. Я нахожу, что мальчику становится все хуже, температура медленно падает, но пульс остается слишком ускоренным, а по вечерам он в полубредовом состоянии — до того слаб. Рана стала значительно чище, но запах, говорят, от нее идет ужасный. Он постепенно угаснет — надеюсь, только не в нашем отсутствии. — Затем мы заехали в одно из отделений моей Красно-Крестной общины. Сейчас мы отпили чай. Горемыкин121 ждет меня, а затем кн. Больше писать не могу. Благословляю и целую тебя без конца. — Навсегда, милый, твоя
Солнышко.
Льет вовсю.


Царское Село. 28 ноября 1914 г.
Бесценный мой,
Мне не удалось написать тебе с сегодняшним курьером, столько у меня было дела. Мы провели все утро в лазарете; по обыкновению прослушала там же доклад Вильчковского. Затем быстро переоделись, позавтракали и поспешили в город в Покр. Общ. на Вас. Острове. Трое Бьюкененов122 и еще несколько англичан из комитета, а также сестры приняли нас. Большая палата для офицеров, уютная гостиная для них, с мебелью, крытой кретоном, 3 комнаты для солдат, очень просто и хорошо обставленные. Мы затем прошлись по общине, осмотрели раненых; во дворе находится еще одно большое здание, принадлежащее общине, — городская больница — в верхнем этаже, там размещено 130 раненых. — Оттуда мы помчались в мой склад. Мне отрадно было застать множество дам за работой и найти груды заготовленных вещей. Затем в Аничков к чаю. Дорогая матушка прекрасно выглядит. Я думаю, она немного удивлена моими самостоятельными разъездами но я чувствую, что теперь надо так поступать, — слава Богу, я поправилась, и нахожу, что мы, женщины, все, без различия возраста, обязаны сделать все, что только возможно, для наших трогательно-храбрых раненых. По временам я ощущаю упадок сил, опиваюсь лекарствами для сердца, и опять дело идет на лад. Кроме того, наш Друг желает, чтоб я разъезжала, а потому я должна подавить свою застенчивость. Девочки помогают мне. По возвращении домой, я легла и прочла кучу бумаг от Рост. — Милый, я надеюсь, что тебе не причинит неудовольствия телеграмма Фред. к Воейкову. Мы обсудили ее по телефону, так как он еще не выходит. Видишь ли, это национальное дело — эта выставка трофеев войны, а потому пусть лучше вход будет бесплатный — можно у дверей поставить кружки, это никого не обязывает платить, — собранное будет сдано твоей матушке, либо мне. Я не желаю зла Сухомлинову123, совсем наоборот, но его жена124 поистине весьма “mauvais genre”, притом она восстановила против себя всех, в особенности военные круги, тем, что припутала меня к своему денежному сбору 26-го. День показался мне подходящим, а также и то обстоятельство, что певцы согласились бесплатно петь по ресторанам, чтобы собрать денег в пользу ее склада, и я дала свое согласие. К моему ужасу, я увидела в газетах объявление, что во всех ресторанах и кабаре (с дурной славой) будет продажа напитков в пользу ее отдела склада (мое имя крупными буквами) до 3-х часов утра (сейчас все рестораны закрываются в 12) и что танго и прочие танцы будут также поставлены в ее пользу. Это произвело отвратительное впечатление. Ты воспрещаешь (слава Богу) вино125, а я, так сказать, поощряю распитие его в пользу склада — это ужасно, и по праву этим возмущаются все, а также и раненые. — А министры и адъютанты должны были собирать деньги. Не представлялось возможности это приостановить, а потому мы попросили Оболенского126 приказать, чтобы все рестораны, за исключением приличных, были закрыты в 12 ч. Эта дура губит своего мужа и рискует собственной шеей. — Она собирает деньги и вещи от моего имени, а раздает их от себя — это пошлая женщина с вульгарной душой, вот почему с ней подобное случается. Хотя она усердно работает и много делает добра, все же она сильно ему вредит, так как он ее бессловесный раб, это очевидно для всех. — Мне так хотелось бы суметь его убедить несколько прибрать ее к рукам. Он пришел в отчаяние, когда Рост. сообщил о моем неудовольствии, и спрашивал, не следовало бы ей прикрыть ее склад, но Рост. ответил, что это совершенно лишнее, что мне известны ее добрые дела, но в данном случае она поступила, как нельзя хуже. — Довольно об этом, мне только хотелось осведомить тебя об этой истории, так как по этому поводу появились резкие статьи в газетах, а потому сейчас другой сбор для нее мог бы ухудшить дело. Выражали желание, чтобы мой склад открыл сбор пожертвований к Рождеству, но я отклонила это предложение — нельзя беспрестанно просить милостыню, это некрасиво.
Сегодня приехал командир моего 21-го Сибирского полка, — к счастью, он ранен легко. — Сейчас я должна постараться уснуть, уже час ночи. Сегодня впервые два градуса мороза.
29-го. Как мне отблагодарить тебя за твое драгоценное письмо от 25-го, которое я получила сегодня утром? Мы с интересом следим за каждым твоим шагом. Как утешительно, должно быть, видеть эти массы преданных и счастливых подданных! Я рада, что тебе удалось побывать еще в двух городах, где находятся казаки.
Мы были в местном лазарете, и я там вручила 4 медали ампутированным солдатам — там не было других очень тяжелых случаев. Оттуда мы отправились в Большой Дворец, чтобы повидать всех наших раненых. Они уже горюют о том, что так долго нас не увидят. — Сегодня утром оба нижегородца, Наврузов127 и Ягмин, подверглись операции, а потому мы хотим заехать к ним вечером, чтобы посмотреть, как они себя чувствуют. Они безумно обрадовались твоей телеграмме, которую прочитали в газетах. То, что ты их назвал “бесподобными”, является для них величайшей наградой, так как ты впервые применил это слово. — Княжевич зайдет сегодня вечером по делу. Должна кончать, собираемся идти в церковь и хотелось бы перед тем отдохнуть. — Шлет тебе свои нежнейшие благословения и поцелуи, мой Ники, твоя преданная
Женушка.
Наш привет Н.П. — Рада, что вам, двум старым грешникам, посчастливилось увидеть хорошенькие личики, мне чаще приходится видеть иные части тела, менее идеальные!
Царское Село. 1 декабря 1914 г.
Ненаглядный мой,
Это мое последнее письмо к тебе перед нашим свиданьем. Дай Бог, чтобы оно случилось не позже, как через 6 дней. Завтра минет две недели со дня твоего отъезда, и я соскучилась без моего милого больше, нежели это можно выразить словами. Радость встречи будет огромной, только очень тяжко покидать деток на целую неделю, — я никак не могу привыкнуть к разлукам, — мой дорогой малютка — слава Богу, он здоров, одно это меня утешает. Ах, я так устала! Так много дела и людей, которых нужно повидать в эти последние дни, а потому я вчера не могла тебе написать. Я в субботу была в местном лазарете, вчера у инвалидов, сегодня в нашем большом лазарете (я брала туда с собою Алексея) и раздавала медали от твоего имени — они были ужасно счастливы и благодарны, бедняжки. Мы будем скучать без наших раненых, а они были грустны, расставаясь с нами. Петя завтракал у нас, а вчера Павел пил чай, — он жаждет назначения. Сейчас явится Ростов., я хочу выяснить, почему Маклаков128 не разрешает американцам осмотреть, как содержатся наши пленные, их послали с этой целью в Германию, Францию и Англию, и, по-моему, им напрасно не показывают наших.
Не могу больше писать. Благословляю и целую тебя без конца. Твоя, дорогой Ники, безгранично любящая тебя старая
Солнышко.
Наш Друг телеграфировал: “Увенчайтесь земным благом небесным венцами во пути с вами”.

Москва. 12 декабря 1914 г.
Дорогой мой ангел,
Снова мы расстаемся с тобой, но, Бог даст, через 5 дней встретимся вновь. Хочу тебе напомнить, чтобы ты поговорил с Николашей о том, чтобы офицерам разрешался отпуск домой для лечения, вместо того, чтобы держать их в городах, куда их случайно доставил санитарный поезд. Они гораздо скорее станут поправляться, находясь вблизи своих, некоторые из них должны заканчивать свое лечение на юге, чтобы вновь окрепнуть, в особенности те, у которых прострелена грудная полость. Я рада, что ты хоть один день отдохнешь в поезде, а пребывание в ставке должно тебя освежить после всех утомительных занятий и бесконечных приемов. Одно утешение — ты беспредельно осчастливил тысячи раненых. Я постараюсь более или менее спокойно провести ближайшие дни, так как жду m-me Б., а сердце у меня эти дни очень расширено. Милый мой, почему бы тебе не назначить Гротена129 командиром твоих гусар? Они весьма нуждаются в настоящем командире, Прощай, мое сокровище, спи спокойно, снова буду по тебе ужасно тосковать. Бог да благословит и сохранит тебя!
Если можно, переговори с Воейковым и Бенк.130 относительно елок для раненых, а я обсужу этот вопрос с Вильчковским. Прижимаю тебя к моему сердцу и целую тебя без конца с глубочайшей нежностью. Навсегда твоя
Женушка.
В моем зеркальном шкапчике над письменным столом ты, в случае надобности, найдешь свечки.


Царское Село. 14 декабря 1914 г.
Мой родной, любимый,
Тороплюсь написать тебе несколько строк, так как фельдъегерь сейчас едет. У малютки нога в хорошем состоянии, только ему больно на нее ступать, а потому он избегает этого, и благоразумия ради сидит на диване. У Марии ангина проходит. Она хорошо спала и у нее 37. У Татьяны m-me Бекер, а потому она встает только к завтраку. Боткин уложил меня в постель, так как сердце все еще сильно расширено и болит, а я не могу принимать лекарств, все еще чувствую себя страшно утомленной, и все болит. Вчерашний день провела на диване, только ненадолго заглянула наверх к Марии и Бэби. Вчера Аля зашла ко мне на полчаса. Она грустит и тоскует в отсутствии мужа, — переночевала она у Ани. Девочки после завтрака отправились по госпиталям, затем вечером катались в санях. Сегодня они снова туда поедут, а завтра уже примутся там за работу. Я же, увы, еще не в состоянии работать, о чем очень жалею, так как это для меня большое моральное утешение. Наш Друг должен завтра приехать. Он говорит, что мы скоро получим более благоприятные вести с театра войны. Аня поедет в город встречать Его. Михень в городе, лежит в инфлюэнце. Павел, говорят, также нездоров. А. получила 2 письма от Чахова, 2 от Иедигарова и Малама — такие трогательные письма, — я просила их постоянно давать нам вести о себе через А. Завтра я повидаю Афросимова — он возвращается в свой полк, который вскоре отправится в ставку, и жаждет увидеть там своего возлюбленного Шефа (и семью его). Не поговоришь ли ты о Кирилле с Николашей? А затем сообщи результат разговора твоей матушке. Было бы, действительно, хорошо все это уладить, и именно теперь, во время войны, это легче всего сделать. В каком месте сейчас собраны все моряки? Бедный Боткин все время в большой тревоге о своем старшем сыне, — все же он еще надеется, что тот жив. Говорят, что сестры (дамы) в отряде Сандры получили медали на георгиевской ленте, кажется, за то, что работали под огнем, подбирая раненых. Наш Солнечный Луч только что выехал на своих санках, запряженных осликом, — он тебя целует, — он в состоянии ступать на ногу, — но предпочитает быть осторожным, чтобы поскорее вполне поправиться. Как мне было больно с тобой прощаться в Москве, видеть тебя стоящим среди толпы народа (все до того — во всех отношениях — несхожие с тобой!), а мне при этом нужно было раскланиваться, смотреть на них, улыбаться и не иметь возможности смотреть на тебя, как мне того хотелось. Знаешь, перед нашим приездом в Москву три военных госпиталя с немецкими и австрийскими ранеными были переведены в Казань. Я прочла описание этого, сделанное человеком (русским), который их туда перевез, — многие раненые были при смерти и умерли в пути. Их, конечно, ни за что не следовало двигать с места, с ужасающими ранами, издающими зловоние, — пролежавших много дней неперевязанными — и это в самые дни их рождественских праздников им пришлось пережить подобные мучения, лежа в далеко не благоустроенных санитарных поездах! Из одного госпиталя их отправили даже без врача, с одними санитарами. Я переслала это письмо Элле для расследования этого дела и чтобы поднять шум по этому поводу. Это возмутительно и совершенно непостижимо, на мой взгляд. Говорят, что в Петрограде едва ли найдется хоть одна свободная койка. Сегодня должен прибыть поезд Бэби из Варшавы. Ломан там не нашел раненых, а потому отправился за ними в другое место. Означает ли это, что эти дни прошли более спокойно (их Рождество, а мы, как истые христиане, не пользуемся этим), и потому меньше потерь? Так хотелось бы знать что-нибудь более подробно. Должна кончать, голова еще болит от простуды, зато насморк прошел.
Говорят, что Сашка опять вернулся с Кавказа. Так тоскливо здесь без тебя, сокровище мое, горячо любимый мой! Постоянно жду, что откроется дверь и увижу тебя вернувшимся с прогулки. Падает мягкий снег. Передай наш привет Н.П.. я так счастлива, что он с тобой. Дети целуют тебя без конца, также и твоя женушка. Надеюсь, ты сейчас несколько отдохнул. Говорят, Синод издал указ, воспрещающий устраивать елки. Я постараюсь добраться до истины в этом деле, а затем подниму скандал. Это совершенно не касается ни синода, ни церкви, а затем чего ради лишать этого удовольствия раненых и детей? Только из-за того, что этот обычай первоначально позаимствован у немцев? Какая безграничная узость! Я видела Ольгу Евг. Она совершенно подалась после смерти брата, — нервы дали себя знать, и физические силы ей изменили, душа измучена, а потому она нуждается в полном покое, хотя бы в течение месяца. Надеется после снова быть в состоянии как следует работать.
Бог да благословит и сохранит моего драгоценного Ники! Целую тебя, с любовью прижимаю тебя к моему старому сердцу и нежно разглаживаю твое усталое чело. Навсегда твоя старая
Солнышко.
Не можешь ли ты узнать, правда ли, что маленький Алексей Орлов131 ранен? Быть может, это опять сплетни, — я не знаю, где сейчас его полк и который из них сейчас находится в ставке. Не попросишь ли ты Шавельского выслать полковым священникам побольше запасных даров и вина, чтобы возможно больше людей могло причащаться? Я посылаю, сколько только возможно, с нашими поездами-складами, Элла тоже.


Царское Село. 15 декабря 1914 г.
Дорогой мой,
Фредерикс известил меня, что ты вернешься лишь в пятницу, так как едешь смотреть войска. Я в восторге за тебя и за них. Это великое утешение для всех вас, — им же это придаст новые силы. Сегодня утром Зеленецкий132 сообщил мне, а затем Кирилл телеграфировал из города, что наш дорогой Бутаков убит, — так грустно, что погиб этот добрый, хороший, всеми любимый человек133. Какое горе для его маленькой жены! Она и без того уже сплошной комок нервов. Погиб еще один из наших друзей с нашей яхты. Еще скольких поглотит эта ужасная война! — А Боткин получил извещение из полка, что его сын был убит, так как не хотел сдаться в плен — немецкий офицер, пленный, сообщил это. Бедняга совершенно подавлен. Я видела Афросимова, он скоро вернется на фронт, но я нахожу, что это возвращение преждевременно, он давно контужен, глаз его мигает, и он подвержен головокружениям.
Дети сегодня взялись за работу. У них была масса тяжелых случаев. Сердце все еще расширено и болит, так же как и голова. Временами ощущаю головокружение. Мне пришлось перейти на диван, так как тетя Ольга134 должна прийти к 41/2. Мария и Дмитрий хотели быть к обеду, но я отказала им — чувствую себя все еще слишком усталой. — Мария еще не спускалась вниз, так как у нее горло еще не совсем в порядке, температура же нормальная. Бэби два раза в день катается в своих маленьких санках, запряженных осликом. У меня много дела. Надо подумать относительно рождественских подарков для раненых, а это так трудно, когда ощущаешь такую слабость. — Я рада, что тебе удалось погулять, это должно было принести тебе большую пользу. — Элла прислала отчаянное письмо. Она старается добиться правды относительно поездов и госпиталей, — она думает, что приказ был послан из Петрограда. Часто тамошние приказы, касающиеся раненых, находящихся в военных госпиталях, бывают чрезмерно жестоки. Когда она все разузнает, она напишет Алеку135. В городе всего несколько свободных мест. Не знаю, куда направлять мои поезда, если мне не дадут Финляндии.
Ясный солнечный день. Он136 должен был приехать. А. поехала его встречать. Я лишь мельком видела ее. Она была в лазарете с детьми, а затем завтракала с ними. Ольга и Анастасия катаются с Изой, у Татьяны уроки, Шура читает вслух Марии, Бэби уехал, а я плохо себя чувствую.
Дорогой мой, так тоскливо без тебя, но я рада за тебя, что ты уехал и что увидишь войска. — Мне так хочется пойти причаститься Св. Тайн этим постом, если только мое здоровье это позволит. А теперь, мой дорогой, прощай, Бог да благословит и охранит тебя от всякого зла! Прижимаю тебя к моему сердцу и целую без конца с нежной лаской. Навсегда твоя
Женушка.
Передай мой привет Н.П. — он будет огорчен смертью Бутакова. Заставь Федорова неожиданно заехать в небольшие лазареты, и пусть он вообще всюду сунет нос.


Царское Село. 16 декабря 1914 г.
Мой родной, любимый,
Ясный солнечный день. Девочки в госпитале. Бэби только что уехал кататься, у Анастасии урок, Марии еще не позволено спускаться вниз. — Я плохо спала, голова кружится, плохое самочувствие, хотя сейчас сердце не расширено. Должна возможно больше лежать, а потому только перейду на диван после завтрака, как вчера. Тетя Ольга пила со мной чай и была очень нежна и мила со мной — она целует тебя. Прочла кучу бумаг и чувствую себя совершенно одуревшей.
Вот я лежу на диване, приняла Вильчковского с докладом. Бесчисленные вопросы, так как он докладывает мне обо всем, касающемся Ц.-С-го эвакуационного комитета, во главе которого он стоит, — затем расспросы относительно елок. Мавра прислала мне письмо от Онор137 к Вики Шведской с просьбой передать нам привет и сказать, что Эрни приезжал на очень короткое время после 3-х месяцев отсутствия, что он вновь уехал и что он здоров. — Пересылаю тебе письмо от Келлера. Тебе будет интересно узнать, что он пишет, — к счастью, он, по-видимому, не серьезно ранен. От моих поездов-складов получаются хорошие вести и постоянные просьбы о присылке еще большего количества вещей, так как о них уже знают среди войск и, в случае нужды, всегда обращаются к ним.
Рада, что мое письмо хорошо пахло, когда ты его получил. Оно должно было особенно напомнить тебе о твоей женушке, которой так ужасно тебя недостает.
Наконец Ксения138 вышла из карантина, она известила нас об этом.
Я все еще не совсем здорова, — так ужасно не быть в состоянии работать, но я продолжаю работать головой. — Мне нечего рассказать тебе интересного, увы. Жажду новостей о войне, — очень тревожусь.
Оказывается, множество санитарных поездов было отправлено сюда в город, вместо Москвы, покуда мы были там, и в Петрограде нет больше свободных мест, Имеются какие-то дефекты в постановке эвакуационного дела. Элла с своей стороны тоже пытается выяснить этот вопрос. — Ломан еще не вернулся, так как, слава Богу, в настоящую минуту мало раненых. — Дети тебя нежно целуют, женушка тебя нежно прижимает к своему одинокому сердцу и горячо благословляет тебя. Твоя старая
Солнышко.
Пожалуйста, кланяйся Н.П. и маленькому адмиралу139. — Я минутку говорила с Гр. по телефону, он передает: “Крепость духа — буду наднях у вас, переговорим обо всем”.

Царское Село. 17 декабря 1914 г.
Дорогой мой,
Это, вероятно, последнее мое письмо, если ты в пятницу вернешься. Сейчас ты среди войск, — какая радость для тебя и для них, хоть и больно воочию убедиться в исчезновении массы знакомых лиц! Дети работают, — затем собираются в Аничков к завтраку, после которого будут принимать пожертвования в Зимнем Дворце. Поезд с телом бедного Бутакова опоздал на 24 часа, а потому похороны его состоятся лишь завтра утром. Эту ночь я провела почти без сна, ненадолго засыпала лишь между 4-5 и 6-7, остальное время совершенно не спалось, и я в отчаянии все время смотрела на часы. Сотни грустных мыслей перекрещивались в моем усталом мозгу и не давали ему покоя. Сегодня с утра сердце снова расширено, — завтра возобновлю свое лечение — и тогда опять стану на ноги. Сегодня утром — 6 градусов. Ольга идет через сад к Знаменью, а оттуда пешком в госпиталь. Татьяна проедет туда же в автомобиле по окончании урока. Ольга чувствует себя лучше всего после утренней прогулки и недолгой гимнастики. – Соня140 вчера посидела у меня и много болтала, покуда я лежала на диване и нанизывала образки. Анин брат возвращается завтра, а потому он просил разрешения зайти ко мне на минутку в 4. — Анастасия и Аня пошли гулять. Они говорят, что ужасный холод и ветер; нога у Бэби чуть-чуть болит. Мария сегодня, наконец, спустилась вниз. Мысленно всюду следую за тобой — как отрадно видеть наши дорогие славные войска! — Сегодня утром наш Друг сказал ей по телефону, что последние вести несколько успокоили Его. — Газеты сообщают, что мы при Иновлодцах забрали у немцев пулеметы, это действительно как-то странно. — Прости за ужасно скучное письмо, но я сегодня плохо соображаю и никуда не гожусь.
Чуть-чуть надушила это письмо, чтобы вновь тебе особенно напомнить твою женушку, которая с нетерпением ждет твоего возвращения. Ты не забыл, я оставила для тебя свечки в моем купе в стеклянном шкафчике над моим письменном столом?
А теперь, милое сокровище, прощай, Бог да благословит и защитит тебя! Нежно целую и благословляю.
Твоя, мой Ники, нежно любящая тебя
Солнышко.
Аня целует твою руку. Все дети целуют тебя.

“Приехал в милую Полтаву”


Эти слова можно прочитать в дневнике Царя за 28 января 1915 года. Посещение Полтавы пришлось на середину новой поездки Государя в действующую армию. Сначала несколько дней в ставке, 23-25 января, а затем Ровно, Киев (где он встретился с Великими княгинями Милицей и Стaной Николаевнами), Севастополь, Екатеринослав.
Новый 1915 год начинался для царской семьи тревожно. 2 января попала в железнодорожную катастрофу и еле выжила (хотя стала инвалидом) ближайший друг царской семьи Анна Вырубова.
Царица каждый день подолгу сидит у постели больной, почти каждый день Вырубову навещает и сам Царь. С болезни начался год и у Царевича Алексея (сильно болела нога).
Осложняется положение и на фронте. Германское командование задумало упредить готовящееся русское наступление и, перехватив инициативу, силами 10-й и 8-й германских армий 25 января начало операции по окружению русской армии. В это тяжелое время ставка верховного главнокомандующего становится центром интриг против Царя. Верховный главнокомандующий Николай Николаевич через голову Государя вызывает министров, требует их отчета, пытается диктовать Царю новые назначения высших должностных лиц государственного аппарата. Откровенно враждебную позицию Великий князь Николай Николаевич занимает в отношении Григория Распутина, причем в борьбе с ним в ход идут самые грязные ч подлые методы (клевета, провокация, шантаж).


Царское Село. 21 января 1915 г.
Мой родной, любимый,
Снова пишу тебе письмо. Ты прочтешь его завтра в поезде, который умчит тебя от нас. Эта разлука не будет долговременной, и все же она тяжела, но я не стану жаловаться, так как знаю, что это для тебя отрада, перемена и иные глубокие радости. Надеюсь, что нога у Бэби поправится к твоему возвращению, — похоже на то, что было в Петергофе, и тогда это продлилось, увы, долго. Я постоянно буду извещать тебя о “ножке”, а также об Ане, называя ее А., либо “инвалидом”. Быть может, ты иной раз в твоих телеграммах ко мне спросишь о ее здоровье? Это будет ей приятно, так как твое отсутствие будет чувствительно для нее.
Я постараюсь завтра утром побывать в госпитале, так как встану, чтобы отправиться с тобой в церковь и проводить тебя (ненавижу этот момент и никогда с ним не свыкнусь).
Милый, ты соберись поговорить относительно офицеров разных полков, чтобы они не теряли своих мест, обсуди все эти вопросы с Николашей. — Быть может, ты упомянешь и о своем манифесте141. Если ты захочешь сделать еще одно доброе дело, протелеграфируй немедленно Фредериксу, либо скажи Воейкову, который ежедневно ему телеграфирует, чтобы он передал привет от тебя.

В молитвах и мыслях, но, увы, не в действительности, буду следовать за тобой, — чувствуй мое присутствие и непрестанную любовь, нежную и полную ласки, витающую вокруг тебя.
Прощай, мой родной, сокровище души моей. Бог да благословит и защитит тебя и да вернет Он тебя нам здравым и невредимым!
Горячо целую тебя и остаюсь, дорогой мой муженек, твоей старой женушкой
Аликс.
Ты найдешь, если тебе будет нужно, свечки в стеклянном шкафчике в моем купе. Пусть тебе кажется ночью, что я там лежу. Тогда ты не будешь так сильно ощущать свое одиночество.


Царское Село. 22 января 1915г.
Мой любимый,
Только что узнала, что сейчас отправляют курьера, а потому тороплюсь написать тебе несколько строк. Бэби провел день хорошо. У него нет жара, но сейчас он начинает немного жаловаться на боли в ноге и боится предстоящей ночи. Я со станции отправилась к нему и пробыла у него до 11, затем в лазарете до часа посидела у Ани. Она поправилась. — Она просит меня сказать тебе то, что она забыла тебе вчера передать по поручению нашего Друга, а именно, что ты не должен ни разу упомянуть о главноком. в твоем манифесте, — это должно исходить исключительно от тебя к народу142.
Затем я зашла взглянуть на рану нашего прапорщика. Она ужасна. Кости совершенно раздроблены. Он ужасно страдал во время перевязки, но не произнес ни слова, лишь весь побледнел, а лицо и тело покрылись потом.
Я сделала снимки с oфицерoв во всех палатах. После завтрака приняла Гогоберидзе, пришедшего проститься, затем отдыхала, чуть-чуть вздремнула, после чего поднялась к Алексею, почитала ему, поиграла с ним, затем пила чай, сидя у его постели. Сегодня вечером сижу дома, достаточно для одного дня. Милое сокровище, пишу в постели после 6-ти, — комната кажется такой большой и пустой после того, как убрали елку.
Грустно без тебя, мой ангел, а присутствовать при твоем отъезде было ужасно. Скажи Федорову, что я велела Вильч. разузнать, не пожелает ли генерал Мартынов лежать в Большом Дворце, так как ему долго нельзя будет двигаться, а здесь мы можем выносить его при хорошей погоде в сад даже в постели, — я хочу, чтобы больные лежали на воздухе. Думаю, что это будет им чрезвычайно полезно.
Должна кончить письмо, потому что курьер дожидается. Я скучаю по тебе, люблю тебя, мой дорогой Ники. Спи спокойно. Бог да благословит и сохранит тебя! 1000 поцелуев от детей и от твоей старой
Женушки.
Бэби крепко тебя целует. Он днем не жаловался на боли.

Царское Село. 23 янв. 1915г.
Дорогой, любимый мой Ники,
Я лежу на диване рядом с кроватью Бэби в солнечной угловой комнате. Он играет с г. Жильяр. Бенкендорф был у меня, а перед ним была m-me Скалон (Хомякова). Она рассказала мне, какая сильная нужда в сестрах милосердия для передовых летучих отрядов. За бедными ранеными часто бывает плохой уход из-за отсутствия настоящих врачей, притом нет никакой возможности отсылать раненых. — Все прекрасно поставлено на западе и на севере, но в Галиции и в Х-м армейском корпусе следовало бы сделать многое. Сегодня утром я посидела с Бэби. Он неважно провел ночь — спал от 11 до 12, а затем постоянно просыпался, к счастью, не от сильных болей. Я с вечера сидела у него, покуда девочки были в лазарете. Иза была у меня. Утром во время операции подавала инструменты. Я рада вернуться к работе. Затем я немного посмотрела, как работают девочки, после чего посидела у Ани, — встретилась у нее с ее братом и его миловидной невестой. Солнце ярко светит, а потому я отправила девочек на часок погулять.
Судя по агентским телеграммам, возобновились многочисленные и тяжелые бои, — я так надеялась, что там наступят более спокойные дни. Аня спала лучше, вчера вечером 38,2, утром — сегодня 37,8, но это не имеет значения, она надеется, что ты поговоришь с Н.П. о ее здоровье — думаю, что вы оба должны быть рады больше не слышать ее ворчанья.
Милый мой, я очень по тебе скучаю и жажду твоей нежной ласки. Так тихо и пусто без тебя! Дети на уроках, либо в лазарете. Мне нужно еще проглядеть множество докладов Ростовцева. Прости за скучное письмо, но мозг мой устал. Бэби целует тебя много раз, но женушка шлет тебе поцелуев еще больше. — Прощай, Бог да благословит тебя, мое сокровище, мой дорогой. Мои нежнейшие мысли окружают тебя. Я рада, что тебе удалось немного подышать свежим воздухом на станциях.
Благословляю и целую тебя и остаюсь твоим старым
Солнышком.
Передай мой привет Н.П. и Мордвинову.
Если есть какие-нибудь интересные новости, вели, пожалуйста толстому Орлову мне сообщить.

Царское Село. 24-го янв. 1915г.
Мой любимый,
Снова яркое солнечное утро. Мне приходится спускать белую занавеску, так как солнце мне светит прямо в глаза, когда я лежу. Бэби, слава Богу, спал хорошо, просыпался раз пять, но скоро опять засыпал, и весел. Аня тоже спала с перерывами, 37,4, вчера вечером — 38,6. Девочки вечером были в лазарете, но ей хотелось спать, а потому она не стала их задерживать. Я теперь раньше ложусь, так как и встаю раньше из-за Алексея, а также из-за лазарета. Сейчас я снова у постели Бэби. Ростовцев сделал бесконечный доклад. Затем была Иза по делу, а перед тем к завтраку был Георгий.
Утром я сделала 2 перевязки и посидела с Аней. Она всегда находит, что один час это слишком мало, и хочет меня видеть и вечером, но я оставалась дома из-за Бэби, и она это поняла. К тому же я стала чувствовать такое утомление по вечерам, видеть одних страждущих становится несколько тяжело. Какая солнечная погода! Воейков телеграфировал Фред., что у вас такая же, — это хорошо.
Я уверена, что Веселкин рассказал тебе массу интересных вещей. Посылаю тебе полученное мною от Эллы письмо. Бэби чувствует себя лучше, просит меня тебе это передать; собаки возятся в комнате. Многие наши офицеры уехали на поправку в Крым. Дети после прогулки отправились в Большой Дворец; Мария стоит у двери и, увы, ковыряет в носу. Влад. Ник. и Бэби играют в карты, покуда я кончаю письмо. Чувствую, что мои письма ужасно скучны, но до меня не доходит ничего такого, что стоило бы передать. Сейчас прибудет мой поезд. Сокровище мое! Мне так тебя недостает! Надеюсь, тебе удастся делать прогулки, это укрепит твои нервы, усилит аппетит и сон. Я на минуту перед лазаретом зашла к Знамению и поставила за тебя свечку, мой муженек.
Действительно ли ты предназначаешь этого скучного Шипова143 для твоих гусар? Мой экс-Шипов144 получил георгиевский крест. Сандра Н. телеграфировала Татьяне, чтобы поделиться с нами этой новостью. Все дети нежно тебя целуют. Прилагаю письма от Ольги и Алексея; наш привет Н.П. и Мордвинову.
Прощай, мой родной, Бог да благословит и защитит тебя. Твоя навсегда
Солнышко.


Ставка. 24 января 1915г.
Мое возлюбленное Солнышко,
Оба твоих милых письма глубоко меня тронули — сердечно благодарю за них.
Тяжело было оставлять тебя и детей на этот раз из-за ноги бедного Крошки. Я так боюсь, как бы это не затянулось Пожалуйста, не переутомляйся теперь, когда тебе приходится часто бывать у него наверху, — разве что для лазарета.
Наша поездка оказалась приятной и спокойной. Какое счастье, что все господа145 привыкли друг к другу и историй не случается! Вечером мы играли в новое домино “Мама” и слушали Воейкова или Федорова, читавших нам забавную книжку Ани.
Я здесь застал штаб Николаши в очень хорошем расположении духа. Я очень рад увидеться со стариком Ивановым, приехавшим на один день по делам. К счастью, он ворчал менее обыкновенного. Он просит тебя прислать ему твою новую фотографию; пожалуйста, сделай это — это успокоит славного старика. Здесь Кирилл и Петя: последний останется в распоряжении Н. Мне было также приятно увидеть милого, старого толстяка — Веселкина146, он пил с нами чай и обедал, и вперемежку с серьезными и интересными вещами рассказывал нам такие истории, что все покатывались со смеху. Он уже в седьмой раз ездил по Дунаю в Сербию со своей снабженческой экспедицией. Риск становится все больше, так как австрийцы делают все, что только могут, чтобы взрывать наши пароходы. Дай Бог, чтобы они уцелели.
Как в каждый мой приезд, первый день здесь оказался ужасно занятым; только после обеда удалось хорошо прогуляться, а то я принимал народ до самого вечера.
Ну, прощай, моя возлюбленная крошка-женушка. Господь да благословит тебя и детей! Целую тебя и их крепко. Передай мой теплый привет А. Всегда твой муженек
Ники.


Царское Село. 25 янв. 1915г.
Мой любимый,
Снова яркий солнечный день. 10 градусов. Лишь после 4-х мне удалось уснуть, да и то постоянно просыпалась. У Ани вчера ночью было 38,8, боль в ноге, спала лучше, сегодня утром — 37,3. Теперь она внезапно полюбила сестру Шевчук и требует, чтобы та ночью спала у нее в комнате. Девочки зашли к ней вечером, но ей хотелось спать, а потому они посидели в другой палате. Милый Бэби вчера был очень весел и уснул до 10 ч. Дорогая матушка чувствует себя удрученной, не получая никаких известий, со дня твоего отъезда, о войне.
Такая огромная радость — я получила твое вчерашнее драгоценное письмо, благодарю тебя за него от всего любящего сердца. Не беспокойся обо мне, я очень осторожна, и сердце мое ведет себя хорошо эти последние дни, так что Боткин меня навещает лишь по утрам. Представь себе, я только что слышала, что mme Пурцеладзе получила письмо от своего мужа из Германии. Слава Богу, он не убит — она так его обожает, бедняжка. Воображаю, как Веселкин был интересен дай Бог дальнейшего успеха его плаванию! Итак, Петюша остается при Н. Будем надеяться, что он его использует как следует и будет посылать в разные концы, чтобы растормошить его. Да, это счастье, что окружающие тебя живут в ладу. Это имеет большое значение. Я скажу Ане, что ее книга имеет успех.
Были на свадьбе — сидела с Аней (она посылает тебе эту записку) от 1 до 2, а потом опять, а затем отправились в Большой Дворец. Бэби дважды катался в санках по саду и ужасно этому был рад. Шлю тебе наш нежнейший привет, поцелуи и благословения, мой единственный и мое все, мое обожаемое сокровище. Твоя
Солнышко.
Привет Н.П. и М.

Царское Село. 26 января 1915г.
Любимый мой,
Как Ольга, верно, счастлива, что ты сегодня с ней! Это награда ей за усердную работу. Фредерикс посылает мне копии Воейковских телеграмм, так что я извещена о всем, что ты делаешь и кого видаешь. Сегодня утром я была у Знамения, в лазарете, одела несколько раненых и немного посидела с Аней. У нее был куафер, чтобы распутать ее волосы. Завтра он снова придет и снова вымоет их. Зина опять больна, так что никто не в состоянии сделать это как следует. Она выглядит хорошо, только постоянно жалуется на правую ногу. Она жаждет вернуться к себе домой, и если температура будет совершенно нормальная, кн.147 ничего не будет иметь против этого. Как утомительно будет это для нас! Но, милый, ты сразу тогда должен ей заявить, что ты не можешь так часто ее навещать — потому что, если ты сейчас не проявишь твердости, у нас опять пойдут истории, любовные сцены и скандалы, как то было в Крыму, — сейчас, на том основании, что она беспомощна, она надеется получить больше ласки и вернуть былое. Ты с первого же момента удержи все в должных границах, как ты это делал теперь, — чтобы этот несчастный случай принес пользу и привел к благоприятному результату. Ей сейчас значительно лучше и в моральном отношении.
У меня куча прошений, принесенных ей нашим Другом для тебя. Я вкладываю телеграмму, полученную тобой перед отъездом. Толстый Орлов мог бы разузнать через Бьюкенена, какого рода человек этот сын Стэда148. Борис приехал сюда на три дня, чтобы забрать Михень. — Она не может заехать ко мне, так как пока еще не выходит, а там в Варшаве теплый воздух будет ей полезен. Она посещает свой госпиталь, поезд и автомобили. Это очень прискорбно, ибо полякам не нравится ее манера, с которой она заставляет их приглашать ее к ним на обеды — так бестактно с ее стороны устраивать там второй Париж. – Татьяна K.149 получила георгиевскую медаль за то, что побывала, якобы, под огнем — в автомобиле, во время поездки для раздачи подарков эриванцам. — Тамошний генерал поднес ей эту медаль. — Это неправильно, это понижает ценность ордена — если бомба, граната разрывается вблизи автомобиля, а ты просто катаешься случайно с подарками на руках, но не работаешь под огнем, и ты получаешь, а другие месяцами работают, подобно Ольге, тихо, в одном месте, и так как здесь не пришлось быть под огнем, то они медали не получают. Вот увидишь, в ближайшее время Михень еще вернется, украшенная этим орденом, — тогда уж Елена150 и Мария гораздо больше заслужили это за их работу, в Пруссии в начале войны. — Бэби сегодня опять дважды выходил, у него розовые щеки, не жалуется ни на ногу, ни на руку, — все же он лежит в постели. Мы у него пьем чай. Там так уютно и не так тоскливо, как в моей; сиреневой комнате без тебя. По тебе очень тоскуют, дорогой мой. У меня такой плохой сон, все эти три ночи засыпаю не раньше 4-х, а затем постоянно просыпаюсь, — но сердце пока ведет себя прилично.
Только что получила твою телеграмму из Ровно и радуюсь за вас обоих, дорогие мои. Надеюсь, все хорошо сойдет в Киеве! Драгоценный мой, мои нежнейшие мысли постоянно окружают тебя с любовью и тоской, я радуюсь за тех, кто тебя видит и кому ты придаешь новую энергию и мужество. Твое спокойствие постоянно но всех подбадривает.
Будем надеяться, что там у тебя с каждым днем погода будет все теплее и более солнечной, и ты вернешься более загорелым, чем был перед поездкой.
Пожалуйста, передай Н.П. и М. сердечнейшие приветы от нас всех. Заходишь ли ты иной раз посидеть в моем купе?
Сейчас я должна сдать письмо, так как его должны свезти в город, затем я хочу немного отдохнуть до обеда.
Не терзайся тем, что у тебя не хватает времени мне писать, я прекрасно это понимаю, и ни минуты не была этим обижена. Прощай, мой дорогой, благословляю и целую тебя еще и еще, очень нежно, все мои любимые местечки. Твоя навсегда
Женушка.

26 января 1915г.
Моя возлюбленная, дорогая женушка,
Нежно благодарю тебя за твои письма. Я так жалею, что не написал вчера, но пришлось принимать без конца. В Барачовичах. после церкви, моим черным красавцам-казакам роздали георгиевские кресты, — многие из них посадили на пику или зарубили по несколько врагов. Я сделал визит Николаше и осмотрел его новый железнодорожный вагон, очень удобный и практичный, но жара там такая, что больше получасу не выдержать. Мы вплотную поговорили о некоторых серьезных вопросах и, к моему удовольствию, пришли к полному согласию по тем, которые затронули. Должен сказать, что, когда он один и находится в хорошем расположении духа, то он здоров — я хочу сказать, что он судит правильно. Все замечают, что с ним произошла большая перемена с начала войны. Жизнь в этом уединенном месте, которое он называет своим “скитом”, и сознание лежащей на его плечах сокрушительной ответственности — должны были произвести глубокое впечатление на его душу; если хочешь, это тоже подвиг.
Я прибыл сюда нынче утром и был встречен дорогой Ольгой и еще кое-кем. Она и глядит и чувствует себя вновь совершенно здоровой и свежей. Мы ездили в моем моторе в ее лазарет. Навестив раненых, я отправился в ее комнату, где мы немножко посидели, а потом вернулись в поезд.
Завтракали — потом сидели вместе; так как погода была великолепная, то она предложила прогуляться. Мы выехали за город, поднялись на высокий склон, а назад пошли другой дорогой, красивым лесом. С нами шли Мордв., Дрент. и Н.П., и все мы получили полное удовольствие. Теперь мы оба заняты писанием тебе писем, в моем купе, и сидим так уютно друг возле дружки. Мой поезд отходит в семь часов. Вообрази, я только что получил от Думбадзе151 телеграмму о том, что этот гнусный “Бреслау” сделал около 40 выстрелов по Ялте и изрядно испортил гост. “Россия”.
Свиньи.
Ну, прощай, благослови Бог тебя и дорогих детей. Поблагодари их за их письма.
Горячо любящий и всегда, мое сокровище, твой старый
Ники.


Царское Село. 27 января 1915г.
Мой дорогой Ники,
Только что получила твою телеграмму из Киева, уверена, что это был для тебя утомительный день. Какая гнусность этот обстрел Ялты с Бреслау — это сделано только на зло — слава Богу, нет жертв! Я уверена, тебя потянет слетать на автомобиле, чтобы посмотреть на причиненные повреждения. Опять на фронте упорные бои и тяжкие потери с обеих сторон; эти дум-дум — адское измышление. — Я видела Бетси Шувалову152, она организует передовой отряд для Галиции — она все еще полна твоим посещением ее госпиталя и той радостью, которую ты принес всем сердцам.
У нас сегодня утром была операция — очень длительная, но зато удачная. Аня поправляется, хотя у нее болит правая нога, но температура почти нормальная вечером. Она опять толкует о переезде к себе домой. Предвижу, как тогда сложится моя жизнь! Вчера вечером я в виде исключения зашла к ней и хотела позже немного посидеть с офицерами, что мне раньше никогда не удавалось. Она всецело поглощена тем, насколько она похудела, хотя я нахожу, что у нее колоссальный живот и ноги (и притом крайне неаппетитны), — лицо ее румяно, но щеки менее жирны и тени под глазами. У нее бывает масса гостей; но, Бог мой, как далеко она от меня отошла со времени ее гнусного поведения, особенно осенью, зимой и весной 1914 г. — Все потеряло для меня прежнюю цену — она постепенно уничтожила это интимное звено в течение этих последних четырех лет, — не могу чувствовать себя свободно с ней, как то было раньше, — хотя она уверяет, что очень меня любит, я знаю, что эта любовь теперь очень ослабела и все обращено на нее — самое и на тебя. Будем осторожны по твоем возвращении.
Как бы мне хотелось, чтобы потопили этот гнусный маленький Бреслау! Погода продолжает быть великолепной, Бэби с каждым днем поправляется. Он завтракал вместе с нами, и сойдет вниз к чаю. Сейчас у него урок французского, а потому я снова спустилась вниз. Еще двое моих сибиряков прибыло, славные офицеры. От Мартынова ответа не получила. — Передай мой привет Н.П. Аня получила его телеграмму из ставки, но промедлила с ответом. Передам ей твой привет. У девочек сегодня вечером заседание комитета. Сегодня ночью я спала три часа от 4 1/2 до 71/2), так досадно, что не удается во-время уснуть.
Сейчас должна кончать, мое сокровище, мое солнышко, моя жизнь, моя любовь, — целую и благословляю тебя, навсегда твоя
Солнышко.
Бэби желает, чтобы мы пошли к нему наверх пить чай. Подумай обо мне в Севастополе и во всех знакомых местах. Чувствую, что Ялта тебя соблазнит — не отказывайся от этого ради нас, ведь дело идет только об одном лишнем дне.


Царское Село. 28 янв. 1915г.
Мой любимый,
Самое горячее тебе спасибо за твою дорогую телеграмму. Я также прочла с большим интересом телеграммы Воейкова к Фредериксу, так как они дают подробные сведения о том, где ты был. Как ты должен быть утомлен после всего, что тебе пришлось проделать в Киеве! Но какое солнечное воспоминание остается у всех от тебя! Ты наш Солнечный Свет, Бэби — наш Солнечный Луч!
Я только что была в Большом Дворце с Марией и Анастасией. 2 моих сибиряков сейчас там, 2 — в нашем лазарете, кроме того, один офицер 2-го сибирского полка (товарищ Мазнева) с ампутированной ногой и священник 4-го сибирского полка. раненный в мякоть ноги, произведший на меня чарующее впечатление, он с такой любовью и с глубочайшим восхищением говорил о солдатах. Утром я сделала три перевязки. Маленький крымец. которого я приняла осенью после его производства, ранен в руку — уже в Карпатских горах. У Ани легкие снова в хорошем состоянии, но она слаба, у нее головокружение, а потому ее велено кормить каждые два часа. Я сама покормила ее. Она съела обильный завтрак, больше, нежели я могу съесть.
Я подарила ей два кратких жития святых. Я думаю, это будет ей на пользу, наведет ее на размышления к заставит хоть временно не думать о себе самой, чего я усиленно добиваюсь. Старшие девочки поехали в город в маленький лазарет графини Карловой в ее доме, затем в Зимний Дворец принимать пожертвования. У Бэби сейчас уроки, он два раза в день катается в санках, запряженных осликом; он говорит, что твоя крепость начинает уменьшаться. Мы пьем чай в его комнате, это ему нравится, а я рада, что чаепитие проходит не здесь, без тебя.
Некоторые полки получают свои награды с страшным промедлением, как бы я хотела, чтоб это можно было ускорить! И они очень жалуются, говорил Вильчковский, по поводу этого шестинедельного срока. Они очень много при этом теряют, и это их ожесточает, ибо если они возвращаются слишком рано, то совершенно губят свое здоровье, если же остаются сверх шестинедельного срока, то очень много теряют.
Длинная телеграмма Николаши преисполняет сердце восторгом и глубочайшим волнением, — какое нужно было мужество, чтобы противостоять 22-м атакам в течение одного дня! Все они истинные святые и герои. Но какие ужасные потери несут немцы, — они как бы не обращают на это внимания. Большое тебе спасибо, что дал мне возможность получить эти телеграммы.
Говорят, что Родзянко153 произнес блестящую речь, особенно хвалят конец ее, у меня еще не было времени прочитать ее.
Мать Изы будет у меня сегодня днем, она скоро едет в Данию, хотя муж ее этого не желает. Что ты скажешь по поводу того, что мне рассказала Маделэн со слов людей, хорошо ей известных, знакомые которых только что вернулись из Иены, где они прожили много лет? На границе обоих супругов раздели в отдельных комнатах, затем исследовали их..., чтобы убедиться, не спрятали ли они там золото. Какой позор и безумие! В золотых рудниках негры всегда прячут там золото, но представляешь ли ты себе европейцев, делающих что-нибудь подобное, — это было бы смешно, если бы не было так унизительно.
Я ежедневно ставлю свечки у Знамения. Вчера я легла в постель в 111/4, а спала лишь от 2 до 8 и то с перерывами, — покрыла голову оренбургским платком, и это помогло мне уснуть, но немного скучно долго ждать, пока уснешь, хотя не следует жаловаться, так как у меня нет никаких болей. Слава Богу, мое сердце в приличном состоянии и при некоторой осторожности опять могу дольше работать. У Марии уже несколько дней нарывал палец, Вл. Ник. сегодня у меня в комнате вскрыл его ˜ она прекрасно держалась и не двигалась — это болезненно, я вспоминала о том, как мне пришлось вскрыть кн. Гедройц нарывы на двух пальцах, а затем перевязывать ее, и как офицеры смотрели сквозь дверь.
Дорогой мой муженек, любимый мой, сокровище мое, прощай. Бог да благословит и защитит тебя! Целую тебя так нежно, так любовно, и благословляю тебя. Твоя старая
Солнышко.
Ты получишь это письмо уже на пути к дому. Приветы Н.П. и Мордв. Стоит та же прекрасная солнечная погода. Прощай, мой маленький, жду тебя с распростертыми объятиями.
Прилагаю письмо от Марии.

Царское Село. 29 января 1915г.
Мой родной, любимый,
Горячее спасибо за твои две дорогие телеграммы. Могу себе представить, с каким волнением ты вступил на палубу наших дорогих кораблей и как твое присутствие должно было придать им новой отваги для их трудного дела. Как хотелось бы, чтобы они поскорее захватили Бреслау, раньше чем он еще навредит! Как хорошо, что было так мало раненых в госпитале! Еще и еще благодарю тебя за твое милое письмо из Ровно. — оно пришло как величайший и наиприятнейший сюрприз в то время, когда я еще лежала в постели. Вообрази, Ольга теперь будет старшей сестрой в тамошней Общине — я уверена, что она с Божьей помощью прекрасно справится со своими обязанностями. Петя154 вернулся и завтра будет у нас к завтраку. Мне придется повидаться с его сумасшедшим отцом, я дважды посылала к нему Ломана за различными сведениями относительно наших поездов. Он, принимая его при других, накричал на него, оскорбил его и все не так понял, хотя ему была передана бумага, которую я предварительно просмотрела. Он просто невозможен, бегает по комнатам, никому не дает слова сказать и все время кричит. Эту ночь я уснула после 4 1/2 и снова рано проснулась — такие скучные ночи! Затем у нас была операция Троицкого, слава Богу, все прошло благополучно — грыжа, — затем я сделала несколько перевязок, так что Аню видела только мельком. Наш Друг приходил туда, так как Он захотел меня повидать.
Фредерикс и Эмма155 завтракали с нами. Я сфотографировала их. Ольга и Татьяна вернулись только около 2, у них было очень много работы. Днем я отдыхала и поспала полчасика. Чай мы пили с Алексеем наверху, затем я приняла Ломана — Вильчковский делает свой доклад постоянно в лазарете. Бэби на ногах, надеюсь, ко времени твоего приезда, он снова будет в состоянии выходить. Палец Марии еще не совсем зажил. Ане лучше, но у нее неважное настроение, — я сама кормила ее, так что она питается как следует и вполне прилично высыпается. Я сегодня не видела большинства раненых, у меня не было на то времени. Я так рада, что ты обстоятельно побеседовал с Н. — Фредерикс прямо в отчаянии (и справедливо) от многих его неразумных приказов, только ухудшающих дело, и по поводу еще многого, о чем сейчас лучше не говорить, — он находится под влиянием других и старается взять на себя твою роль, что он не в праве делать — за исключением разве вопросов, касающихся войны. Этому следовало бы положить конец. Никто не имеет права перед Богом и людьми узурпировать твои права, как он это делает, — он может заварить кашу, а позже тебе не мало труда будет стоить ее расхлебать. Меня это ужасно оскорбляет. Никто не имеет права так злоупотреблять своими необычайными полномочиями.
Погода продолжает быть великолепной, но я не решаюсь выйти в сад. Помнишь ли ты одного из наших первых раненых офицеров — Страшевича, у которого была перевязана голова и который так долго говорил с тобой, что едва не довел до обморока? Бедняга вернулся в свой полк и теперь убит. Жалко его бедную семью он служил в банке. Я сказала Ломану, что некоторые раненые могли бы тоже идти в церковь и там причаститься вместе с нами — это было бы такой радостью для них. Надеюсь, ты ничего не имеешь против. Ломан поговорит с Вильчковским, а ты можешь предуведомить Воейкова, если только не позабудешь. Ночные “шумы” должны тебе напомнить яхту — этот грохот Севастополя.
Милый мой, как я счастлива, что ты вернешься через четыре дня! Сейчас я должна отправить письмо. Прощай, Бог да благословит и защитит тебя, мое драгоценное сокровище! Нежно целую тебя и горячо обнимаю. Навсегда, милый, твоя
Женушка.


Царское Село.
30 января 1915г.
Мой родной, любимый,
Это, вероятно, мое последнее письмо. Какие все интересные вести о Севастополе, и я так жалею, что не могу быть с тобой! Как много интересного ты видел — тебе придется много нам рассказывать. Слава Богу, что так мало раненых. Тебе, вероятно, казалось, будто это сон, когда ты на паровом катере объезжал всю эскадру, — как это должно было взволновать тебя! Благослови, Господи, наших дорогих моряков и пошли им успеха! Темнота по ночам должна быть весьма жуткой, по-моему. — Увы, опять нехорошие вести из Восточной Пруссии. Мы вторично принуждены были отступить, зато мы теснее стянем наши войска, — думаю, что наши, во всяком случае, закрепили за собой свои позиции. Я только что прочла очень интересное письмо, полученное Соней от Линденбаума, в котором он выражает свою благодарность за посланные нами вещи. Он доволен своим полком, существующим всего полгода. Кажется, коротоякцы. Он побывал в Пруссии и писал 22-го, во время самых боев. Николаша прислал сюда Петю для лечения ноги. — Карпинский думает, что она была контужена, а потому следует приступить к соответствующему лечению ее, но Петя даже не может себе представить, когда это случилось, так как он очень давно не ощущал никаких болей. — У Алека одеревенела спина, а потому он не мог прийти и прислал Петю с бумагами, а я ему передала мои бумаги, а также Вильчковского в подмогу для выяснения дела. Затем у меня были Рост. и б. Витте156 относительно комитета Ксении. Утром я была на чудном молебне перед иконой Знам., — затем сделала множество перевязок, а также посидела с Аней. Девочки нашего Друга157 пришли туда, чтобы повидать нас. Ее горло много лучше, 37,1, — но вчера ночью было 38,5, неизвестно почему. Не пошла к ней, слишком была утомлена. Она говорит чуть слышным голосом и весьма мрачна, бедняжка, — едва открывает рот, разве только для еды, ест она исправно. Ее бедная спина снова в пролежнях. Сегодня уже 4 недели, как она лежит. Я должна выйти сегодня вечером, так как не успела повидать всех раненых. Завтра нам предстоит операция. Сегодня нет солнца — впервые за все время.
Теперь прощай, благослови тебя Господь, мое солнышко! Нежно, с любовью и тоской целую тебя. Навсегда твоя старая
Женушка.


Царское Село. 31 января 1915г.
Дорогой мой,
Это бумага Марии, потому что я лежу у Бэби на диване, и ничего с собой не захватила для писания. — Только что получила твою дорогую телеграмму из Екатеринослава. — Представляю себе, как интересен этот бронеделательный завод твое посещение вдохновит всех на более дружную работу.
Утренняя операция прошла благополучно — оперировали офицера Кубанцева158, изобретателя пулемета159, за изготовлением которых, по заказу флота, он наблюдал в Туле. — Днем мы отправились в Большой Дворец и посидели некоторое время с моими стрелками — 2 из нашего госпиталя также пришли их навестить.
Ксения и Даки завтракали у нас — обе здоровы. В 6 ч. я должна принять m-elle Розенбах160, заведующую домом инвалидов. Я простилась с 5 офицерами, возвращающимися на фронт, — между ними Шевич. Он жалел, что не мог дождаться твоего возвращения, но он едет завтра, так как иначе боится потерять свой полк. Цейдлер сказал, что ему можно ехать, но он еще даже не пробовал сесть верхом. Его нога, я уверена, навсегда останется слабой, так как у него были порваны связки — соскакивание с лошади всегда будет для него связано с известным риском, а также и хождение по неровной почве, — нога его крепко забинтована. Но он ужасно стеснялся здесь дольше оставаться. — Сегодня погода более мягкая, утром выпал обильный снег. Бэби и Влад. Ник. обедают, О. и А. стреляют в цель. Аня с нетерпением ждет твоего возвращения. Она, действительно, очень похудела. Теперь, когда она лучше сидит, это более заметно. — Теперь, дорогой мой, я должна кончать, так как курьер рано выезжает. Прощай, благослови тебя Боже, мой обожаемый Ники, — такая радость, что через два дня ты уже будешь здесь! Целую тебя много раз и остаюсь твоей любящей
Солнышко.
Ты понимаешь, что я не могу так рано быть на станции.

Твое присутствие придаст им новые силы и отвагу

С 28 февраля по 10 марта 1915 года Царь провел в ставке. Это было время ожесточенных боев. Попытки германцев окружить русские войска не удались. Русские нанесли ряд контрударов и отбросили противника к границе. На южном крыле Восточного фронта довольно успешно проходит Карпатская операция. А 9 марта 1915 года русские воины захватили хорошо укрепленную крепость Перемышль. Взято в плен 9 генералов, 93 штаб-офицера, 2500 обер-офицеров и чинов, 117 тысяч солдат. Это была большая победа. В этот день в ставке отслужили благодарственный молебен, пили шампанское.
Свидетели отмечают ликование, с каким в действующей армии встречался каждый приезд Царя.


Царское Село. 27 февраля 1915г.
Мой родной, глубоко любимый,
Да пошлет тебе Господь свое особое благословение в пути и да дарует Он тебе возможность поближе увидать наши храбрые войска! Твое присутствие придаст им новые силы и отвагу и будет наградой для них и отрадой для тебя. Не в ставке дело, ты должен показаться войскам везде, где только возможно, а благословение и молитвы нашего Друга принесут свою помощь. Для меня такое утешение, что ты в тот вечер видел Его и получил Его благословение! Грустно, что не могу сопровождать тебя туда, — но у меня дети, за которыми я должна присматривать. Я буду пай и отправлюсь как-нибудь в город перед приездом m-me Б. и посещу какойнибудь госпиталь, так как они с нетерпением нас там ждут. Мой ангел милый, я не люблю говорить тебе — прощай, — но я не хочу быть эгоисткой — ты им нужен, и тебе самому полезна смена впечатлений. Моя работа и молитвы должны мне помочь перенести эту разлуку, — ночи так тоскливы, — но ведь ты еще более одинок, мой бедный малютка!
Прощай, любимый, благословляю и целую тебя без конца, люблю тебя более, чем то слова могут выразить. Мысленно всюду с любовью следую за тобой.
Нежно прижимаю тебя к моему старому любящему сердцу и остаюсь твоей
Женушкой.
Ах, тяжело расставаться! Мне так грустно сегодня ночью — я так горячо тебя люблю. Бог с тобой!

28 февраля 1915г.
Моя возлюбленная душка,
Хотя мне, разумеется, очень грустно покидать тебя и дорогих детей, но на этот раз я уезжаю с таким спокойствием в душе, что даже сам удивляюсь. От того ли это происходит, что я беседовал с нашим Другом вчера вечером, или же от газеты, которую Бьюкенен дал мне, от смерти Витте161, а может быть, от чувства, что на войне случится что-то хорошее — я не могу сказать, но в сердце моем царит истинно пасхальный мир. Как бы мне хотелось оставить его и тебе! — Я так счастлив был, проведя эти два дня дома — может быть, ты это видела, но я глуп и никогда не говорю, что чувствую.
Как это досадно всегда быть так занятым и не иметь возможности спокойно посидеть вместе и побеседовать! После обеда я не могу сидеть дома, так как сильно тянет меня на свежий воздух, — и так проходят все свободные часы, и старой парочке редко удается побыть вместе, особенно теперь, когда А. нездорова и не может явиться к нам.
Не переутомляйся, любовь моя, помни о своем здоровье, пусть за тебя иногда поработают девочки.
Благослови Бог тебя и их. Шлю тебе самую нежную любовь и поцелуи, всегда твой, беспредельно тебя любящий, старый муженек
Ники.
Я всегда буду извещать тебя о том, куда собираюсь поехать.

Царское Село. 28 февраля 1915 г.
Мой родной,
Так грустно было видеть тебя уезжающим в одиночестве, сердце кровью обливалось. — Я отправилась прямо к Ане на 10 минут, а затем мы проработали в лазарете до 1.10. После завтрака мы приняли 6 офицеров, возвращающихся в армию, тех, которых мы посылали в Крым, — они великолепно выглядят, круглые и загорелые. — Затем Иоанчик вызвал Ольгу к телефону, чтобы сообщить ей, что бедный Струве162 убит — он ужасно огорчен, потому что он был его близким другом. Он говорил И., что если он погибнет на войне, то чтобы тот обязательно тебе сообщил, что он ни разу не снимал аксельбантов с того дня, как ты их ему дал, бедный, милый, веселый, хорошенький мальчик! Его тело будет привезено сюда. Затем я отправилась в Большой Дворец, посидела некоторое время с тяжелоранеными, — взяла с собой и показывала очаровательные ливадийские снимки, — они ими очень восторгались, — затем подошли ко мне дети, и мы прошлись по всем палатам. — Я ненадолго пойду в церковь, это так облегчает, — это да работа и уход за этими славными молодцами — вот вся моя утеха. — Вечером мы пойдем к Ане. Она находит, что я слишком мало бываю с ней, желает, чтобы я с ней подольше сидела (и при том наедине), но нам почти не о чем говорить, не то, что с ранеными.
Ангел мой, должна кончать, курьер торопится с отъездом.
Благословляю и целую тебя еще и еще, мой дорогой Ники, — нас обоих ждет одинокая ночь. Навсегда твоя
Женушка.
Дети крепко тебя целуют. Надеюсь, маленький адмирал хорошо ведет себя.

Царское Село. 1 марта 1915 г.
Мой дорогой муженек,
Благодарю от всего моего любящего старого сердца за твое драгоценное письмо, доставившее мне такую неожиданную радость. Да, дорогой мой, я видела, что ты был счастлив снова пробыть дома эти два дня, и я также жалею, что мы не можем долее пробыть вместе теперь, когда А. не живет в доме. Это напоминает былые вечера — такие мирные и тихие, ничье дурное настроение не причиняло беспокойства и не расстраивало нервов.
Вчера вечером пошла в 7 в церковь. Казаки хорошо пели. Это подействовало на меня успокаивающе. Я думала и много молилась о моем дорогом Ники, — когда я там, мне постоянно кажется, что ты стоишь рядом со мной. Бэби безумно наслаждался твоей ванной и заставил нас прийти и смотреть на него в воде. Все дочери в свою очередь также просят об этом удовольствии как-нибудь вечером — ты ведь позволишь им это? Затем мы пошли к Ане — я работала, Ольга клеила свой альбом, Татьяна работала, — М. и А. отправились домой после 10, а мы оставались до 11. Я зашла в комнату, где находилась странница (слепая) с своим фонарем, — мы побеседовали, затем она прочитала свои акафисты.
Ком. О.163 крепости Шульман видел нас, когда был в Кроншт., чтобы навести там порядок, затем в Севастополе, где он командовал Брестским полком, проявившем себя с наилучшей стороны во время тех историй — я очень хорошо помню его лицо. — Докончу письмо после завтрака — сейчас спешу одеваться. Ортипо164 бегает, как безумный, по моей постели и сбросил на пол доклады Вильчковского, которые я читала. — Погода совершенно мягкая, градусник стоит на полу.
Ольга Е. приходила ко мне прощаться, — она уезжает на два месяца в тихий санаторий близ Москвы. После мы отправились на кладбище, так как я давно не была там, оттуда — в наш маленький лазарет и в Большой Дворец. По возвращении домой мы нашли твою дорогую телеграмму, за которую горячее тебе спасибо. — Мы все целуем и благословляем тебя без конца.
Твоя навеки, мое сокровище, очень тоскующая по своему милому Другу

Привет наш Н.П.
Женушка.


Царское Село. 2 марта 1915 г.
Мой любимый,
Такой солнечный день! Бэби отправился в сад. Он чувствует себя хорошо, хотя у него снова вода в колене. Девочки катались, а затем пришли ко мне в Большой Дворец. Мы осмотрели санитарный поезд № 66. Это бесконечно длинный поезд, хорошо оборудованный, принадлежащий к Ц. С. району.
Утром у нас оперировали солдата с грыжей. Вчера мы провели вечер с Аней Шведов и Забор. тоже. — Я получила письмо от Эллиной графини Олсуфьевой — ее поставили во главе 16-ти “comites de bienfaisance des 22 hopitaux militaires de Moscou”.
Им нужны деньги, а потому она спрашивает, можно ли ей получить Большой театр для большого представления на 23-е марта (это второй день пасхальной недели). Она предполагает, что они соберут около 20000 р. (в чем я сомневаюсь) для этих госпиталей. Они снабжают их теми вещами, которые министерство (военное) не имеет возможности им давать. Если ты согласен это разрешить, то я сообщу Фредериксу, а он отправит тебе официальную бумагу. Они хотят напечатать на афишах, что театр дан благодаря особому твоему соизволению. Мысль о поездке в город для посещения какого-нибудь госпиталя крайне тягостна, все же понимаю, что я должна это делать, а потому завтра днем мы туда едем. Утром Карангозову оперируют его аппендицит. Как я рада, что тебе удается ежедневно погулять! Дай Бог, чтобы тебе действительно удалось многое увидеть и иметь там случай потолковать с генералами. — Я велела Вильчк. послать толстому Орлову печатный приказ, полученный одним из раненых от начальства. Это слишком строгие приказы, совершенно несправедливые и жестокие. Если офицер не возвращается в указанный срок, то подвергается дисциплинарному взысканию и т.п. Я тебе не могу всего этого написать, бумага тебе все скажет. Приходишь к заключению, что с теми, кто ранен, обходятся вдвое хуже, — лучше быть в тылу или прятаться, чтобы остаться невредимым. Я нахожу, что это очень несправедливо, — не думаю, чтоб это везде так было, — правдоподобнее, что только в некоторых армиях. — Прости, дорогой, что я надоедаю тебе, но ты сейчас там на месте можешь помочь в этом Деле. Не следует порождать озлобления в их бедных душах. — Должна кончать письмо. Благословляю и целую тебя без конца. Твоя навеки
Солнышко.


Царское Село. 2 марта 1915 г.
Мой родной, милый,
Начинаю письмо с вечера, так как мне необходимо с тобой поговорить. Твоя женушка ужасно огорчена! Мой бедный раненый друг скончался. Бог мирно и тихо взял его к себе. Я, как всегда, побыла с ним утром, а также посидела около часу у него днем. Он очень много говорил — лишь шепотом — все о своей службе на Кавказе, — такой интересный и светлый, с большими лучистыми глазами. Я отдыхала перед обедом, и меня преследовало предчувствие, что ему внезапно может стать очень худо ночью и что меня не позовут и т.п., так что, когда старшая сестра вызвала одну из девочек к телефону, я им сказала, что знаю, что случилось, и сама подбежала принять печальную весть. После, когда Т., М. и А. ушли к Ане (чтобы повидать Анину невестку и Ольгу Воронову165), Ольга и я отправились в Большой Дворец, чтобы взглянуть на него. Он там лежит так спокойно, весь покрытый моими цветами, которые я ежедневно ему приносила, с его милой тихой улыбкой, лоб у него еще совсем теплый. — Я не могу успокоиться, а потому отправила Ольгу к ним, а сама вернулась в слезах домой. Старшая сестра также не может этого постигнуть. Он был совершенно спокоен, весел, говорил, что ему чуть-чуть не по себе, а когда сестра, вышедшая из комнаты, 10 минут спустя вернулась, то нашла его с остановившимся взглядом, совершенно посиневшего. Он два раза глубоко вздохнул, и все было кончено, — в полном спокойствии до самого конца. Он никогда не жаловался, никогда ни о чем не просил, сама кротость, как она говорит, — все его любили за его лучезарную улыбку. — Ты, любимый мой, можешь понять, каково ежедневно бывать там, постоянно стараться доставлять ему удовольствие, и вдруг все кончено. После того, как наш Друг сказал о нем, помнишь, — что “он скоро не уйдет от тебя”, я была уверена, что он начнет поправляться, хотя бы и очень медленно. Он стремился обратно в свой полк, — был представлен к золотому оружию, к георгиевскому кресту и к повышению. — Прости, что так много пишу тебе о нем, но мое хождение туда и все это мне было таким утешением в твое отсутствие. Я чувствовала, что Бог дает мне возможность внести небольшой просвет в его одинокую жизнь. Такова жизнь! Еще одна благородная душа ушла из этой жизни, чтобы присоединиться к сияющим звездам там, наверху. — И вообще сколько горя кругом! Слава Богу за то, что мы, по крайней мере, имеем возможность принести некоторое облегчение страждущим и можем им дать чувство домашнего уюта в их одиночестве. Так хочется согреть и поддержать этих храбрецов, и заменить им их близких, не имеющих возможности находиться около них! — Пусть не печалит тебя то, что я написала, — я как-то не могла больше выдержать — у меня была потребность высказаться.
Бенкендорф просил разрешения сопровождать нас в город завтра, мне пришлось дать свое согласие, хотя я раньше предполагала взять с собою лишь Ресина и Изу. — Ноге дорогого Бэби стало лучше, — он сегодня прокатился в Павловск. Нагорный166 и его кучер одни поработали над снеговой горой.
Если тебе как-нибудь случится быть вблизи одного из моих поездов-складов (у меня таковых имеется 5 в разных концах), мне было бы страшно приятно, если бы ты туда прошел или если бы ты повидал ком. поезда и поблагодарил его за его труды. Они воистину великолепно работают и постоянно находились под обстрелом.
Пишу тебе опять в постели. Я лежу около часа, но не могу ни уснуть, ни успокоиться, а потому мне отрадно с тобой говорить. Я по обыкновению перекрестила и поцеловала твою дорогую подушку. — Говорят, что Струве будет похоронен в своем имении.
Завтра к нам придут 60 офицеров, возвращающихся на фронт. Из них двое моих сибиряков, Выкрестов, д-р Матушкин и Крат — во второй раз. Дай Бог, чтобы его опять не ранили! В первый раз его ранили в правую руку, в следующий раз в левую руку и в легкие навылет. Крым ему бесконечно помог. — Нижегородцы удивляются, что их дивизию не отправляют обратно, так как им сейчас нечего делать. Шульман с тоской и тревогой думает о своем Осовце, — на этот раз его обстреливают большими снарядами, причинившими большие бедствия. Почти все офицерские дома разрушены. — Очень хотелось бы иметь более подробные сведения. Я слыхала, будто Амилахвари ранен, но только легко. — Игорь167 вернулся в свой полк, хотя доктора и находили, что ему еще рано уезжать. — Мне завтра предстоит утомительный день, а потому я сейчас должна постараться уснуть, — но не думаю, чтоб мне это удалось. Спокойной ночи, мое сокровище, целую и благословляю тебя.
3-е марта. Мы только что вернулись из города — были в лазарете М. и Ан. в новом здании Рухловского института. Зедлер показал нам все палаты — 180 солдат и в другом здании 30 офицеров. Операция Карангозова прошла благополучно. У него был совершенно негодный аппендикс, и операция была сделана как раз вовремя. В 12 1/2 мы были на панихиде в маленькой госпитальной церкви внизу, где стоит гроб бедняжки-офицера. Так грустно отсутствие родных, как-то особенно тоскливо. — Падает обильный снег. Должна кончать. Бог да благословит и защитит тебя, целую тебя без конца, сокровище мое! Навеки твоя

Привет Н.П.
Женушка.


Ставка.
Новый императорский поезд. 2 марта 1915 г.
Нежно любимая,
Горячо благодарю тебя за два твоих милых письма. Каждый раз, как я вижу конверт с твоим твердым почерком, мое сердце подпрыгивает несколько раз, и я скорей запираюсь и прочитываю или, вернее, проглатываю письмо.
Разумеется, девочки могут купаться в моем бассейне для плавания, я рад, что Крошка так позабавился; я просил плутишку написать мне обо всем этом!
Здесь я уже в седьмой раз — подумать только! На фронте все довольно хорошо. Н. в хорошем настроении и по обыкновению требует винтовок и снарядов. Вопрос о снабжении углем наших железных дорог и фабрик носит тревожный характер, и я просил Рухлова взять все это в свои руки. Подумать только, что у нас приостановилась бы выделка военных припасов! И притом из-за недостатка угля или, вернее, от того, что его недостаточно добывают в наших угольных копях на юге! Я убежден, что энергичные меры выведут нас из этих затруднений.
У Георгия вид оказался вполне здоровый, и он очень загорел; он рассказал мне пропасть интересных вещей, которые он потом передаст тебе. Петюша здесь и уже выздоровел. Я узнал от него, что у Романа168 был тиф, но ему уже лучше. Сегодня из Галиции прибыл славный старик По — французский генерал, — он в восторге от своей поездки и от того, что был под австрийским огнем. Сегодня утром прибыл и Сазонов169, так что все они завтракали со мною. Завтра приезжает Палеолог170, который должен привезти официальный ответ Франции насчет Константинополя, а также ее пожелания в отношении турецкой добычи171.
3-го марта. В течение дня у нас была продолжительная беседа — П., Сазонов, Янушкевич и я, — закончившаяся к нашему взаимному удовольствию. Накопилось так много вопросов, что их невозможно разрешить в один день. Мои планы еще не выяснились. Н. и слышать не хотел о том, чтобы я съездил в Ломжу в первый же день. Он говорит, что там над нашими войсками летают германские аэропланы, выслеживая наши резервы, что все дороги забиты транспортами и вагонами и что по этим причинам он советует генералу По не ездить в этом направлении. Я посмотрю, как поступить. Я отправил Джунковского172 посмотреть, что там делается. И так как он человек практичный, то сможет судить, возможна ли эта поездка.
Нынче отовсюду приходят вполне хорошие вести. Маленький Осовец успешно выдерживает бомбардировку, все поврежденное днем — исправляется ночью, дух гарнизона великолепен, и он довольно силен; я послал им свое спасибо. На этот раз германцы находятся дальше, чем в первый раз, в сентябре.
Вчера Н. принес мне донесение Иванова от Брусилова и Хана-Нахичеванского о превосходном поведении Мишиной дивизии в февральских боях, когда их атаковали в Карпатах две австрийских дивизии. Кавказцы не только отразили неприятеля, но и атаковали его и первыми вошли в Станиславов, причем сам Миша все время находился в линии огня. Все они просят меня дать ему георгиевский крест, что я и сделаю. Н. отправляет нынче вечером одного из своих адъютантов с моим письмом и приказом Мише, и я рад за него, ибо думаю, что эта военная награда действительно заслужена им на этот раз, и это покажет ему, что в конце концов к нему относятся совершенно так же, как и к другим, и что он, хорошо исполняя свой долг, так же получает награду.
Маленький адмирал ведет себя очень хорошо и часто, во время наших вечерних партий в домино, заставляет нас хохотать своими остроумными замечаниями на счет Татищева173 и Свечина174, которые докучают ему своими бесконечными разговорами. Это правда, что последний любит рассказывать скучные анекдоты с французскими фразами, когда мы завтракаем или пьем чай, и он начинает изводить нас всех. Адмирал стал большим приятелем с Фед.175, и они говорят только о стратегических вопросах.
Ну, я наговорил довольно вздору, и ты прости меня, моя душка-женушка. Благослови Бог тебя и дорогих детей. Горячо целую вас всех.
Всегда твой старый, преданный муженек
Ники.


Царское Село. 4 марта 1915 г.
Мой ненаглядный,
С какой радостью я получила твое дорогое письмо, бесконечно благодарю тебя за него! Я его уже два раза прочла и много раз поцеловала. Как тебя должны утомлять все эти сложные разговоры! Дай Бог, чтобы удалось поскорее разрешить вопрос об угле и ружьях. Но ведь и у них, вероятно, ощущается недостаток во всем. — Насчет Миши я так счастлива, — непременно напиши об этом матушке, ей будет очень приятно это узнать. Я уверена, что эта война сделает его более мужественным. — Если бы только можно было устранить от него ее176! Ее деспотическое влияние так вредно для него! — Я скажу детям, чтоб они достали твою бумагу и отправили ее с этим письмом. — Бэби написал, по моему совету, по-французски, он так пишет более естественно, чем с Петр. Вас.177. Нога его почти совсем поправилась. Он больше не прихрамывает, — правая рука забинтована, так как припухла, так что он, вероятно, несколько дней не будет в состоянии писать. Но все же он выходит два раза в день. — Все четыре девочки отправляются в город: у Татьяны ее комитет, М. и А. будут смотреть, как Ольга принимает деньги, затем они все поедут к Мари178 — маленькие никогда не видали ее комнат.
Боткин уложил меня в постель, сердце сильно расширено, к тому же сильный кашель. Эти дни чувствовала себя скверно во всех отношениях, а теперь явилась m-me Беккер и не дает мне принимать моих капель. — Хорошо, что мне вчера удалось побывать в городском госпитале. Мы это проделали быстро, в 1 1/4 часа, меня внесли по лестнице на руках. — Наши 4 дочки помогали мне в раздаче образков, в разговорах, а Ресин велел, чтобы более здоровые стали в полукруг в коридоре, скажи это Н.П., так как он опасался, чтобы я не переутомилась в городе. – Это сказывается напряжение последних недель — мне приходилось два раза в день навещать Аню, которой все кажется, что этого мало. Сейчас она пишет, что ей хотелось бы почаще меня видеть, чтобы беседовать со мной (мне нечего ей сказать, только выслушиваю неприятные вещи, Нини гораздо лучше ее развлекает своей болтовней и сплетнями). Она просит, чтоб я ей почитала, — кашляю все эти дни, а потому совсем не могу читать. Она не может понять, почему эта смерть меня так взбудоражила. Зизи — та меня поняла, прислала такое милое письмо. Я ничего не могу делать наполовину, а я видела, как он радовался, когда я ежедневно приходила два раза — он лежал совсем один, — к нему никого не пускали, — у него не было здесь родных. — Она меня ревнует к другим, я это чувствую, а они так трогательно всегда просят меня не переутомляться — вы одна у нас — а нас много.
Он даже в последний день мне шепнул, что я переутомляюсь и т.п. — страшно мило, — как же мне не стараться дать им тепло и любовь — они так страдают и такие неиспорченные! А у нее есть все, хотя, конечно, ее нога — большая мука для нее, — к тому же она совершенно не срастается. — Кн. вчера осматривала ее. Но А. удовлетворить совершенно невозможно, и это страшно утомительно. Она не обращает внимания на предостережения Боткина относительно меня. — Солнце светит, и идет небольшой снег. Я пригласила к себе сестру Любушкину (это старшая сестра Большого Дворца) посидеть со мной полчасика; она уютная, рассказывала мне о раненых, а также некоторые подробности о нем. Завтра его хоронят. Наш Друг написал мне трогательное письмецо по поводу его смерти. — Воображаю, до какого дикого состояния доводит тебя Свечин — меня он однажды много лет тому назад в Крыму довел почти до потери сознания своими полу-французскими анекдотами. Говорят, что он сын старого Галкина-Врасского. — Пошли его осматривать автомобили или ближние госпитали.
Интересно, что ты сейчас думаешь предпринять. Не говори Н.. куда ты намереваешься ехать, тогда ты можешь проехать неожиданно — я уверена, что он гораздо меньше знает, куда можно проехать, чем ты сам. Завтра день смерти дяди Вилли179 — уж 2 года минуло с тех пор!
Мой драгоценный, горячо желанный мой, сейчас должна кончать. Бог да благословит и защитит тебя, и охранит от всякого зла! Целую тебя еще и еще с глубочайшей нежностью.
Навеки преданная тебе женушка
Солнышко.
Поклон твоим.


Царское Село. 5 марта 1915 г.
Мой родной, любимый,
Прилагаю к этому письму бумагу от Эллы, которую ты можешь послать Мамант.180 или толстому Орлову, — кроме того, письмо от Ани. Она вне себя, что я опять у нее не была. но Б. снова до обеда держит меня в постели, как и вчера. Сегодня утром сердце у меня не расширено, но я все же чувствую себя никуда не годной, слабой и грустной, — когда здоровье расстраивается, еще труднее держать себя в руках.
Теперь его должны хоронить, и я не знаю, оставят его здесь или нет, потому что его полк намеревается по окончании войны похоронить всех своих офицеров на Кавказе, — они повсюду наметили могилы, — но некоторые умерли в Германии. Я получила телеграмму от моего Веселовского181, что они только что насладились поездом-баней и чистым бельем и снова отправляются в окопы. Затем я получила донесение (согласно моего желания) от него же. Он вернулся 15-го февраля. Из всей массы людей, представленных к знаку отличия, пока лишь один (кн. Гантимуров) получил георг. оружие, тогда как он сам не представлен ни к какой награде “за отсутствием начальников, в подчин. коих находился: нач. див. ген.-лейт. фон Геннингс отчислен от должности, а ком. бригады ген.-м. Быков — в плену”. Ужасно обидно и огорчительно, что у них нет знамени. Они умоляют тебя дать им новое “представл. об этом уже сделано военн. мин. главнокомандующ. 7-го февр. за № 9850”. Потери их были колоссальны — полк четыре раза вновь пополнялся “за время боев под д. Б”... — но я лучше запишу все на особом листочке, вместо того, чтобы этим заполнять мое письмо; я сделаю для тебя выписки из этой бумаги. Моя икона дошла до них 30-го, тотчас же после того, как они сожгли свое знамя. Раненый нач. хоз. части подполк. Сергеев принял в свои руки командование полком и великолепно справлялся со всем в течение 3-х месяцев. — Боюсь, что это письмо снова очень скучное.
Отпустила Мадлен182 на целый день в город. — 6 недель как Тюдельс не показывается. Снова солнечные дни.
У меня была Иза по делу, затем Соня. — Только что получила твою дорогую телеграмму. А. пишет, что Фред. был страшно счастлив получить твое письмо — конечно, она ему завидует. Быть может, ты в телеграмме ко мне упомянешь о своей благодарности за ее письмо, приложенное к моему, и пошлешь ей привет? Она сказала, чтобы я сожгла ее письмо, если думаю, что оно рассердит тебя, — откуда я могу это знать? Я ответила ей, что я его отправлю. Я надеюсь, что она тебя этим письмом не раздосадовала, — она не понимает, что ее письма не представляют для тебя интереса, тогда как для нее они имеют такое огромное значение.
Я посылала к ней детей — она хотела, чтобы они к ней пришли вечером, но они сказали, что хотят провести вечер со мной, так как не видят меня днем. — Не говори Н. и поезжай, куда тебе нужно и где никто не ожидает. Конечно, он станет удерживать тебя, потому что ему не дают двигаться с места, но когда ты поедешь куда-нибудь без предупреждения, Бог сохранит тебя здравым и невредимым, и как ты, так и войска почерпнете в этом отраду.
А сейчас, мое солнышко, мое обожаемое сокровище, я должна запечатать письмо. Бог да благословит и защитит тебя сейчас и постоянно впредь! Покрываю твое дорогое лицо нежнейшими поцелуями и остаюсь навеки преданной тебе
Женушкой.
Как бы я хотела быть около тебя, так как я уверена, тебе приходится переживать много тяжелых моментов, не зная, кто говорит истинную правду, кто пристрастен и т.д.! — К тому же личные обиды и т.п., все, чему не место в такое время, в тылу выявляется именно теперь, увы! — Где находятся наши милые моряки? Что они делают и с ними ли Кирилл?

Ставка. 5 марта 1915 г.
Моя любимая птичка, Солнышко,
Горячее спасибо за твое длинное, бесценное письмо. Как хорошо я понимаю твое горе о печальной смерти бедняги без единой близкой души! Поистине лучше быть убитым сразу, подобно Струве — ибо смерть в бою происходит в присутствии целой дивизии или полка и записывается в историю.
Нынче погода хороша, но морозно и масса снегу. Солнце так чудно светит сквозь деревья, стоящие перед моим окном. Мы только что вернулись с нашей послеобеденной прогулки. Дороги на полях ужасно скользки, и мои господа иногда падают. Несколько дней тому назад Сазонов упал, переходя с поезда в свой вагон, и разбил себе нос и ногу. Вчера на том же месте поскользнулся Дрентельн, и разорвал себе сухожилие щиколотки; ему пришлось лечь, и Федоров пользует его. Сегодня на нашей прогулке упал Граббе183, но вполне благополучно. К концу он провалился сквозь лед в канаву, но тоже без вреда.
Из этого ты видишь, что мы проводим время спокойно и без значительных событий. Утром я провел час или полтора с Н. и двумя штабными генералами.
Я часто вижу Георгия — он удивительно изменился к лучшему; это находят все, кто видит его с тех пор, как он побывал на Кавказе. Хорошенько разведав, как вели себя там пластуны (моя особливая слабость), я назначил себя шефом 6-го Кубанского пласт. батальона, а его — Георгия — шефом же 4-го Куб. пласт. бат., потому что он был у них в окопах — замечательно, не правда ли? Передай об этом Ольге.
Все эти чудесные люди через несколько дней уезжают из Батуми в Севастополь, готовиться к заключительной экспедиции.
Теперь, любовь моя, я должен кончить. Благослови Боже тебя и дорогих детей! Нежно и любовно целую тебя и остаюсь, милая душечка, неизменно твоим старым муженьком
Ники.

Царское Село. 6 марта 1915 г.
Мой родной, милый,
Снова солнце ярко светит, но 12 градусов мороза. Сегодня утром сердце не расширено, но переместилось направо, а это дает то же ощущение — вчера вечером оно снова было расширено. К обеду я перейду на диван до 10 1/2 или 11. Все еще чувствую слабость. А. тормошит меня, чтоб я к ней пришла, но Боткин пойдет туда и скажет ей, что мне этого еще нельзя и что я нуждаюсь в полном покое в течение нескольких дней. Слава Богу, раненые офицеры в обоих лазаретах в недурном состоянии, так что мое присутствие в данный момент не так уж необходимо, а девочки вчера снова присутствовали при оперировании солдат. Они так трогательно осведомляются обо мне у девочек, Зизи или Боткина. Я тоскую по своей работе, и это тем более, что тебя, мой ангел, здесь нет.
Так любопытно бы мне узнать, куда и когда ты сможешь двинуться, — это долгое сиденье в ставке способно довести до отчаяния.
Дорогой мой, есть желающие послать Евангелия нашим пленным, — молитвенники они (немцы) не пропускают в Германию, — у Ломана их имеется 10000, — можно ли их отправить с надписью, что они от меня, или лучше этого не делать, будь добр ответить телеграфно — “Евангелия да” — или “нет”, тогда я буду знать, как их отправить. — Соня просидела со мной вчера днем 3/4 часа, сегодня попрошу к себе m-me Зизи, так как дети должны побывать в госпиталях. — пожалуйста, передай прилагаемое письмо Н.П.
Мой улан Апухтин сейчас командует пех. полком (забыла каким), потому что там старшим остался только штабс-капитан. Только что получила твое драгоценное письмо — такая неожиданная, глубокая радость, горячее спасибо тебе за него! Твои теплые слова подбадривают мое усталое сердце. — Как хорошо, что ты провозгласил шефом себя, а также Георгия, — с какой отвагой и бодростью эти храбрые пластуны теперь двинутся в путь! Бог да благословит их и да дарует им успех!
Твои прогулки, наверное, должны освежающе действовать на тебя, а случаи падения должны нарушать однообразие (если только они не причиняют слишком сильных болей). Любимый мой, твои письма — словно солнечный луч для меня.
Вчера похоронили бедняжку, сестра Любушкина говорила, что у него осталась та же блаженная улыбка — только окраска лица несколько изменилась, но выражение его, нам столь знакомое, не исчезло. Постоянная улыбка, — он говорил ей, что он так счастлив, что ему больше ничего не нужно, — сияющие глаза, поражавшие всех, и после бурной жизни (настоящий роман с переменным счастьем) — он, слава Богу, испытал счастье вблизи нас.
Сообщи, сколько пластунов будет отправлено, чтобы я могла им скоренько послать иконки, а также, сколько офицеров в каждом полку; пожалуйста, вели Дрент.184 послать мне шифрованную телеграмму через Киру .
Анина мать была очень больна, страшный припадок камней в печени, но сейчас ей лучше, — еще один такой приступ, и это, по словам нашего Друга, будет ее конец. — Опять она пристает, чтобы я ей позвонила по телефону или чтобы пришла вечером, тогда как мы ей каждый день объясняем, что мне это еще не разрешено.
Это так скучно, да еще куча писем ежедневно! Это не моя вина, я должна совсем оправиться, и только спокойное лежание (ибо мне еще нельзя принимать лекарств) может мне помочь. Она думает только о себе и злится, что я так много времени провожу с ранеными. Мне приятно с ними. Их благодарность придает мне силы, тогда как с ней, вечно жалующейся на свою ногу, гораздо более утомляешься, — в такой мере расстраиваешь себя, как морально, так и физически в течение всего дня, что на вечер уже едва хватает сил.
Опять получила любящее письмо от нашего Друга. Он хочет, чтобы я выходила на солнце, говорит, что это будет для меня полезнее (морально), чем лежанье. Но сейчас стоят сильные морозы, я все еще кашляю, простуда еще не совсем прошла, меня еще лихорадит, и я так слаба и утомлена. Получила телеграмму от моего Тучкова из Львовского склада-поезда — (их у нас 4), он устроил один летучий, для подачи более скорой помощи, — этот поезд будет числиться нашим пятым. “Летучий поезд окончил 2-ю поездку, обслужив район СтрыеСколе и Выгоды; причем некоторые части войск и санитарных частей снабжались вблизи позиций Тухлы, Либохоры и Козювки, одновременн. Раздав. подарки и образки (от меня) — внимания оказыв. В.В. всюду вызывала искр. восторг и безгран. радость. На обратном пути в пустые вагоны, оборудованные переносными печами, были погр. в Выгоде около 200 раненых, эвакуация кот. значит. облегчила работу лазар”. и т.д., а потому, чем ближе эти маленькие поезда подходят к фронту, — тем лучше. Мекк — маленький гений, придумывающий и устраивающий все это продвижение, — все, что он делает, действительно делается хорошо и быстро. Ему также удалось найти порядочных людей для этих поездовскладов.
Зизи посидела у меня часок и была очень мила.
Девочки погуляли, а сейчас отправились в Большой Дворец.
Сейчас курьер едет к Ольге, а потому должна черкнуть ей пару строк. Пожалуйста, скажи Дрент., что мы шлем ему привет и надеемся, что его нога поправляется. Поклонись Граббе, Н.П., маленькому адмиралу и моему другу Федор.
Теперь прощай, мой дорогой, мой милый муженек, мое милое солнышко. Покрываю тебя нежнейшими поцелуями. Бэби тоже целует тебя. Девочки в диком восторге от того, что ты им разрешил выкупаться в твоей ванне. Бог да благословит и защитит тебя, и да предохранит тебя от всякого зла! В молитвах и мыслях постоянно с тобой. Навсегда твоя
Солнышко.

Царское Село. 7 марта 1915 г.
Мой родной, любимый,
Вот уже неделя, как ты уехал, но кажется, что гораздо дольше. Твои телеграммы и драгоценные письма такое для меня утешение, я постоянно их перечитываю. Видишь, я забочусь о своем здоровье и сегодня опять встала лишь к 8 часам. Аня этого не хочет понять. Доктор, дети и я ей это объясняем, и все же каждый день приходит пять писем с просьбами прийти к ней, — она знает, что я лежу и все-таки удивляется. Такой эгоизм! Она знает, что я никогда не упускаю случая прийти к ней, когда только могу, даже когда я безумно устала, и все же ворчит, почему я два раза в день ходила к неизвестному офицеру. Она не обращает внимания на слова Боткина, что это он меня не пускает; у нее гости целый день. Мои визиты к ней она считает моей обязанностью (мне кажется), и поэтому часто их не ценит, тогда как другие благодарны за каждую секунду, проведенную с ними. Ей очень полезно не видать меня несколько дней, хотя во вчерашнем шестом письме она жаловалась, что так давно не имела моих поцелуев и благословения. Если бы она хоть раз соблаговолила вспомнить, кто я, она поняла бы, что у меня есть другие обязанности, кроме нее. Сто раз я ей говорила про тебя, кто ты, что император никогда не посещает больных ежедневно (что бы подумали об этом!), что ты, прежде всего, должен заботиться о своей стране, что ты устаешь от работы и нуждаешься в свежем воздухе, и должен гулять с Бэби и т.д. Это все как об стену горох — она не желает понимать, потому что находит, что она должна быть на первом месте. Она предлагает пригласить вечером офицеров для детей, надеясь залучить меня к себе, но они ответили ей, что хотят остаться со мной, так как это единственное время, когда мы можем спокойно посидеть вместе. Мы ее слишком избаловали, но я серьезно нахожу, что она, как дочь наших друзей, должна была бы лучше понимать вещи, и болезнь должна была бы изменить ее. Но теперь довольно про нее — скучно; это перестало огорчать меня, как раньше, меня только изводит ее эгоизм.
Холодно, серо и идет снег.
Девочки страшно наслаждались в твоем бассейне, — сначала две младшие, потом две старшие. Я не могла пойти — плохо спала и чувствовала себя слабой и усталой, — сердце пока еще не расширено, но расширяется каждый день, и поэтому думаю никого не принимать сегодня, хочу остаться совершенно покойной, — авось обойдется.
Читала сегодня массу бумаг от Ростовцева и т.д. Я велела детям сказать Шульману про Осовец. Он был очень благодарен. Московский полк Бэби недалеко оттуда, Гальфтер это написал. До свидания, да сохранит тебя Господь, мой бесценный ангел! Целую без конца. Твоя женушка
Аликс.
Надеюсь, что нога Дрент. лучше, — кланяйся ему и Н.П.

Ставка 7 марта 1915 г.
Мое возлюбленное Солнышко,
Несчетно благодарю тебя за твое милое письмо... и злюсь на себя, что не писал тебе каждый день, как собирался. Курьер уезжает в 6 ч. 30 м., и после 5-ти часов мне всегда приходится торопиться с бумагами, когда же я занимаюсь на обычном утреннем докладе, то едва ли остается время писать письма раньше завтрака. Все мы здесь поражаемся, как быстро идет время. Затяжка моего пребывания здесь

оказалась полезной, так как нам пришлось обсудить уйму серьезных и неотложных вопросов, а если бы меня здесь не было, то потребовалось бы лишнее время и обмен телеграммами.
Мне кажется, ты думаешь, что Н. удерживает меня из удовольствия не давать мне двигаться и видеть войска. В действительности это совсем не так.
Недели две тому назад, когда он писал мне, советуя приехать, он говорил, что в ту пору я легко мог навестить три армейских корпуса, потому что они были сгруппированы вместе в тылу. С той поры многое изменилось, и все они были отправлены на линию фронта; это верно, я получаю тому доказательства каждое утро, во время доклада. Даже генералу По не позволили отправиться в Ломжу (мое местечко). Он только ездил через Варшаву на Бзуру и Равку, где в настоящий момент спокойно. Вчера я отъехал в моторе на 24 версты и гулял по прелестному лесу и по лагерю 4-го армейского корпуса — это место называется Скобелевским Лагерем. На шалашиках, в которых живут офицеры, обозначены их фамилии, они окружены садиками со скамьями, с гимнастикой и разными забавами для детей. Я с тоскою думал о тех, кто никогда уже не вернется сюда. Ехать в открытом моторе было страшно холодно, но мы были тепло одеты. Сегодня тает. Чемодуров186 купил для меня эти открытки на почте. Передай А. мой привет и скажи, что мне понравились стихи, которые она для меня списала.
Надеюсь, тебе теперь лучше, моя любовь, милая моя женушка. Благослови Бог тебя и детей!
Я всегда с тобою в молитвах и в мыслях.
Горячо любящий твой
Ники.


Царское Село. 8 марта 1915 г.
Мой родной, любимый,
Надеюсь, что ты получаешь аккуратно мои письма, я пишу и нумерую их ежедневно, а также записываю в моей лиловой книжечке. Прости, что пристаю к тебе и посылаю тебе это прошение, но так хочется помочь этим беднягам. Кажется, они пишут уже во второй раз. Будь добр, напиши свою резолюцию и перешли министру юстиции. Я переписала для тебя текст телеграммы, полученной нашим складом в благодарность за подарки, — тебя это позабавит, возвращать не надо. Затем записка Мирии к Дрентельну. Как хорошо, что Мемель взят; они, наверное, этого не ожидали, это послужит им уроком. И известия отовсюду, слава Богу, хорошие. Я имела время все прочесть, так как лежу в постели, — к 4 1/2 час. перехожу на диван, постепенно все больше и больше, хотя каждый вечер сердце расширено, а Аня каждый день просит меня прийти.
Чудное солнце, но, говорят, очень холодно. Даки туда брала с собой корреспондента, и он очень интересно описал все, что она сделала в Прасныше. Она, действительно, много поработала со своим отрядом и была под огнем. Михень разгуливает со своим орденом всем напоказ. Ты должен был бы разузнать, как она его получила, и принять меры, чтобы такие веши не повторялись, так же и то, что случилось с Татьяной. Даки, конечно, заслужила свою награду. Как грустно, что “Bouvet”, “Irresistible” и “Ocean” потоплены плавучими минами187, и быстро, — не то, что в бою.
Я получила письмо от Виктории из Kent-House, но нового ничего нет. Увы, ничего интересного нет, чтобы написать тебе. Дети завтракают в соседней комнате и ужасно шумят.
Какая радость! Мне только что принесли твое второе письмо с прелестными открытками и открытками для детей, — мы все горячо благодарим тебя и глубоко тронуты, что ты находишь время нам писать.
Я теперь понимаю, почему ты не поехал больше вперед, но ты, наверное, сможешь еще поехать в какое-нибудь другое место до своего возвращения, — это было бы тебе полезно и порадовало бы других, во всяком случае. Твоя прогулка была, должно быть, очень приятной, — но я понимаю грустное впечатление от пустых домов, многие из них, наверное, не увидят больше своих старых хозяев! Такова жизнь — такая трагедия! Сергей Л.188 произвел на тебя лучшее впечатление — не так самоуверен и более прост? Я сразу послала Ане твой привет, — наверное, обрадовалась. Она, вероятно, думает, что она одна скучает без тебя, — ах, она сильно ошибается! Но я думаю, что хорошо для тебя быть там, и перемена тебе полезна. Только я желала бы, чтобы больше народу тебя видело. Ты, наверное, был на богослужении сегодня, — дети были сегодня утром. Только что узнала, что у Ирины189 родилась дочь (я так и думала, что будет дочь), я рада, что все обошлось хорошо. Бедная Ксения так волновалась! Поэтому мне показалось бы более естественным, если бы я узнала, что у самой Ксении родился ребенок.
Какая солнечная погода! Девочки катались, сейчас они пошли в мою общину Красного Креста, затем к Ане, а после чая обе старшие пойдут к Татьяне. У Алексея в гостях три мальчика Ксении. Я встану к 4 3/4 час.
До свидания, мое солнышко, не волнуйся, если не сможешь мне писать каждый день, у тебя так много дела и тебе надо немножко отдохнуть, а писание писем берет много времени.
Да хранит тебя Бог, Ники, мое сокровище, целую и крещу тебя и люблю бесконечно. Навсегда твоя женушка
Аликс.


Царское Село 9 марта 1915 г.
Мой муженек, ангел дорогой,
Какое счастье знать, что послезавтра я буду держать тебя крепко в своих объятиях, слушать твой дорогой голос и смотреть в твои любимые глаза! Но за тебя мне обидно, что ты ничего не повидаешь. Как бы мне хотелось поправиться к твоему возвращению! Эту ночь я заснула только после пяти, чувствовала такое давление на сердце, головокружение, а утром это продолжалось с сердцебиением, и сердце довольно сильно расширено. Вчера оно было нормально, и я провела от 5 до 6 и от 8 до 11 на диване. Ирина с ребенком здоровы. Она сильно страдала, но была молодцом. Ей нравится ее имя и хочет и маленькую так же назвать – смешная она! Дмитрий, Ростислав и Никита190 были у Алексея, а затем он обедал с нами. Холодно, но яркое солнце. Посылаю тебе письмо от Маши191 (из Австрии), которое ее просили тебе написать в пользу мира. Я, конечно, более не отвечаю на ее письма. Затем письмо от Ани, — я не знаю, как ты смотришь на то, что она тебе пишет, но я не могу отказать, раз она просит, и лучше так, чем через прислугу. Вчера она посылала за Кондратевым192, — так глупо давать повод прислуге к разговорам! Еще в госпитале она хотела их видеть — только ради скандала. Это, откровенно говоря, некрасиво. Теперь она шлет за твоими людьми, и это будет совсем неприлично; почему она тогда уж лучше не пошлет за ранеными, которых она знает и с которыми она не желает иметь никакого дела!
Только что получила твою телеграмму — она дошла в 15 мин. Слава Богу, что Перемышль взят, поздравляю тебя от души, это такая радость для наших дорогих войск! Они долго мучились там, и, откровенно говоря, я рада за бедный гарнизон

и за жителей. Они, должно быть, почти умирали с голоду. Теперь эти армейские корпуса будут свободны и можно перебросить их на более слабые места. Я так счастлива за тебя!
От Ольги хорошие известия — ей нравится во Львове. Она огорчена, что Миша там с женой, так как она четыре года его не видела.
До свидания, мое сокровище. Целую, крещу тебя еще и еще. Твоя
Солнышко.


Ставка. 9 марта 1915 г.
Мое возлюбленное Солнышко,
Как мне благодарить тебя за два твоих милых письма и за лилии? Я прижимаюсь к ним носом и часто целую — мне кажется, те места, которых касались твои милые губы. Они стоят днем и ночью на моем столе; когда господа проходят мимо моих дверей, я даю им понюхать цветы. Дай Бог, чтобы я вернулся к 11-му числу, вероятно, в 10 часов утра! Какая радость быть опять в своем гнезде — уютно и тесно (во всех смыслах) вместе! Сейчас, в эту самую минуту, 11 ч. 30 м., Николаша вбежал в мой вагон, запыхавшись и со слезами на глазах, и сообщил о падении Перемышля. Благодарение Богу! Вот уже два дня мы все ждали этого известия с надеждой и тревогой. Падение этой крепости имеет огромное моральное и военное значение. После нескольких унылых месяцев эта новость поражает, как неожиданный луч яркого солнечного света, и как раз в первый день весны!
Я начал письмо в спокойном состоянии, но теперь у меня в голове все перевернулось вверх дном, так что ты уж извини за вторую часть этого письма. О, моя милая, я так глубоко осчастливлен этой доброй вестью и так благодарен Богу за его милость! В 2 часа я заказал благодарственный молебен в здешней церкви, где я бывал и в прошлом году на благодарственных молебнах! Вчера я ездил в моторе в тот же самый чудесный лес близ Скобелевского Лагеря, и хорошо прогулялся на другой стороне большой дороги — было тепло и сильно таяло.
Так как Дрент. поранил себе лодыжку, то Граббе занял его место за нашим домино; он с маленьким адмиралом так забавны вместе, что заставляют меня и Н.П. покатываться со смеху. Я собираюсь командировать Граббе к армии в Перемышль с кучей орденов и благодарностей офицерам и солдатам.
3 часа — я только что вернулся из церкви, битком набитой офицерами и моими великолепными казаками — какие сияющие лица! Шавельский сказал трогательное слово; у всех было какое-то пасхальное настроение!
Ну, прощай, мое сокровище, мое солнышко! Господь да благословит тебя и дорогих детей! Я страшно счастлив, что возвращаюсь домой. Горячо люблю тебя и страстно целую. Всегда твой старый муженек

Ники.


ИНТРИГИ ПРОТИВ
ДЕЛА

“Будь уверен в себе и действуй”
“Мелкие люди портят часто великое дело”
“С особенно тяжелым сердцем отпускаю я тебя в этот раз”
“Будь уверен в себе и действуй”
Война разрасталась все сильней. В ответ на вероломные действия Турции русский Черноморский флот стал обстреливать форты Босфора. В марте еще продолжалось наступление русских войск на германском фронте, однако 29 марта оно прекратилось из-за недостатка сил, боеприпасов и вооружения. Секретные сводки с фронтов, получаемые Царем, тревожат его. Не меньшее беспокойство вызывает атмосфера интриг, сложившаяся в ставке верховного главнокомандующего — Великий князь Николай Николаевич и его ближайшее окружение пытаются делить шкуру еще не убитого медведя. Великий князь хочет стать королем недавно освобожденной Галиции и уже ведет себя почти как монарх. А тем временем в руководстве войсками совершаются серьезные промахи.
Государь едет в действующую армию, чтобы самому разобраться, что же происходит. Пробыв несколько дней в ставке, он отправляется в поездку по Галиции и югу России. Это были незабываемые торжественные встречи. Русское население Галиции, освободившееся от австрийской оккупации, восторженно встречало своего Царя. Николай II посетил Львов, Самбор, Перемышлъ, Здолбунов, Шепетовку, Красилов, Проскуров, Каменец-Подольск. И всюду теплый прием.
Из Галиции царский поезд проследовал в Одессу, Николаев, Севастополь. Присутствие здесь Царя было связано с готовящимися операциями по взятию Константинополя. Однако эти операции так и не начались в связи с неудачами на германском фронте.



Царское Село.
4 апреля 1915 г.
Мое сокровище,
Ты опять нас покидаешь, и, вероятно, с радостью, потому что жизнь здесь, кроме работы в саду, была скучной и неприятной. Мы почти совсем не видали друг друга, благодаря тому, что я лежала. Многое я не успела тебя спросить, а когда мы поздно вечером наконец бываем вместе, то все мысли улетают. Да благословит Господь твое путешествие, мой любимый, и да принесет оно успех и поддержку нашим войскам! — Надеюсь, что ты кое-что еще повидаешь до возвращения в ставку, и если Николаша вздумает жаловаться на это Воейкову, положи сразу конец этому и докажи, что ты повелитель. Извини меня, мой дорогой, но ты сам знаешь, что ты слишком добр и мягок — громкий голос и строгий взгляд могут иногда творить чудеса. Будь более решительным и уверенным в себе, ты отлично знаешь, что правильно, и когда ты прав и не согласен с остальными, настой на своем мнении и заставь остальных его принять. — Они должны лучше помнить, кто — ты, и прежде всего обращаться к тебе.
Ты всех очаровываешь, только мне хочется, чтобы ты их всех держал в руках своим умом и опытом. Хотя Н. поставлен очень высоко, ты выше его. Нашего Друга так же, как и меня, возмутило то, что Н. пишет свои телеграммы, ответы губернаторам и т.д. твоим стилем, — он должен бы писать более просто и скромно193.
Ты меня, наверное, считаешь назойливой, но женщина порою яснее видит и чувствует, чем мой слишком кроткий друг. Смирение — высочайший Божий дар, но монарх должен чаще проявлять свою волю. — Будь уверен в себе и действуй — никогда не бойся — ты лишнего никогда не скажешь. Надеюсь, что все пойдет хорошо с дорогим старым Фредериксом. — я знаю, что он на твоей стороне, и он единственный, который может себе позволить сказать что-нибудь Н. — Граббе тебя позабавит за игрой в домино, и когда Н.П. с тобою, я всегда спокойна, так как он совсем наш и ближе к тебе, чем все остальные. Кроме того, он молод и не так тяжеловесен, как Дмитрий Ш.194. Кстати, что насчет Дмитрия П.195 — он навсегда собирается здесь остаться? Смотри, какое длинное письмо, но мне кажется, будто я годами с тобой не говорила (а Аня думает, что мы разговариваем каждый час!). — Может быть, ты найдешь возможность заглянуть в один из лазаретов Белостока, там проходит большое количество раненых? Не позволяй Фред. провожать тебя по дурным дорогам. Фед. должен строго следить за ним.
Как я буду одинока без тебя, мое солнышко! Хотя дети со мной, но очень тяжело лежать без работы, и мне так хочется вернуться в лазарет. Завтра доктор не придет (только в случае, если мне будет хуже), так как он хочет быть на похоронах своего друга. Такой для меня отдых не видеть бедную Аню и не слышать ее ворчанья!
Открой окна в моем купе, тогда в твоем не будет так душно. — Дорогой, ты найдешь на своем письменном столе цветы от меня (я их целовала), — это украшает купе. До свидания, да хранит тебя Господь, мой любимый, дорогой! Прижимаю тебя к своему сердцу крепко, крепко и целую тебя без конца. Навсегда твоя женушка
Аликс.


Ц.С. 4 апреля 1915 г.
Мой родной, драгоценный,
Сегодня фельдъегерь уезжает вечером в 5 час., и я хочу тебе написать, хотя никаких новостей не имею. Благодарю тебя, дорогой, что ты послал ко мне Бэби побыть со мной. Я должна была удержать слезы, чтобы не огорчать его. — Я легла опять в постель, и он с полчаса лежал около меня. Затем вернулись девочки.
Расставание каждый раз так тяжело — оно раздирает сердце и оставляет такую боль! — Ортипо тоже грустен, прыгает при каждом звуке и ждет тебя. Да, милый, когда любишь, то любишь по настоящему!
Погода также скверная. — Я просматриваю массу открыток, полученных от солдат. Аня прислала мне дивные красные розы от Н.П. на прощанье. Они так чудно пахнут. Стоят около моей постели. — Поблагодари его за это страшно милое внимание и скажи, что я тоже очень жалела, что не могла с ним проститься. Она дала ему письмо для тебя, так как написала его поздно, и он от нее прямо пошел в церковь. Все 4 девочки пошли в госпиталь М. и А., там друг Марии Д. устраивает концерт. Бэби собирается играть с детьми Д. около белой башни. Каждый из детей передал мне привет от тебя. — О, дорогой мой, я плачу, как большой ребенок, и вижу перед собою твои дорогие грустные глаза, полные ласки. Будь здоров, мое сокровище, твоя женушка всегда с тобою в мыслях и молитвах. 1000 поцелуев. Да сохранит и спасет тебя Господь от всякого зла! Твоя верная
Солнышко.

Температура у меня снова поднимается выше 37, чувствую опять расширенное сердце. Кланяйся всем и передай “старику, кот. не хочет быть старым”, что я надеюсь, что он будет вести себя хорошо, иначе я ему задам! Сидите меньше за столом, это утомительно, и воздух становится спертым, и смотри, чтобы он меньше курил и чтобы в его отсутствие лучше проветривали его купе. — Я обещаю беречься, дорогой, так как серьезно чувствую себя слабой и нездоровой. Желаю тебе всего, чего может желать нежно любящее сердце. Привет!


Ц.С. 5 апреля 1915 г.
Мой дорогой муженек,
Только что получила твою телеграмму. Это удивительно. Ты выехал в 2 и приехал в 9. Когда ты выезжаешь в 10, ты приезжаешь туда только в 12! Ясная, солнечная погода; птички поют. Интересно, почему ты переменил свой план? Девочки только что пошли в церковь. Бэби свободнее двигает руками, хотя говорит, что в локтях все еще есть вода. Вчера он с Вл. Ник. был у Ани, она была вне себя от радости; сегодня он опять пойдет повидать Родионова и Кожевникова196. Сейчас у нее Вл. Ник. показывает, как электризовать ее ногу — каждый день новый доктор. Татьяна и Анастасия были у нее днем и встретили там нашего Друга. Он сказал им ту же старую историю, что она плачет и грустит оттого, что видит мало ласки. Т. очень удивилась, и он ей ответил, что А. видит ласки много, но ей все кажется мало. Ее настроение неважно (главная плакальщица), и записки холодны, а потому и мои также.
Я хорошо спала, так как страшно устала, но чувствую себя все так же. Вчера опять было 37,7, сегодня утром 36,7 и головная боль. — Пустая подушка около меня наводит на меня такую тоску! Дорогой мой, как все устраивается? Дай мне знать по телеграфу через толстого Орлова, — прошу тебя, — если будет что новое. Я провела вечер спокойно, лежа, а девочки читали книги. Ольга и Татьяна пошли на полчаса в госпиталь посмотреть, что там делается.
Я слышу, как Шот лает перед домом. Посылаю тебе икону св. Иоанна Воина от нашего Друга, которую я забыла вчера утром тебе передать. Я перечитывала то, что наш Друг писал, когда был в Константинополе, теперь это вдвое интересней, хотя это только краткие заметки. О, что за великий день, когда будет отслужена опять обедня в св. Софии197! Только ты дай приказание, чтобы не разрушалось и не портилось ничего принадлежащего магометанам, они могут все употреблять для своих мечетей, и мы должны уважать их религию, так как мы христиане, слава Богу, а не варвары! Как хотелось бы быть там в такую минуту! Число церквей, использованных или разрушенных турками, огромно — ведь греки считались недостойными служить в таких храмах! Пусть православная церковь окажется теперь более достойной и очистится. Эта война может иметь колоссальное значение для нравственного возрождения нашей церкви и страны — надо лишь найти людей для исполнения твоих приказаний и в помощь тебе.
Продолжаю начатое письмо. Лежала два часа на диване, была у меня m-me Зизи на полчаса с прошениями — чувствую себя очень слабой и усталой. Она нашла, что я неважно выгляжу. Дорогой мой, Жук198 довез Аню в колясочке до дома Воейкова, доктор Коренев ее сопровождал — и она ничуть не устала — завтра она собирается ко мне! О, Господи, а я-то так радовалась, что надолго избавилась от нее! Я стала эгоисткой после девяти лет и хочу иметь тебя, наконец, исключительно для себя, а теперь она будет часто тревожить нас по твоем возвращении, или будет просить, чтобы ее катали в саду, раз парк заперт (чтобы встречаться с тобой), и меня не будет, чтобы ей помешать. Я прикажу Путятину199 впускать ее в парк, ведь ее колясочка не испортит дорожек. Я бы никогда не решилась так выйти — какой ужас! Одетая в шубу и с платком на голове, — по-моему, лучше спортсменская шапочка и аккуратно заплетенные волосы — это менее некрасиво! Этот человек нужен в Феод. госпитале, а она постоянно его берет. Я просила ее зайти к Знамению до визита ко мне. — Я предвижу массу хлопот с ней, — все истеричность! Она уверяет, что ей делается дурно, когда толкнут ее постель, но может кататься по улице в трясучей колясочке! Дети вышли до часу и не вернутся до пяти. Я увижу их лишь на короткое время, так как они собираются к Ане повидать там наших офицеров. Бэби тоже пойдет после своего обеда. Я была наверху от 1 до 3. Как странно, что у вас ночью снег! Дорогое мое сокровище, — как мне тебя недостает! Дни такие длинные и одинокие. Когда голова у меня меньше болит, я выписываю себе изречения нашего Друга, и время проходит быстрее. Кланяйся от меня Н.П. и Граббе. — Какую мы опять взяли массу пленных! Теперь должна кончать. До свидания, Ники, любимый, крещу тебя и много раз целую со всей нежностью, на которую я способна. Навсегда твоя
Женушка.


Ставка. 5 апреля 1915 г.
Мое возлюбленное Солнышко,
От всей глубины своего старого любящего сердца благодарю тебя за твои два милых письма, телеграмму и цветы. Они так тронули меня! Я чувствовал себя таким грустным и пришибленным, когда оставил тебя не совсем здоровой, и в таком расположении духа находился, пока не уснул.
Уже по дороге сюда Воейков сообщил мне, что лучше было бы свернуть от Вильны, так как германские аэропланы бросают бомбы на полотно и поезда, проходящие через Белосток. и что генерала Алексеева200 нет в Седлеце! Поэтому мы прибыли сюда нынче утром в 9 часов. Я имел длинную беседу с Н., потом обычный доклад, и в церковь. Он предложил мне поскорее съездить во Львов и Перемышль, так как в Галиции потом придется принять некоторые меры. То же самое говорил мне и Бобринский201 несколько дней тому назад. Меня будет сопровождать Н., так как это мое первое посещение завоеванного края. Разумеется, оно на этот раз будет очень кратковременно, обе тамошние железные дороги забиты поездами. После того я повидаю Иванова и Алексеева и буду продолжать свою поездку на юг. Я не могу еще установить числа, но, разумеется, буду тебя извещать заблаговременно.
Провести таким образом несколько дней довольно интересно и даже как-то выходит из границ обыкновенного. Петюша и Петя202 здесь и оба здоровы. Только что старый Фредерикс имел свой разговор с Н. За обедом я смогу по выражению их лиц судить о том, как прошла у них эта беседа. Я хорошо прогулялся с моими людьми, дул сильный ветер, но солнце порядочно грело. Снег, выпавший в эту ночь, растаял, птички весело распевали в лесу, а мои лейб-казаки упражнялись с своими пулеметами, производя страшный шум. Я подошел к ним на пути домой и наблюдал их. Ну, любовь моя, мне пора кончать. Курьер отправляется сейчас — в 6.30.
Нежно-пренежно целую тебя, моя душка-женушка, и детей и остаюсь неизменно твоим преданным муженьком
Ники.
Благослови тебя Бог!


Ц.С 6 апреля 1915 г.
Мой дорогой, любимый,
Бесконечно благодарна тебе за твое драгоценное письмо, которое только что получила. Такая для меня радость и утешение иметь от тебя известия — мне страшно тебя недостает! Так вот почему ты не поехал так, как собирался. Но меня беспокоит твоя мысль о поездке в Л. и П., не рано ли еще? Ведь настроение там враждебно России, особенно в Л. Я попрошу нашего Друга особенно за тебя помолиться, когда ты там будешь. Прости мне, что я это говорю, но Н. не должен тебя туда сопровождать — ты должен быть главным лицом в этой первой поездке. Ты, без сомнения, сочтешь меня старой дурой, но если другие об этом не думают, то приходится мне. Он должен оставаться и работать, как всегда. Право, не бери его, ведь ненависть против него там должна быть очень сильна, а твое присутствие обрадует всех любящих тебя.
Солнце так сияет! Младшие девочки катались между уроками, а ко мне придет Аня! Доктор позволяет мне вставать на более долгое время, только велит ложиться, когда температура подымается. Сердце почти нормально, но чувствую еще ужасную слабость, и голос мой похож на голос Михень, когда она устает. Мне только что принесли бесконечное письмо от графини Гогенфельзен203 — посылаю его тебе, прочти его в свободную минуту и верни мне. Поговори только с Фредериксом об этом. Конечно, не на мое рождение или именины, как она этого желает. Но все очень приемлемо, кроме титула “княгини”: неделикатно просить об этом. Увидишь, как будет звучать хорошо, когда будут докладывать о них вместе – почти что как В.К. Только какой прецедент для Миши впоследствии! Обе имели детей от брака с другим человеком, — хотя нет, жена Миши была уже разведенной. — А она забывает этого старшего сына — если признать брак с 1904 года, то этот сын, ясно, оказывается незаконным ребенком!204 До них мне нет дела, пусть открыто носят свой грех — но мальчик-то? Поговори об этом с стариком, он хорошо понимает эти вещи, и скажи ему, что сказала твоя мама, когда ты с нею это обсуждал. Теперь, может быть, на это обратят меньше внимания. Привет Н.П. и передай ему, что его розы еще совершенно свежи.
Вот я опять в постели, провела 3 часа на диване, чувствую сильную усталость и слабость.
Ну, Аня была у меня и назвалась к завтраку в один из ближайших дней. У нее хороший вид, но, кажется, она не была уж так сильно обрадована, увидев меня, хотя целую неделю меня не видала. Жалоб никаких не было, слава Богу, но опять эти жесткие глаза, как у нее часто теперь бывает. Детей дома нет. Бэбиной руке гораздо лучше, так что он мог тебе написать, дорогой. Зять Марии Васильчиковой — Щербатов (бывший морской офицер) внезапно скончался вчера. Он поправился от тифа и пил чай со своей женой, милой Соней, когда внезапно умер от разрыва сердца. Бедная молодая вдова! Помнишь, ее последний ребенок родился в день праздника у Даки в честь английских моряков, — бабушка прямо оттуда побежала к ней.
Интересно, как прошел разговор Фредерикса с Н. — Наш Друг очень счастлив за старика, что он смог сопровождать тебя во время твоей поездки. Это, наверное, его последняя поездка. Конечно, пока он осторожен.
Я выбирала, как каждый год, материи на платья моим фрейлинам, девушкам и горничным.
Au fond наш Друг предпочел бы, чтобы ты поехал в завоеванные области после войны — пишу тебе это между прочим. Курьер ждет моего письма. Любимый Ники, мое сокровище, покрываю твое лицо и любимые большие глаза самыми нежными поцелуями. Навсегда твоя
Солнышко.


Ставка. 6 апреля 1915 г.
Мое бесценное Солнышко,
Несчетное любящее “спасибо” за твое милое письмо, которое пришло еще утром. Да, это курьезно — при отъезде в 2 часа по Варшавской линии сюда приезжаешь в 9 часов утра, а при отьезде в 10 часов утра сюда попадаешь только к 12-ти по Виндаво-Рыбинской ж.д.; это плохая дорога, и поезда на ней ходят медленно.
Вчера, после долгих обсуждений, решено было, что мы выедем из ставки в среду вечером и приедем на старую пограничную станцию Броды в четверг утром. Оттуда Н., я и кое-кто из нашей свиты поедем в автомобилях во Львов, а прочие с Фред. отправятся по железной дороге. Таким образом, мы проследуем дорогой, которую в августе проходила наша 3-я армия, и увидим поля сражения. Ночь проведем во Львове, а утром поедем через Самбор. где находится Брусилов, к Перемышлю. — Здесь проведем ночь и той же дорогой вернемся. Может быть, мне удастся где-нибудь между этими двумя местами захватить 3-й Кавказский корпус, сосредоточивающийся в резерве.
Подумай, какая радость, если это в самом деле удастся! Все эти перемены прибавят только один лишний день ко всей моей поездке, так что, надеюсь, моя женушка не будет на меня очень в претензии.
Я рад видеть дорогую Ольгу. Нынче стоит поистине восхитительная и теплая погода. Мы порядочно погуляли по по полям и попали в зловонное болото. Тут произошли забавные сценки, особенно, когда Граббе, подоткнув свои юбки, изо всех сил старался выбраться из глубокой грязи Можешь себе представить, в каком милом виде мы вернулись! Ну, любовь моя, птичка моя, я должен кончать, пора отправлять курьера. Мы все отправляемся в кинематограф. Благослови Бог тебя и дорогих детей!
Неизменно, возлюбленная моя, твой муженек
Ники.

Царское Село. 7 апреля 1915 г.
Мой родной, милый,
Шлю тебе мои самые горячие пожелания к завтрашнему дню205. В первый раз за 21 год мы проводим этот день не вместе! Как я живо все вспоминаю! Мой дорогой мальчик, какое счастье и какую любовь ты мне дал за все эти годы! Бог поистине щедро благословил нашу совместную жизнь. За все, за все благодарит тебя твоя женушка из глубины своего любящего сердца. Да поможет мне Бог стать достойной помощницей тебе, мое сокровище, мое Солнышко, отец моего Солнечного Луча! Тюдельс только что принесла мне твое милое письмо, — благодарю тебя такая для меня радость их получать, и я много раз их перечитываю. Воображаю, какой смешной был вид у Граббе, застрявшего в грязи; эти прогулки наверное всем очень полезны. Как интересно все то, что ты намерен сделать! Когда Аня сказала Ему206 по секрету (так как я просила Его особых молитв для тебя) о твоем плане, Он, странным образом, сказал то же, что и я, — что в общем Он не одобряет твоей поездки и “Господь пронесет, но безвременно (слишком рано) теперь ехать, никого не заметит, народа своего не увидит, конечно, интересно, но лучше после воины”.
Он не советует брать с собою Н. — находит, что всюду тебе лучше быть одному, и с этим я вполне согласна. Ну, теперь, раз это уже решено, надеюсь, что все удастся и, в особенности, что тебе удастся повидать войска. Это будет большой радостью для тебя и наградой для них. Да благословит и сохранит тебя Господь в этой поездке! Ты, наверное, увидишь Ксению, Ольгу и Сандро207. В случае, если ты увидишь сестру, одетую всю в черное, — знай, что это г-жа Гартвиг (фон-Визин) — она во главе моего склада и часто бывает на вокзале.
Я чувствую себя все так же: вечером 37,2, утром 36,6, маленькая краснота еще есть. Я рада, что ты послал Фредерикса в Л. по жел. дор. Утро сегодня серое и дождливое. Мои письма такие скучные — я читаю одни доклады, — и это все мое занятие. Меня слишком утомляют приемы, хотя мне очень хочется повидать Кож., Род. и Кубл.208, они будут у Ани от 3 до 4, а сегодня вечером уезжают в О. — Скажи Фредериксу, что я ему кланяюсь и прошу быть осторожным, послушным и помнить, что он уже больше не молодой корнет! Посылаю тебе ландыши, я их целовала. Они наполнят благоуханием твое маленькое купе. Мою записку к Ольге пусть твой человек отправит во Львове — тебе некогда будет самому об этом помнить.
Я видела Род. и Кубл. У обоих хороший, загорелый вид. Они рвутся ехать на фронт вместе с пластунами, — и не только к концу (говорят, что их следует щадить), — но они мне этого не говорили. Все пошли пить чай к Ане. Бэби тоже. Она была у меня сегодня утром. Горячо молюсь за тебя. 1000 поцелуев.
Навсегда твоя старая
Женушка.
Конечно, я понимаю, что ты можешь задержаться на 2-3 дня! Может быть, ты захочешь заглянуть в Ливадию? Все дети целуют тебя. Они и я посылаем привет Н. П.
Послала тебе Ропшинской земляники.

Ставка. 7 апреля 1915 г.
Мое возлюбленное Солнышко,
Сердечно благодарю тебя за твое милое письмо и возвращаю тебе письмо графини. Я думаю, в этом вопросе не выйдет никаких затруднений, немножко доброго желания с нашей стороны — и дело будет сделано, а в нашей жизни станет меньше одной докукой. Разумеется, я переговорю об этом со стариком. Сегодня у меня было очень занятое утро — после доклада я принимал Грюнвальда209, приехавшего из Вильны, где он осмотрел все лазареты, а затем Енгалычева. А также нашего Велиопольского, у которого вид короля, лишившегося своего царства210. Все они завтракали. Н. принимал бельгийскую миссию и угощал ее в своем поезде.
Душка моя, я не согласен с тобой, что Н. должен остаться здесь, когда я поеду в Галицию. Напротив, именно потому, что я еду во время войны в завоеванную провинцию, главнокомандующий должен сопровождать меня. Я думаю, что все окружающие меня находят это правильным. Он сопровождает меня, а не я нахожусь в его свите.
Как я вчера писал тебе, я надеюсь увидеть возле Самбора 2-й Кавказский корпус и попасть в соседство 8-й армии Брусилова. Если не считать прошлогодней поездки на Кавказ, мне еще не случалось быть вблизи войск и как раз тех войск, которые побеждали с самого начала войны!
Нынче мы ездили в автомобиле по знакомой нам прелестной дороге и заехали дальше в чудный лес. Было даже жарко, и мы нашли цветы — вот один из них!
Завтра годовщина нашей помолвки, сколько отрадных воспоминаний! Благослови Господь тебя, мое сокровище, и детей! Поблагодари Ольгу и Алексея за их письма.
Горячо целую вас всех и остаюсь неизменно твой старый муженек
Ники.
Передай А. мой привет.


Царское Село. 8 апреля 1915 г.
Мой дорогой, любимый муж.
Мои горячие молитвы и благодарные мысли, полные глубочайшей любви, витают над тобой сегодня в эту дорогую годовщину. Как время летит — уже 21 год! Знаешь, я сохранила это серое платье “princesse”, в котором я была в то утро. Сегодня надену твою любимую брошку. Дорогой, сколько мы пережили тяжелых испытаний за все эти годы, но в нашем родном гнездышке всегда было тепло и солнечно!
Посылаю тебе на память икону св. Симеона В.. оставь ее всегда висеть в твоем купе, — как ангела-хранителя; тебе понравится запах дерева. Очень солнечная погода. Бедной m-me Вильчковской сегодня будут вырезать аппендицит — она лежит в нашей маленькой комнате, в которой Аня провела первую ночь. Говорят, у нее такой опрятный, прибранный вид, вся в белом, с кружевами, лентами в рубашке и волосах; Наврузов, который опять тут, приходит к ней, записывает ее температуру и трогательно за ней ухаживает. Я в отчаянии, что не могу быть с ней.
Любимый мой, как отблагодарить тебя за чудный крестик? Ты так меня балуешь. Я никогда не думала, что ты мне что-нибудь собираешься подарить. Он прелестен, я надену его сегодня, — как раз то, что я люблю, — у меня такого не было. Твоя записочка и милое письмо — все пришло зараз, после визита доктора. Он пускает меня на балкон, так что я позову Аню посидеть со мной. Теперь я понимаю, почему ты берешь Н. с собою — спасибо за объяснение, дорогой.
Твой милый цветок я положила в Евангелие, — мы такие всегда рвали весною на лугу перед большим домом в Вольфсгартене. Вы, наверное, вернетесь все сильно загорелыми. Мое горло совсем в порядке, сердце все еще не совсем нормально, хотя я принимаю капли и лежу очень спокойно.
Слышу колокольный звон и хочется пойти к Знамению и помолиться за тебя свечка и здесь за тебя горит, мое сокровище.
Кончаю письмо к тебе, лежа на диване. Старшие девочки в городе, обе младшие гуляли, затем были в своих госпиталях, а теперь у них урок. Бэби в саду. Я лежала 3/4 часа на балконе. Так странно для меня было очутиться на свежем воздухе, я совсем отвыкла. Птички пели — вся природа просыпалась и славила Творца! Вдвойне чувствуешь ужасы войны и кровопролития, но как после зимы наступает лето, так после страдания и борьбы наступят мир и утешение, всякая ненависть утихнет, и наша дорогая родина разовьется и станет прекрасной. Это новое рождение, новое начало, очищение и исправление умов и душ, только надо направить их и вести по прямому пути. Дела так много, пусть все дружно работают вместе, помогая, а не тормозя работу, ради одной великой цели, а не из-за личной славы и успеха. — Только что получила твою дорогую телеграмму, за которую нежно целую. Операция г-жи Вильч. сошла благополучно. Моя глупая темп. опять 37,1, но, я думаю, это ничего. Я надела твой дивный крестик поверх своего серого вечернего платья, — он выглядит так красиво; твою дорогую брошку (подаренную 21 год назад) я тоже надела. Сокровище мое милое, я должна кончать письмо. Бог да благословит и сохранит тебя в пути! Ты это письмо, должно быть, получишь во Львове. — Привет Ксении, Ольге и Сандро. Посылаю тебе маленькую фотографию нашего малютки, сделанную на яхте в прошлом году. Целую 1000 раз.
Навсегда, Ники милый, твоя старая
Женушка.

Ставка. 8 апреля 1915 г.
Моя бесценная душка,
Горячее любящее спасибо за твое милое письмо, полное нежных слов, и за обе телеграммы. Вспоминаю и я тебя в эту 21-ю годовщину! Желаю тебе здравия и всего, чего может пожелать глубоко любящее сердце, и на коленях благодарю тебя за всю твою любовь, привязанность, дружбу и терпение, которые ты проявила в эти долгие годы нашей супружеской жизни!
Погода нынешнего дня напоминает мне тот день, в Кобурге, — как грустно, что мы не вместе! Никто не знал, что это день нашей помолвки, — любопытно, как быстро люди забывают, — впрочем, для них это ничего не значит.
Прибыл Кривошеин211 и высказал Н. в моем присутствии разные соображения насчет мер, которые могли бы быть приняты для вознаграждения офицеров и солдат, уходящих из армии по окончании войны, тех, кто отличился, кто получил увечья, и вообще всех раненых. Отличные соображения, которыми я поделюсь с тобою дома. Разумеется, я забыл названные при мне фамилии.
Нынче я не имел времени написать тебе до отъезда курьера, так как торопился со своими обычными бумагами. Это письмо я отправлю завтра с пограничной станции Броды. Боюсь, что у меня не будет времени написать из Галиции, но я напишу потом, с юга.
Перед вечером я ездил в моторе, по старой дороге, до городка Слонима в Гродненской губернии. Было необычайно тепло и приятно, а этот запах соснового леса — чувствуешь себя умягченным, расслабленным!
Посылаю тебе для расшифровки телеграмму Эллы — не могу понять, что ей нужно?
Броды, 9-го апреля. Вот я и здесь, на бывшей австрийской земле. Чудная, жаркая погода. Прослушал доклад в поезде Н., который стоит возле моего, а после завтрака уезжаю во Львов в автомобиле. Благослови Боже тебя, мое драгоценное Солнышко! Нежно целую тебя и детей.
Всегда твой муженек
Ники.


Ц.С.
9 апреля 1915 г.
Мой милый,
Опять солнечное утро. Спала плохо, сердце сильно расширено. Вчера в 6 час. было 37,3, в 11 — 37,2. Сегодня утром — 36,5. Это все, конечно, должно отзываться на слабом сердце, а так как мое переутомлено, то, понятно, я это сильнее чувствую. К моему удивлению, появился Боткин, завтра Сиротинин212 придет в последний раз. Посылаю тебе письмо по-французски от Алексея и письмо Анастасии. Твой хорошенький крестик я сегодня вечером даже в постели не сняла. Мои мысли все время с тобою, и я думаю о тебе, что ты поделываешь и как поживаешь. Какое интересное путешествие! Надеюсь, что кто-нибудь будет снимать.
Я получила известия от моего поезда с летучим складом № 5. Брусилов осматривал его и остался им очень доволен. Он увозит лекарства, подарки, белье, сапоги, и возвращается с ранеными. В больших поездах есть кухня и священник. Все это благодаря маленькому Мекку.
Стало вдруг очень темно, и полил сильнейший дождь, и еще наверное будет, и ветрено, — так что я на балкон больше не пойду. Аня все-таки намерена прийти ко мне, хотя я сильно ее отговаривала — зачем промокать и подвергать этому Жука? Только для того, чтобы видеть меня? — Это глупо и эгоистично. Она прекрасно может прожить день без меня, но она хочет большего, говорит, что час в день ей слишком мало. Но для меня сразу это слишком много, это меня утомляет. Спасибо за письмо из Брод. Как приятно, что там хорошая погода! Наш Друг благословляет твою поездку. Я все время о тебе думаю. Днем прояснилось, но я была слишком усталой, чтобы выйти. Приняла Хлебникова, моего экс-улана, который был на гражданской службе в Крыму из-за своего слабого здоровья и которому я теперь с начала войны помогла вернуться в полк (у него цветущий вид). Он рассказал мне о пропавшем взводе в шестом эскадроне. 10 человек спаслись и вернулись в полк, после долгих скитаний, переодетые крестьянами. Затем пришел Апраксин, которого я не видала 4 месяца. Аня просидела около часу. Теперь наш Друг у нее, а девочки после прогулки пошли в Большой Дворец. Бэби в саду. Я ношу твой дивный крестик. Да благословит, сохранит и направит тебя Господь! Горячие поцелуи от твоей
Женушки.
Привет старику и Н.П. Сообщи ему о состоянии моего здоровья. Сейчас опять 37,1.



Ц.С. 10 апреля 1915 г.
Мое сокровище,
Интересно, когда и где ты получишь это письмо. — Большое спасибо за вчерашнюю вечернюю телеграмму. Твое путешествие, наверное, очень интересно, и так должно волновать зрелище могил наших славных героев. Сколько тебе придется рассказывать нам по возвращении сюда! Тебе, должно быть, трудно писать дневник, когда столько разнообразных впечатлений. Как, верно, счастлива была милая Ольга увидеть тебя! — Ксения прислала очень милую телеграмму после твоего приезда.
Интересно, взял ли ты Шавельского с собою?
Аня передала нашему Другу содержание твоей телеграммы. Он благословляет тебя и очень рад, что ты счастлив. Сегодня погода как будто поправляется, мне кажется, так что я смогу лежать на воздухе. Сердце все еще расширено, температура поднялась до 37,2 — сейчас 36,5 и большая слабость, — мне будут давать железо. Гр. несколько расстроен “мясным” вопросом, — купцы не хотят понизить цены на него, хотя правительство этого требует, и было даже нечто вроде мясной забастовки. Наш Друг думает, что один из министров должен был бы призвать к себе нескольких главных купцов и объяснить им, что преступно в такое тяжелое время повышать цены, и устыдить их.
Прочла газеты, ничего интересного в них не нашла. Мария пошла на кладбище, чтобы положить цветы на могилу бедного Грабового — сегодня 40-ой день. Как время летит! M-me Вильчков. — поправляется. Я видела Алейникова (с женой), он лежал 5 месяцев в Большом Дворце. Он жаждет продолжать службу, но рука его сильно болит (правая рука отнята целиком до плеча), и ему предписаны грязевые ванны. Затем видела Кобиевa (?), возвращающегося в полк, и Грюнвальда с приветствиями от тебя, мое сокровище. Я полчаса провела на балконе, погода мягкая. Сейчас придет Аня, поэтому до свидания. Бог да благословит тебя! Осыпаю твое Дорогое лицо нежнейшими поцелуями и остаюсь, милый Ники, твоя навсегда
Солнышко.

Ц.С. 11 апреля 1915 г.
Мой дорогой,
Твоя вчерашняя телеграмма нас осчастливила. — Слава Богу, что у тебя столь приятные впечатления, — что тебе удалось повидать Кавк. корпус и что погода стоит совсем летняя. В газетах я прочла краткую телеграмму Фредерикса из Львова, описывающую собор, крестьян, обед, назначение Бобр.213 в твою свиту — какой великий исторический момент! Наш Друг в восторге и благословляет тебя. Сейчас прочла в “Новом времени” все про тебя и так тронута и горда за тебя. И как хороши были твои слова на балконе — как раз то, что надо! Да благословит и объединит Господь эти славянские области с их старинной матерью Россией в полном, глубоком, историческом и религиозном значении этого слова! Все приходит в свое время, и теперь мы достаточно сильны, чтобы удержать их за собой, а раньше мы этого не могли; но “внутри” мы должны еще окрепнуть и объединиться во всех отношениях, чтобы править тверже и с большим авторитетом. Как Николай I был бы счастлив! Он видит, как его правнук завоевывает обратно эти старинные области и отплачивает Австрии за ее измену. А ты лично завоевал тысячи сердец, я это знаю, твоим мягким и кротким характером и лучистыми глазами — каждый побеждает тем, чем Бог его одарил. Господь да благословит твою поездку!.. Я уверена, что она подымет дух войск, если им этого надо. Я рада за Ксению и Ольгу, что они видели этот исторический момент. Как хорошо, что ты посетил Ольгин лазарет — это награда ей за ее неутомимую работу.
Только что получила твою телеграмму из Перем.214 с планами на сегодня, а сейчас принесли твое дорогое письмо (от 8-го), за которое нежно благодарю; такая радость получать твои письма, я так их люблю! Возвращаю тебе телеграмму от Эллы расшифрованною. Может быть, тебе надо распорядиться насчет ее или разузнать от жел.-дор. чиновников, верно ли это? Я прочитала массу докладов, а сейчас должна вставать.
Я получила страшно трогательную телеграмму от Бэбиного Грузинского полка. Айхлизуры вернулся и сказал им, что он видел тебя и передал наш привет, он благодарил за то, что я ходила за их офицерами и т.д. M-me Зизи приходила после завтрака с бумагами, затем мой сибирский Железный приходил проститься. Потом я три четверти часа лежала на балконе Большого Дворца, и старшая сестра (Любушина) сидела со мной. Аня, как всегда, пришла от 12 до 1. — Мой поезд № 66 только что вернулся из Брод и привез много раненых — больше 400, но среди них только два офицера.
До свидания, мой любимый, — меня очень интересует, удастся ли тебе повидать на этот раз Иванова и Алексеева. Прощай, да благословит и сохранит тебя Господь! Нежно целую тебя. Твоя старая
Женушка.
Дети тебя целуют и вместе со мной посылают привет старику и Н.П.


Ц.С. 12 апреля 1915 г.
Любимый мой,
Где же ты теперь? Ксения мне телеграфировала, что вы вместе обедали перед твоим отъездом. Я хочу просмотреть газеты. Теперь я ложусь в 6 и больше уже не встаю, — значит, я на ногах с 12 до 6. Дети пошли в церковь. — Бэбина нога не совсем еще в порядке, но не болит, так что его носят на руках и катают. Сегодня утром до прогулки он играл в “колорито” на моей постели. Погода очень солнечная, хотя временами находят темные тучи — но я надеюсь, что мне удастся полежать на воздухе. Я принимаю массу железа, мышьяку, сердечных капель и теперь, наконец, чувствую себя несколько бодрее.

Вчера мы видели милую m-me Пурцеладзе и ее очаровательного маленького мальчика. Она такой молодец! Она получает известия от мужа — он, слава Богу, жив, но она не знает, тяжело ли он ранен и как с ним обращаются, об этом он не смеет писать, но, слава Богу, он жив.
Я пролежала 2 часа на балконе, и Аня сидела со мной. Бэби катался в своем автомобиле, а затем в маленьком шарабане.
Я приняла сегодня своего Княжевича215. Он хочет вернуться к уланам — через ставку. — Но он, бедняга, боится, что не сможет больше командовать полком, так как не в состоянии ездить верхом из-за печени. — Он думает искать какой-нибудь другой службы, так как поступить иначе считает бесчестным по отношению к полку. — Дорогой мой, совсем весна, так прелестно. Благословляю тебя и целую бесконечно, от всей глубины моего любящего сердца.
Навсегда твоя старая
Солнышко.
Около 16-ти улан спаслись — двое из них сели на немецких офицерских лошадей и прискакали обратно. — С ними обращались хорошо.
Сердечный привет старику, маленькому адмиралу, Граббе и Н.П. Дети тебя нежно целуют. — Так скучно без тебя, дорогое солнышко нашего маленького дома! Правда ли, что Мдивани216 получает другое назначение и кто его преемник?


Новый императорский поезд.
Проскуров.
12 апреля 1915 г.
Моя бесценная душка,
Прежде всего самое теплое спасибо за два твоих письма и икону св. Симеона Верх. и за фотографию Бэби, которую я, увы, выронил из ящика, и стекло разбилось. Это случилось в Перемышле. Ну — как трудно быстро описать все, что я видел или, вернее, пережил в последние три дня!
9-го апреля я приехал в Броды, пересекши старую границу. Н. находился уже там со своим штабом. После доклада я закончил свое последнее письмо и бумаги, позавтракал и выехал в моторе, вместе с Н. Было жарко и ветрено. Поднятая нами пыль покрыла нас, как белым саваном. Ты даже не представишь себе, на что мы были похожи! Мы два раза останавливались и выходили посмотреть на позиции наши и австрийские во время первых великих боев в августе прошлого года; множество крестов на братских могилах и отдельных могилках. Поразительно, какие длинные марши армия проделывала тогда с боем каждый день! Около половины шестого мы немножко почистились — на пригорке нас встретил Бобринский, и мы поехали прямо во Львов. Очень красивый город, немножко напоминает Варшаву, пропасть садов и памятников, полный войск и русских людей! Первым делом я отправился в огромный манеж, превращенный в нашу церковь, где может поместиться 10000 человек; здесь за почетным караулом я увидел обеих моих сестер. Потом я поехал в лазарет Ольги; там теперь немного раненых; видел Там. Андр. и других знакомых, докторов, сестер милосердия и пр. из Ровно, — а перед самым заходом солнца подъехал к ген.-губ. дворцу. Там был выстроен фронтом эскадрон моих лейб-казаков. Бобринский повел меня в свои комнаты, некрасивые и неудобные, нечто вроде большого вокзала, такого же стиля, без дверей, если не считать дверей в спальне. Если хочешь знать, так я спал в кровати старого Франца-Иосифа.
10-го апреля. Я выехал из Львова по железной дороге в австрийских вагонах и прибыл в Самбор в час дня; там я был встречен Брусиловым и, к моему великому изумлению, почетным караулом милых стрелков 16-го Одесского полка. Ротой командовал мой приятель фельдфебель, так как все офицеры были ранены, а капитан убит. Когда они проходили маршем, оркестр играл марш, который нам всем так понравился в Ливадии, и я не мог удержать слез. Я поехал на дом к Брусилову; он представил мне весь свой штаб, а потом мы завтракали. После этого я вернулся в поезд и в 4 часа приехал в Хыров, живописно расположенный в горах. Здесь, на большом поле, выстроилась вся масса войск 3-го Кавказского корпуса. Какие великолепные полки! Среди них были мои Ширванцы и Алексеевы Сальянцы. Я узнал только одного офицера и прапорщика. Они прибыли туда всего за день или за два из Осовца, и были очень довольны, что попали в более теплый климат и увидели горы. Я обошел 3 длинных линии по вспаханному полю и чуть не упал несколько раз, так как почва была очень неровная и мне пришлось думать о Дмитрии. Так как времени оставалось мало, то я проехал мимо войск в моторе, благодаря их за верную службу. Меня и Н. страшно растрясло. В поезд я вернулся совершенно охрипший, но я очень доволен и счастлив, что видел их. Часом позже мы прибыли в Перемышль.
Это маленький городок, с узкими улицами и скучными серыми домами, полный войск и Оренбургских казаков. Н. и я, и некоторые господа жили в довольно чистеньком домике, владелец которого бежал перед падением крепости. Местечко окружено горами и вид имеет очень живописный. Обедали мы в гарнизонном клубе, где все осталось нетронутым. Спал плохо.
11-го апреля. Я встал рано и поехал со всей нашей компанией смотреть укрепления. Это очень интересные и колоссальные сооружения — страшно укрепленные. Ни один вершок земли не остался незащищенным. С фортов открываются красивые виды; они сплошь покрыты травой и свежими цветами. Посылаю тебе цветок, который я выкопал кинжалом Граббе. В 12 час. я вернулся в город, пообедал в клубе и поехал другой дорогой на Львов через Радымно и Яворов, опять вдоль полей сентябрьских сражений. Погода все время стояла великолепная.
Ксения и Ольга явились ко мне перед обедом. Я выехал из Львова в 9 ч. 30 м. по жел. дор. и прибыл в Броды в 12 ч. 30 м. ночи. Здесь я пересел в наш поезд.
Нынче я встал поздно, имел обычный доклад и оставил Н. в 2 ч. Прости меня за этот краткий и сухой отчет, но у меня не осталось времени. Благослови Бог тебя, мое возлюбленное Солнышко, и детей, крепко целую вас всех. Неизменно твой старый муженек
Ники.


Царское Село. 13 апреля 1915 г.
Моя жизнь,
Такое дивное солнечное утро! Вчера я пролежала 2 часа на воздухе, сегодня лягу в 12 ч., и после завтрака, наверное, опять. Сердце не расширено, воздух и лекарства помогают, и я, слава Богу, чувствую себя положительно лучше и крепче. Завтра 6 недель, как я уж не работала в лазарете. Вчера командир Бэбиного Грузинского полка просидел со мною полчаса — очень милый человек. Он раньше служил в генер. штабе, начальником пограничной стражи на Кавказе, — расхваливал свой полк и бедного Грабового. Оказывается, Мищенко упоминал этого молодого офицера в двух приказах (командир представил его одновременно к георгиевскому кресту и оружию). — Я к обеду перешла на диван и лежала до 11 ч.
Представь себе, в лазарете Ольги Орловой был молодой человек, Шведов, с георгиевским крестом (немного подозрительно, как мог вольноопределяющийся получить офицерский крест), мне он сказал, что никогда вольноопределяющимся не был, — совсем мальчик на вид. Когда он уехал, в его столе нашли немецкий шифр, — а теперь я узнаю, что его повесили как шпиона. Это ужасно, — а он просил наших фотографий с подписями — я помню. Как можно было запутать такого мальчика? Бэби только что принес немецкую стрелу, которые сбрасывают их аэропланы, — какая она острая! Принес ее Романовский (разве он летчик?) и просил Бэбину карточку. Аэроплан лежит здесь где-то поблизости. Бэби не помнит, откуда его привезли.
Теперь ты, значит, едешь на юг. — Встретил ли своих генералов? Сегодня ты, может быть, уже в Одессе. — Как ты загоришь! Передаю тебе, между прочим, желание Кирилла (он сказал про это Н.П., который передал Ане en passant, потому что думал, что не может прямо тебе сказать), что он надеется, что ты возьмешь его с собой в Севастополь и Николаев. — Я говорю это между прочим, потому что не думаю, что у тебя есть для него место.
Как я рада, что ты увидишь наших дорогих моряков!
Узнай, сколько там батальонов пластунов, тогда я смогу прислать иконы. Наш Друг радуется, что ты поехал на юг. — Он все эти ночи горячо за тебя молился, почти не спал, так беспокоился за тебя — ведь какой-нибудь паршивый еврей мог бы причинить несчастье.
Только что получила твою телеграмму из Проскурова. — Как хорошо, что ты повидаешь заамурских пограничников в Каменец-Подольске! Эта поездка, наконец, приведет тебя в контакт с войсками и даст тебе возможность больше повидать их. Я люблю, когда ты видишь и делаешь неожиданные вещи – не по выработанному заранее плану, ведь это гораздо интереснее. Как много тебе придется описывать в своем дневнике, и только во время остановок!
Мы только полчаса оставались на балконе — стало слишком ветрено и свежо. Принимала двух офицеров после завтрака, затем Изу, потом Соню больше часа, m-me Зизи и в 4 1/2 ч. Наврузова, так как очень хотела его еще повидать. Надеюсь, что конец твоей поездки пройдет благополучно. До свидания, да благословит и сохранит Господь тебя, мой ангел, осыпаю поцелуями твое милое лицо. Твоя навсегда горячо любящая старая жена
Аликс.
Кланяйся свите. 16-го рождение Н.П. — Спроси Н.П., брат ли Ив. Ив. Чагина217 умерший генерал от инфантерии Ник. Ив. Чагин. Я знаю только, что у него было два брата — один в Москве, а другой архитектор, который уже умер.



Царское Село. 14 апреля 1915 г.
Мой любимый,
Подумай только, идет небольшой снег, и сильный ветер! Спасибо большое за дорогую телеграмму. Какой сюрприз, что ты видел моих крымцев! Я так рада и буду с нетерпением ждать рассказа о них, и почему они были там. Какая радость для них! У бедной Ани опять флебит и сильные боли в правой ноге, так что надо было прекратить массаж. Ей запрещено ходить, но катать ее можно, так как воздух ей очень полезен. Бедная, она теперь действительно хорошая, такая терпеливая. Очень ее жалко — как раз теперь надеялись снять у нее гипс.
Вчера она первый раз прошла на своих костылях до столовой, без посторонней помощи. Страшно не везет.
Наврузов сидел вчера со мной и был очень мил. Сегодня придет кн. Геловани, так как я его видела только раз, мельком, а видеть их очень приятно — ободряюще действует.
Я чувствую себя лучше и в первый раз опять надену корсет.
Ну, Аня провела у меня 2 часа, а сейчас будет кн. Геловани. Это устроила Татьяна. Очень ветрено, но солнечно. Вся любовь моя и нежнейшие мысли следуют за тобой. Да благословит и сохранит тебя Господь, мое солнышко! Крепко целую, твоя старая
Солнышко.
Кланяйся всем.
Посылаю тебе ландыши на твой письменный стол — там есть стаканы, которые всегда приносили для моих цветов. Я поцеловала эти милые цветы — поцелуй ты их тоже.


Царское Село. 15 апреля 1915 г.
Мое любимое сокровище,
Ветреный, холодный день. — Ночью был мороз. Ладожский лед проходит, так что мне не придется лежать на воздухе. Температура была вчера вечером 37,2, но это ничего не значит, чувствую себя положительно лучше, так что хочу пойти к Ане и повидать у нее нашего Друга, который желает меня видеть. В 11 1/2 ч. придет Вильч. с докладом, который, наверное, протянется около часу, затем в 12 1/2 ч. Шуленбург со своими бумагами, а в 2 часа Витте с делами, присланный Раухфусом218.
Вчера Геловани посидел со мною полчаса, много говорил о полке. Ты, наверное, очень устал в Одессе, сделав так много в такое короткое время! А наши милые моряки — и два лазарета — это очень хорошо и, наверное, всех обрадовало.
Интересно, что это за женский легион, который формируется в Киеве? Если это будет, как в Англии, только для подбирания и помощи раненым, — как санитары, то это хорошо, но я лично была бы против посылки женщин “en masse” на фронт. Сестринская одежда их еще защищает, и они держатся иначе, — эти чем будут?
Если они не будут в очень строгих руках, под постоянным наблюдением, то могут сбиться с пути. Небольшое количество их очень хорошо при санитарных отрядах, но целые массы — нет, там им не место, пусть они формируют сестринские отряды и ухаживают там за ранеными. Одна англичанка творит прямо чудеса геройства в Бельгии — в защитном кителе и короткой юбке — ездит верхом, подбирая раненых, перевозит их в ближайшие госпитали, перевязывает их раны, и раз она даже читала молитвы над могилой одного молодого английского офицера, (умершего в башне одного бельгийского города, взятого немцами), — которого нельзя было иначе похоронить. Но наши женщины менее воспитаны и не дисциплинированы, и я не знаю, что они будут делать en masse и кто это им позволяет формироваться?
Я думаю, что ты успеешь получить это письмо до своего отъезда из Севастополя. — Милое Черное море! Фруктовые деревья все в цвету! — Короткое посещение Ливадии и Ялты было бы очень приятно, я думаю! Нога Ани совсем не хороша, такие красные пятна — и я боюсь, что флебит затянется на неопределенное время. Ее мать опять больна. Аля с детьми также.
Каким сюрпризом было твое дорогое письмо и цветы — горячо благодарю! Твоя поездка очень интересна, я как будто вижу перед собой все, что ты описываешь.
От Ольги также получила письмо, в котором она описывает свои впечатления, — она была так счастлива тебя повидать!
Очень холодно! И ветер воет в трубе. Бэби катался утром и сейчас опять поедет. В его автомобиле теперь сделали более сильную машину, и он ездит быстрее. M-r Жильяр и Дерев.219 следуют за ним в большом автомобиле.
Мой бесценный, я полагаю, ты в Николаеве теперь. — Как интересно все, что ты увидишь! Подними бодрость и энергию наших рабочих, чтобы ускорить постройку судов. До свидания, мой дорогой муженек, да благословит и сохранит тебя Господь!
Целую тебя нежно, с глубочайшей любовью. Навсегда твоя
Женушка.
Привет Фред. и Н.П

Царское Село. 16 апреля 1915 г.
Мой дорогой,
Я только что с интересом читала газеты с длинными телеграммами Фредерикса о твоем путешествии. Я в восторге, что тебе удалось столько видеть и сделать — и что ты побывал в госпиталях. Некоторые из наших раненых офицеров теперь в Одессе и, наверное, тебя там видели. Только ты, должно быть, сильно устал? Жалко, что ты не мог отдохнуть хоть один день на юге и насладиться солнцем и цветами. Жизнь для тебя здесь, при твоем возвращении, всегда так скучна и суетлива, бедный мой. Я так хотела бы, чтобы погода стала опять теплой и ясной, для тебя и для Бэбиной ноги. Бэби, по моим наблюдениям, очень осторожен с ней.
Сегодня утром он поехал кататься с m-r Гиббс220.
Я так надеялась побывать в лазарете и посидеть там немного, но сердце опять немного расширено, и я должна спокойно сидеть дома.
Наш Друг вчера недолго оставался у Ани, но был так хорош! Он много расспрашивал о тебе.
Сегодня приму трех офицеров, возвращающихся на войну, твоего Кобылина, Данини221 и двух других, которых посылаю в Евпаторию выбрать санаторию. Мы уже взяли одну на год. Деньги, данные тобой, покрыли все расходы. Там – грязи, море, солнце, песочные ванны, Цандеровский институт, лечение электричеством, водою, сад и пляж поблизости. 170 человек, а зимой 75. Это великолепно.
Я попрошу Дувана222, который построил там театр, улицы и т.д., быть там завед. хозяйством. Княжевич также обещал помочь нам материально. Говорят, что Ксения вернулась. Как ты, должно быть, рад увидеть сегодня своих пластунов!
Теперь, мое сокровище, я должна кончать. Да благословит и сохранит тебя Господь! Осыпаю тебя нежнейшими поцелуями. Остаюсь твоя любящая старая
Женушка.
Как-то поживает Фред.?
Кланяюсь ему и Н.П.

Царское Село. 17 апреля 1915 г.
Мой родной, милый,
Погода ясная, солнечная, но холодная. Я час лежала на балконе и нашла, что слишком свежо. Вчера Павел пил у меня чай. — Он сказал, что получил письмо от Мари, где она ему пишет о том, что ты говорил в поезде относительно Дмитрия. Вчера вечером он послал за мальчиком, чтобы серьезно с ним поговорить. — Он тоже крайне возмущен поведением сына в городе и т.д.
В 8 ч. 20 м. вечера произошел этот взрыв223, посылаю тебе бумагу Оболенского224 об этом. — Я сейчас телефонировала Сергею, чтобы узнать подробности Говорят, раненых 150 человек, число убитых еще нельзя установить, так как собирают по кусочкам. Когда соберутся уцелевшие люди, то будет видно, кого недостает. — В некоторых частях города абсолютно ничего не было слышно, а здесь некоторые слышали очень ясно, так что подумали, что катастрофа случилась в самом Царском. — Слава Богу, что не пороховой склад, как сначала предполагали.
Я получила длинное, милое письмо от Эрни, я тебе его покажу по твоем возвращении. — Он пишет: “если кто-нибудь может понять его (тебя) и знает, что он переживает — то это я”, и крепко тебя целует. Он стремится найти выход из этой дилеммы, и полагает, что кто-нибудь должен был бы начать строить мост для переговоров. — У него возник план послать частным образом доверенное лицо в Стокгольм, которое встретилось бы там с человеком, посланным от тебя (частным образом), и они могли бы помочь уладить многие временные затруднения. План его основан на том, что в Германии нет настоящей ненависти к России. — Э. послал уже туда к 28-му (2 дня тому назад, а я узнала об этом только сегодня) одно лицо, которое может пробыть там только неделю. — Я немедленно написала ответ (все через Дэзи) и послала этому господину, сказав ему, что ты еще не возвращался и чтобы он не ждал, и что, хотя все и жаждут мира, но время еще не настало. — Я хотела кончить с этим делом до твоего возвращения, так как знала, что тебе это было бы неприятно. — В., конечно, ничего абсолютно об этом не знает. Эрни пишет, что они стоят твердой стеной во Франции и, по словам его друзей, также на юге и в Карпатах. — Они думают, что у них 500000 наших пленных. — Все письмо очень милое и любящее. Оно меня очень обрадовало, хотя, конечно, вопрос о господине, который там ждет, а тебя здесь нет, был очень сложным. Э. будет разочарован.
Мое сердце опять расширено, поэтому я не выхожу. Лили Д.225 зайдет ко мне на полчаса. — Надеюсь, что у вас хорошая погода сегодня — иначе в Севастополе неприятно. Завтра у меня завтракает Ксения. Аня сидела со мной сегодня утром час. — 2 девочки катаются верхом, другие две в экипаже; Алексей поехал в своем автомобиле. — Когда ты думаешь вернуться — 21-го или 22-го? — Ресин поехал в город осмотреть место, где было несчастье, и разузнать подробности — мне хотелось бы помочь пострадавшим.
Теперь, моя любимая птичка, я должна кончать, так как хочу написать сестре Ольге и с английским курьером.
Да благословит и сохранит тебя Господь! — Целую крепко тебя с нежнейшей любовью, навсегда, дорогой Ники, твоя
Солнышко.
Севастополь. 17 апреля 1915 г.
Мое возлюбленное Солнышко,
Благодарю тебя от всего сердца за твои милые письма, принесшие мне столько утешения и радости — в моем, в конце концов, одиночестве. Хотя на этот раз, куда бы я ни поехал, я окружен членами семьи — в Галиции, в Одессе и здесь. Это будет, вероятно, мое последнее письмо. Моя поездка в Каменец-Подольск доставила мне огромное удовольствие. Город очень красив, а от заамурцев с твоими милыми крымцами я просто потерял голову. У первых, только что прибывших из Харбина, великолепный вид. Они хорошо снаряжены и опрятны, как гвардейские полки. Татары отдохнули и все широко улыбались, когда я проходил мимо них. Меня не поразило, что у них мало офицеров.
На следующий день Одесса была полна энтузиазма. На улицах царил совершенный порядок. Наши красавцы из Гвард. Экип. были внушительнее, чем когда бы то ни было, — вся эта масса великолепных людей. Мне пришлось сказать им несколько теплых слов и человек 20 наградить орденами. Подле них стоял новый кавказский полк, которого я не видел в Карсе, 9-й Кавказск. стрелк. полк – в ту пору они дрались с турками и потеряли около 600 солдат и 14-ти офицеров. Но теперь они пополнены. Кроме них на смотру были 53 и 54 Донские полки. 53 был в ставке в прошлом году. На следующий день в Николаеве вдруг наступили сильные холода. Слишком долго описывать все, что я видел там — было удивительно интересно и отрадно видеть, на что наш народ способен, когда берется за дело всерьез; 3 дредноута, 4 крейсера, 9 истребителей и множество больших подводных лодок, паровозы, вагоны, турбины и шрапнели без конца.
Вчера я был так счастлив, застав здесь флот. После обеда я играл на набережной с моим 6-м бат. пластунов, а завтра устрою всем им смотр в их лагере.
Мне нравится это место. — Благослови Бог тебя, моя драгоценная женушка, и детей! С любовью целую вас.
Неизменно твой муженек
Ники.

Царское Село. 18 апреля 1915 г.
Мой бесценный, дорогой,
Серое, холодное, сырое утро. Барометр, должно быть, упал, потому что чувствую сильную тяжесть в груди. — Вчера вечером Гагенторн226 снял гипсовую повязку с живота Ани, так что она в восторге — может сидеть прямо, и спина больше не болит. Затем она смогла поднять свою левую ногу, впервые за три месяца. — Это показывает, что кость срастается. — Но флебит в другой ноге очень сильный, так что массировать ноги, к сожалению, нельзя. Она лежит на диване и имеет менее больной вид; собирается прийти ко мне, так как я из-за сердца остаюсь дома.
Сегодня утром я приму Мекка — он мне, между прочим, расскажет про Львов, где он видел тебя в церкви. — Мои маленькие летучие поезда-склады выполняют трудную и полезную работу в Карпатах, а на наших мулах перевозят вещи в горах. Опять и на севере идут жестокие бои — сердце обливается кровью!
Но вот выглянуло милое солнышко!
Твое маленькое растение стоит на пианино. Мне приятно на него смотреть. Оно мне напоминает время в Розенау 21 год тому назад.
Наш Друг говорит, что если станет известно, что взрыв произошел вследствие поджога, то ненависть против немцев еще усилится. — А тут еще эти проклятые аэропланы в Карпатах! Я пошлю денег беднейшим семьям и иконы раненым.
Ольга тебе описала все подробно, кроме того, ты, наверное, получил официальные донесения об этом, так что я больше писать не буду.
Моя температура поднялась вчера вечером до 37,3, утром 37, сердце сейчас не расширено. — Кончу это письмо позднее, Ксения и Ирина завтракают с нами, и, может быть, найдется еще что-нибудь интересное, чтобы написать тебе.
Сейчас они ушли. Ирина похорошела, но слишком худа. — В доме Ани произошел пожар — слепая женщина опрокинула свечку, сгорел пол в задней комнате и 2 ящика с книгами. Аня сильно перепугалась. Всегда ей не везет!
Ну, прощай. Да благословит тебя Господь! Скоро, скоро ты ко мне вернешься какая радость! 1000 нежных поцелуев.
Навсегда твоя
Женушка.


Царское Село. 19 апреля 1915 г.
Мой милый, дорогой муженек,
Какое дивное солнечное утро! Наконец, я могу опять полежать на балконе. – M-me Янова227 прислала нам вчера цветы из милой Ливадии: глицинии, золотой дождь, лиловые ирисы, которые раскрылись сегодня утром, лиловые и красные итальянские анемоны, которые я любила рисовать и которые опять хочу начать рисовать, ветка Иудина дерева, один пион и тюльпаны. — Их вид в вазах наводит на меня грустные мысли. — Разве не кажется странным — ненависть, кровопролитие и все ужасы войны — а там прямо рай, солнце, цветы, — такая благодать, но такой контраст! Надеюсь, что тебе удалось отлично прокатиться за Байдары.
Я и Бэби пошли в церковь в 11 1/2 и пришли во время “Верую”. — Так хорошо опять быть в церкви, только тебя очень недоставало, мой ангел! Я была утомлена и чувствовала сердце. — Слепая Анисья причащалась сегодня — это она опрокинула лампу в Аниной комнате и подожгла ее. — После завтрака я лежала около часа на балконе и вязала, но солнце скрылось, и стало свежо. — Аня сидела со мной с 1 1/2 до 3 1/2. — Крепко благодарю тебя за дивную сирень — какое благоухание!
Большое спасибо от всех нас — я Ане тоже немного подарила.
Дети сейчас раздают медали в госпитале (с Дрентельн), а затем все пойдут к Ане, у которой будут 2 казака и друг Марии. Как мило, что ты назначил Бэби шефом одного из этих чудных батальонов! Воронцов прислал мне об этом восторженную телеграмму. — С нетерпением ожидаю твоего возвращения. — Так тоскливо без тебя, мой ненаглядный, и у тебя столько новостей накопилось! — Швибцик228 спит около меня.
До свидания, мой родной. Да благословит и сохранит тебя Господь и да приведет он тебя благополучно к нам! — Нежно целует тебя твоя
Солнышко.
Привет всем!


Сажное. 19 апреля 1915 г.
Любовь моя,
Эти фотографии были сделаны в Севастополе, когда я играл со своими пластунами. Ты мне вернешь их, не правда ли, когда я приеду? Жара в поезде ужасная 22 градуса.
Горячо люблю и целую тебя.
Твой Hики.


Ц.С. 20 апреля 1915 г.
Мой дорогой, любимый,
Это последнее письмо. За твое драгоценное неожиданное письмо и чудные цветы — сердечное тебе спасибо. У меня такая тоска по дивному Крыму, нашему земному раю весной! — Все, что ты пишешь, очень интересно. — Как много ты сделал! Ты, наверное, очень устал, мой драгоценный, мой муженек.
Да, мой друг, я знаю, ты одинок, и мне всегда так грустно, что наш Солнечный Луч еще слишком мал, чтобы тебя сопровождать повсюду. Твои родные очень милы, но никто из них тебе не близок, и не понимают по-настоящему тебя. — Какое будет торжество, когда ты вернешься! — Анина тетя поспешно вернулась из Митавы, губернатор тоже выехал в панике со всеми документами — немцы идут! – Наших войск там нет! Думаю, что германские разведчики уже под Либавой229. Я уверена, что они хотят высадить массы своих бездействующих моряков и другие войска, направить их вниз на Варшаву с тыла или вдоль побережья. Это мне уже с осени все приходило в голову. — Наш Друг считает их страшно хитрыми, находит положение серьезным, но говорит, что Бог поможет. — Мое скромное мнение таково: почему бы не послать несколько казачьих полков вдоль побережья или не продвинуть нашу кавалерию немного ближе к Либаве, чтобы помешать немцам все разрушить и утвердиться с их бесовскими аэропланами? — Мы не должны позволять им разрушать наши города, не говоря уж об убийстве мирных жителей.
Бэби вчера очень веселился в гостях у Ани. Сегодня к нам придут к чаю молодые Вороновы, которые приехали на несколько дней из Одессы. Я приму 7 офицеров, между прочим, одного генерала, командира Бэбиного Грузинского полка, затем батюшку со “Штандарта”, чтобы проститься с ним перед отъездом, и Бенкендорфа, а под конец — Аню.
Я, наконец, пошла в лазарет на 3/4 часа. — Гогоберидзе внезапно появился здесь, к нашему удивлению. Он только месяц пробыл в полку и поехал в Батум, так как был совсем болен. — Теперь он загорел, как негр, и на днях возвращается в полк.
Опять дождь, так что не могу лежать на воздухе. — Дорогой мой, должна начать свой прием, так что не могу продолжать письмо. — Дети и я целуем, целуем тебя нежно и горячо, любимый мой.
Бог даст, через два дня ты вернешься в мои объятия! Завтра дети собираются на выставку, а затем к чаю в Аничков.
Да благословит и сохранит тебя Господь!
Навсегда твоя нежно любящая старая женушка
Аликс.


“Мелкие люди портят часто великое дело”

6 мая 1915 года — первый день рождения, который Царь провел вне своей семьи. Резко ухудшилась военная обстановка. 27 апреля русские войска на юго-западном направлении вынуждены были начать отступление. Одновременно немцы нанесли удары на северном фланге фронта: 14 апреля — в районе Тильзита, а 24 апреля заняли Либаву и вышли к Шавли и Ковно.
Царь приехал в ставку 4 мая, а покинул 14 мая. Все эти дни шла напряженная работа. На восемь писем, посланных ему Царицей, он сумел отправить ей только одно, хотя ежедневно посылал скупые телеграммы.


Ц.С. 4 мая 1915 г.
Мой ненаглядный,
Ты прочтешь эти строки раньше, чем ляжешь в постель. — Вспомни, что женушка молится за тебя, много думает о тебе и страшно по тебе тоскует. Как грустно, что мы проведем день твоего рождения не вместе! Это в первый раз. — Да благословит тебя Господь, да даст тебе крепость, мудрость, отраду, здоровье и спокойствие духа, чтобы нести мужественно твой тяжелый венец! Ах, крест, возложенный на твои плечи, не легок! Как бы я хотела помочь его нести, хотя мысленно и в молитвах я всегда это делаю. — Как бы я хотела облегчить твое бремя! Ты так много выстрадал за эти 20 лет — ведь ты родился в день Иова Многострадального, мой бедный друг. — Бог поможет, я в этом уверена, но придется еще много перенести боли, беспокойства и трудов, с покорностью и верою в Его милосердие и неизмеримую мудрость. — Тяжело, что не смогу тебя поцеловать и благословить в день твоего рожденья! Иногда так устаешь от страданий и забот и мечтаешь о мире. О, когда же он, наконец, настанет? Хотела бы я знать, сколько еще месяцев кровопролития и страданий! Солнце светит после дождя, так и наша дорогая родина увидит золотые дни благоденствия, когда ее земля напоится кровью и слезами. Бог справедлив, и я возлагаю всю мою непоколебимую веру на Него. Но все же такая мука видеть столько ужаса и знать, что не все работают так, как следует, и что мелкие люди портят часто великое дело, для которого они должны были бы работать дружно! Будь тверд, мой друг, настой на своем, дай всем почувствовать, что ты знаешь, чего хочешь. Помни, что ты император и что никто не смеет брать столько на себя. — Возьмем хотя бы историю с Ностиц230. Он в твоей свите, и поэтому Н. абсолютно никакого права не имеет отдавать приказания, не испросив предварительно твоего разрешения. Если бы ты вздумал поступить так с одним из его адъютантов, он бы поднял крик, разыгрывал бы роль оскорбленного и т.д. А не имея твердой уверенности, нельзя так разрушать карьеру человека. – Затем, дорогой, если нужно назначить нового командира Нижегор., не предложишь ли ты Ягмина?
Я вмешиваюсь в дела, которые меня не касаются, но это лишь намек (а это ведь твой собственный полк, так что ты можешь назначить туда кого хочешь).
Смотри, чтоб истории с жидами велись осторожно, без излишнего шума, чтобы не вызвать беспорядков в стране231. Не давай себя уговорить к раздаче ненужных назначений и наград к 6-му — еще много месяцев перед нами! Не можешь ли ты слегать в Холм, чтобы повидать Иванова, или остановиться по дороге, чтобы видеть солдат, посылаемых для пополнения полков? — Хотелось бы, чтобы каждая твоя поездка была радостью не только для ставки (без войск), но и для солдат или раненых, которые более нуждаются в твоем ободрении и тебе это тоже полезно. Делай то, что ты хочешь, а не то, чего желают генералы. Твое присутствие везде подымает бодрость.

Ц.С.
5 мая 1915
Мой родной, любимый,
Посылаю тебе мои самые нежные пожелания и поздравления к дорогому дню твоего рождения. Да примет тебя Господь Всемогущий под Свое особое попечение! Надеюсь, что подсвечники и увеличительное стекло тебе пригодятся в поезде. Увы, я ничего более подходящего не могла найти. Аня посылает тебе вложенную здесь открытку.
Сегодня утром я была у Знамения, а затем у нее 1/2 часа. В 10 час. — в госпиталь на операции и перевязки, — некогда описывать подробности. Вернулась в 11/4, в 2 уехала в город. Ксения и Георгий тоже были в комитете. Заседали 1 ч. 20 м. Затем пошла в склад, вернулась домой в 5 1/2 ч. Сейчас должна принять крестьян из Дудергофа и Колпино с деньгами. Фельдъегерь уезжает в 6. Солнечно, но холодно. Я рамоли, не могу писать много и ужасно спешу. Спала плохо так одинока.
Мой дорогой ангел, целую и благословляю тебя без конца. Ужасно грустно не вместе проводить дорогое 6-е число! Прощай, любовь моя, муженек мой милый. Навсегда твоя старая
Солнышко.


Ц.С. 6 мая 1915 г.
Мой самый родной, драгоценный,
Поздравляю тебя с сегодняшним дорогим днем. Дай Бог, чтобы ты мог встретить его в будущем году в радости и мире и чтобы кошмары этой войны кончились! Осыпаю тебя нежными поцелуями, — увы, только в мыслях, — и молю Бога сохранить тебя и благословить все твои начинания.
Такое ясное утро (хотя свежо) — пусть это будет хорошим предзнаменованием! Чудная телеграмма от нашего Друга, наверное, обрадовала тебя — поблагодарить мне Его за тебя? Напиши в телеграмме привет Ане, в благодарность за ее открытку. Мы с ней посидели вместе вечер, так как она провела день в одиночестве — случайно никого у нее не было, кроме матери и сына Карангозова.
День был утомительный, и я не взяла Ольгу в город из-за ее простуды и визита Беккер232. Татьяна заменила ее в комитете. Мария Барятинская и Ольга233 вяжут чулки в складе, как они до сих пор делали в Москве.
Все спрашивают, какие новости — у меня никаких нет, но на душе тяжело. Из телеграмм Мекка более или менее виден ход дел. Наврузов говорил с нами по телефону — греховодник уезжает только сегодня вечером. Он сказал мне, что он шесть месяцев постился и теперь должен повеселиться в городе. Я назвала его хулиганом, что ему не понравилось; злодей, он говорит, что мое здоровье должно теперь поправиться, потому что он много пил за него. Я ему сказала, что кн. Гедройц, которая его очень любит, называет его нашим “enfant terrible”. Затем я разговаривала по телефону с Амилахвари. Он зайдет сегодня проститься. Бобринский на всех парах укатил во Львов.
В церкви пели великолепно. С нами завтракали все мои фрейлины, Бенкендорф и Ресин, а потом я принимала Кочубея234, Княжевича, Амилахвари. Они все пошли к Ане и читали ей вслух, после чего заехали в Большой Дворец на 10 мин. Сейчас Ксения и Павел придут к чаю, так что должна кончать. Всегда тороплюсь. Благословения и поцелуи без конца! Никаких известий, очень беспокоюсь! Мой дорогой, остаюсь твоя любящая
Женушка.

Ц.С. 7 мая 1915 г.
Мой родной ангел,
Опять пишу в страшной спешке, ни минутки нет спокойной. Вчера вечером были у Ани, там были Рафтополо, Каракозов, Вачнадзе. Спала неважно. На сердце тревога. Ненавижу быть вдали от тебя, когда трудные времена. Сегодня утром после Знамения заглянула к Ане. Ее маленькие племянницы и Аля ночевали у нее, чтобы подышать новым воздухом. Затем мы были на операции — тревожной, так как очень серьезный случай — и мы работали долее 1-го часа. Около двух простились с Карангозовым и Гординским235, затем были в Татьянином комитете. Большое собрание — с 2 1/4 до 4 ч.
Пошла к Ане и просидела до 5-ти. Видела там нашего Друга. Он много думает и молится о тебе. “Сидели вместе, беседовали — а все-таки Бог поможет”. Это ужасно не быть с тобой в такие тяжелые и тревожные времена! Если б Господь помог мне стать твоей помощницей! Одно утешение, что Н. П. с тобою, поэтому я спокойнее. Простое, теплое сердце и добрый взгляд помогают, когда тяжело на душе. Не какой-нибудь толстый Орлов или Дрентельн! Казаки нас так горячо просили, что я, наконец, согласилась взять с собою двоих казаков и одного офицера. Боюсь, что наша поездка будет все же официальной, — но наш Друг желает, чтобы я ехала. Сокровище моей души, любимый ангел, да поможет, утешит и укрепит тебя Господь — и да поможет нашим героям! Целую тебя несчетное число раз и благословляю тебя без конца. Должна кончать. Навсегда твоя
Женушка.

Витебск. 8-го мая 1915 г.
Мой родной, любимый,
Арцимович встретит тебя завтра в Двинске и поэтому предложил отвезти тебе письмо. Но мне думается, что если известия будут плохи, ты останешься еще в ставке. Погода дивная, все покрыто зеленью, — такая перемена после Царского! До сих пор все шло великолепно, и сейчас мы остановились на 3 часа для отдыха, что очень хорошо, потому что у меня спина сильно болит. Мы были в соборе, молебен продолжался 5 мин. Я должна признаться, что епископ Кирилл показался мне рамоли. Затем посетили 4 госпиталя. Сестры моей Крестовоздвиженской общины работают в одном из них с августа. В другом доктора и сестры из Ташкента. Всюду хороший воздух, чисто и хорошо. Мы снимались группой с массой раненых в саду. Из Курляндии приходят поезда, переполненные евреями. Они представляют грустное зрелище со своими узлами и маленькими детьми.
Город очень красив с моста. Дети завтракали с губернатором и Мезенцовым, затем последний сидел со мной, — такой милый человек и хороший работник, по-видимому.
Сейчас мы осмотрим один из его складов, 3 лазарета и дворец, в котором живет губернатор, так как там помещается склад, находящийся под моим покровительством. Мы уезжаем опять в 7. Я неважно спала. Интересно знать, какие известия. Мне тревожно вдали от тебя. Теперь прощай, мой друг, да благословит тебя Господь!
Целую тебя нежно от всей глубины моего любящего сердца. Навсегда твоя старая
Женушка.
Девочки целуют тебя.
Получила твою телеграмму о том, что ты отложил свою поездку. Это более чем понятно. В эти тяжелые дни легче быть ближе (к фронту). Дай Бог, чтобы этот “луч света” разгорелся! — Так жажду успеха! А теперь еще Эссен236, которого немцы боялись, умер! Ах, какие испытания Бог посылает! Хотела бы я знать, кого ты намерен назначить на его место. Кто обладает такой же энергией, как он, столь необходимой в военное время? Ненавижу быть вдали от тебя, когда ты мучишься! Но Всемогущий Бог поможет, наши потери не напрасны, все наши молитвы будут услышаны, как бы тяжело ни приходилось теперь. Но быть разлученными, без известий от тебя — очень больно, и все же ты не можешь быть ближе. Дорогой мой, я знаю твою верность и покорность Богу. Завтра Николин день. Да заступится этот святой за наши храбрые войска! Мое желание исполнилось, и я увидела санитарный поезд, который привез свежих раненых из шестой пехотной дивизии, преимущественно Муромцы, Низовские. С серьезными ранениями среди них не было, слава Богу. Многим из них я сказала, что расскажу тебе, что видела их, и их лица просияли. Мы обошли мой склад Красного Креста, во главе которого стоит Мезенцов, затем еще 3 лазарета и склад в губернаторском доме и выпили там чашку кофе, что мне придало новую силу. Спина ужасно болит — вероятно, в почках опять камни, которые всегда вызывают боль. Мостовые ужасны, хорошо, что у нас были наши автомобили. Ортипо влезает ко мне на колени. Я прогоняла ее несколько раз, но тщетно, так что еще труднее писать на ее спине в тряском вагоне. Когда мы возвращались, на вокзале были выстроены все выздоравливающие и школьники.
Чудный заход солнца — совсем лето — такая пыль! Окончу это письмо завтра в Царском.
Мая 9-го. Мы вернулись благополучно по Павловской дороге, так как около Гатчины произошел взрыв в поезде с амуницией237. Какой ужас! 12 вагонов удалось спасти. По-видимому, это сделано нарочно. Как жестоко! Как раз то, что так необходимо! Маленькие нас встретили на вокзале. Работала по обыкновению в госпитале, была у Ани, поставила свечи в церкви. После завтрака приняла Апраксина, Гартмана238, командира Эриванцев и одного раненого офицера.
Твой Таубе239 все еще лежит в Ломже, и, увы, пришлось ему ампутировать ногу до колена. Сейчас придет ко мне Аня. Соня с нами завтракала. Говорят, известия чуточку лучше?
Адъютант синих кирасир привез нам цветы. Они любят Арсеньева и высоко его пенят. Жена одного офицера Грузинского полка придет ко мне, так как сегодня их праздник. А позднее я хочу отнести цветы на могилу Грабового.
Да благословит тебя Бог, мое солнышко! Осыпаю поцелуями твое дорогое лицо. Навсегда твоя
Солнышко.
Мне попалось скверное перо.
Надеюсь завтра пойти в церковь.
Грустно не быть вместе завтрашний большой праздник. Кланяйся всем твоим.


Ц.С. 10 мая 1915 г.
Мой родной, бесценный,
Чудное, теплое, ясное утро. Вчера тоже было хорошо, но очень было холодно лежать на балконе, после теплой погоды в Витебске. Наша церковь очень красиво убрана зеленью, — помнишь ли, в прошлом году, в Ливадии, как хороша была наша маленькая церковь — и в Финляндии однажды в этот же день? Дорогой, сколько произошло событий после нашей мирной, уютной жизни в шхерах!
Иедигаров пишет, что у них 35 градусов жары.
Сестра Ольга пишет, что всех их раненых пришлось спешно вывезти, — все очень скорбели; тяжелораненые перевезены в другой госпиталь, где должны будут остаться Дай Бог чтобы Л. и П.240 не были взяты и чтобы наступающие великие праздники принесли нам успех! О твоей поездке, увы, не получаю никаких телеграмм и черпаю сведения из газет. Мы переживаем очень тревожное время, и я рада что тебя здесь нет, тут все принимается в другом освещении. Только раненые смотрят на все более здраво.
Я каталась с А. до Павловска — моя первая поездка с осени. Было очень хорошо, но так грустно на сердце, и спина ужасно болит последние 3 дня. Затем устроились на балконе, где и будем пить чай. Благодарю, дорогой, за твою телеграмму. Слава Богу, что известия лучше. Приняла 3-х Ольгиных дам, затем, — сегодня полковой праздник — Костю241 и командира Измайловского полка и сестру Иванову242 (Сонина тетя) из Варшавы. Очень интересно все то, что она рассказывала про тамошние лазареты.
Тинхен243 слышала от кн. Огинской и поручила Мавре передать мне, что пленным (раненым) католикам разрешается исповедоваться у священников (Вильна), но не причащаться Св. Тайн. Это совершенно несправедливо, но это приказание Туманова244 Если они боятся священников, то зачем позволять исповедь? Это, наверное, касается баварцев. Не знаю, как обращаются с протестантами. Поговори с кем надо и расследуй это. Благодари старика и кланяйся от меня, также Н.П. – А. посылает привет и целует твою руку. Благословляю и целую без конца, мой любимый. Всегда твоя
Женушка.

Царское Село. 11-го мая 1915 г.
Мой родной, бесценный Ники,
Опять совсем свежо и пасмурно, а ночью было только 1 градус тепла — странно для мая месяца. — Мы провели вчерашний вечер у Ани. Там от 8 до 11 1/2 было несколько офицеров, — они играли в разные игры. — Алексей был от 8 до 9 1/4 и очень веселился. Я вязала. — Она дала мне прочесть несколько писем от несчастных Ностиц245. — Оказывается, что один член американского посольства, под влиянием ее врагов, написал ее родным в Америку обо всей этой гадкой интриге. Посол — их друг. — Она думает, что все сделано из ревности г-жой Арцимович246 (тоже американка). — Было тяжело читать их отчаянные письма о погубленной жизни. Я уверена, что ты велишь расследовать все это дело и восстановить справедливость. Мне до них нет дела, но вся эта история — вопиющий позор, и Н. не имел никакого права поступать так с членом твоей свиты, не спросив твоего позволения. — Так легко погубить репутацию человека, и так трудно ее восстановить! — Я должна сейчас одеваться — заказала обедню в 9 1/2 в пещ. храме Дворцового лазарета, так что мы после обедни сможем сразу приняться за работу в госпитале. — Сердце нормально (принимаю постоянно капли), но спина очень сильно болит, — наверное, почки.
Сегодня у меня был Енгалычев и рассказал много интересного. – Побывала в Большом Дворце, а затем лежала на балконе и читала Ане вслух, хотя было свежо. — Наш Друг виделся с Барком247, и они хорошо поговорили в течение двух часов.
Слава Богу, что известия стали лучше, — только бы они такими оставались! — Какая радость, что ты мне пишешь! — Сегодня неделя, как ты от нас уехал. Дети и я тебя целуем, моя радость. Шлю благословения без конца.
Поклон старику и Н.П.
Навсегда, муженек любимый, твоя старая
Солнышко.


Ставка. 11 мая 1915 г.
Милая, любовь моя,
Нынче ровно неделя, как я уехал. Так жалею, что не писал тебе с той поры! Но так или иначе, всегда случается, что я здесь занят так же, как дома. Утренние доклады, как ты можешь представить себе, были длинные. Потом церковь почти каждый день, бесконечные разговоры и пр., все это отнимало почти все мое время, если не считать половины предвечернего времени, заполняемого полезными занятиями. После чаю спешное просматривание бумаг, часто всенощная и обед — в результате к вечеру головная боль и полное изнеможение. Но это миновало, и все стало лучше и нормальнее, по-прежнему.
Когда я приехал сюда, здесь царило угнетенное, пришибленное настроение. В получасовой беседе Н. очень ясно изложил все положение дел. Иванов — начальник штаба. Бедный ген. Драгомиров спятил и начал рассказывать направо и налево, что необходимо отступать до Киева. Такие разговоры, когда идут сверху, подействовали, разумеется, на дух командующих генералов, и в соединении с отчаянными германскими атаками и нашими страшными потерями привели их к выводу, что им ничего не остается, как отступать. С января Н. отдал им всем строгий приказ укреплять позиции в тылу. Это не было сделано. Поэтому Радко Дмитриеву пришлось оставить свою армию, причем его преемником назначен был Леш. Драгомиров был заменен ген. Савичем, превосходным человеком, который прибыл из Владивостока со своим сибирским корпусом. Иванов отдал приказ эвакуировать даже Перемышль. Я все это чувствовал еще до того, как Н. сказал мне о том. Но теперь, после назначения Савича, благодаря Богу, а также и его (Савича) сильной и спокойной воле и ясной голове, настроение генералов изменилось. Данилов, вернувшийся вчера, совершенно успокоен тем, что он видел и слышал. Нравственное состояние войск великолепно, как всегда; тревогу, как и в прошлом, внушает только одно: недостаток снарядов.
Вообрази, то же самое случилось и с немцами, — согласно тому, что их пленные рассказывают нашим офицерам, — именно, что им пришлось приостановить атаки в виду израсходования снарядов, а также огромных потерь. Н. очень доволен ген. Алексеевым, моим косоглазым другом, и находит, что этот человек на своем месте.
Теперь ты можешь рассудить, мог ли я уехать отсюда при таких тяжелых обстоятельствах. Это было бы понято так, что я избегаю оставаться с армией в серьезные моменты. Бедный Н., рассказывая мне все это, плакал в моем кабинете и даже спросил меня, не думаю ли я заменить его более способным человеком. Я нисколько не был возбужден, я чувствовал, что он говорит именно то, что думает. Он все принимался меня благодарить за то, что я остался здесь, потому что мое присутствие успокаивало его лично.
Так-то. Я объяснил тебе все это, сокровище мое. Теперь моя совесть чиста. Надеюсь вернуться к утру 14-го числа — опять-таки, если все пойдет гладко.
Внезапная кончина адм. Эссена тяжкая потеря для страны! На место Эссена будет назначен адм. Канин, которого тот очень высоко ценил. В последние четыре дня погода стала великолепной. Лес так восхитительно пахнет, и пташки так громко поют. Это настоящая сельская идиллия — кабы только не война! Я езжу в автомобиле и смотрю новые места, выхожу и гуляю пешком. Посылаю тебе эту телеграмму Н., полученную лишь нынче утром. Я восхищен твоим полком; разумеется, Бат. получит свой крест.
Надо кончать. Благослови Бог тебя, моя душка-Солнышко, и дорогих детей! Передай А. мой привет. Нежно целую и остаюсь неизменно твой любящий старый муженек
Ники.


Ц.С.
12-го мая 1915 г
Мой родной, любимый,
Возвращаясь из госпиталя, нашла твое дорогое письмо — благодарю тебя за него от глубины моей любящей души. — Такая радость иметь известия от тебя, милый! Благодарю за все подробности, я так жаждала иметь от тебя настоящие, точные сведения. — Как тяжелы были эти последние дни — столько работы, а меня не было с тобой! — Слава Богу, что все теперь идет лучше, надеюсь, что Италия оттянет часть неприятельских войск. — Я помню Савича, не приезжал ли он в Крым? Я не помню в лицо нового адмирала — он двоюродный брат Н.П. Правда ли, что эриванцы и все остальные кавказские дивизии отправлены на Карпаты? Меня опять об этом спрашивали. — Енгалычев248 мне сказал, что ближайшие тяжелые бои ожидаются под Варшавой, но он находит, что наши 2 генерала там слабы (не помню их имен) и не способны выдержать тяжелых натисков. Он сказал об этом H.П. Янушкевичу.
Я была обрадована бумагой, которую ты прислал о моих крымцах, — значит, они опять в другой дивизии. — Мои Алекс, тоже отличились около Шавли. – Интересно, как здоровье моего Княжевича — с тех пор, как он уехал, не имею от него известий. — Только что принимала 11 офицеров — большая часть из них уезжает в Eвпаторию. Закон о восьми или девяти месяцах ужасно жесток; у нас есть некоторые люди со сломанными членами, которые могут срастись только через год, но после этого они опять будут годны к службе. А теперь они никак не могут возвратиться в свой полк и таким образом лишаются жалования. А некоторые из них очень бедны и не имеют никакого состояния. Это в самом деле является несправедливостью. Искалеченные, не всегда на всю жизнь, но на долгое время, исполнившие мужественно свой долг, раненые и потом брошенные, как нищие, — их моральное страдание должно быть велико. Некоторые из них спешат обратно в полк, только чтобы не лишиться всего, и из-за этого могут совершенно потерять здоровье. – Конечно, некоторых (немногих) надо торопить обратно в полки, так как они уже способны опять к службе. — Это все так сложно.
Спина все еще болит, теперь еще выше — нечто вроде прострела, что делает некоторые движения очень болезненными. Но все-таки ухитряюсь делать свою работу. — Сейчас буду лежать на балконе и читать Ане вслух, так как от катания и тряски спине хуже.
Какая радость, если мы действительно свидимся в четверг!
Прощай, любовь моя. Да благословит и сохранит тебя Господь от всякого зла! Горячие поцелуи от всех нас.
Твоя навсегда.


“С особенно тяжелым сердцем отпускаю я тебя в этот раз”

1 июня 1915 года императорский Дом Романовых постигает тяжелая утрата: умирает Великий князь Константин Константинович, поэт (К.Р.) и выдающийся деятель русской культуры.
Положение на фронте приобретает угрожающий характер. Австро-германские войска, продолжая наступление в мае-июне, заставили русскую армию оставить Галицию. Главная причина поражений состояла в плохом управлении войсками и подборе кадров. Сильно сказывался также недостаток боеприпасов и вооружения. Главная ответственность за эти поражения была на верховном главнокомандующем, Великом князе Николае Николаевиче, поглощенном честолюбивыми замыслами. Сам же Николай Николаевич главным виновником поражений считал военного министра Сухомлинова, в чем сумел убедить и Царя. В июне Сухомлинов был смещен, дело о нем передано в следственную комиссию, а на его место назначен генерал Поливанов, как позднее выяснилось, активный масон и заговорщик, умевший скрывать свои низкие замыслы под личиной преданности.
В июне 1915 года Царь проводил время в ставке почти безвыездно. Только 22 июня совершил поездку в Беловеж через Слоним, Ружаны и Пружаны.
В отсутствие Государя начинается новая клеветническая кампания против Распутина, так называемое дело о кутеже в ресторане “Яр” в Москве. Враги России придают этой кампании большое значение для дискредитации Царя. Одна из главных ролей в этой кампании принадлежит масону Джунковскому.

Ц.С. 10 июня 1915 г.
Мой родной, бесценный,
С особенно тяжелым сердцем отпускаю я тебя в этот раз — положение так серьезно и так скверно, и я жажду быть с тобою, разделять твои заботы и огорчения. Ты все переносишь один с таким мужеством! Позволь мне помочь тебе, мое сокровище. — Наверное, есть дела, в которых женщина может быть полезной. — Мне так хочется облегчить тебя во всем, а министры все ссорятся между собою в такое время, когда все должны бы работать дружно, забыв личные счеты, и работать лишь на благо Царя и отечества. — Это приводит меня в бешенство. — Другими словами, это измена, потому что народ об этом знает, видит несогласие в правительстве, а левые партии этим пользуются. — Если б ты только мог быть строгим, мой родной, это так необходимо, они должны слышать твой голос и видеть неудовольствие в твоих глазах. — Они слишком привыкли к твоей мягкой, снисходительной доброте. — Иногда даже тихо сказанное слово далеко доходит, но в такое время, как теперь, необходимо, чтобы послышался твой голос, звучащий протестом и упреком, раз они не исполняют твоих приказаний или медлят их исполнением. — Они должны научиться дрожать перед тобой. Помнишь, m-r Ph.249 и Гр. говорили то же самое. — Ты должен просто приказать, чтобы то или иное было выполнено, не спрашивая, исполнимо это или нет (ты ведь никогда не попросишь чего-нибудь неразумного или невозможного). Прикажи, например, чтобы, как во Франции (республике), те или другие заводы выделывали бы гранаты, снаряды (если пушки и ружья слишком сложно), пусть большие заводы пошлют инструкторов. Где есть воля, там найдется и способ ее осуществления. Они должны все понять, что ты настаиваешь на том, чтоб твои приказания немедленно исполнялись. — Они должны подыскать людей, заводчиков, чтобы наладить все, пусть они сами наблюдают за ходом работы. Ты знаешь, как даровит наш народ...
Двинь их на работу, и они все смогут сделать, — только не проси, а приказывай, будь энергичен, на благо твоей родины. — То же относительно другого вопроса, который наш Друг так принимает к сердцу и который имеет первостепенную важность для сохранения внутреннего спокойствия — относительно призыва 2-го разряда: если приказ об этом дан, то скажи Н., что так как надо повременить, ты настаиваешь на его отмене. Но это доброе дело должно исходить от тебя. Не слушай никаких извинений (я уверена, что это было сделано ненамеренно, вследствие незнания страны). — Поэтому наш Друг боится твоего пребывания в ставке, гак как там тебе навязывают свои объяснения, и ты невольно уступаешь, хотя бы твое собственное чувство подсказывало тебе правду, для них не приемлемую. — Помни, что ты долго царствовал и имеешь гораздо больше опыта, чем они. На Н. лежит только забота об армии и победе — ты же несешь внутреннюю ответственность и за будущее, и если он наделает ошибок, тебе придется все исправлять (после войны он будет никто). — Нет, слушайся нашего Друга, верь ему, его сердцу дороги интересы России и твои. Бог недаром его нам послал, только мы должны обращать больше внимания на его слова — они не говорятся на ветер. Как важно для нас иметь не только его молитвы, но и советы! Министры не догадались тебя предупредить, что эта мера может быть гибельной, а он сделал.
Как тяжело не быть с тобою, чтобы поговорить обо всем и помочь тебе быть твердым! — Мысленно и в молитвах буду всюду сопровождать тебя. — Да благословит и сохранит тебя Господь, мой мужественный, терпеливый, кроткий! Осыпаю твое дорогое лицо нежными поцелуями без конца. — Люблю тебя несказанно, мой ненаглядный, солнышко и радость моя. — Крещу тебя. — Грустно не молиться вместе, но Ботк. находит, что благоразумнее оставаться в покое, чтобы поскорее поправиться.
Женушка.
Нашей Марии 14-го исполнится 16 лет. Подари ей от нас двоих бриллиантовое ожерелье, как и двум старшим.

Царское Село. 11 июня 1915 г.
Мой родной, бесценный,
Мои нежнейшие мысли несутся к тебе с любовью и тоской. — Было таким чудным сюрпризом, когда ты неожиданно появился здесь, — я молилась, плакала и была несчастна без тебя. — Ты не знаешь, как мне тяжела разлука с тобой и как ужасно для меня твое отсутствие! Твоя милая телеграмма была большим для меня утешением, так как я была очень грустна, а возмутительное настроение Ани по отношению ко мне (не к детям) отнюдь не вносило оживления. — Мы обедали и пили чай на балконе. Сегодня опять дивная погода. Я все еще лежу в постели, отдыхаю, как видишь, так как сердце не в порядке, хотя и не расширено. Разбирала фотографии, чтобы наклеить их в альбомы для здешней выставки на базаре. — Подумай, муж Марии Барят.250 умер 9-го в Бережанах от удара, в имении Рай — его тело перевезут в Тарнополь. — Он был уполном. Кр. Креста при 11-й Армии. — Воображаю отчаяние Марии и Ольги251, — они так любили своего брата Ивана. Затем умер старый граф Олсуфьев252, — они жили, как голубки, она, наверное, в ужасном горе. — Отовсюду слышишь, мне кажется, только о смертях. — Отгадай, что я делала вчера вечером в постели? — Я откопала твои старые письма и перечла многие из них, и те немногие, которые были написаны до нашей помолвки, — и все твои слова, исполненные горячей любви и нежности, согрели мое больное сердце, и мне казалось, что я слышу твой голос.
Я перенумеровала твои письма; последнее №176 из ставки. — Нумеруй мое вчерашнее, пожалуйста, №313. Надеюсь, что мое письмо тебя не огорчило, но меня преследует желание нашего Друга, и я знаю, что неисполнение его может стать роковым для нас и всей страны. — Он знает, что говорит, когда говорит так серьезно. — Он был против твоей поездки в Л. и П.253, и теперь мы видим, что она была преждевременна254, Он был сильно против войны, был против созыва Думы (некрасивый поступок Родз.) и против печатания речей (с этим я согласна).
Прошу тебя, мой ангел, заставь Н. смотреть твоими глазами — не разрешай призыва 2-го разряда255. — Отложи это как можно дальше. Они должны работать на полях, фабриках и пароходах и т.д. Тогда уж скорее призови следующий год. Пожалуйста, слушайся Его совета, когда говорится так серьезно, — Он из-за этого столько ночей не спал! Из-за одной ошибки мы все можем поплатиться. — Интересно, какое настроение ты нашел в ставке и очень ли у вас жарко?
Феликс256 сказал Ане, что в карету Эллы (тогда) бросались камни и в нее плевали, но она не хотела с нами говорить об этом; там на днях опять опасаются беспорядков, не знаю почему257. — Старшие девочки сейчас в госпитале, вчера все четыре работали в складе — делали бинты, а позднее пойдут к Ирине. — Как ты себя чувствуешь, моя любовь? Твои дорогие грустные глаза все меня преследуют. — Милая Ольга написала прелестное письмо и спрашивает много про тебя, как ты все переносишь, хотя она говорит, что ты с веселым лицом будешь скрывать и молча переносить трудности. — Я так боюсь за твое бедное сердце — ему столько приходится переживать. Откройся твоей старой женушке, твоей невесте прошлых дней, поделись со мной твоими заботами — это тебя облегчит. Хотя — иногда чувствуешь себя сильней, если держишь все про себя, не позволяя себе размякнуть. Но это так вредно сердцу физически, — я слишком хорошо это знаю.
Моя птичка, целую тебя, прижимаю твою дорогую голову к моей груди, полной невыразимой любви и преданности. — Твоя навсегда старая
Аликс.
Привет старику и Н.П.
Я приму сегодня г-жу Гартвиг258, Раухфус, четырех дочерей Трепова (2 из них замужем). — Не забудь поговорить о раненых офицерах, чтобы им позволили оканчивать лечение на дому до возвращения во 2-й, 3-й или 4-й раз на фронт — это ведь так жестоко и несправедливо. Н. должен дать Алеку об этом приказание.


Царское Село. 12 июня 1915 г.
Мой родной, бесценный,
С таким нетерпением ожидаю я весточки от тебя и жадно читаю утренние газеты, чтобы узнать, что происходит!
Опять дивная погода. Вчера во время обеда (на балконе) полил страшный дождь; дождь льет каждый день, но я лично ничего против этого не имею, так как всегда боюсь жары. Вчера было очень жарко, и настроение Ани было отвратительное, а это не улучшает моего самочувствия. Она ворчала против всех и всего и отпускала сильные, скрытые шпильки против тебя и меня. — Сегодня днем я поеду кататься, а завтра надеюсь (после недельного перерыва) пойти в госпиталь, так как одному офицеру надо вырезать аппендицит.
Ногу Дмитрия положили в гипс и сегодня ее будут просвечивать рентгеновскими лучами, чтобы определить, правда ли, что она сломана, или только вывихнута и раздроблена, — всегда ему не везет!
Дорогой мой, прошу тебя, помни насчет Тобольских татар — их надо призвать, — они великолепны, преданны и, без сомнения, пойдут с радостью и гордостью. — Я нашла бумагу старой Марии Фед.259, которую ты мне однажды принес, посылаю ее тебе, — она очень забавна.

стр. 1
(всего 4)

СОДЕРЖАНИЕ

>>