стр. 1
(всего 3)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

Путь невидимых Содержание

Введение
¦ Кто такие ниндзя?
¦ Несколько слов о "тайных кланах"
¦ О школах "нин-дзюцу"
¦ Что такое нин-дзюцу?
¦ Вехи истории нин-дзюцу

Глава 1. У истоков нин-дзюцу
¦ Лазутчики из небожителей
¦ Мити-но Оми-но микото - родоначальник криптографии
¦ Похитители священной глины
¦ Ямато Такэру - царевич-диверсант
¦ Китайские истоки японского нин-дзюцу
¦ Военная доктрина Сунь-цзы
¦ Учение Сунь-цзы и стратагемы
¦ Использование шпионов в доктрине Сунь-цзы
¦ Кто привез "Сунь-цзы" в Японию?
¦ Корейские "уроки"
¦ Искусство "прятаться за щиты" - начало шпионской магии
¦ Даос Сюй Фу - родоначальник нин-дзюцу провинции Кии
¦ Отомо-но Сайдзин - первый ниндзя
¦ Император Тэмму и его верный шпион Такоя

Глава 2. Ямабуси - горные воители
¦ Сюгэндо - Путь обретения сверхъестественного могущества
¦ Эн-но гёдзя - основатель сюгэндо
¦ Ямабуси
¦ Доктрина эзотерического буддизма Сингон
¦ Фудо-мёо - главное божество сюгэндо
¦ Практика ямабуси
¦ Аскезы воды - мисоги и таки-сюгё
¦ Аскезы огня - гома и хиватари-мацури
¦ Кайхогё - "марафонские бега" ямабуси
¦ Гонения на ямабуси
¦ Легенда о том, как Эн-но Гёдзя не уплатил подать Глава 3. Самураи, монахи-воины, гадатели, разбойники...
¦ Возникновение самурайского сословия. Самураи и разведка
¦ Сохэи - монахи-воины
¦ Укрепление позиций сюгэндо
¦ Ямабуси-хэйхо
¦ Гадатель Абэ-но Сэймэй и нин-дзюцу
¦ Мятежный Фудзивара Тиката и его Невидимый черт
¦ Кога Сабуро - легендарный основатель нин-дзюцу Кога-рю
¦ Разбойники и воры
Глава 4. Шпионаж в огне сражений
¦ Тайра и Минамото
¦ Минамото Ёсицунэ
¦ Тактика Ёсицунэ
¦ Ёсицунэ и боевые искусства
¦ Нин-дзюцу школы Ёсицунэ-рю и Восемь школ храма Курама
¦ Исэ Сабуро Ёсимори - начальник разведслужбы Ёсицунэ
¦ Мусасибо Бэнкэй - маскировщик под ямабуси
¦ Хаттори Хэйнайдзаэмон Иэнага - основатель нин-дзюцу Ига-рю
¦ Семья ниндзя Момоти выходит на сцену

Глава 5. Нин-дзюцу и Дзэн-буддизм
¦ Проникновение Дзэн-буддизма в Японию и его влияние на нин-дзюцу
¦ Кража фарфоровой черепахи
¦ Учись на своей шкуре!
¦ Акуто
¦ "Злодейские шайки" Курода и объединение семей Хаттори и Оэ
¦ Кога и Ига - родина нин-дзюцу

Глава 6. На пороге "золотого века"
¦ Кусуноки Масасигэ - гений военного дела.
¦ Нин-дзюцу школы Кусуноки-рю
¦ Ямабуси - шпионы на службе Южного двора
¦ Приключения принца Дайтономия
¦ Ниндзя из Ига и Кога в период Намбоку-тё
¦ Синоби повсюду
¦ Двенадцатилетний киллер Кумавака
¦ Катори Синто-рю - первая школа бу-дзюцу

Глава 7. Страна в огне - нин-дзюцу процветает
¦ Суппа, сэппа, раппа...
¦ Шпионы Такэды Сингэна
¦ Нокидзару Уэсуги Кэнсина
¦ Като Дандзо - двойной шпион
¦ Раппа Фума и Фума Котаро
¦ Братья Сада - ниндзя на службе Мори
¦ Ниндзя Кога и Токугава Иэясу
¦ Ниндзя из Ига в период Сэнгоку-дзидай
¦ Ниндзя из Кога в период Сэнгоку-дзидай
¦ 53 семьи Кога
¦ Ига-рю и Кога-рю
¦ Школа нин-дзюцу Нэгоро-рю
¦ Нин-дзюцу Сайга-рю
¦ Войсковая разведка в период Сэнгоку-дзидай Глава 8. Смертельная битва ниндзя
¦ Ода Нобунага - враг ниндзя Ига и Кога

¦ Тэнсё Ига-но ран
¦ Ниндзя из Кога и Тэнсё Ига-но ран
¦ Судьба Момоти Сандаю и школа Кисю-рю
¦ Исикава Гоэмон - японский "Робин Гуд"
¦ Тоётоми Хидэёси и гибель монастыря Нэгоро-дзи
¦ "Путешествие" Токугавы Иэясу по провинции Ига. Возникновение отряда Ига-гуми

Глава 9. Тайная война Токугавы Иэясу
¦ Оборона замка Фусими
¦ Нинпо княжества Сацума
¦ Мятеж Ига-гуми
¦ Изгнание даймё Цуцуи. Ига - владение Тоды Такаторы
¦ Шпионаж во время осады замка Осака

Глава 10. Ниндзя на службе сёгуната Токугава.
¦ Упадок нин-дзюцу
¦ Полицейская система мэцукэ
¦ Ниндзя в охране сёгуна
¦ Последняя операция ниндзя
¦ Трансформация сущности оммицу
¦ Секретные службы даймё
¦ Хитрости Ига-моно
¦ Оока Этидзэн-но Ками и стражники Нэгоро
¦ История 47 ронинов
¦ Последние ниндзя

Глава 11. Ниндзя возвращаются?
¦ Создание современной системы шпионажа в Японии
¦ Ниндзямания в Японии
¦ Фудзита Сэйко - последний ниндзя
¦ Будзинкан-додзё и Хацуми Масааки
¦ Заключение
¦ Литература

Введение

Средневековые японские шпионы и диверсанты ниндзя и их загадочное профессиональное искусство нин-дзюцу относятся к наименее исследованным областям. История изучения этого феномена на западе не насчитывает и пятидесяти лет. Все началось с небольшой заметки в журнале "Ньюсуик" за 3 августа 1964 г. В ней автор рассказывал о волне ниндзямании, захлестнувшей страну Восходящего солнца, вкратце описывал сущность и методы нин-дзюцу, представлял последнего мастера этого загадочного искусства Фудзиту Сэйко. Заметка вызвала большой интерес у американских ученых. По свидетельству одного из крупнейших японских специалистов в области истории нин-дзюцу Ямагути Масаюки, в том же 1964 г. из Гарвардского и Калифорнийского университетов, а также университета г. Гонолулу, Гавайские острова, в Японию поступили запросы о предоставлении материалов о ниндзя.
Автору книги неизвестно, каковы были результаты исследований американских историков. Но именно после этой заметки в США начался бум ниндзя. Он был подстегнут многочисленными кинобоевиками о японских "невидимках", авантюрными романами и популярными рекламными книжонками многочисленных авторов.

Спрос на информацию о ниндзя был колоссальный. И мощная американская индустрия с готовностью откликнулась на него: магазины заполнились униформой и снаряжением ниндзя, практическими наставлениями "по боевой технике воинов-теней". Свою долю пирога поспешили урвать и последние "мастера нин-дзюцу". Так появились огромные организации, объединяющие сотни тысяч поклонников ниндзя по всему свету - Будзинкан-додзё, Гэмбукан-додзё, Всемирная академия нин-дзюцу Роберта Басси и другие, по сути, представляющие собой своеобразные коммерческие предприятия, занимающиеся торговлей "заморской диковинкой".

При этом использовались отработанные методы привлечения широкой публики: побольше загадочности и мистики, побольше обещаний и заверений типа "наше искусство - самое древнее и крутое", побольше необычных приемов, побольше басен о сверхвозможностях. Все это нужно было подать под "правильным соусом". Ведь средневековые приемы маскировки, беганья по лесам и физическое и духовное самоистязание в духе спецназа могут заинтересовать разве что некоторых чудаков-любителей и профессионалов из спецподразделений. Широкая публика в массе своей останется к этим малопонятным "забавам" равнодушна. И вправду, зачем это клерку, рабочему или школяру? Однако "популяризаторы" нин-дзюцу сумели найти приманку для "широких народных масс". Нин-дзюцу стало рекламироваться не столько как искусство шпионажа и разведки, сколько как учение о достижении гармонии с окружающим миром и реализации творческого потенциала человека. Соответственно и ниндзя превратились в носителей тайного знания, в членов "тайных кланов", озабоченных реализацией высоких религиозно-философских идеалов и гонимых за свои убеждения. Жаль только, что у этого впечатляющего мифа нет практически никакой реальной исторической основы, о чем пойдет речь далее.

"Новая концепция рекламы" быстро позволила "построить в ряды" десятки тысяч последователей во всем мире. Еще бы, гармония с окружающим миром, духовное здоровье, реализация творческих потенций - разве это не идеал? В то время как в других восточных единоборствах наметился отток "любителей", организации нин-дзюцу стали стремительно набирать вес.

Однако рост интереса к нин-дзюцу отнюдь не стимулировал активность научных изысканий. Почти все изданные к настоящему моменту вне Японии книги об этом искусстве носят исключительно популярный и рекламный характер и ни в коей мере не являются научными исследованиями. Именно поэтому мы не найдем в них ни детального, основанного на фактах, анализа истории нин-дзюцу, ни ссылок на исторические источники, ни отрывков из "секретных" трактатов.

Зато повсеместно мы будем наталкиваться на высказывания, уже ставшие штампами и при этом не имеющие под собой никакой исторической основы. Например, из книги в книгу кочует утверждение о полном отсутствии источников по нин-дзюцу, связанном со спецификой секретной деятельности ниндзя. Но так ли это?
Японские источники, описывающие события XIV - XVII вв., пестрят упоминаниями о действиях ниндзя. Подчас среди них можно найти и детальные описания операций хитроумных лазутчиков. В этом плане значимы произведения жанра "воинских повестей" (гунки): "Хэйкэ-моногатари"[1], "Тайхэйки"[2], "Ходзё годайки"[3], "Канхассю-року"[4], "Сикоку-гунки"[5], "Мацуо-гунки"[6] и др. Большую ценность представляют дневники тех времен, например, "Тамон-ин никки"[7]. Довольно полную картину организации разведки в средневековой японской армии можно составить по дошедшим до наших дней приказам по армии. Здесь следует выделить распоряжения Като Киёмасы, главнокомандующего японского экспедиционного корпуса в Корее во время Имджинской войны конца XVI в. Кроме того до настоящего времени сохранилось свыше 50 наставлений по нин-дзюцу, включая такие выдающиеся произведения как десятитомная "энциклопедия" "Бансэнсюкай"[8] и "Сёнинки"[9], несколько десятков родословных знаменитых семей ниндзя, их воспоминания, служебные отчеты, китайские трактаты, повлиявшие на формирование теоретической базы нин-дзюцу... Дошли до наших дней и образцы снаряжения и вооружения, и так называемые "шпионские усадьбы", где ныне созданы музеи.

Как видим, реальное положение дел никак не согласуется с утверждением большого числа "трудов" по нин-дзюцу. Это вынуждает исследователя не только доискиваться истины в источниках, но попутно еще и анализировать и ломать штампы, сложившиеся благодаря "усилиям" лгунов-популяризаторов, заинтересованных не в серьезном исследовании вопроса, а в саморекламе. И начать приходится с самого понятия "ниндзя".

Кто такие ниндзя?

Слово "ниндзя" записывается двумя иероглифами: "нин" (в другом прочтении "синобу") - 1) выносить, терпеть, сносить; 2) скрываться, прятаться, делать что-либо тайком); и "ся" (в озвонченной форме "дзя"; в другом прочтении "моно") -"человек". Существительное "синоби", образованное от глагола "синобу" означает: 1) тайное проникновение; 2) соглядатай, лазутчик, шпион; 3) кража.

Слово "ниндзя" появилось лишь в ХХ в. Ранее его эквивалентом было иное прочтение тех же иероглифов - "синоби-но моно", буквально, "скрывающийся человек", "проникающий тайно человек". Так в Японии, начиная с XIV в., называли лазутчиков.

Во многих работах по истории нин-дзюцу можно встретить анализ взаимоотношения составных частей иероглифа "нин" с целью показать некое скрытое философское изначальное значение слова "ниндзя". Так, этот иероглиф интерпретировали, например, как "сердце (или дух) контролирует и направляет оружие".

Однако, думается, что это не более, чем позднейшие интерпретации и гимнастика ума. Подтверждается это тем, что задолго до того, как шпионов в Японии стали называть "синоби", в японском языке уже существовали многочисленные производные от глагола "синобу" слова со вполне "шпионскими" значениями: синобиёру - подкрадываться; синобииру - тайно проникать куда-либо; синоби-аруку - ходить крадучись; синобисугата-дэ - переодевшись, инкогнито, под чужим именем; синобиаси-дэ - на цыпочках, тихонько и т.д.
"Синоби" был далеко не единственный термин для обозначения представителей шпионской профессии. В источниках мы встречаем упоминания о кандзя ("шпион", "человек, [проникающий через] отверстие"), тёдзя ("шпион"), камари ("пригибающийся"), уками-бито ("вызнающий человек"), суппа ("волны на воде", "проникающие [куда-либо] волны"), сэппа (то же), раппа ("мятежные волны"), топпа ("бьющие волны"), монокики ("слушающие"), тоомэ ("далеко [видящие] глаза"), мицумоно ("тройные люди", "растраивающиеся люди"), дацуко ("похитители слов"), кёдан ("[подслушивающие] болтовню за угощением"), яма-кугури ("подлезающие под гору"), куса ("трава") и т.д.

В "Букэ мёмокусё"[10] о синоби-но моно говорится: "Синоби-но моно выполняют различные шпионские задания. Их называют еще "кандзя" или "тёдзя". Служба их заключается в том, чтобы тайно проникнуть в чужие провинции и узнать положение дел во вражеском стане или по временам, смешавшись с противником, вызнать его слабые места. Проникнув во вражеский лагерь, они пускают огонь, и еще в качестве [наемных] убийц убивают людей. Во многих случаях используются эти синоби. Называют их также "моно-кики" ("подслушивающие"), "синоби-мэцукэ" ("тайные агенты, цепляющие к глазам") и т.д. Все это одна сторона их службы. Если с самого начала служебные обязанности их не оговорены, нет таких заданий, которые бы им не поручали. Служат в качестве синоби простолюдины, асигару (легко вооруженные воины низшего ранга), досин (полицейские стражники), раппа, сэппа и другие".

А вот что говорится о синоби-но моно в "Этиго гунки"[11] (глава "О том, как Кагэтора послал армию к границе провинции Эттю и о возвращении ее в лагерь без боя"): "В 5-й день 10-й луны того же года (1548) [Уэсуги] Кагэтора присвоил звание кикимоно-яку - "служащие слушателями" - семерым приближенным слугам. Троих он послал в провинцию Каи, а [остальные] четверо поселились в [провинциях] Эттю, Ното и Кага. Кикимоно-яку - это такой вид [служащих], которых называют [еще] синоби-но моно, мэцукэ или "ёкомэ" ("косящие глаза"). Они ежедневно сообщают о государственной политике правителей других провинций, о поступках [их] чиновников и даже об обычаях простонародья. От них получают драгоценные знания о хороших и плохих делах [других] провинций".

Еще один штрих к характеристике сущности синоби-но моно находим в историческом сочинении середины XV века "Ноти кагами"[12]: "Что касается синоби-но моно, говорят, что происходят они из провинций Ига и Кога и с легкостью тайно проникают во вражеские замки. Они соблюдают тайну и известны лишь под псевдонимами. В Западной стране (т.е. в Китае) их называют "сайсаку". А стратеги их зовут "кагимоно-хики" ("вынюхивающие и подслушивающие")".

Анализ этих цитат показывает, что синоби-но моно могли происходить из любого социального слоя. Это могли быть самураи, порой из знатных родов, горные отшельники ямабуси, буддийские монахи-воины сохэй, разбойники "гор и полей", дзи-дзамураи[13], воры... Кого только среди них не было! Объединяли их два момента: во-первых, та специфическая функция, которую они выполняли в японском средневековом обществе - все они были тайными агентами, шпионами, разведчиками, а, во-вторых, владение необходимыми для выполнения этой функции навыками - методами шпионажа. Характерно, что "Ноти кагами" проводит параллель с китайскими шпионами.
Все это в корне подрывает устоявшееся представление о ниндзя как особом социальном слое, "касте отверженных".

Несколько слов о "тайных кланах"

Сразу оговоримся, что сам этот термин совершенно нелеп. Слово "клан" в русском языке имеет значение "род, родовая община". А посему возникает законный вопрос, как может быть род или семья "тайными"?

Однако особенность развития шпионажа в Японии состояла в том, что на определенном этапе в ней появились семьи, зарабатывавшие на жизнь торговлей разведывательной информацией и поставкой профессиональных шпионов и диверсантов противоборствующим феодалам. Речь идет о нескольких десятках семей мелких земельных феодалов (госи) из провинции Ига и уезда Кога провинции Оми. Шпионаж был для них таким же бизнесом, как торговля горшками - разница только в товаре. О том, какие обстоятельства позволили им заняться столь необычным бизнесом, будет подробно говориться в тексте книги.

О школах "нин-дзюцу"

В литературе по нин-дзюцу имеет место совершенно дикая путаница в том, что означает слово "школа нин-дзюцу". В одной статье автор на двух страницах одним и тем же словом "школа нин-дзюцу" умудрился обозначить 4 (!) совершенно разных по сути явления, для обозначения которых в японском языке применяются разные термины. Отчасти это связано с непониманием сущности предмета обсуждения, отчасти с чрезвычайной широтой русского "школа".

Итак, русским термином "школа нин-дзюцу" в текстах зачастую обозначают:

1) единую техническую традицию, обладающую теоретическим обоснованием и
установленным техническим арсеналом, как правило, зафиксированным в
специальных "каталогах" (мокуроку), японский термин - рю (точнее рюха или
рюги), европейский аналог, например, - импрессионистская школа живописи;

2) место, где проходят тренировки в воинском искусстве, японский термин -
додзё;

3) тайную организацию, занимающуюся шпионажем и располагающую
агентурной сетью, японский термин - "химицу сосики" - "тайная организация";
4) семью (клан), занимающуюся шпионажем и культивирующую рю нин-дзюцу;
японский термин - "нинкэ" - "семья ниндзя".

Очевидно, что ни рю, ни додзё в исторических событиях участвовать не могут, ибо первое есть чистое знание, а второе - строение. С другой стороны, прилагать термин "школа" для обозначения "секретной организации" или "семьи, практикующей нин-дзюцу" неправильно.

Важно также отметить, что между нинкэ и химицу сосики знак равенства ставить ни в коем случае нельзя, так как несколько семей, практикующих нин-дзюцу, могли входить в одну и ту же секретную организацию, а секретные организации могли создаваться японскими князьями-даймё из своих собственных самураев без привлечения членов нинкэ.

Что такое нин-дзюцу?

Японские историки указывают, что как особое искусство нин-дзюцу сложилось не ранее конца XV в. Что оно собой представляло в период своего расцвета лучше всего показывает, пожалуй, знаменитая "энциклопедия" XVII в. по нин-дзюцу "Бансэнсюкай". Автор этой книги дзёнин организации ниндзя из Ига Фудзибаяси Ясутакэ разделяет шпионское искусство на 2 основных раздела: Ёнин ("Светлое нин-дзюцу") и Иннин ("Темное нин-дзюцу"). Ёнин - это уровень стратегии и тактики. Японские историки иногда называют этот раздел "дзуйно нин-дзюцу" - "нин-дзюцу головного мозга", поскольку в него входят методы организации шпионских сетей, анализа полученной информации, разработки долгосрочных стратегических планов на основе учета разнообразных факторов -политических, экономических, военных, географических и т.д., прогнозирование ситуации. Это уровень политика высшего эшелона, командующего армией и руководителя организации разведки и шпионажа - дзёнина.

Иннин имеет дело с конкретными приемами добывания секретной информации. В него входят способы проникновения на вражескую территорию с использованием легенды, различные уловки для обмана бдительности стражи, приемы подслушивания и подсматривания, ускользания от погони и многое
другое.

Кроме того, в подготовку ниндзя входили и многочисленные вспомогательные навыки: хэнсо-дзюцу (методы переодевания), мономанэ-но дзюцу ("искусство подражания" голосам и звукам), суйэй-дзюцу (плавание), хаягакэ-но дзюцу (скоростной марафонский бег) и т.д.

Для эффективного выполнения заданий ниндзя использовали различные специальные инструменты (нинки, нингу): приспособления для подъема на стены, разнообразные плавсредства, воровской инструмент.

Несколько особняком стоит применение зажигательных смесей, взрывчатки и огнестрельного оружия - искусство ка-дзюцу, которому в "Бансэнсюкай" посвящен отдельный том.

Характерно, что "Бансэнсюкай" не описывает никаких приемов рукопашного боя - ни с оружием, ни без него. Дело в том, что нин-дзюцу как искусство шпионажа имеет совершенно особую сферу применения и особые методы. Это отдельная дисциплина, не включающая в себя приемы поединка. Однако это вовсе не означает, что ниндзя вообще не изучали так называемые "боевые искусства" -фехтование мечом, копьем, стрельбу из лука, борьбу без оружия. Дело в том, что обучение во всех классических школах носило комплексный характер. Например, в Тэнсин Сёдэн Катори Синто-рю изучалось кэн-дзюцу (фехтование мечом), иай-дзюцу (методы молниеносного выхватывания меча для атаки или контратаки), нагината-дзюцу (техника боя алебардой), бо-дзюцу (фехтование шестом), со-дзюцу (приемы боя копьем), сюрикэн-дзюцу (метание лезвий), кумиути (борьба в доспехах) и другие искусства, в одном ряду с которыми стоит и нин-дзюцу, или собственно искусство шпионажа и разведки.
Таким образом нин-дзюцу предстает как целостная система стратегического шпионажа и войсковой разведки, располагающая тщательно разработанной теорией, богатым арсеналом приемов, оригинальной методикой подготовки агентов, опирающаяся на использование большого арсенала специальных технических средств, сложившаяся в Японии в конце XV - первой половине XVII вв.

Вехи истории нин-дзюцу

Разумеется, такая система не могла родиться в одночасье. Потребовались столетия, чтобы из разрозненных приемов разведки, шпионажа, диверсий смогла развиться столь стройная система, особое искусство. Перед исследователем неизбежно встают весьма сложные вопросы: каковы истоки искусства шпионажа, какие факторы позволили ему именно на японской земле в период средневековья достичь наивысшего развития в мире, с какого момента можно говорить о существовании нин-дзюцу как особого искусства?

Что касается истоков нин-дзюцу, думается, искать их нужно во временах доисторических, так как многие разделы этого искусства: следопытство, маскировка, методы выживания в условиях дикой природы - по своему происхождению связаны с охотой. Со временем эти охотничьи уловки становились все более изощренными, а с началом столкновений между объединениями первобытных людей дали начало военному искусству, в котором различные хитрости "ниндзевского" толка заняли весьма почтенное место.

Однако люди охотились и воевали во всем мире, но именно в Японии искусство шпионажа и военной разведки в период средневековья достигло наивысшего развития. Чем это объяснить? Думается, свою роль здесь сыграла целая совокупность разнообразных факторов: географических, исторических, психологических.

Говоря о географических факторах, нужно в первую очередь отметить близость великой цивилизации Китая. Почти каждый скачок в культурном развитии Японии был связан с усилением китайского влияния. Сказалось это влияние и в искусстве шпионажа. Правда проявилось оно не столько в сфере конкретных приемов, сколько в области теории и психологии.

И еще. Сложный горный рельеф, обилие речушек способствовали развитию методов малой войны - неожиданных нападений, засад, диверсий, предопределили исключительную важность личного мастерства воина, возникновение малочисленных, но чрезвычайно боеспособных отрядов, способных эффективно действовать в самых сложных условиях.

К историческим факторам следует отнести, конечно же, существование в Японии особого военного сословия - самураев и сильную раздробленность страны в период средневековья. Господство самурайского сословия способствовало росту престижа военного дела и стимулировало развитие военного искусства во всех его формах. Раздробленность вела к постоянным конфликтам, войнам, которые опять-таки подстегивали изучение военного дела. К тому же, начиная с первой половины XIII в., в Японии начала складываться особая социальная прослойка наемников, жившая за счет войны. Именно из нее со временем и выделились нинкэ - семьи, сделавшие своим бизнесом шпионаж.
Немалое значение имели и особенности национальной психологии японцев. Особо нужно отметить два момента. Во-первых, это бережное отношение к наследию предков. Для японцев все, что связано с предками, священно. И подходят они к своему наследию как рачительные хозяева: все важное, полезное, значимое запомнят, освоят, отшлифуют и применят, когда надо. Некоторые японские историки считают, что именно в процессе такого отбора и фиксации различных военных хитростей уже в глубокой древности сложилась знаменитая система нин-дзюцу.

Однако другие исследователи полагают, что без заимствований со стороны - из Китая и Кореи - нин-дзюцу вряд ли достигло бы своего, по тем временам поистине фантастического, уровня развития. Они указывают на другую замечательную черту психологии японского народа - способность к активному усвоению достижений других народов.

Действительно, вся японская история являет собой замечательный пример того, насколько можно ускорить развитие национальной культуры, если без всяких предвзятостей, но с умом обратиться за опытом к соседям. Не для того, чтобы просто "передрать", а для того, чтобы увидеть их достижения, осмыслить их, переделать на свой лад и применить на родной земле.

Когда же нин-дзюцу стало искусством? Хотя некоторые легенды утверждают, что нин-дзюцу существовало с незапамятных времен, реальные исторические источники позволяют говорить о существовании нин-дзюцу как самостоятельного искусства не ранее второй половины XV - середины XVI в. Именно в этот период сложились крупнейшие школы Ига-рю и Кога-рю. А весь предыдущий период японской истории, по сути, можно рассматривать как период накопления знаний в области шпионажа, их осмысления и упорядочивания.

В целом всю историю нин-дзюцу можно разделить на три важнейших периода: период формирования (VI-XIV вв.), период расцвета (XV - первая половина XVII вв.) и период упадка (вторая половина XVII-XIX вв.).

В каждом из трех этих больших этапов можно выделить более мелкие, но сущностно важные периоды. Всего автор насчитал их одиннадцать.
I период продолжался со времен доисторических до начала периода Нара (710784). Это период первичного накопления знаний в области разведки и диверсионной войны и их первой письменной фиксации. В это время в Японию из Китая был привезен трактат "Сунь-цзы", заложивший основу теории шпионажа, проникла буддийская магия, ставшая впоследствии одним из важнейших методов психологической подготовки лазутчика.
II период по временным рамкам в основном совпадает с периодом Нара (710784). Он характеризовался возникновением в среде отшельников-ямабуси искусства партизанской войны, включавшего в себя приемы маскировки и рукопашного боя.

III период охватывает время от начала периода Хэйан (794-1192) до войны
Гэмпэй (1180-1185), он ознаменовался возникновением военного сословия
самураев, укреплением религиозных объединений и появлением монахов-воинов,
зарождением в среде разбойников прообраза агентурных сетей.
IV период охватывает войну Гэмпэй (1180-1185) и первые годы сёгуната
Минамото (1192-1333). Согласно традиции, в это время нин-дзюцу впервые было
выделено в особую отрасль военной науки, появились первые профессиональные
разведчики.

V период, совпадающий по времени с Камакурским сёгунатом (1192-1333), характеризовался мощным влиянием на искусство шпионажа со стороны дзэн-буддизма.

VI период охватывает реставрацию Кэмму (1333- 1336), период Намбоку-тё
(1336-1392) и далее до начала эпохи Сэнгоку-дзидай (1467-1573). В это время
впервые создаются агентурные сети, возникают первые школы воинского
искусства.

VII этап, совпадающий с эпохой Сэнгоку-дзидай (1467-1573), ознаменовался
широчайшим использованием шпионов враждующими феодалами, развитием в
нин-дзюцу методов применения огнестрельного оружия, складыванием
крупнейших школ Ига-рю и Кога-рю.

Следующий, VIII период - это время первых объединителей Японии - Оды Нобунаги (1573-1582) и Тоётоми Хидэёси (1583-1598), проводивших политику "собирания" страны путем подавления всех непослушных элементов - буддийских монастырей, мелкофеодальных кланов, в том числе тех, которые занимались нин-дзюцу. Эта политика вылилась в поход армии Оды на провинцию Ига и разгром большинства кланов ниндзя.
IX период - время борьбы за власть в стране Токугавы Иэясу (1598-1615). Иэясу хорошо понимал и высоко ценил возможности ниндзя и создал лучшую по тем временам службу шпионажа.
X период - мирное время правления сёгунов династии Токугава (1615-1867). В Японии создается колоссальный полицейский аппарат, использующий в качестве тайных агентов бывших ниндзя. Начиная со второй половины XVII века, нин-дзюцу, не находя применения в войнах, приходит в упадок.
XI период начинается с революции Мэйдзи (1868) и завершается поражением Японии во Второй мировой войне (1945). В это время на основе нин-дзюцу и европейских разработок в области шпионажа возникает и используется современная японская система шпионажа.



В настоящей работе широко представлены материалы исторических источников. Всего задействовано около 60 текстов. Однако обрывочность сведений, содержащихся в них, и недоступность источников во всей их полноте вынуждают автора в поэтапном изложении истории нин-дзюцу в основном следовать канве, проложенной японскими исследователями.

В этой связи необходимо сказать несколько слов о японской традиции историописания, которая следует китайскому шаблону. По этой традиции, исходящей из признания древности "золотым веком", история - это процесс передачи изначальной мудрости от мудрецов-родоначальников к их потомкам.
Отсюда стремление удревнить всякое явление и тем самым подчеркнуть его истинность и значимость, слияние мифа и реальности. В результате и в источниках, и даже в большинстве современных японских работ по истории нин-дзюцу реальность неотделима от мифа. Это препятствует созданию подлинно научной истории нин-дзюцу, но помогает понять сущность этого искусства как бы изнутри, ведь миф о нин-дзюцу в то же время есть отражение нин-дзюцу в сознании человека.

Поэтому в тексте настоящей работы с сообщениями надежных исторических источников соседствует большое число легенд. Думается, это поможет читателю составить более полное представление о том, что же такое нин-дзюцу, как его воспринимали сами ниндзя, и чем оно для них было.

Глава 1. У истоков нин-дзюцу

К началу периода Нара (710-784) японский народ уже успел накопить солидный опыт в области военного шпионажа. Этот опыт был зафиксирован в древнейших письменных источниках страны Восходящего солнца: "Кодзики"[14] (712 г.) и "Нихонги"[15] ("Нихон сёки"; 720 г.).

Первое тысячелетие нашей эры было для Японии временем активных контактов с материком. Острова не раз становились прибежищем для китайских и корейских переселенцев. Китайцы и корейцы переправлялись в Японию целыми общинами. Как правило, семьи переселенцев даже на общем фоне высокоразвитой культуры отличались богатыми познаниями. Дело в том, что основными причинами миграции были причины политические. Нашествия кочевников, государственные перевороты, восстания - все это приводило в движение не столько угнетенную крестьянскую массу, сколько правящие слои. Именно аристократы, образованные, утонченные, и бежали в страну Восходящего солнца.

Переселенцы привозили с собой свои представления о мире, верования, философию, научные знания, производственные и технические навыки, письменность, литературу, искусство и, разумеется, военную науку. Так с ними на острова проникли приемы и методы боя, даосские психомедитативные упражнения и буддийская магия, заложившие основу психологической подготовки ниндзя, замечательные трактаты по военному искусству и среди них "Сунь-цзы", в котором впервые в мире была разработана теория военного и политического шпионажа.

Осознавая превосходство иммигрантов, японцы активно перенимали их достижения, а чуть позже стали сами ездить в Китай на учебу.

Большое влияние на становление японского искусства шпионажа оказала корейская культура. В III - VII вв. н.э. японцы проводили активную политику в отношении Корейского полуострова и даже имели там свои владения. В столкновениях с корейскими государствами Силла, Пэкчэ и Когурё они знакомились с их военным искусством. Корея раньше, чем Япония, оказалась втянутой в сферу влияния китайской цивилизации. Поэтому многие достижения китайской культуры и, в частности, военной науки к тому времени, как японцы лишь начинали с ними знакомиться, были ее жителями уже освоены. И именно корейцы продемонстрировали японцам применение принципов китайской стратегии на практике, дали первые уроки организованного шпионажа.
Таким образом в первый период истории нин-дзюцу сложилась основа, на которой в дальнейшем стало развиваться собственно японское искусство шпионажа нин-дзюцу.

Лазутчики из небожителей

Во введении уже говорилось о подсознательном стремлении японцев выводить истоки всякого явления от времен незапамятных. Поэтому нет ничего странного, что уже в древности предпринимались попытки отыскать корни нин-дзюцу в мифологии. К тому же, если внимательно познакомиться с мифами "Кодзики" и "Нихонги", при наличии фантазии некоторые деяния богов можно интерпретировать как прообраз разведывательно-шпионских операций. Например, в "Кодзики" и "Нихонги" рассказывается о том, как Така-ми Мусуби-но Ками, один из центральных богов японского пантеона, посылал нескольких богов рангом пониже во враждебную землю Идзумо, чтобы разведать положение дел и усмирить тамошних обитателей.

В качестве таких "разведчиков" в "Кодзики" и "Нихонги" упомянуто несколько богов, в том числе и покровители воинов и воинских искусств Такэмикадзути-но микото и Фуцунуси-но микото. Интересно, что с важнейшими центрами почитания этих богов, храмами Касима-дзингу и Катори-дзингу связаны две крупнейшие школы японского боевого искусства: Касима Синто-рю и Катори Синто-рю, каждая из которых включает в свою программу детально разработанную систему шпионажа и разведки - синоби-но дзюцу.

Этот миф о Така-ми Мусуби-но Ками был очень популярен среди "невидимок" из Ига, которые стали почитать этого бога прародителем нин-дзюцу.

Ниндзя из Кога тоже искали истоки своего искусства в древней мифологии. Но, по сообщению 14 патриарха школы Кога-рю Вада-ха Фудзиты Сэйко, признали родоначальником нин-дзюцу другого важного бога японского пантеона - Сусаноо-но микото.

Согласно "Кодзики", во время своих странствий Сусаноо-но микото повстречал старика со старухой и молодую девушку по имени Кусинада-химэ, которые сидели и плакали. Сусаноо поинтересовался, в чем причина их горя, и старик ему отвечал: "Моих дочерей... Ямато-но ороти - Змей-страшилище Восьмихвостый-Восьмиголо-вый из Коси, каждый год являясь, проглатывает. Ныне время когда он должен явиться... "

Тогда Сусаноо-но микото вызвался помочь несчастному семейству, но в награду потребовал Кусинаду-химэ в жены. Получив согласие родителей, он превратил девушку в гребень и спрятал его в своей косичке, а старику со старухой приказал: "Вы восьмижды очищенное сакэ сварите, а еще кругом ограду возведите, в той ограде восемь ворот откройте, у каждых ворот помост сплетите, на каждый тот помост бочонок для сакэ поместите, в каждый бочонок того восьмижды очищенного сакэ полным-полно налейте и ждите!"

Когда все было в точности исполнено, как и предполагалось, показался страшный змей Ямата-но ороти. Завидев такое изобилие прекрасного сакэ, он тут же в каждый бочонок по голове своей свесил и осушил всю водку до дна. После этого он, естественно, опьянел, растянулся на земле и впал в сон. Тогда Сусаноо-но микото обнажил свой меч и разрубил его на кусочки.

На первый взгляд ничего особенно "ниндзевского" в этом эпизоде нет. Но, если вдуматься, здесь скрыты две важнейшие идеи, которые легли в основу нин-дзюцу. Во-первых, идея одоления большей силы при помощи хитрости. А во-вторых, идея слияния с естественным окружением и использования в маскировке самых обычных неприметных вещей, чтобы стать полностью невидимым для сил зла.

Мити-но Оми-но микото - родоначальник криптографии

С переходом от эры богов к эре героев в японской мифологии встречается еще больше претендентов на звание создателя нин-дзюцу. Так некоторые предания ниндзя из Ига и Кога основателем нин-дзюцу называют Хи-но Оми-но Микото, родоначальника знатной фамилии Отомо.

В "Нихонги" рассказывается, что во время Восточного похода легендарного основателя японского государства императора Дзимму ("Божественный воин"; по традиционной версии правил в 660 - 585 гг. до н. э) Хи-но Оми-но микото вел его армию по незнакомой местности, следуя за священным вороном, посланным богиней солнца Аматэрасу Оомиками. За это Дзимму дал ему имя Мити-но Оми-но микото - "Министр путей". По-видимому, в обязанности Мити-но Оми-но микото входила разведка местности, работа проводником армии и решение различных нестандартных ситуаций, что явствует из следующего эпизода.

Когда Мити-но Оми-но микото привел императора Дзимму в деревню Укэти в местности Уда, тамошний властитель Ё-Укаси решил убить вождя пришельцев. Но когда выяснилось, что армия Дзимму очень велика и в открытом бою с ней не совладать, он решил пойти на хитрость. Ё-Укаси укрыл свои войска в засаде и специально выстроил новый дворец с капканом внутри, чтобы заманить в него Дзимму. Однако младший брат Ё-Укаси - Ото-Укаси обо всем сообщил Дзимму, и тот выслал вперед Мити-но Оми-но микото, чтобы разведать обстановку. "Министр путей" сразу раскусил коварный план Ё-Укаси, и, как сообщает "Кодзики", он вместе с Окумэ-но микото, "вдвоем призвали к себе ... Ё-Укаси и, бранью его осыпав, сказали так: "Во дворец, который возвел, ты первым и войдешь и покажешь, как ты собираешься государю послужить", - ухватились за рукоятки мечей, копья выставили, стрелы на луки наложили и загнали его туда. И тут же убило его тем капканом...".

Однако подлинное "ниндзевское" хитроумие Мити-но Оми-но микото проявилось несколько позже, когда Дзимму уничтожал последних врагов в долине Ямато. Император приказал Мити-но Оми-но микото выкопать большую землянку в деревне Осака, устроить там пышный пир и пригласить на него 80 врагов, чтобы истребить их разом. Мити-но Оми-но микото в точности исполнил повеление императора. Отобрав лучших воинов, вооруженных мечами, он приказал им смешаться с врагами и по сигналу его песни броситься на врагов и убить их. Когда враги - хвостатые люди цутигумо - запьянели, Мити-но Оми-но микото запел:

В обширной подземной обители
В Осака
Много людей
Помещается.

Пусть
Помещается, У
Мечи Мечи




с



храбрых

много


рукояткой,



парней




как

людей

Кумэ молот, каменные.

Сейчас нападут - ох, славно будет!

Услышав песню, воины Дзимму разом обнажили мечи и закололи всех цутигумо до единого. Считается, что это был первый случай шифрования информации в виде краткой песенки в военной истории Японии. И очень многие наставления по военному делу отметили этот факт. Именно отсюда ниндзя через много веков выводили истоки своего искусства "иньской речи" - профессионального жаргона, непонятного для других людей (арго).

От Мити-но Оми-но микото берет свое начало знаменитый военный род Отомо, из поколения в поколение передававший секреты военного дела и, возможно, особую традицию шпионажа и разведки. Отомо были лучшими мастерами воинского искусства и служили в императорской охране, были полководцами. Интересно, что Отомо-но Якамоти первым удостоился звания "сёгун", а Отомо-но Сайдзин, о котором речь пойдет далее, стал первым профессиональным шпионом в истории Японии.

Похитители священной глины

В описании Восточного похода Дзимму в "Нихон-ги" содержится и еще один весьма любопытный эпизод, который часто вспоминают исследователи истории нин-дзюцу. Во время боев за местность Исо в области Ямато будущему императору никак не удавалось одолеть врага, но однажды во сне его посетило видение, из которого он узнал, что для победы нужно добыть глины со священной горы Ама-но Кагу-яма и вылепить из нее священные кувшины. Задача была не из легких, так как Ама-но Кагу-яма находилась в самом центре расположения вражеских войск. И тогда Дзимму решил прибегнуть к хитрости: "Нарядил он Сипи-нэту-пико (Синэцухико) в рваную одежду, накинул соломен-ный плащ и шляпу, и тот стал похож на старца, а Ото-укаси на голову надел сито, чтобы стал он похож на старуху, и рек: "Отправляйтесь вдвоем на гору Ама-но Кагу-яма, потихоньку наберите там глины и возвращайтесь...

В тот момент вражеские воины теснились на дороге, и невозможно было пройти вперед. И вот Сипи-нэту-пико принес клятву-обет укэпи, сказав: "Если суждено моему государю этой страной овладеть, то пусть дорога сама по себе станет проходимой. Если же не суждено, то пусть враги нам путь преградят", - так сказал.

Как выговорил он эти слова, так они и двинулись в расположение врага. Тут увидели их два воина из вражеского стана, громко засмеялись и сказали: "Какие мерзкие старик и старуха!" И расступились, чтобы дать тем пройти. Так оба добрались до горы, набрали глины и благополучно вернулись".

Считается, что именно с этого эпизода начинается искусство переодевания для обмана врага (хэнсо-дзюцу), которое со временем стало одним из важнейших разделов нин-дзюцу.

Ямато Такэру - царевич-диверсант
Судя по всему, "ниндзевские" акции были в большом почете у жителей островов. Даже члены императорской фамилии не гнушались прибегать к ним в случае необходимости. Самым ярким примером этого являются подвиги принца Ямато Такэру.

Ямато Такэру действует как заправский разведчик. Он и шагу не делает без предварительной разведки ситуации, активно использует военные и шпионские хитрости, умеет выживать в экстремальных ситуациях.

Принц Ямато был сыном императора Кэйко. Свои подвиги он начал с убийства старшего брата, впавшего в немилость к Кэйко. Сделал это он довольно оригинальным способом: когда рано утром брат зашел в отхожее место, он неожиданно напал на него, "схватил, убил его, руки-ноги повыдергал, завернул тело в циновку и выкинул" ("Кодзики"). Судя по всему, туалет у японцев был излюбленным местом для отправления на тот свет своих недругов при помощи неожиданного нападения. Во всяком случае, по легенде, князь XVI в. Уэсуги Кэнсин тоже лишился жизни от рук вражеского ниндзя в этой же части своих апартаментов.

В то время Ямато было лет 15-16. Подивившись силе и буйству сына, Кэйко решил найти им лучшее применение и отправил его на остров Кюсю для усмирения двух непокорных братьев-богатырей из племени кумасо, отказавшихся приносить дань.

Добравшись до земли кумасо, Ямато Такэру занялся разведкой местности и ситуации. Выяснилось, что недруги заняты постройкой землянки и подготовкой к богатому пиру. Этим и решил воспользоваться царевич.

Когда настал день пира, принц переоделся в платье девушки, предусмотрительно заготовленное его теткой Ямато-химэ, и вместе с женщинами проник в землянку. Видимо, выглядел он в женском одеянии достаточно соблазнительно. Так что братья Кумасо усадили его между собой и принялись веселиться. В самый разгар пиршества Ямато выхватил короткий меч и, держа старшего Кумасо за шиворот, пронзил ему грудь. Младший брат-богатырь попытался убежать, но Ямато Такэру изрубил его, "словно спелую дыню".

Не дожидаясь дальнейших повелений отца, царевич добрался до земли Идзумо с намерением убить тамошнего богатыря Идзумо Такэру. Поклявшись в дружественности своих намерений, Ямато легко вошел в доверие к простоватому силачу и преспокойно стал подготавливать его убийство. Он изготовил деревянный меч и, выдавая за настоящий, подвесил его у пояса. Вместе купались богатыри в реке Хи. Когда царевич вышел из воды, он предложил Идзумо Такэру побрататься. В знак дружбы и верности богатыри обменялись мечами. В руки богатыря Идзумо перешла деревянная подделка, а Ямато Такэру заполучил боевой клинок. Через некоторое время хитроумный царевич предложил простоватому богатырю Идзумо померяться силами в поединке на мечах. Тот согласился, но деревянный клинок попросту застрял в ножнах. Легко догадаться, чем все закончилось.

Отдых Ямато от бранных дел длился недолго - Кэйко сразу же отправил сына усмирять непокорные племена востока. Этот поход оказался много труднее прежних. На этот раз обманутым оказался сам Ямато. Правитель земли Самагу заманил его в поле и поджег траву. Пламя приближалось к герою. Но он благополучно вышел из этой опасной ситуации, благодаря своей находчивости. Правда, в описании конкретного способа, к которому прибегнул богатырь, источники расходятся. По одной версии, он прорубил путь в траве волшебным мечом, который за это получил имя "Кусанаги" - "Режущий траву". По другой - при помощи кресала пустил встречный огонь и таким образом сбил пламя. Зато в концовке все источники едины: в наказание за вероломство Ямато истребил весь род правителя и отправился дальше.

Впрочем странствовать ему пришлось недолго. Сраженный ядом злобного змея, богатырь вскоре умер.

Китайские истоки японского нин-дзюцу

Уже говорилось, что все военное искусство Японии на начальном этапе испытало сильное влияние со стороны китайской традиции. Что же касается искусства шпионажа, то к этому времени китайцы уже накопили огромный опыт в этой области.

Истоки шпионажа в Китае, согласно легенде, восходят к легендарным прародителям китайского народа Фу И и Желтому императору Хуан-ди (по традиционной версии правил в 2696 - 2597 гг. до н.э.). В классическом произведении по военному искусству "Ли Вэй-гун вэньдуй"[16] говорится: "По законам войны, идущим еще от Хуан-ди, на первом месте стоит правильный бой, на втором - маневр, на первом месте - гуманность и справедливость, на втором -хитрость и обман".

Считается, что шпионаж в Китае достиг значительного развития уже во времена правления императора династии Ся (ХХ - Х!Х вв. до н. э.) Сюань Юань-ди. И, как указывает Сунь-цзы в своем трактате, даже воцарение династий Инь и следующей за ней Чжоу не обошлось без участия шпионов.

Образование древнего царства Инь, сменившего царство Ся, по традиционной хронологии, отно-сится к 1766 г. до н.э. Согласно традиционной истори-ческой версии, Ся пало потому, что жестокость его послед-него правителя Цзе-вана подняла против него все население: и народ и князей. В княжестве Шан в то время правил мудрый и добрый Чэн Тан. Он быстро стал главой восставших и, разбив Цзе-вана, вступил на престол.

Большую роль в свержении Ся сыграл И Чжи, который находился на службе у Цзе-вана и был высокодобродетельным, в конфуцианском смысле, человеком. Эти свойства настолько прославили его, что Чэн Тан, еще будучи шанским князем, вызвал его к себе и сделал своим наставником и руководителем. Когда Тан-ван поднял восстание, И находился в столице Цзе-вана и во всех подробностях знал положение противника. Вероятно, именно поэтому Тан-ван смог добиться успеха.

Аналогичная история повторилась и при падении династии Инь, основанной Чэн Таном, и водворении на ее месте династии Чжоу (1144 г. до н. э.). Последний государь из династии Инь - Чжоу-ван - также был свирепым тираном, в котором ничего не осталось от добродетельного предка. Опять вся страна поднялась против угнета-теля. И опять среди местных властителей оказался высокодобродетельный и храбрый князь - У-ван, глава чжоуского княжества, который сверг Чжоу-вана и стал основателем новой династии.

В это время слугой иньских властителей был Люй Я (Люй Шан), которого конфуцианская традиция пред-ставляет высокодобродетельным мужем. Впоследствии, под именем Тай-гун Вана, он прославился как теоретик военного искусства. Его не сумел оценить его законный государь, но полностью оценил У-ван. Еще отец У-вана - Вэнь-ван - однажды на охоте встретил Люй Я и сразу признал в нем мудреца. И когда чжоуский У-ван восстал, Тай-гун Ван находился у иньского Чжоу-вана и хорошо знал положение противника. Поэтому У-ван с легкостью добился победы.

Таким образом, уже в древнейший период китайцы имели прекрасную возможность оценить возможности шпионов, которые подчас могли низвергнуть государство. Поэтому китайцы стали весьма активно использовать тайных агентов, чтобы подточить изнутри силы врага. И иногда им это удавалось.

В 236-229 гг. до н. э. шла война между княжествами Цинь и Чжао. Во главе циньской армии стоял известный полководец Ван Цзянь. Войсками княжества Чжао командовал Ли Му, прославив-шийся искусной защитой северных границ княжества от напа-дений гуннов и соединявший в себе ум и храб-рость. Из-за него циньские войска стали терпеть поражение за поражением: был наголову разбит один из крупных военачальников - Хуан Яо, и сам главнокомандующий Ван Цзянь оказался в опасном положении. Тогда Ван Цзянь понял, что в открытом бою ему не справиться с таким противником, и решил действовать иными средствами.

При дворе его противника, чжаоского князя, находился некий Го Кай. Он был любимцем князя. Ван Цзянь знал, что он завидует успехам Ли Му, боится его влияния на правителя и ищет случая его устранить. Поэтому Ван вошел с ним в тайные сно-шения, поднес ему большую сумму денег и якобы дружески предупредил его, что Ли Му ждет только конца кампании, чтобы расправиться с ним. Так как это совпало с предположениями самого Го, тот, не задумываясь, отправился к князю и наговорил ему, будто Ли Му замышляет его убить, перейти на сторону Цинь и получить из рук циньского князя княжество Чжао. Чжаоский князь поверил своему фавориту, отозвал Ли Му из армии и казнил его. Вместо Ли Му во главе армии были поставлены два дру-гих, совершенно неспособных военачальника. Последствия устранения искусного полководца быстро сказались. И всего через три месяца армия Чжао была наголову разбита циньскими войсками.

Китайцы прекрасно освоили тончайшую игру интриг, замечательным образом научились просчитывать замыслы и ходы противника и использовать их себе на пользу. Вот пример весьма хитроумной операции такого рода.

Дело было во время войны между княжествами Цзинь и Шу (первая половина IV в. до н.э.). Войсками Шу командовал Ли Сюн. Во главе цзиньских войск стоял Ло Шан. Борьба велась без каких-либо результатов для обеих сторон. Тогда Ли Сюн решил прибегнуть к хитрости. Он знал, что Ло Шан непременно воспользуется любой возможностью, чтобы приобрести себе в лагере противника шпиона, и решил ему эту возможность предоставить. По его плану в качестве обратного шпиона должен был выступить преданный вассал Пу Тай. Однажды Ли Сюн при всех придворных обвинил Пу Тая в разных провинностях и приказал страже жестоко избить его. Затем окровавленного сановника за ноги выволокли из дворца и швырнули в ров. Спустя некоторое время Пу Тай, которому пришлось удалиться в глухую деревушку, тайно вступил в контакт с Ло Шаном, а затем и вовсе перебежал к нему вместе с самыми преданными своими друзьями, семьей и челядью.

Ло Шан поверил, что Пу Тай горит жаждой мести, ввел его в свое окружение и даже назначил помощником командующего армией. Под предлогом мести Ли Сюну Пу Тай разработал план разгрома армии Шу. По этому плану, сторонники Пу Тая были должны убить своего начальника и огнем подать сигнал о нападении войскам Ло Шана. Ло Шан согласился, и наконец в лагере Ли Сюна показался огонь. Тотчас же 100 отборных воинов Ло Шана, стоявших наготове, ринулись в атаку. Предполагалось, что в суматохе им без труда удастся проникнуть внутрь укрепления противника. Однако все они были убиты, а войска Ло Шана, двинувшиеся на штурм вражеского лагеря, попали в засаду и были разбиты. Сам Пу Тай в решающий момент битвы, вместе со своими соратниками убил Ло Шана, его сына-наследника и главнокомандующего, обезглавив цзиньское войско. После этого он приказал воинам не оказывать сопротивления Ли Сюну, и княжество Цзинь пало без боя.

Чаще всего в качестве шпионов выступали послы. Попав в стан врага, они имели возможность влиять на обстановку, подкупая чиновников и военачальников, натравливая их друг на друга.

Нередко послы играли роль "шпионов смерти". Их направляли к противнику для отвлечения его внимания притворными переговорами о мире или даже для заключения мира. И когда противник, поверив мирным заверениям, ослаблял бдительность и становился менее осторожным, против-ная сторона предпринимала решительную военную операцию. Тем самым замысел раскрывался, а посол, находившийся для прикрытия в стане против-ника, предавался смерти.

В китайских летописях описан случай, произошедший во время борьбы ханьского императора Гао-цзу (206-195 гг. до н. э.) с циским княжеством. Гао-цзу понимал, что ему будет нелегко одолеть противника обычным путем. Поэтому он решил притворно вступить с ним в мирные переговоры и с этой целью направил к нему послом искусного дипломата Ли Ши-цы. Тот так ловко повел дело, что циский князь не только согласился на мир, но и отвел свои войска с границ. Этого только и ждал Гао-цзу. Как только грани-цы лишились защиты, ханьский полководец Хань Синь вторгся в пределы Ци. Посол был казнен, но это не спасло циское княжество от разгрома.

От послов-шпионов не требовалось умения переодеваться, подкрадываться и физически устранять врага. Для них важнее было понимание человеческой психологии, взаимоотношений между людьми, умение точно оценить баланс сил во вражеском стане, военно-политическое положение. В основном это зависело от личных качеств человека, его таланта, а не от специальной подготовки. Возможно поэтому в Китае в древности и не сложилась цельная система подготовки лазутчика. Из-за чего китайские агенты очень часто "садились в лужу". Так, в III в. до н. э., во время борьбы, которую вели циньские войска против Чжао Шэ, они подослали в его лагерь шпиона, но тот ничего не мог разведать. Ничего не могли разузнать и шпионы царства Чу, посланные в лагерь Гао-цзу. Известно и немало других случаев некомпетентности китайских шпионов.
Однако именно китайцы, а точнее китаец по имени Сунь У (Сунь-цзы), сумели впервые в мировой истории создать единую теорию шпионажа. И не только...

Сунь-цзы создал единую концепцию военного искусства, глобальную по охвату и удивительную по глубине постижения закономерностей любого столкновения -будь то война, сражение или рукопашный поединок. Она оказала определяющее влияние на всю дальневосточную традицию военного искусства, послужив фундаментом, на котором в развились все остальные формы. Поэтому на военной доктрине Сунь У, изложенной в трактате "Сунь-цзы", следует остановиться особо.

Военная доктрина Сунь-цзы

С точки зрения Сунь-цзы, война есть борьба. В ближайшем смысле война - это единоборство двух армий. Однако, борьба на войне, как считает Сунь-цзы, не является чем-то резко отличным по своей природе от борьбы вообще: это такая же борьба, как и всякая другая. Поэтому китайский стратег ставит ее в один ряд с борьбой дипломатической, политической и всякой иной. Отличие только в одном: из всех видов борьбы "нет ничего труднее, чем борьба на войне".

Что же такое борьба по Сунь-цзы? "Это - борьба из-за выгоды. Получение выгоды и есть победа," - так воспринимает его учение коммента-тор Ван Чжэ.

Итак, борьба ведется ради выгоды. Сунь У считает, что победа нужна не сама по себе, она есть только средство для получения выгоды. Поня-тие выгоды приложимо к каждому частному проявлению борьбы: борьба за позицию есть борьба за овладение те-ми стратегическими выгодами, которые эта позиция представляет для занявшего ее; осада крепости есть борьба за те выгоды, которые при-обретаются взятием этой крепости, и т.д.

Понятию выгоды у Сунь У подчинены все стратегические расчеты. Выгода направляет всю тактику.

Но выгода не только цель, но и средство. Противник также сра-жается ради выгоды. А если так, то, управляяэтой целью, можно управлять и его действиями. Это значит, что цель для него нужно уметь превратить в средство для себя. Именно на этом Сунь У строит свое учение о заманивании, завлечении противника, о принуждении его к тем или иным желатель-ным действиям. Заставить его предпринять нужное действие можно, предоставив ему какую-либо временную, незначительную, а то и прямо призрачную вы-году. "Уметь заставить противника самого прийти - это значит зама-нить его выгодой".

Борьба на войне, как и всякая борьба, может привести к успеху или к неудаче. Успех для Сунь У состоит в получе-нии выгоды. Неуспех же есть опасность.

Война - это самый трудный вид борьбы, а значит и наименее выгодный и наиболее опасный. Почему наименее выгодный? Сунь-цзы наставляет: "Наилучшее - сохранить государство противника в целости, на втором месте -сокрушить это государство. Наилучшее - сохранить армию противника в целости, на втором месте - разбить ее".
Если война ведется ради выгоды, то выгоднее овладеть страной противника, не разорив ее, луч-ше подчинить себе армию противника, не уничтожая ее, а получив воз-можность распоряжаться ее живой силой и материальными ресурсами.

Но на войне неминуемо хотя бы частичное уничтожение того, чем стремятся овладеть. Поэтому война - наименее вы-годный способ приобретения выгод. "Сто раз сразиться и сто раз побе-дить - это не лучшее из лучшего; лучшее из лучшего - покорить чу-жую армию, не сражаясь".

Война - не только наименее выгодный путь к обретению выгод, но и наиболее опасный. В войне на карту ставится все. Об этом говорится в самом начале трактата: "Война - это великое дело для государства, это почва жизни и смер-ти, это путь существования и гибели". Поэтому прежде чем решиться на войну, необходимо испробовать все прочие средства. Какие же это средства? Сунь У отвечает, что, во-первых, надо разбить замыслы противника, т.е. искусной политикой разрушить план агрессивно настроенного соседа и соответствующи-ми мероприятиями в своей стране сделать осуществление его замыслов невозможным. "На следующем месте - разбить его союзы", т. е. добиться международной изоляции врага, когда он вряд ли может решиться на нападение. И только на третьем месте - "разбить его армию".

Сунь-цзы - сторонник блицкрига. Вся 11-я глава его трактата посвящена аргумен-тации этой доктрины. Сунь У отвергает длительную войну потому, что она невыгодна: "Никогда еще не бывало, чтобы война продолжа-лась долго и это было бы выгодно государству". Понять эту мысль несложно: затяжная война ведет к гибели многих людей, материальным потерям, финансовым затруднениям, упадку хозяйства и в итоге к разорению страны, бунту и крушению государства.

Как же предупредить такие опасности? Сунь У указывает на один способ, которым можно если не полностью устранить трудности войны, то, во всяком случае, зна-чительно облегчить их: надо переложить все тяготы войны на плечи противника. Для этого нужно перенести военные действия на его территорию. Однако таким путем проблему не решить. Решительное сред-ство - это вступить в войну подготовленным во всех отношениях и провести ее быстро. Ввиду этого в трактате много места отведено во-просам подготовки.

Сунь У различает две стороны подготовки: политическую и военную, внутри которых вычленяются подпункты. Прежде всего стратег говорит о внутриполитической подготовке. Он указывает, что воевать можно тогда, когда "мысли народа одинаковы с мыслями правителя, когда народ готов вместе с ним умереть, готов вместе с ним жить, когда он не знает ни страха, ни сомнений". В другом месте Сунь У дает более широкое толкование этого единства. Он подчеркивает необходимость единства всех слоев населения: "По-беждают там, где высшие и низшие имеют одни и те же желания".

К области военной подготовки Сунь У относит формирование армии, ее оснащение, хорошую организацию, надлежащим образом постав-ленное руководство и налаженное снабжение.
Из всего этого слагается полнота боевой подготовки. Сунь У в весьма энергичных выражениях требует этого: "Правило ведения войны заключается в том, чтобы не полагаться на то, что противник не прийдет, а полагаться на то, с чем я могу его встретить; не полагаться на то, что он не нападет, а полагаться на то, что я сде-лаю его нападение на себя невозможным для него".

Очень большое значение Сунь-цзы придает полководцу: хороший полководец -"сокровище для государства". Он "есть властитель судеб народа,... хозяин безопасности государства".

В связи с этим Сунь У предъявляет к полководцу очень высокие требования. В первую очередь он тре-бует от него наличия 5 качеств: ума, беспристрастно-сти, гуманности, мужества, строгости. Уму придается первостепенное значение.

После того как проведена вся нужная подготовка, казалось бы можно начинать войну. Но Сунь-цзы считает, что начинать войну можно тогда, когда существует план, выработан-ный заранее, еще до сражения.

Этот план должен быть основан на том, что Сунь-цзы называет "расчетами". "Расчеты" - это предварительный учет обстанов-ки, соотношения сил и боевой подготовки.

Что же подлежит учету? Все что касается себя и противника, причем именно в сопоставлении. Только знание этого соотношения и мо-жет стать прочным основанием оперативного плана. Конкретно взвесить нужно следующее: "Кто из государей обладает Путем? (На языке Сунь-цзы это означает: у кого в стране достигнуто упомянутое выше единство.) У кого из полководцев есть таланты? (т.е. перечисленные выше качества.). Кто использовал Небо и Землю? (т.е. учел факто-ры времени и пространства). У кого выполняются правила и приказы? У кого войско сильнее? У кого офицеры и солдаты лучше обучены? У кого правильно награждают и наказывают?" Т.е. взвешиванию подлежат и материальные, и организационные, и моральные факторы войны.

Разумеется, что эти расчеты могут быть произведены лишь тогда, когда в распоряжении имеются соответствующие дан-ные, полное знание обеих сопоставляемых сторон. Знание самого себя естественно. Но требуется полное знание еще и противника. Эту мысль Сунь У выражает в своих знаменитых словах: "Если знаешь его и знаешь себя, сражайся хоть сто раз, опасности не будет; если знаешь себя, а его не знаешь, один раз победишь, другой раз потерпишь поражение; если не знаешь ни себя, ни его, каждый раз, когда будешь сражаться, будешь терпеть поражение".

Но как получить это знание? Сунь У отвечает: "Знание положения противника можно получить только от людей". Т.е. от тайных агентов, шпионов. Подробнее мы поговорим об этом далее.

Сунь У исключительно высоко оценивает значение предварительного расчета. С его точки зрения, это вернейший залог победы. "Кто еще до сражения - побеждает предварительным расчетом, у того шансов много; кто еще до сражения не побеждает расчетом, у того шансов мало. У кого шансов много - побеждает; у кого шансов мало - не побеждает; тем более же тот, у кого шансов нет вовсе. Поэтому для меня - при виде этого одного - уже ясны победа и поражение".
Конечно, враг тоже будет стремиться собрать необходимую информацию. Поэтому Сунь У уделяет большое внимание сохранению военной тайны. "Передвигая войска, действуй соглас-но своим расчетам и планам и делай так, чтобы никто не мог проник-нуть в них". Замыслы полководца не должны быть известны не только противнику, но и собственной армии, даже подчиненным командирам. Более того. Сунь-цзы советует даже намеренно вводить в заблуждение не только противника, но и своих солдат. "Полководец должен сам быть всегда спокоен и этим непроницаем для других... Он должен уметь вводить в заблуждение глаза и уши своих офицеров и солдат и не допускать, чтобы они что-либо знали. Он должен менять свои замыслы и изменять свои планы и не допускать, чтобы другие о них догадывались. Он должен менять свое местопребывание, выбирать себе окружные пути и не допускать, чтобы другие могли что-нибудь сообразить".

По Сунь-цзы, победа в сражении - результат взаи-модействия двух сторон -своей и противника. Это результат соединения собственной непобедимости для противника с возможностью победить его. Собственная непобедимость - это результат доведенной до полноты обороны. Возможность победить противника сводится только к одному - к способности наступать. Настоящая оборона - это не признак слабости. Наоборот, она - признак силы. О нее разбиваются все усилия против-ника. Она есть непобедимость. Однако "когда обороняются, значит, есть в чем-то недостаток". "Тот, кто хорошо сражается, может сделать себя непобедимым, но не может заставить противника обязательно дать себя победить," - говорит стратег. Имен-но этого недостает обороняющемуся: возможности победить. Недостает ее потому, что возможность победы над противником заключена в нем самом. Поэтому "в древности тот, кто хорошо сражался, прежде всего делал себя непобедимым и в таком состоянии выжидал, когда можно будет победить противника". "Когда нападают, значит, есть все в избытке,"- кратко говорит Сунь-цзы.

Как же все-таки одерживают победу? "Тот, кто хоро-шо сражается, стоит на почве невозможности своего поражения и не упускает возможности поражения противника". "Наука верхов-ного полководца состоит в умении оценить противника, организовать победу". Что же подлежит наблюдению и оценке? "Полнота" и "пустота".

Под "полнотой" Сунь У подразу-мевает полноту боевой подготовки, способность к активным действи-ям, полную неуязвимость для противника. Под "пустотой" подразуме-вается несовершенство подготовки, слабая способность к действиям, уязвимость. Вместе с тем слово "полнота" Сунь-цзы прилагает и ко всякому частному случаю, называя так всякий сильный пункт; словом же "пустота" называет любой слабый, уязвимый пункт.

Именно за этой "пустотой" у противника, за его дефектами, недостатками, слабыми, уязвимыми сторонами и должен следить полководец. Поэтому особенно важно, чтобы он умел оцени-вать, так как лишь опытный глаз может открыть наличие уязвимого пункта.

В этом плане характерно название, которое прилагает Сунь У к шпионам -"цзяньчжэ" (по-японски, кандзя) где "чжэ" - "человек", а "цзянь" - "промежуток, интервал" - промежуток, или пустота, через которую шпион проникает во вражеский стан, а также та "дыра", которую шпион должен обнаружить у врага.
Полководец должен "пустоте" противника противопоставить свою "полноту", уязвимости противника - собственную неуязвимость, причем именно там, где обнаружилась уязвимость противника. Если у противника обнаружилось утомление, нужно противопоставить ему свежесть своих сил; если у него появился недостаток боеприпасов, нужно противопоставить полноту своего снабжения и т.д. Полководец, сумевший открыть уязвимый пункт противника и противопо-ставить ему свою собственную неуязвимость, уже тем самым победил. Сражение только оформляет уже достигнутую победу.

Используя понятия "полноты" и "пустоты", Сунь У уподоб-ляет удар уже победившей армии по армии, уже, в сущности, побежденной, удару "камнем по яйцу", "полным по пустому". Победа есть результат столкновения "полноты" у себя с "пустотой" у противника.

Однако, пустота и полнота взаимопреходящи. Японский комментатор Сорай пишет: "Полнота и пустота так меняются, так переходят друг в друга, что меж-ду ними нельзя просунуть даже тончайшего волоска. То, что до сих пор было полнотой, вдруг меняется и становится пустотой; то, что до сих пор было пустотой, вдруг меняется и становится полнотой. Как нет раз навсегда установленной полноты, так нет и раз навсегда установ-ленной пустоты".

Сунь У, как говорилось выше, устанавливает положения собственной непобедимости и возможности побе-дить. Первое положение Сунь-цзы связывает с понятием обороны, вто-рое - с понятием наступления.

При этом в каждом положении заключены и признак слабости и признак силы. Положение обороны - это положение силы, при нем противник не может победить. Но в то же время оно - признак слабости, поскольку и противника нельзя победить. Точно так же и с наступлением. Наступление - это такое состояние, когда я могу победить противника. Но возможность победить, при-сущая мне, реализуется не одним мной, но и противником, который дол-жен сделать возможным свое поражение. Поэтому в наступлении есть своя сила - возможность победы, и своя слабость - зависи-мость этой победы от состояния противника.

Но этим не исчерпывается диалектика этих двух явлений. Они сами по себе стоят в диалектическом отношении друг к другу, так как наступление и оборона -по сути дела одно и то же. Окончательную формулу внутреннего соотношения обороны и наступления дает комментатор "Сунь-цзы" Ли Вэй-гун: "Наступление есть механизм обо-роны, оборона - орудие наступления. Если наступать, не обороняясь, и не обороняться, наступая, это значит не только считать эти два дейст-вия разными вещами, но и видеть в них два различных действия по существу".

Таков закон изменений и превращений. Но Сунь У далек от мысли, что должно ограничиться только его наблюдением и констатацией. Он допускает вмешательство в процесс изменений и превращений. И более того - овладение им.

Прежде всего, по Сунь У, нужно познать "изменения". Однако это знание не должно быть пассивным. Оно должно иметь свою направленность, целеустремленность. Полководец должен познавать процесс изменений, что-бы обнаруживать в нем то, что ему может быть выгодно. И тогда это знание станет силой.

Вообще, процесс изменений и превра-щений для китайцев есть не что иное, как мировой процесс, содержание всего бытия. Поэтому тот, "кто умеет в зависимости от противника владеть изменениями и превращениями и одерживать победу, называется божеством".

Уже говорилось, что Сунь-цзы считал, что лучше одерживать победу, не воюя. Сунь-цзы указывает: "Можно, не притупляяоружия, иметь выгоду: это и есть правило стратегического нападения". Для этого нужно поставить противника в такое положение, при котором он увидел бы, что борьба бесполезна и что остается только одно - сдаться. Сунь У полагает, что в этом нет ничего невозможного, если полководец владеет стратегическим искусством, т.е. понимает в совершенстве процесс изменений и превращений на войне и умеет им распоряжаться. Стратегическое нападение состоит из умелого действия категорией, которую Сунь У называет "формой".

Форма - это общее состояние армии, ее потенциальная мощь. Она представляет собой производное от "полно-ты" и "пустоты", она зависит от соотношения сильных и слабых сторон. Поэтому оперирование формой есть, по сути дела, оперирование силь-ными и слабыми сторонами. Эта форма должна быть нераспознаваема для противника, чтобы от него были скрыты все мои потенции. "Поэтому предел в придании своему войску формы - это достигнуть того, чтобы этой формы не было," - говорит Сунь-цзы. "Ког-да формы нет, даже глубоко проникший лазутчик не сможет что либо подглядеть, даже мудрец не сможет о чем-либо судить". Сле-довательно, истинная форма должна быть от противника скрыта; ему должна быть видима только та форма, которую я хочу ему показать. И тогда эта демонстрируемая ему форма становится орудием в моих руках, орудием стратегического - в широком смысле этого слова - нападения.

Сунь У утверждает: "Если я покажу противнику какую-либо форму, а сам этой формы не буду иметь, я сохраню цельность, а противник разделится на части. Сохраняяцельность, я буду составлять единицу; разделившись на части, противник будет составлять десять. Тогда я своими десятью нападу на его единицу...". Смысл этого маневра понятен: будучи равным противнику по силам, можно добиться десятикратного превосходства над ним, заставив разделиться на десять частей; сделать же это можно, показав ему ложную форму, т.е. такое свое состояние, которое заставило бы его это разделение произвести. Сунь-цзы уверен в безошибочном действии этого маневра: "Когда тот, кто умеет заставить противника двигаться, показывает ему форму, противник обязательно идет за ним". Поэтому можно и нужно управлять действиями противника так, чтобы поставить его в положение неизбежной капитуляции. Для этого есть различные средства. "Когда противнику что-либо дают, он обязательно берет; выгодой заставляют его двигаться, а встречают его неожиданностью". Это значит, что орудие стратегического нападения - выгода и вред. Воздействовать выгодой значит воздействовать приманкой. Создание же угрозы - действие "вредом". "Уметь заставить противника самого прийти - это значит заманить его выгодой; уметь не дать противнику пройти - это значит сдержать его вредом".

Орудиями стратегической борьбы могут быть и такие действия, как наступление и оборона. Комбинируя наступление и оборону, нужно добиваться того, чтобы противник не знал, где он будет со мной сражаться: раз он этого не знает, значит он должен быть наготове во многих местах, а значит и распылить силы. И тогда перевес в силах обеспечит почти верную капитуляцию противника, и уж наверняка победу. Таким образом в руках искусного полководца полнота и пустота, выгода и вред, наступление и оборо-на могут служить орудием стратеги-ческого наступления.

Первое и основное правило стратегии Сунь У определяет так: "Тот, кто хорошо сражается, управляет против-ником и не дает ему управлять собой". Речь идет о сохранении в своих руках всей полноты инициативы. В этом правиле, в сущности, резюмируется вся стратегическая тео-рия Сунь-цзы. Все остальное - лишь развитие этого принципа. Управлять действиями противника - это значит, во-первых, управ-лять его движениями: заставлять идти туда, куда я хочу, и не давать идти туда, куда я не хочу; во-вторых, управлять его боевыми действиями: заставлять его принимать бой там и тогда, когда это мне выгодно, и не давать ему возможности вступать со мной в бой, когда это мне не выгодно.

Сохранить за собой всю полноту стра-тегической и тактической инициативы можно, во-первых, путем предупреждения противника во всех его действиях. Второй способ управления действиями противника - овладеть тем, что ему дорого: "Захвати первым то, что ему дорого. Если захватишь, он будет послушен тебе". Тогда им можно манипулировать как куклой. Близко к этому способу действий подходит прием "нападения на то, что противник не может не защищать". "Если я не хочу вступать в бой, пусть я только займу место и стану его оборонять, все равно противник не сможет вступить со мной в бой. Это потому, что я отвращаю его от того пути, куда он идет". Т.е. речь идет о стратегическом маневрировании, вынуждающем противника к тем или иным действиям. Хорошим средством управлять действиями противника Сунь-цзы считает действия, являющиеся для противника неожиданностью, вследствие чего он оказывается неподготовленным. Неожиданным действием можно вызвать полную растерянность противника. "У того, кто умеет нападать, противник не знает, где ему обороняться; у того, кто умеет обороняться, противник не знает, где ему нападать". Сунь У считает, что полководец, умеющий так действовать, является "властителем судеб противника".

Таков общий закон ведения войны. На него опираются общая тактика и частная тактика. В основе общей тактики лежит положение: война - это путь обмана. Сунь-цзы говорит о различных приемах военной хитрости: тактической маскировке, различных предосторожностях, использовании недостатков или ошибок противника, воздействии на него изнутри, воздействии на его психологию. При этом хитрости, или "обману", он придает такое значение, что считает возможным заявить: "В войне устанавливаются на обмане".

К области общей тактики относится и развиваемая Сунь-цзы теория "прямого и обходного путей". Особое значение Сунь У придает тому, что он называет "тактикой обходного пути". Для Сунь-цзы в обходном пути скрывается прямой; обходный путь не-редко ближе и вернее ведет к цели, чем прямой. Но "трудное в борьбе на войне - это превратить путь обходный в прямой, превратить бед-ствия в выгоду. Поэтому тот, кто, предпринимая движение по такому обходному пути, отвлекает противника выгодой и, выступив позже него, приходит раньше него, тот понимает тактику обходного движения". Сунь-цзы очень высоко ставит эту тактику:
"Кто заранее знает тактику прямого и обходного пути, тот побеждает. Это и есть закон борьбы на войне".

Главнейшим условием всех действий на войне Сунь-цзы считает быстроту. Быстрота сама по себе уже представляет мощь. Удар по против-нику, если он производится с быстротой, "подобной ветру", уже тем самым обладает сокрушительной силой.

Сунь-цзы особо указывает, что лучшим на войне является быстрое вторжение на территорию противника. Он рекомендует внимательно следить за всеми действиями противника и подстеречь удобный момент, когда тот приоткрывает себя. Умение подстерегать малейшую оплошность противни-ка при одновременной искусной маскировке собственных намере-ний Сунь-цзы рисует очень образно: "Сначала будь как невинная девушка - и противник откроет у себя дверь. Потом же будь как вы-рвавшийся заяц - и противник не успеет принять мер к защите".

Таково содержание общей тактики Сунь-цзы. Частная тактика со-стоит из правил о том, как вести бой в различных местно-стях в зависимости от их топографических и стратегических свойств, как действовать в различных случаях численного соотношения сил сторон и т.д. Сюда же относятся и правила тактической разведки.

Сунь-цзы говорит: "Действий в сражении всего только два - правиль-ный бой и маневр... Вообще в бою схватываются с противником правильным боем, побеждают же манев-ром". Таким образом, маневр является инструментом победы.

Однако для победы необходимо сочетание правильного боя и маневра: "То, что делает армию при встрече с противником непобедимой, - это правильный бой и маневр". При этом Сунь У подчеркивает, что непроницаемой стены между этими двумя при-емами боя нет. Наоборот, их соотношение такое же диалекти-ческое, как и всех прочих элементов стратегии и тактики. Правильный бой в известных условиях переходит в маневр, маневр - в правильный бой. "Действий в сражении всего только два... , но изменений в правильном бое и маневре всех и исчислить невозмож-но. Правильный бой и маневр взаимно порождают друг друга, и это подобно круговращению, у которого нет конца". Таким образом, и в этой области боя господствует закон изменений и превращений. И как всегда, секрет победы заключается в том, чтобы этими изменениями и превращениями овладеть.

Последнее, что осталось отметить в тактике Сунь-цзы, это его уче-ние об ударе. Он требует, чтобы удар был стремительным, рассчитан-ным, коротким, сокрушительным. Сунь-цзы считает, что удар наносит не что иное, как "мощь" армии, т.е. ее потенциальная сила, слагающаяся из ряда вышеописанных взаимодействующих элементов.

Такова в общих чертах военная доктрина Сунь-цзы. Как видим, она опирается на глубочайшее философское понимание борьбы вообще. Именно в этом кроется причина ее колоссального влияния на многие сферы жизни.

Учение Сунь-цзы оказало колоссальное влияние на японское искусство нин-дзюцу. Ведь что есть нин-дзюцу как не искусство познания "пустоты" и "полноты", понимания изменений и превращений? В действительности, доктрина Сунь У предопределила стратагемную сущность нин-дзюцу, и об этом нужно сказать особо.

Учение Сунь-цзы и стратагемы

Значение трактата "Сунь-цзы", с точки зрения исследователя истории нин-дзюцу, заключается не только в том, что в нем впервые в мировой практике было дано систематическое описание конкретных методов использования шпионов. Вклад китайского стратега в развитие нин-дзюцу огромен потому, что в своем сочинении, он сформулировал особый принцип военного искусства - принцип "стратегического нападения" (Н. И. Конрад) или "нападения посредством стратагемы" (Л. Джайлз).

Перечисляяв I главе своего трактата качества, которые требуются от хорошего полководца, Сунь-цзы на первое место поставил ум. И это не случайно. В главе "Стратегическое нападение" это требование находит свое объяснение. Полководец должен уметь победить, не сражаясь. А это значит, что он должен уметь "размышлять", "вырабатывать план", "уметь нападать замыслом", "нападать планом".

"Самая лучшая война - разбить замыслы противника", - говорит Сунь У. Китайский комментатор Ду Ю пишет: "Тот, кто умеет устранить бедствие, справляется с ним, когда оно еще не зародилось; тот, кто умеет победить противника, побеждает его, когда он еще не имеет формы".

Победить опасность еще до того момента, как она оформится, можно только в том случае, если удастся заранее раскрыть замысел врага и самому, в свою очередь, разработать такой стратегический план, который позволит при помощи скрытых действий, не вступая в открытое военное столкновение, разрушить его планы. Такие стратегические планы в современной науке называют "стратагемами" (по-китайски: чжимоу, моулюе).

Стратагема - это такой стратегический план, в котором для противника заключена какая-либо ловушка или хитрость. Стратагемность, как метод составления и использования стратагем, зародилась в глубокой древности и была связана с приемами военной и дипломатической борьбы. Уже в "И-цзине"[17], основное содержание которой датируется Х - VIII вв. до н.э. намечаются определенные стратагемные типы поведения.

Стратагема подобна алгоритму, она организует последовательность действий. Стратагемность - это способность предвидеть последствия поступков. Раскрывая способность просчитать ходы в политической или военной игре, а порой и запрограммировать их, исходя из особенностей ситуации и качеств противника, она служит образцом активной дальновидности. В Китае уже за несколько столетий до н.э. выработка стратагем вошла в практику и, став своего рода искусством, обогащалась многими поколениями.

Умение составлять стратагемы свидетельствовало о способностях человека, а наличие плана вселяло уверенность в успехе. Поэтому издревле стратегия и стратегические планы стали пользоваться большим уважением. Состязание в составлении и реализации стратагем шло во всем - от политики до игры в китайские облавные шашки (вэй-ци). Появился даже специальный термин "чжидоу", обозначавший такую состязательность. Стратагемность стала чертой национального характера, особенностью национальной психологии.

В процессе практики составления и применения стратегических планов сложилась система из 36 классических стратагем. Впервые 36 стратагем упоминаются в "Истории династии Южная Ци", составленной Сяо Цзысяном (489537 гг.). В этом произведении упоминаются "36 стратагем почтенного господина Тана". Под "господином Таном" подразумевается знаменитый полководец династии Южная Сун Тан Даоцзи (420-479 гг.).

Точно неизвестно, что представляли из себя 36 стратагем господина Тана, но до наших дней сохранились два трактата, в которых описаны 36 стратагем. Первый из них датируется концом династии Мин (1368-1644) и называется "36 стратагем. Тайная книга воинского искусства". Второй трактат называется "Философия Хуньмынь". Он принадлежит тайному обществу Хуньмынь, основанному ок. 1674 года для борьбы против чужеземной маньчжурской династии Цин (1644-1911) и восстановления коренной династии Мин. Оба трактата были опубликованы в ХХ веке. Начиная с середины ХХ в. в КНР, Гонконге и на Тайване многомиллионными тиражами был издан целый ряд исследований 36 стратагем. В 80-е годы подробные исследования 36 стратагем были опубликованы в Корее и Японии. Это показывает их популярность на всем Дальнем Востоке.

Трактат Сунь-цзы, в котором великий китайский стратег требовал облекать предварительные расчеты в форму стратагем, сыграл едва ли не главную роль в развитии стратагемности и того, что японцы называют "боряку" - "хитрость, уловка, маневр, интрига, заговор". Боряку стало одним из ключевых элементов нин-дзюцу, а сами стратагемы и принцип использования стратегических планов с расстановкой ловушек противнику стал фундаментом всего этого искусства. Поэтому Сунь-цзы без преувеличения можно назвать отцом нин-дзюцу как особого искусства и особой науки.

Использование шпионов в доктрине Сунь-цзы

Глава "Использование шпионов" занимает в "Сунь-цзы" одно из главнейших мест. Объясняется это исходными посылками автора, который утверждает необходимость знания себя и противника и использования обмана. При этом шпионы - единственный достоверный источник информации о враге. О шпионах Сунь У пишет:

"1. Сунь-цзы сказал: вообще, когда поднимают стотысячную армию, выступают в поход за тысячу миль, издержки крестьян, расходы правителя составляют в день тысячу золотых. Внутри и вовне - волнения; изнемогают от дороги и не могут приняться за работу семьсот тысяч семейств.

2. Защищаются друг от друга несколько лет, а победу решают в один день. И в этих условиях жалеть титулы, награды, деньги и не знать положения противника -это верх негуманности. Тот, кто это жалеет, не полководец для людей, не помощник своему государю, не хозяин победы.
3. Поэтому просвещенные государи и мудрые полководцы двигались и
побеждали, совершали подвиги, превосходя всех других, потому, что все знали
наперед.
4. Знание наперед нельзя получить от богов и демонов, нельзя полу-чить и путем умозаключений по сходству, нельзя получить и путем всяких вычислений. Знание положения противника можно получить только от людей.
5. Поэтому пользование шпионами бывает пяти видов: бывают шпи-оны местные, бывают шпионы внутренние, бывают шпионы обратные, бывают шпионы смерти, бывают шпионы жизни.
6. Все пять разрядов шпионов работают, и нельзя знать их путей. Это называется непостижимой тайной. Они - сокровище для госу-даря.
7. Местных шпионов вербуют из местных жителей страны противника и пользуются ими; внутренних шпионов вербуют из его чиновни-ков и пользуются ими; обратных шпионов вербуют из шпионов против-ника и пользуются ими. Когда я пускаю в ход что-либо обманное, я даю знать об этом своим шпионам, а они передают это противнику. Такие шпионы будут шпионами смерти. Шпионы жизни -это те, кто возвращается с донесением.
8. Поэтому для армии нет ничего более близкого, чем шпионы; нет больших наград, чем для шпионов; нет дел более секретных, чем шпи-онские. Не обладая совершенным знанием, не сможешь пользоваться шпионами; не обладая гуманностью и справедливостью, не сможешь применять шпионов; не обладая тонкостью и проницательностью, не сможешь получить от шпионов действительный результат. Тонкость! Тонкость! Нет ничего, в чем нельзя было бы пользоваться шпионами.
9. Если шпионское донесение еще не послано, а об этом уже стало известно, то и сам шпион и те, кому он сообщил, предаются смерти.

10. Вообще, когда хочешь ударить на армию противника, напасть на его крепость, убить его людей, обязательно сначала узнай, как зовут военачальника у него на службе, его помощников, начальника охраны, воинов его стражи. Поручи своим шпионам обязательно узнать все это.
11. Если ты узнал, что у тебя появился шпион противника и следит за тобой, обязательно воздействуй на него выгодой; введи его к себе и помести его у себя. Ибо ты сможешь приобрести обратного шпиона и пользоваться им. Через него ты будешь знать все. И поэтому сможешь приобрести и местных шпионов и внутренних шпионов и пользоваться ими. Через него ты будешь знать все. И поэтому сможешь, придумав какой-нибудь обман, поручить своему шпиону смерти ввести против-ника в заблуждение. Через него ты будешь знать все. И поэтому смо-жешь заставить своего шпиона жизни действовать согласно твоим предположениям.
12. Всеми пятью категориями шпионов обязательно ведает сам государь. Но узнают о противнике обязательно через обратного шпио-на. Поэтому с обратным шпионом надлежит обращаться особенно вни-мательно.
13. В древности, когда поднималось царство Инь, в царстве Ся был И Чжи; когда поднималось царство Чжоу, в царстве Инь был Люй Я. Поэтому только просвещенные государи и мудрые полководцы умеют делать своими шпионами людей высокого ума и этим способом непременно совершают великие дела. Пользование шпионами - самое существенное на войне; это та опора, полагаясь на которую действует армия."

Характерно, что Сунь-цзы назвал свою главу о шпионах именно "Использование шпионов". Иметь шпионов еще недостаточно, нужно уметь ими пользоваться. Именно в этом состоит искусство полководца. Иными словами, эти наставления стратега адресованы военачальнику.

Комментатор трактата Чжан Юй говорит, что это искусство состоит в умении сохранять строжайшую тайну. Японец Сорай понимает дело шире. "Чтобы узнать что-либо о противнике, - говорит он, - нет ничего лучшего, чем шпионы. Но есть шпионы преданные, есть и изменники. Одни по своим способ-ностям пригодны для шпионской работы, другие нет. В донесениях шпионов бывают и правда и ложь; в том, что они говорят, бывает трудно разобраться, - что есть на самом деле и чего нет. Поэтому употребление шпионов - большое дело для армии". Сорай ссылается на примеры неудачного использования шпионов, засылки в стан врага лиц, не пригодных для подобной работы. Поэтому дело не столько в самих шпионах, сколько в умелом пользо-вании ими.

Сунь У называет отказ от организации шпионажа или недостаточ-ное внимание к разведывательной работе "верхом негуманности". Он указывает на тяготы войны для финансов государства, на разорение значительной части населения и упадок хозяйственной жизни. Поэтому войну надлежит "решать" как можно скорее. "Решить войну" означает победить противника. Облегчить же победу, а главное, ускорить ее может полное знание врага. Поэтому-то Сунь-цзы и говорит: "Жалеть титулы, награды, деньги и не знать положения противника - это верх негуманности". Кому же нужно раздавать эти титулы, награды, деньги? Разумеется, шпио-нам.

Сунь-цзы утверждает: "Просвещенные государи и мудрые полководцы двигались и побеждали, совершали подвиги, превосходя всех других, пото-му, что все знали наперед". "Государи зря не двигались с места. Если они двигались, то обязательно побеждали... Почему это? Потому, что зара-нее знали положение противника", - говорит Мэй Яо-чэнь.

Каким же способом можно это знание получить? Сунь-цзы говорит: "Знание положения противника можно получить только от людей". "Только через шпионов" - уточняет комментатор Ли Цюань.

Обрисовав таким образом необходимость шпионской работы, Сунь-цзы переходит к перечислению различных категорий шпионов, которые, вероятно, были хорошо известны в его время. Он выделяет 5 их категорий: шпионы местные (яп. инкан), шпионы внутренние (яп. найкан), шпи-оны обратные (яп. ханкан), шпионы смерти (яп. сикан), шпионы жизни (яп. сёкан). Если перевести эти названия на современный язык, то первая категория - информаторы, вторая -агенты в лагере противника из среды его собственных людей, третья - агенты противника, используе-мые против их собственной стороны, четвертая - лазутчики и дивер-санты, пятая - разведчики. Считается, что это - наиболее древняяиз всех известных классификаций шпионов.

Сунь-цзы сам достаточно подробно объясняет значение каждой категории шпионов. Но следует отметить, что некоторые комментаторы трактата развили идеи Сунь У. Например Ду Му говорит о наборе шпионов жизни: "В шпионы жизни надлежит выбирать людей, внутренне просвещенных и умных, но по внешности глупых; по наружности - низменных, сердцем же - отважных; надлежит выбирать людей, умеющих хорошо ходить, здоровых, выносливых, храбрых, сведущих в простых искусствах, умею-щих переносить и голод и холод, оскорбления и позор". Ду Ю указыва-ет на другие качества, требуемые от этих агентов: "Выбирают таких, кто обладает мудростью, талантами, умом и способностями, кто в состоянии сам проникнуть в самое важное и существенное у противника, кто может понять его поведение, уразуметь, к чему идут его поступки и расчеты, уяснить себе его сильные стороны и, вернувшись, донести об этом мне". А японец Сорай говорит и о том, о чем не упоминают его китайские коллеги более ранних времен: как нужно засылать таких агентов. Их следует засылать под видом "шаманов, ямабуси, монахов, горожан, врачей, гейш".

В приведенных выше словах Ду Му содержится, между прочим, требование выбирать для шпионской работы людей, сведущих в "про-стых искусствах": рисование и счет, в частности умение производить всякие изме-рения и исчисления. Это означает, что Ду Му предвидит и такую работу, которая требует умения сделать зарисовку, набросать план, вычислить расстояние и т.п.

Деятельность 5 категорий шпионов чрезвычайно разнообразна и всеохватывающа, "поэтому для армии нет ничего более близкого, чем шпионы; нет больших наград, чем для шпионов; нет дел более секретных, чем шпионские".

Отсюда и требования, предъявляемые к лицу, пользующемуся шпионами, руководящему их работой. Первое, что требуется, это ум. "Потому что, - поясняет Ду Му, - нужно сначала оценить харак-тер шпиона, его искренность, правдивость, многосторонность ума, и только после этого можно пользоваться им". Мэй Яо-чэнь считает, что нужно иметь большой ум, чтобы распознать "в донесении шпиона ложь, различить правильное и неправильное".

Далее, требуется гуманность и справедливость. Комментатор Мэн-ши говорит об этом: "Когда гуманность и справедливость проявляются, к такому человеку приходят все мудрые; а если приходят все мудрые, он может пользоваться и шпионами". Мэн Яо-чэнь рассматривает вопрос конкретнее: "Если обласкаешь их (шпионов) своей гуманностью, покажешь им свою справедливость, сможешь ими пользоваться. Гуманностью привязы-вают к себе сердца их, справедливостью воодушевляют их верность. Гуманностью и справедливостью руководят людьми."

Третье - это тон-кость и проницательность. Нужно уметь распознать, что истина и что ложь в донесениях шпиона. К тому же проницательность необходима и для того, чтобы ограждать себя от шпиона, подосланного противником. Вообще, проницательность имеет колоссальное значение. Об этом говорит японец Сорай: "Можно использовать и все то, что наблюдаешь глазами, слышишь ушами: ветром, дующим в поднебесье, ручьем, протекаю-щим в долине, пением петухов, лаем собак - всем этим искусный пол-ководец может воспользоваться как шпионами".
Ясно, что знать, с кем имеешь дело, важно, чтобы определить свою тактику борьбы с противником. "Когда хотят произвести нападение, совершенно необходимо узнать кто находится на службе у противника, кто из них умен, кто искусен, кто нет, и тогда, взвесив их способности, сообразно с этим действовать против них," - говорит Ду Му.

Но знать противника нужно и для шпионской работы. Ведь шпионы могут работать хорошо только тогда, когда знают, с кем имеют дело. Эта мысль отражена в толковании Мэй Яо-чэня: "Если я поручу своим шпионам заранее узнать все это, мои шпионы смогут действо-вать".

Особое значение Сунь-цзы придает "обратному шпиону". Поэтому он подробно говорит о его перевербовке. Еще более подробные указания дает комментатор Ван Чжэ: "Нужно со всей заботливостью поместить его, пустить в ход всякие ухищрения в своем красноречии, проявить к нему самую глубокую любовь и после этого насытить его богатыми дарами и пригрозить ему ужасным наказанием".

Что же может дать такой обратный шпион? На это отвечает Чжан Юй: "Через обратного шпиона ты будешь знать, кто из жителей его страны падок до денег, у кого из его чиновников какие недостатки". И таким путем можно будет приобрести себе и местных и внутренних шпионов. "Через обратного шпиона ты будешь знать, как обмануть противника". Через него ты будешь знать "положение противника".

Таким образом через обратного шпиона открываются самые надежные пути для организации шпионской сети по всем направлениям, а также для обеспечения самых верных условий для шпионской работы. "Начало всей шпионской работы зависит от обратного шпиона", - говорит Мэн Яо-чэнь.

Сунь-цзы особо подчеркивает: "Всеми пятью категориями шпионов обязательно ведает сам государь". Ведь "пользование шпионами - самое существенное на войне; это та опора, полагаясь на которую действует армия".

В трактате Сунь У говорит и о признаках, по которым можно догадаться о замыслах противника:

"Если речи противника смиренны, а боевые приготовления он усиливает, значит, он выступает. Если его речи горделивы, и он сам спешит вперед, значит, он отступает...

Если полководец разговаривает с солдатами ласково и учтиво, значит, он потерял свое войско. Если он без счету раздает награды, значит, войско в трудном положении. Если он бессчетно прибегает к наказаниям, значит, войско в тяжелом положении. Если он сначала жесток, а потом боится своего войска, это означает верх непонимания военного искусства.

Если противник является, предлагает заложников и просит прощения, значит, он хочет передышки. Если его войско, пылая гневом, выходит навстречу, но в течение долгого времени не вступает в бой и не отходит, непременно внимательно следи за ним.
Дело не в том, чтобы все более и более увеличивать число солдат. Нельзя, идти вперед с одной только воинской силой. Достаточно иметь ее столько, сколько нужно для того, чтобы справиться с противником путем сосредоточения своих сил и правильной оценки противника. Кто не будет рассуждать и будет относиться к противнику пренебрежительно, тот непременно станет его пленником."

Особое внимание Сунь У рекомендует уделять поведению послов. И это понятно: послы традиционно выступали в качестве шпионов. Весьма подозрительно, когда вдруг от врага являются послы, "просят прощения и предлагают заложников". Это означает, что противник хочет выиграть время, что состояние у него настолько тяжелое, что он должен получить "передышку", для того, чтобы потом подняться вновь и снова начать войну. Такие действия всегда свидетельствуют о скрытом намерении лучше подготовиться к борьбе.

Вообще поведение послов следует всегда понимать обратно: если они держатся смиренно и даже униженно, а военные приготовления у них в то же время идут, не ослабевая, это значит, что противник готовится к нападению; если же они держатся заносчиво и дерзко, а войска тем, временем производят как будто угрожающие передвижения, это значит, что противник только стремится замаскировать свою слабость и обеспечить себе беспрепятственное отступление.

Некоторое внимание Сунь У уделил и "войсковой разведке". Однако, в этом китайцы, по-видимому, были не сильны. Поэтому все указания Сунь У на этот счет ограничиваются лишь описанием признаков, раскрывающих намерения врага, так называемых разведывательных примет. По мнению Сунь-цзы, по некоторым признакам можно судить о позиции противника, о его намерениях, о его действиях и состоянии:

"Если в районе движения армии окажутся овраги, топи, заросли, леса, чащи кустарника, непременно внимательно обследуй их. Это - места, где бывают засады и дозоры противника.

Если противник, находясь близко от меня, пребывает в спокойствии, это значит, что он опирается на естественную преграду. Если противник далеко от меня, но при этом вызывает меня на бой, это значит, что он хочет, чтобы я продвинулся вперед. Если противник расположился на ровном месте, значит, у него есть свои выгоды.

Если деревья задвигались, значит, он подходит. Если устроены заграждения из трав, значит, он старается ввести в заблуждение. Если птицы взлетают, значит, там спрятана засада. Если звери испугались, значит, там кто-то скрывается. Если пыль поднимается столбом, значит, идут колесницы; если она стелется низко на широком пространстве, значит, идет пехота; если она поднимается в разных местах, значит, собирают топливо. Если она поднимается то там, то сям, и при этом в небольшом количестве, значит, устраивают лагерь.

Если легкие боевые колесницы выезжают вперед, а войско располагается по сторонам их, значит, противник строится в боевой порядок. Если он, не будучи ослаблен, просит мира, значит, у него есть тайные замыслы. Если солдаты у него забегали и выстраивают колесницы, значит, пришло время. Если он то наступает, то отступает, значит, он заманивает. Если солдаты стоят, опираясь на оружие, значит, они голодны. Если они, черпая воду, сначала пьют, значит, они страдают от жажды. Если противник видит выгоду, но не выступает, значит, он устал.

Если птицы собираются стаями, значит, там никого нет. Если у противника ночью перекликаются, значит, там боятся. Если войско дезорганизовано, значит, полководец неавторитетен. Если знамена переходят с места на место, значит, у него беспорядок. Если его командиры бранятся, значит, солдаты устали. Если коней кормят пшеном, а сами едят мясо; если кувшины для вина не развешивают на деревьях и не идут обратно в лагерь, значит, они - доведенные до крайности разбойники."

Кто привез "Сунь-цзы" в Японию?

Кто же привез знаменитый трактат в страну Восходящего солнца? С какого времени началось его изучение в Японии?

В источниках на этот счет имеется совершенно точное указание. Летопись "Сёку Нихонги"[18] утверждает, что "Сунь-цзы" был привезен в Японию Киби-но Макиби, который дважды плавал в качестве посла в Китай. Первый раз - в 716-735 гг., второй - в 752-754 гг. Во время пребывания в Срединном царстве Макиби усиленно изучал китайскую классику. Вернувшись на родину, он привез с собой большую коллекцию книг, и среди них знаменитые трактаты по военному искусству: "Сунь-цзы", "У-цзы", "Лютао", "Саньлюэ" и другие.

Киби-но Макиби был не только коллекционером литературных произведений, но и прекрасно усвоил их наставления. Согласно "Сёку Нихонги", он даже применял на практике советы Сунь У - в войнах с врагами японских императоров и в обучении воинов.

Однако некоторые данные позволяют предположить, что "Сунь-цзы" и другие китайские военные трактаты попали в Японию еще раньше. Их могли привезти китайские или корейские иммигранты, коих немало переселилось на острова в I -VI вв. н.э. Так в японских источниках можно найти скрытые цитаты из "Сунь-цзы". Например, в "Нихонги" под 527 г. император Кэйтай наставляет главнокомандующего своей армии Мононобэ-но Аракапи-но Опомурази: "Доблесть достойного полководца состоит в том, чтобы распространять добродетель и насаждать снисходительность; управляялюдьми, проявлять сдержанность. В бою же он - как быстрая река, в сражении он - как буря... Сам награждай и наказывай...". В этих наставлениях явно чувствуется влияние "Сунь-цзы". Таким образом можно предположить, что знаменитый трактат о военном искусстве попал в Японию задолго до середины VIII в., когда его список привез Киби-но Макиби. Во всяком случае, в "Нихон гэндзайсё мокуроку"[19] (891 г.) упоминаются 6 разных списков "Сунь-цзы".

Корейские "уроки"

Возможно, японцы не смогли бы оценить всей глубины и значимости "Сунь-цзы" и других трактатов китайских стратегов, если бы у них не было "учителей", на практике демонстрировавших превосходство выверенной теории перед спонтанными акциями малообразованных варваров. Такими учителями для обитателей страны Восходящего солнца были корейцы, на несколько столетий раньше приобщившиеся к китайской цивилизации. Интересно, что первое упоминание в японских текстах слова "шпион" (яп. кантё) связано как раз с корейцами. В 22 свитке "Нихонги" под 9 годом правления императрицы Суйко (601 г.) сообщается: "Осень, 9 луна, 8 день. Шпион (кантё) из Силла [по имени] Камада добрался до Тусима (Цусима). Его схватили и доставили ко Двору. Он был сослан в Камитукэно (позже иероглифы, обозначающие эту провинцию стали читаться как Кодзукэ)".

В другой раз корейцы сумели при помощи хитроумного плана выкрасть своего принца из японского плена.

Вот как рассказывает эту историю корейская летопись Тонкам (том 4, 18; 418 г.): "Пак Чэсан из Силла поехал в Ва и умер там. Младший брат вана Мисахын приехал из Ва. Перед этим Пок-хо (другой брат вана, который был послан заложником в царство Когурё) вернулся. Ван обратился к Чэсану со словами: "Моя любовь к двум моим младшим братьям подобна любви к левой и правой рукам. Сейчас у меня есть только одна рука. Какую же это имеет цену?"

Чэсан сказал: "Хотя мои способности - это всего лишь способности загнанного коня, я посвятил себя службе своей стране. Какая причина может быть у меня для отказа от этого? Однако Когурё - это великая страна и кроме того ее ван мудр. Твой слуга смог заставить его понять одним словом. Что же касается Ва, нужно использовать стратагему, чтобы обмануть их, а не убеждать их губами и языком. Я притворюсь, что совершил преступление и скрываюсь. После того, как я уйду, я прошу тебя арестовать семью твоего [покорного] слуги."

Так он поклялся своей жизнью не встречаться более со своей женой и детьми и отправился в Нюль-пхо. Якорная цепь уже была выбрана, когда его жена приехала за ним, горестно причитая. Чэсан сказал: "Я уже взял свою жизнь в свои руки и уезжаю на верную смерть."

Через некоторое время он поехал в страну Ва, где стал выдавать себя за мятежника. Правитель Ва засомневался в этом. Перед этим люди из Пэкчэ приезжали в страну Ва и сделали ложный доклад, сказав: "Силла и Когурё сговариваются вместе, чтобы напасть на Ва". Правитель через некоторое время послал войска охранять границу. И когда когурёсцы, вторгнувшись в Силла, убили и этих стражников, правитель Ва понял, что история, рассказанная людьми из Пэкчэ, была правдой. Но когда он услышал, что ван Силла заключил в тюрьму семьи Мисахына и Чэсана, он подумал, что Чэсан действительно был мятежником. Поэтому он послал армию для нападения на Силла, а Чэсана и Мисахына сделал [ее] проводниками. Когда она добралась до одного острова в море, военачальники стали тайно совещаться, как им разгромить Силла и вернуться с женами и детьми Чэсана и Мисахына. Чэсан, зная это, ежедневно отплывал с Мисахыном на лодке под предлогом прогулок. Люди Ва ничего не подозревали. Чэсан посоветовал Мисахыну тайно вернуться в свою страну. Мисахын сказал: "Как хватит у меня сердца покинуть тебя, господин мой, и вернуться одному?" Чэсан сказал: "Предположим, что мне удастся спасти жизнь моего принца и осчастливить великого вана, этого будет вполне достаточно, почему же я должен так любить жизнь?" Мисахын заплакал и удалился, чтобы бежать назад в свою страну. Чэсан один спал в лодке. Он поднялся под вечер и дождался пока Мисахын не был уже далеко. Люди Ва, когда они обнаружили, что Мисахын исчез, связали Чэсана и погнались за Мисахыном, но надвигались тьма и туман, и они не смогли догнать его. Правитель Ва был разъярен. Он бросил
Чэсана в тюрьму и спросил его: "Почему ты тайно отослал Мисахына?" Чэсан сказал: "Как подданный [страны] Кэрим (Силла) я просто хотел исполнить желание моего повелителя". Правитель Ва разгневался и сказал: "Поскольку ты теперь стал моим вассалом, если ты будешь называть себя подданным Кэрим, ты должен быть подвергнут пяти наказаниям. Но если ты назовешь себя подданным страны Ва, я непременно щедро награжу тебя". Чэсан сказал: "Я лучше буду псом-игрушкой Кэрим, чем подданным страны Ва. Пусть меня лучше выпорют в Кэрим, чем я буду получать звания и награды в стране Ва." Правитель Ва разгневался. Он содрал кожу с ног Чэсана, срезал осоку и заставил его пройти по ней (по ее стерне). Потом он спросил у него: "Какой же страны ты подданный?" Он отвечал: "Я - подданный Кэрим". Он также заставил его стоять на раскаленном железе и спросил его: "Какой же страны ты подданный?" Он отвечал: "Я - подданный Кэрим". Правитель Ва, видя, что ему не сломить его, предал его смерти через сожжение".

В целом, в области шпионажа корейцы следовали китайским образцам. Поэтому роль шпионов чаще всего выполняли послы.

Интересную информацию об использовании шпионов дает корейская летопись "Самгук саги". В разделе "Летописи Когурё" рассказывается, что в 11 году правления вана Юри (9 г. до н.э.) когурёсцы использовали своего шпиона для борьбы с сяньбийским царством: "Летом, в четвертом месяце, ван созвал своих сановников и сказал им: "Сяньбийцы, надеясь на неприступность [своих владений], не хотят с нами мира и дружбы. Когда [им] удобно, они нападают и грабят [нас], а когда невы-годно - уходят [к себе] и защищаются. [Вот почему они] вызывают беспокой-ство [нашего] государства. И если [среди вас] найдется человек, который смо-жет покорить их, я награжу [его] очень щедро". Выступил Пубунно и ответил: "Сяньби - это крепкая и неприступная страна, люди же ее смелы, но просто-ваты. Справиться силой трудно, легче согнуть их хитростью".

Ван спросил: "Как же тогда действовать?" Пубунно ответил: "Надо заслать к ним [нашего] человека шпионом. [Он] распространял бы ложные слухи о том, что государство наше маленькое, войско слабое, мы боимся выступить [куда-либо в поход]. Тогда наверняка сяньбийцы, пренебрегая нами, не станут делать [военных] приготовлений. Дождавшись подходящего момента, я возьму лучших солдат, поведу окольными путями, укрою [войска] среди гор и лесов, наблюдая за столицей [сяньбийцев]. Ван [тем временем] пошлет худых (слабых) на вид солдат, которые появятся к югу от этой крепости. Те же [сяньбийцы] непре-менно оставят свою крепость и бросятся преследовать [как можно] дальше [наше войско]. [Тогда] я направлю лучших солдат на штурм их крепости, а ве-домые лично ваном смелые всадники ударят с другой стороны. И таким образом можно будет одолеть
их".

Ван последовал этому [совету]. И действительно, когда сяньбийцы открыли ворота и устремились в погоню за солдатами [Когурё], Пубунно со своим войском [стремительно] ворвался в город. Сяньбийцы, обнаружив это, в большом страхе бросились назад, к крепости. Пубунно преградил путь к крепо-сти и завязал [упорное] сражение, перебил великое множество [врагов]. [Тогда] с развевающимися знаменами и барабанным боем выступило вперед [войско] вана. Сяньбийцы со всех сторон получали [удары] неприятеля. Оказавшись в безвыходном положении и обессилев, [они] покорились и стали зависимой (вассальной) страной".
Этот отрывок из "Самгук саги" интересен еще и тем, что в нем слово "шпион" записано двумя иероглифами, которые по-корейски читаются как "панкан" (кит. фаньцзянь, яп. ханкан), что буквально означает "обратный шпион". Этот термин вне всякого сомнения заимствован из "Сунь-цзы" и свидетельствует, что когурёсцы задействовали в операции перевербованного сяньбийского агента.

В середине 70-х гг. в ряде популярных журналов о боевых искусствах Востока появились публикации, рассказывающие о таинственных корейских шпионах и диверсантах сульса (в другом прочтении - соса). Информация исходила от Ли Банджу, утверждавшего, что он - 58 патриарх хварандо, боевого искусства элитарного корпуса хваранов.

По словам Ли Банджу, в гвардейском корпусе хваранов имелся специальный разведывательно-диверсионный отряд сульса, что в переводе, якобы, означает "рыцари ночи". Если обычные хвараны следовали светлому, янскому Пути, сульса постигали "путь тьмы" (амджа), на котором хитрость и обман считались ключевыми элементами успеха. Сульса должен использовать любые способы, приемы, средства, оружие и стратегию для достижения победы. Для него конечный результат превыше всего и оправдывает средства.

Возникновение сульса объясняется постоянной враждой между несколькими корейскими государствами, в которой шпионаж и контр-шпионаж были необходимыми условиями выживания.

Сульса представляли собой спецназ, который тренировался в методах проникновения на вражескую территорию, возвращения назад, сборе информации, убийствах и системе выживания. Они учились психологическому, физическому и эмоциональному манипулированию противником, навыкам сбора секретной информации.

Сульса использовали все возможные способы для выполнения заданий. Но не забывали они и своеобразный "кодекс" хваранов: "Государю будь предан; с родителями будь почтителен; с друзьями будь искренен; в бою будь храбр; убивая живое, будь разборчив".

По утверждению Ли Банджу, благодаря сульса своему королевство Силла смогло разгромить соседние государства Пэкче и Когурё и объединить Корею. Прекращение войн, столь благодатное для процветания страны, пагубно сказалось на сульса, которые перестали быть необходимыми и пришли в упадок.

Ли Банджу указывает, что в период своего расцвета сульса овладевали методами маскировки, отвлечения внимания, внушения, бесшумного подкрадывания и камуфляжа. В маскировке они, якобы, следовали концепции слияния духом и телом с окружающим миром: чтобы притвориться камнем, нужно изучить его характеристики и в своем сознании полностью превратиться в камень. Сульса учились прятаться не только на суше, но и в воде, под землей, на деревьях, в любых условиях местности, достигая состояния, когда не существует различий, и все вещи сливаются воедино.

При проникновении в лагерь противника и выходе из вражеского окружения сульса должны были учитывать личностные особенности противника. Они осваивали способы быстрого перемещения, лазания по деревьям, акробатики и подкрадывания. Большое внимание развитию ментальной мощи, овладению управлением внутренней энергии ки, способности читать мысли, развитию терпения, а также методам усыпления противника. Изучалась также прикладная психология.

В одной из статей утверждается, что ученик Ли Банджу, американец Майк Эчанис, использовал многие элементы тайного учения сульса в подготовке элитных спецподразделений.

Поклонники хварандо ныне даже утверждают, что сульса обучили своему искусству нескольких японских воинов, от которых в стране Восходящего солнца и пошла традиция нин-дзюцу.

Однако, у красивого предания о сульса нет практически никакой исторической основы. В старинных текстах такой термин не встречается, нет его и в тех корейских энциклопедических словарях, какие довелось просмотреть автору. Судя по всему, Ли Банджу просто решил воспользоваться интересом широкой публики к ниндзя и в целях саморекламы запустил "утку" насчет сульса. Изучение источников показывает, что единой системы подготовки шпионов и разведчиков в древней Корее по-видимому не существовало. И разведка у корейцев была не на высоте: летопись "Самгук саги" полна сообщений о "неожиданных нападениях" врага. Так же как и в Китае, здесь все решали любители. Правда, иногда среди них попадались настоящие таланты, способные привести к краху целое государство. Вот что рассказывается в "Самгук саги" об одном из них: "Задолго до этого когурёский ван Чансу, втайне замышлявший [нападение] на Пэкче, искал человека, который смог бы шпионить там. И сразу откликнулся на его призыв буддийский монах Торим: "(Я), недостойный монах, не смог постичь буддийское Учение, но думаю о том, как бы отплатить государству за благодеяния, поэтому прошу, чтобы великий ван не счел меня недостойным и указал, что делать. И я постараюсь не провалить [исполнение] повеления". Ван обрадовался и дал ему тайное поручение обмануть [вана] Пэкче. Тогда Торим, как бы преследуемый за преступления, бежал в Пэкче. В ту пору пэкческий ван Кынгэру очень любил играть в шахматы (пакхек). Торим явился к воротам ванского [дворца] и сказал: "Я с юных лет учился шахматам и не раз входил в число [самых] искусных. Мне хотелось бы обрести известность возле вас". Ван пригласил его сыграть в шахматы и [убедился, что] он самый искусный в государстве. Ван оказал ему прием как самому дорогому гостю, близко сошелся [с ним] и сетовал только на то, что так поздно встретился с ним. Однажды, находясь нае-дине с ваном, Торим сказал: "Хотя я и чужестранец, государь не оставил меня в отдалении и облагодетельствовал весьма щедро. Я же смог отплатить за это только своим искусством и не принес пользы даже на волосок. И сейчас я хотел высказаться, но не знаю, каково будет мнение государя". Ван [на это] ответил: "Прошу [вашего] слова, и если оно на пользу [нашему] государству, то это и будет то, что я жду от учителя". Торим сказал: "Государство великого вана со всех сторон [окружено] горами и холмами, реками и морями, представляющими естественные преграды, а не [искусственные] сооружения. Поэтому соседние государства и не помышляют о [том, чтобы завладеть им], а хотят лишь служить [вам] постоянно. Поэтому должно, чтобы величественным внешним видом и богатым убранством [дворца] людям внушали трепет как самоличное появление, так и молва о Ване. А между тем еще не возведены ни внутренние, ни наружные укрепления [столицы], не оборудованы дворцовые помещения, останки предшествующего вана покоятся во временном погребении под открытым небом, а дома людей часто разрушаются при наводнениях. Я полагаю, что великий ван не должен далее терпеть это". Ван ответил: "Конечно, я так и сделаю".

И вскоре согнал подданных запаривать глину и возводить городские стены. Внутри их построили дворцы, беседки, башни, павильоны - все было величественно и прекрасно. Затем из реки Унниха извлекли каменную глыбу и возвели саркофаг, в котором захоронили прах отца [предшествующего вана], а вдоль рек насыпали вал, тянувшийся к востоку от [крепости] Сасон до северной части [горы] Сунсан. Вследствие этих [работ] казна совершенно опустела, народ испытывал нужду и лишения. Нависшая над ней опасность была больше, чем "у кучи сложенных яиц". Торим бежал к себе назад [в Когурё] и доложил обо всем своему вану. Ван Чансу возрадовался и, решив теперь покорить Пэкче, распределил [командование] войском среди своих приближенных. Когда узнал об этом ван Кынгэру, он позвал своего сына Мунджу и сказал: "По глупости и невежеству я поверил словам коварного человека и дошел до того, что народ разорен, армия ослабела. В момент крайней опасности [для страны] кто станет биться отчаянно ради меня? Я должен умереть за государство, но нет смысла умирать тебе здесь вместе [со мной]. Не лучше ли уйти [тебе] от опасности и продлить [царственный] род государя?" Мунджу тотчас же вместе с Мокхёп Манчхи Чоми Кольчхви... отправился на юг. В это время когурёский тэро Чеу, Чэсын Кольлу, Кои Маннён... пришли во главе [своих] войск и напали на северную крепость, взяли ее через семь дней, затем перенесли удар на южную крепость (столицу). В городе воцарился страх перед опасностью, а ван бежал. Когурёские военачальники - Кольлу и другие, увидев, как ван спешивается с коня и кланяется им, трижды плюнули ему в лицо. Затем, обвинив его в совершенных им преступлениях, связали его и отправили под стены [крепости] Ачхасон, где и убили его".

Хотя следование китайским шаблонам в корейской традиции очевидно, корейцы все же применяли в шпионаже и некоторые собственные разработки. В частности, они весьма активно использовали диверсантов для убийства вражеских военачальников, порчи вооружения и т.д. В "Самгук саги" имеется несколько эпизодов такого рода. Вот один из них: "Тайными дорогами, петляяв разные стороны, ван прибыл в Южное Окчо, но вэйские войска не прекращали преследование. Рухнули все планы вана, силы [его] были сломлены, и он не знал, что предпринять, и тогда вперед выступил человек из Восточного округа Нюю и сказал: "Положение чересчур угрожающее, но не следует понапрасну погибать. У меня есть один план: прошу разрешить мне, [захватив] еду и питье, отправиться угощать вэйских воинов, чтобы воспользоваться удобным моментом и убить их военачальника. Если удастся мой замысел, ван может внезапно ударить [по ним] и одержит полную победу". Ван ответил: "Хорошо". Войдя в [лагерь] вэйского войска, Нюю притворился, что сдается, сказав: "Мой государь, совершив преступление перед Великим государством, бежал к морскому побережью, но и там ему негде приютить свое [бренное] тело. Поэтому [он] решил явиться в лагерь [вэйского войска] и сдаться, чтобы вверить свою судьбу великому военачальнику. Но прежде он послал меня, низкого слугу, со скромными дарами угостить людей [великого полководца]."

После таких слов вэйский военачальник решил принять капитуляцию [вана]. Нюю, прятавший кинжал в посуде с едой, вышел вперед, вынул кинжал и вонзил его в грудь вэйского военачальника, а затем и сам погиб вместе с ним.
Сразу же в вэйской армии началась страшная паника. Ван распределил свои силы по трем направлениям и внезапно напал. Растерявшиеся вэйские солдаты не смогли построиться в боевой порядок, поэтому они отступили через Аннан (Лолан) [к себе]".

В другом случае, во время войны между царствами Пэкчэ и Силла, силлаский хваран Хван Чхаллан проник в столицу Пэкчэ и стал там демонстрировать весьма сложный и зрелищный танец с мечом. Танцы издревле пользовались большой популярностью у корейцев, и Чхаллана пригласили во дворец пэкчэского вана. Во время представления он заколол вана мечом, но сам погиб в схватке с охраной.

Интересно, что иногда в диверсиях использовались и женщины, причем весьма знатные: "Впо-следствии [когурёский ван] Ходон, возвратившись в свое государство, тайно отправил человека к дочери дома Чхве с посланием: "Если ты сможешь проникнуть в оружейный склад [своего] государства и [там] разрежешь барабан и сломаешь рог (горн), тогда я приму тебя со всем почетом, а если не сможешь, то не встречу". Ранее в Аннане были барабан и рог, которые сами издавали звуки при приближении вражеских войск, поэтому он велел ей уничтожить их.

И вот дочь дома Чхве с острым ножом тайно проникла в оружейный склад и разрезала поверхность барабана и раструб рога, а затем оповестила об этом Хо-дона. Тогда Ходон уговорил вана напасть на Аннан. Из-за того что барабан и рог не подавали сигналов, Чхве Ри не смог подготовиться [к отпору] , и наше войско внезапно оказалось под стенами крепости.

Узнав о том, что барабан и рог повреждены, [Чхве Ри] убил свою дочь, а затем сдался".

Искусство "прятаться за щиты" - начало шпионской магии

В главе XI "Девять местностей" Сунь-цзы высказывает мысль, что обстановка -лучшее условие для создания необходимого настроя в армии, однако нужное для боя настроение может быть подорвано в одночасье неблагоприятными предзнаменованиями. Что же делать, чтобы уберечь своих воинов от пагубного психологического воздействия? Рецепт Сунь-цзы прост и однозначен: "Если запретить предсказания и удалить всякие сомнения, умы солдат до самой смерти никуда не отвратятся". К этим словам присоединяется комментатор Ду Му: "Запрети прорицания и не позволяй офицерам и солдатам гадать об исходе боя". Важно также, чтобы сам полководец не верил в предзнаменования.

Для Сунь-цзы и его последователей характерно резко отрицательное отношение ко всякого рода гаданиям и магической практике. Так Вэй Ляо-цзы пишет: "Чуский полководец Гун Цзы-синь вел войну с цисцами. Как раз в это время появилась комета, рукоятка которой (комета по своей форме уподобляется китайцами метле) была обращена в сторону Ци. Приближенные полководца сказали ему: "Та сторона, куда обращена рукоятка, побеждает. Нападать на Ци нельзя". Гун Цзы-синь ответил: "Комета... что она понимает? Кто дерется метлой, тот, само собой разумеется, повертывает ее рукояткой и побеждает". На следующий день он сразился с цисцами и разбил их наголову. Хуан-ди сказал: "Прежде, чем обращаться к богам, прежде чем обращаться к демонам, прежде всего обратись к своему собственному уму". Этими словами он сказал, что все небесные знамения заключаются только в людях и их делах".

Такой подход характерен для китайских мыслителей, следующих в русле конфуцианской традиции. С их точки зрения, гадания и магия - удел невежества и жадности.

Однако к моменту проникновения трактата "Сунь-цзы" в Японию в Китае развились многочисленные даосские и буддийские секты и школы, подход которых к проблеме гаданий и магии был диаметрально противоположным.

Поэтому почти одновременно с "Сунь-цзы" в Японии появились и трактаты, описывающие различные приемы магии, в частности, направленные на достижение невидимости. Так в "Нихонги" под 602 г. сообщается: "Зимой, в 10-ю луну, сюда прибыл монах Квангын из Пэкче. [Он] преподнес [двору] книги о [составлении] календарей, а также трактаты по астрономии и географии и вместе с ними трактаты об искусстве прятаться за щиты. В это время отобрали трех-четырех учеников и повелели [им] учиться у Квангына. Тамафуру, предок "фубито" Яго, учился законам составления календарей. Косо, староста деревни Отомо, изучал астрономию и [искусство] прятаться за щиты. Все они учились [до тех пор пока не] постигли дело".

В этом отрывке речь идет о так называемом "тонко", что буквально означает "прятаться за щитом" - искусстве становиться невидимым при помощи особого рода магических заклинаний. В "Истории Поздней Хань" говорится: "Предположите, что [вы] в тени шести щитов и затем скройтесь!".

Формулы "тонко" заняли прочное место в практике целого ряда школ японского воинского искусства. Например, методы использования тонко входят в программу двух древнейших школ бу-дзюцу - Нэн-рю, основанной дзэнским монахом Дзионом в XIV в., и Тэнсин Сёдэн Катори Синто-рю, созданную великим мастером меча Иидзасой Иэнао в XV в. Упоминается учение о тонко и в знаменитой энциклопедии нин-дзюцу XVII в. "Бансэнсюкай".

Учение о тонко всегда относилось к наиболее секретным разделам знания традиционных школ, поэтому известно о них немного. По-видимому, существовали различные методы использования тонко, связанные или с даосизмом, или с эзотерическим буддизмом. На связь тонко с даосизмом, в частности, указывает современный патриарх школы Катори Синто-рю Отакэ Рисукэ: "Одной из эзотерических концепций школы Тэнсин Сёдэн Катори Синто-рю является теория Инь и Ян и пяти первоэлементов (онмё-гогё-сэцу). С ней связаны два других эзотерических учения: тонко и хо-дзюцу. Особая форма заклинания и волшебства (ё-дзюцу), способная сделать тело воина невидимым для врага, называется "тонко".

Что же касается буддизма, то японским лазутчикам, без сомнения, была известна мудра невидимости - онгё-ин, один из вариантов которой входит в знаменитые "девять знаков" - "кудзи-ин". В классическом варианте этой мудры, присутствующем на многочисленных изображениях Будды, левая рука образует неплотно сжатый кулак с "отверстием" у большого пальца, а правая в положении ладонью вниз нависает над левой.
Мудра онгё-ин связана с бодхисаттвой Маричи (яп. Мариси-тэн), которую в Японии почитали покровительницей воинов. В Китае Маричи считалась богиней света, которая своей силой поддерживает солнце и луну и обеспечивает правильное взаимодействие инь и ян. На Дальнем Востоке верили, что она обитает на одной из звезд Большой Медведицы. Будучи помощницей бога солнца Сурьи, она постоянно вращается вокруг него, причем так быстро, что становится невидимой. Считалось, что правильное воспроизведение мудры в сочетании с соответствующей мантрой позволяет исполнителю приобщиться к чудесным свойствам Маричи, о которой сам Будда якобы сказал: "Бодхисаттва Маричи обладает сверхъестественным могуществом. Она постоянно проходит перед богами Солнца и Луны, но они не могут ее узреть, хотя сама она постоянно видит Солнце. Люди не в состоянии постичь и узнать ее, они не могут захватить ее и связать, они не могут причинить ей боль, повредить ей или обмануть ее... Если вы знаете имя Маричи и постоянно повторяете его про себя, люди не смогут постичь или узнать вас, не смогут поймать вас, связать или причинить боль, не смогут вас обмануть...".

Вероятно, именно с практикой тонко связан и обычай ниндзя читать особые заклинания - онгё-но мадзинаи - во время скрывания от врага.

На основании этих сведений можно сделать вывод, что уже с самого первого этапа своего развития нин-дзюцу сочетало самые различные, порой противоречащие друг другу по сути, элементы в стремлении достичь максимальной эффективности в действии. И при несомненном преобладающем влиянии рациональной китайской военной науки и, в частности, учения Сунь-цзы на воинскую традицию Японии (Это с гордостью признает, например, автор "Бансэнсюкай", дзёнин ниндзя Ига Фудзибаяси Ясутакэ), немалую роль в формировании облика нин-дзюцу сыграла и религиозно-мистическая традиция буддизма и даосизма. Различные психоэнергетические практики из арсенала цигун, магические приемы, буддийская медитация заняли важнейшее место в нин-дзюцу. Позже это привело к тому, что обыватели стали представлять ниндзя в качестве "родственников" или "учеников" даосских отшельников, горных аскетов ямабуси, монахов школ эзотерического буддизма. Ниндзя стали восприниматься кудесниками и магами, способными на невероятные поступки. Тем более, что подчас ниндзя действительно совершали деяния, которые для непосвященного казались сверхъестественными. Возникла тенденция связывать происхождение нин-дзюцу с тем или иным святым, гением, мудрецом. Немалую роль в этом сыграло характерное для всей дальневосточной цивилизации стремление подчеркнуть значимость каждого явления, о котором мы уже говорили ранее. Одним из проявлений этой тенденции является предание о создании нин-дзюцу легендарным китайским даосом Сюй Фу, которая имела широкое хождение среди жителей провинции Кии.

Даос Сюй Фу - родоначальник нин-дзюцу провинции Кии

Точных сведений о Сюй Фу не сохранилось. Имя его известно лишь из легенд жителей провинции Кии. По легенде Сюй Фу был выдающимся даосским мудрецом, магом и служил придворным лекарем китайского императора Цинь Шихуанди (246-210 гг. до н.э.). Шихуанди славился своей половой распущенностью и общей неумеренностью. Он очень любил свою сладкую жизнь, страшно боялся смерти и поэтому приблизил к себе большую группу даосских мудрецов, активно занимавшихся поиском эликсира бессмертия, надеясь с их помощью сохранить вечную молодость. Одним из этих мудрецов и был Сюй Фу.

Однажды Шихуанди прослышал от даосов, что в восточном море расположен остров, где якобы растут волшебные деревья, дающие плоды, возвращающие молодость и наделяющие бессмертием. Он тут же распорядился снарядить экспедицию на поиски загадочного острова и назначил ее руководителем Сюй Фу.

После нескольких месяцев плавания китайские моряки наконец увидели землю. Только оказался это не волшебный остров, а японская земля Кии. Туземцы радушно встретили пришельцев и оказали им всемерную помощь в поиске чудодейственных плодов. Однако, обрыскав все окрестности, китайцы их так и не нашли. Экспедиция провалилась, а у Сюй Фу появилось горячее желание навсегда остаться в этих гостеприимных краях: Цинь Шихуанди ошибок не прощал, и возвращение в Китай без волшебных плодов было равнозначно самоубийству. Поэтому Сюй Фу принял японское имя Оюротаюя и при помощи даосской магии стал государем земли Кии.

Как видим, в легенде не сообщается о том, что Сюй Фу передал островитянам какие-либо методы шпионажа или ведения боевых действий. Не упоминается также, был ли он вообще с ними знаком. Нет здесь и описаний каких-либо "ниндзеподобных акций". И все же одного того, что Сюй Фу владел приемами магии оказалось достаточным, чтобы "по сходству" произвести его в "отцы-прародители" нин-дзюцу.

Известный японский исследователь Окусэ Хэйситиро отмечает также сходство японского имени Сюй Фу - Оюротаюя - с именем знаменитого шпиона Такоя, о котором речь пойдет далее. Он высказывает предположение, что в предании о Сюй Фу как основателе нин-дзюцу соединились два независимых сюжета -легенда о приезде даоса в Японию и исторический факт шпионской деятельности Такоя.

Отомо-но Сайдзин - первый ниндзя

К концу VI в. н.э. источники относят деятельность первого профессионального шпиона в японской истории. Первого "ниндзя" звали Отомо-но Сайдзин (в некоторых работах он назван, Отомо-но Сайню). Он был жителем провинции Ига (по другим сведениям - Оми) и потомком уже упоминавшегося Мити-но Оми-но микото по прямой линии. Служил первый "ниндзя" принцу Сётоку Тайси (гг. жизни - 574-622), одному из величайших деятелей в истории страны Восходящего солнца.

Чем же конкретно занимался Отомо-но Сайдзин? Во многих книгах по истории нин-дзюцу говорится, что в 587 г. он по приказу Сётоку Тайси проник в лагерь мятежника Мононобэ-но Мория и добыл важную информацию о составе вражеских войск, чем способствовал победе принца. Однако в источниках, повествующих о войне Сётоку Тайси против Мононобэ-но Мория, например в "Нихонги", об этом ничего не сообщается. Да и имени Отомо-но Сайдзин там не найти.
Окусэ Хэйситиро приводит иную версию. Он считает, что таланты Сайдзина проявились не на войне, а во время мира. И был он шпионом не военным, а ... политическим и полицейским.

Источники, рассказывающие о деятельности Сётоку Тайси, постоянно отмечают замечательную способность принца "разом выслушивать прошения десятерых и решать их дела, не пропуская ни слова" ("Нихон рёики"). С этим замечательным свойством было связано одно прозвище Сётоку - Тоётомими - "Чуткое ухо", "Ухо, слышащее далекое". Правда, если рассудить, это прозвище лучше подходит для шпиона...

Окусэ считает, что "чутким ухом" Сётоку Тайси и был Отомо-но Сайдзин. Он обладал замечательной памятью, умел подмечать все происшествия и незаметно для окружающих вызнавать все детали. Имея множество знакомых среди простолюдинов, он по сути был связующим мостом между широкими народными массами и дворцовой аристократией, имевшей весьма слабое представление о жизни за стенами дворца. Собрав информацию о происшествиях: кражах, убийствах, случаях проявления недовольства государственной политикой - и проанализировав ее, Сайдзин делал доклад принцу. Если возникало судебное разбирательство по конкретному факту, Сётоку, зная всю ситуацию в деталях с изнанки, мог запросто принять решение, поражая окружающих своей проницательностью и всевидением.

Сегодня это может показаться примитивным и наивным, но, по сути, таким образом был создан прецедент использования шпионов для осуществления контроля за обществом. Переоценить важность этого шага невозможно. Поэтому сегодня практически во всех работах по нин-дзюцу Сётоку Тайси называют первым "мастером пользования" шпионами, а его верного "подручного" Отомо-но Сайдзина - первым японским ниндзя.

Кстати, сам термин, которым в Японии на протяжении веков называли тайных агентов, - синоби, как полагают некоторые исследователи, восходит к прозвищу Отомо-но Сайдзин - Синоби, которым Сётоку Тайси наградил своего верного агента. В источниках это прозвище записывается тремя иероглифами. Вместе они означают "самоотверженность и талант наготове". Но возможно, что принц просто подобрал три китайских иероглифа с нужными чтениями, чтобы записать исконно японское слово, являющееся производным от глагола "синобу" - "быть невидимым". Позже их заменил один-единственный иероглиф - "нин/синобу" -"терпеть, выносить, быть невидимым, скрываться", который используется и сегодня в словах "ниндзя" и "нин-дзюцу".

Император Тэмму и его верный шпион Такоя

Вторым японским государственным деятелем, использовавшим шпионов, считается император Тэмму (673-686), которому служил некий Такоя, вошедший в японскую историю как "шпион № 2".

Сам Тэмму был человеком незаурядным. Некоторые сообщения источников наводят на мысль, что он прекрасно разбирался во всех тонкостях шпионажа, пользовался его методами на практике. В "Нихонги" сообщается, что Тэмму в совершенстве владел "искусством бегства за щиты" (тонко). А в "Повести о доме Тайра", отстоящей, впрочем, от эпохи Тэмму на добрые 700 лет, говорится:
"Императору Тэмму, в бытность его наследным принцем, угрожали мятежники, и он бежал от них в горы Ёсино, переодевшись в женское платье". Поэтому вполне естественно, что именно он стал активно использовать шпионов.

Такоя, тайный агент Тэмму, в отличие от Отомо-но Сайдзина, прославился на поприще диверсионной работы. Это было вполне в духе времени. Ведь даже сам Тэмму взошел на трон в результате государственного переворота.

Такоя считается уроженцем центральной провинции Ямато. Он довел до совершенства тактику отвлечения врага при помощи диверсионных акций в его тылу. Пробравшись посреди ночи во вражескую крепость или лагерь, Такоя чинил там поджоги, вызывал сумятицу. И пока враги метались в растерянности, главные силы Тэмму могли незаметно подобраться к вражеским позициям и нанести неожиданный удар.

Сравнивая двух первых японских шпионов - Отомо-но Сайдзина и Такоя, следует отметить, что в их деяниях воплощены две ипостаси нин-дзюцу -информационно-разведывательная и диверсионная. Таким образом Отомо-но Сайдзин - это классический тип тайного агента-информатора, в то время как Такоя - образец лазутчика-диверсанта.

Глава 2. Ямабуси - горные воители

Широкое распространение в японской и западной литературе по нин-дзюцу получила версия создания этого искусства горными отшельниками ямабуси, последователями уникального мистического учения сюгэндо, зародившегося в период Нара (710-784). Попробуем разобраться, что такое сюгэндо, кто такие ямабуси и какое отношение они имеют к нин-дзюцу.

Сюгэндо - Путь обретения сверхъестественного могущества

Слово "сюгэндо" записывается тремя иероглифами. "Сю" (или "осамэру") означает "овладевать, совершенствоваться, упражняться, изучать". "Гэн" (или "кэн", "сируси") - "знамение, очевидное проявление, эффект, чудесное деяние". А "до" (или "мити") - "путь" (вселенский Закон жизни, главный принцип). В целом, сюгэндо можно трактовать как "путь обретения сверхъестественных сил и творения чудесных деяний посредством магической практики".

Под сюгэндо понимается не какая-то оформленная религия, имеющая свою собственную доктрину, а естественно развившаяся синкретическая форма верований. Ядром ее послужили древнейшие синтоистские (синто - "путь богов" -японская национальная религия, в основе которой лежат культ природы и духов предков) верования. Позже на них наложились представления религиозного мистического даосизма, эзотерического буддизма, учения о первоначалах вселенной Инь и Ян (онмёдо).

Особое место в сюгэндо занимают представления о горах как сакральных объектах, "местах силы". Горы издревле занимали важное место в религиозных представлениях японцев. Во-первых, они рассматривались как места обитания богов, распределяющих воду, столь необходимую для ведения сельского хозяйства. Во-вторых, японцы считали, что в горах обитают души умерших. В-третьих, среди гор встречаются вулканы, которые воплощают в себе колоссальную энергию. Под влиянием буддизма у японцев возникло представление о связи вулканов с долинами ада.

Японцы считали, что религиозная практика в горах позволяет обрести чудесные магические способности. На этой основе развилось особое учение о магической и религиозной практике в горах - сюгэндо. Изначальная цель его, как и многих подобных систем земного шара, - поставить силы природы на службу человеку. Выражается это в способности исцелять болезни, изгонять злых духов, предсказывать судьбу, давать долгосрочные прогнозы погоды, определять время посева и т.д. Несколько позже, под влиянием эзотерического буддизма, последователи сюгэндо стали рассматривать свою аскетическую практику как путь реализации сущности Будды в "этом теле".

Эн-но гёдзя - основатель сюгэндо

По традиции, основателем сюгэндо считается Эн-но Одзуну, более известный как Эн-но гёдзя - Отшельник Эн-но (634-703 гг.). Сведения об этом человеке очень скудны. Самое древнее упоминание о нем содержится в летописи "Сёку Нихонги", созданной в 797 г., где вкратце говорится о ссылке Эн-но Одзуну на далекий остров Идзу в наказание за то, что он "посредством магии соблазнял людей". Гораздо более подробно рассказывает об Эн-но гёдзя сборник "Нихон рёики"[20] ("Нихон гэмпо дзэнъаку рёики"), составленный на рубеже VIII - IX вв. В "Нихон рёики" об Эн-но гёдзя рассказывается следующее: "Э-но Убасоку происходил из рода Камо-но Энокими. Сейчас [этот род] зовется Такакамо-но Асоми. Он родился в деревне Тихара, что в уезде Кацураги-но Ками провинции Ямато. С рождения он был мудр, был первым в учении и жил с верой в Три Сокровища. Он мечтал летать на пятицветном облаке за краем необъятного неба, быть званым во дворец горных отшельников, отдыхать в Саду вечности, лежать среди цветов и вдыхать живительный воздух. Поэтому, когда ему было уже около 50 лет, он поселился в пещере, сплел одежду из трав, пил росу с сосновых иголок, купался в источниках чистых, смывая с себя грязь мира желаний и читал заклинания "Кудзякуо". Он обрел силы чудотворные, повелевал духами и богами.

Однажды он созвал чертей с богами и сказал им так: "Постройте мост в провинции Ямато между горами Канэ и Кацураги". Боги опечалились, и при государе, который правил Поднебесной из дворца Фудзивара, бог горы Кацураги по имени Хитокото Нуси-но Оками сошел с ума и оклеветал его: "Э-но Убасоку хочет свергнуть государя". Государь повелел своим людям схватить его, но тот сотворил чудо, и они никак не могли поймать его. Тогда они схватили его мать. Чтобы ее отпустили, Э-но Убасоку выдал себя. Его сослали на остров Идзу.

Однажды он прошел по морю, как по суху. Он вскарабкивался на гору высотой в десять тысяч дзё[21] и летал там, словно феникс. Днем волей государя он оставался на острове, а ночью отправлялся на гору Фудзи в Суруга и там подвижничал. Чтобы вымолить освобождение от тяжкого наказания и оказаться поближе к государю, он взбирался на Фудзи по лезвию меча

3 печальных года прошло с тех пор, как [Убасоку] сослали на остров. И тогда раздался глас сострадания, и в 1 луне 1 года эры Тайхо, в 8 год Быка, он смог приблизиться к государю. В конце концов он стал святым и вознесся на небо...".
С распространением и усилением движения сюгэндо Эн-но гёдзя превратился в одного из самых популярных героев японского фольклора, а много позднее, в 1799 г., был канонизирован в качестве бодхисаттвы Дзимбэн-дайбосацу - Великий бодхисаттва[22], способный перевоплощаться в любое тело.

Ямабуси

Последователей Эн-но гёдзя, удалявшихся в горы для аскетической практики, называли "ямабуси" - "спящие в горах" (другие названия: "яма-но хидзири" -"горные мудрецы"; "сюгэндзя" - "занимающиеся практикой для обретения магических способностей", "сюгёся" - "занимающиеся аскетической практикой"; "гёдзя" - "практикующие"). Далеко не все из них оставались в горах постоянно, ведя жизнь отшельников в полном смысле слова. Подавляющее большинство совершало восхождения в горы лишь эпизодически. В остальное время они либо находились в храмах, связанных с сюгэндо, либо странствовали, забредая подчас в самые отдаленные уголки Японии. Постепенно они обрастали приверженцами из числа мирян. Когда наступало время восхождения на святые горы, ямабуси служили для них проводниками и наставниками в постижении таинств горного отшельничества. Таких ямабуси стали называть "сэндацу".

Влияние ямабуси не ограничивалось узким кругом приверженцев. Они были желанными гостями в любой деревне или крестьянской семье, где творили заклинания у ложа больного с целью изгнания из его тела вызвавших болезнь злых духов, заклинаниями же помогали вызвать дождь, столь необходимый в засушливое время года, или же, наоборот, усмирить разбушевавшуюся стихию. Из уст ямабуси люди постигали начала буддийского вероучения, узнавали о хороших и дурных числах, благоприятных и неблагоприятных направлениях, других представлениях даосизма и буддизма. Ямабуси были врачевателями, наделенными сверхъественными знаниями мудрецами. А еще занимательными рассказчиками, от которых крестьяне узнавали немало интересных легенд и рассказов о чудесах, незаурядными актерами, исполнявшими в ходе рассказа самые различные роли. Иными словами, ямабуси были близки простому люду, и именно эта близость делала их проводниками учения Будды повсюду, где бы они не появлялись.

Поскольку сюгэндо является разновидностью народной религии, оно никогда не имело единой доктрины и в целом всегда было чрезвычайно рыхлым. Достаточно сказать, что некоторые группы ямабуси ассоциируют себя с национальной японской религией синто, другие - с буддизмом, а третьи вовсе утверждают, что сюгэндо - религия самостоятельная. При этом они еще и распадаются на отдельные школы. Например, двумя важнейшими направлениями "буддийского" сюгэндо являются хондзан-ха и тодзан-ха. Течение хондзан-ха связано со школой Тэндай, а тодзан-ха - с Сингон. И все же, говоря о сюгэндо, стоит вкратце остановиться на основах доктрины школы Сингон, поскольку именно она лучшим образом согласуется с той системой психофизической тренировки, которая сложилась в сюгэндо, а позже перешла в нин-дзюцу.

Доктрина эзотерического буддизма Сингон

Школа "Сингон" ("Истинное слово") была создана монахом Кукаем в первой половине IX в. Она относится к так называемому эзотерическому, или тантрическому, буддизму (яп. миккё - "тайное учение"). Что же такое эзотерический буддизм? Эзотерический буддизм - это учение о единстве человека, природы и великого всемогущего и всезнающего будды Дайнити. Задача человека - выявить в себе истинную природу Дайнити - Великое солнце, и тогда он сможет вырваться из порочного круга перерождений и страданий и достичь райского блаженства в нирване. Достичь этого можно разными путями, но эзотерический буддизм проповедует подвижничество, которое позволяет выявить истинную природу в течение одной жизни. Подвижничество это заключается в выполнении различных ритуалов, которые и составляют основной секрет "тайного учения".

Кукай в своем трактате "Значение [слов] "стать буддой в этом теле" писал:
[Между] шестью великими [элементами] нет преград
и [они] вечно пребывают в йоге.
Четыре вида мандал не отделены друг от друга.
Если следовать трем "тайным" кадзи,
[Три Тела Будды] быстро выявляются.
Все, что есть в сетях Индры, называют "в этом теле".

В этих строках заключена квинтэссен-ция учения Сингон. Но чтобы понять их, нужно познакомиться с представлениями "тайно-го учения" (миккё) о вселенной.

В миккё разнообразные тела, существующие во вселенной, рассматриваются в трех аспектах - "тело", "знак" и "действие".

"Тело" есть материальное тело как таковое. Если для примера взять цветок розы, то данная категория указывает на цветок сам по себе.

"Знак" - это форма, облик вещи. Цветы розы имеют разно-образные формы, бывают разных цветов, отличаются по величине. Это - их "знак".

"Действие" - это действия материальных тел. Например, у цветка розы раскрывается бутон, распускается цветок.

Итак, в миккё вся материя, наличная вселенной, рассматривается с трех сторон - "тела", "знака" и "действия". И сама вселенная также имеет эти три грани.

Согласно учению миккё, "тело"-вселенная складывается из 6 структурообразующих компонентов, которые называются "шесть великих элементов". Это "земля" (дзи), "вода" (суй), "огонь" (ка), "ветер" (фу), "пустота" (ку) и "сознание" (син). "Землю", "воду", "огонь", "ветер" и "пустоту" называют "пятью великими элемента-ми". Они конституируют материальное бытие. При этом "земля" - это нечто твердое; "вода" - жидкое, стекающее вниз; "огонь" - горящее, поднимающееся вверх; "ветер" - то, что движется (воздух); "пустота" - это пространство.

К 5 великим элементам добавляется "сознание", или психи-ка, психические "действия". В нем воплощается духов-ное бытие. Таким образом, вселенная состоит не только из материи, но в ней изначально присутствует наша психика, сознание.
"6 великих элементов" существуют не сами по себе, по отдельности, они как бы "вплавлены" друг в друга.

Чтобы "стать буддой в этом теле", то есть реализовать высшее просветление, выводящее человека за рамки перерождений и земных страданий, нужно постичь это "истинное тело" вселенной, которое в то же время является телом великого будды Дайнити.

Далее, с точки зрения "знака" вселенная рассматривает-ся в 4 ипостасях, которые выража-ются 4 мандалами. Мандала (яп. мандара) - важнейший для миккё Сингон предмет культа. По сути, это схематическое изображение вселенной, на котором в оп-ределенном порядке размещены будды с великим буддой Дайнити в центре.

Существует 4 вида мандал. На "Великой мандале" структура вселенной представле-на в образах будд. Она включает в себя две мандалы - "мандалу мира алмаза" (Конго-кай мандара) и "мандалу мира чрева" (Тайдзо-кай мандара). На "Самайя-мандале" изображаются символы будд, ме-чи, кольца из драгоценностей, цветки лотоса, которые явля-ются "знаками" граней вселенной. На "Дхарма-мандале" изображаются "слова-семена" будд. Это санскритские буквы, которые также символизируют грани вселенной. На "Карма-мандале" символически изображаются "дея-ния" будд.

На мандалах в 4 видах выражен истинный "знак" вселенной, т.е. истинный "знак" Дайнити). Вселенная едина, поэтому 4 мандалы называются в Сингон "4 не отделимые [друг от друга] мандалы".

Итак, вселенная складывается из 6 структурных компонентов и имеет 4 ипостаси.

Третья категория - "действие". На ней делается наи-больший акцент. В "действии" концентрируется все, что связано с "тайным учением".

Согласно буддийскому учению, наши повседневные по-ступки, вся жизнь представляют собой деяния тела, языка и разума. С помощью тела мы передвигаемся, с помощью рта говорим, с помощью разума думаем. Это называют "тремя деяниями", причем "деяние" - это карма, т.е. причинно-следственная связь явлений.

В миккё "три деяния" называются "тремя тайнами". "Три тайны" - это "тайна тела", "тайна речи", "тайна мысли". Отсюда следует вывод: "Если практикующий Сингон постигает значения "тайн", он сое-диняет руки в мудру, произносит "истинные слова", погру-жается в самадхи (отдаляясь от пустых размышлений, успокаивает и приводит в порядок свои мысли) и, так как благодаря "трем тайнам" обретает поддержку, быстро достигает того, чего желает". Соединение рук в мудры ("тайна тела"), произнесение "истинных слов" ("тайна речи") и молитва с думой о своем "почитаемом" будде ("тайна мысли") называется кадзи "трех тайн".

"Мудрой" (яп. кэцуин - "связанная печать") называют определенные позы тела и жесты рук, положения ног, сплетения пальцев, повороты головы, воспроизводящие магические жесты будды Дайнити. Особое сплетение пальцев, по традиционной версии, приводит к замыканию энергетических каналов, благодаря чему человек получает возможность "подключиться" к неистощимой энергии вселенной.

"Мантра" (яп. дзюмон - "заклинание") - это магическая сло-весная формула, обычно лишенная всякого значения и воспроизводящая фрагмент речи Дайнити. Как правило, это набор различных звуков. В мантрах важен не смысл слов, а само произнесение звуков, вызывающих в человеческом орга-низме особые вибрации, которые, как полагают современные ученые, воздействуют на головной и спинной мозг, изменяяпсихическое состояние человека.

"Молитва с думой о почитаемом будде" задействует силу сознания - нэнрики, которая поистине огромна. Именно нэнрики является важнейшим фактором приобщения к истинной природе Дайнити. Мудра, мантра и нэнрики должны всегда сочетаться в ритуальном действии последователя Сингон, поскольку они отражают 3 равноприсущих аспекта Дайнити.

Слово "кадзи" буквально означает "добавление и сохранение". Оно выражает двойное усилие: усилие Дайнити просветить людей (ка) и усилие людей воспринять учение Дайнити и удержать в себе (дзи). Мудра, мантра и нэнрики в Сингон называются "кадзи трех тайн". Это означает, что во всех них соединяются силы Дайнити и человека.

Благодаря кадзи трех тайн последователь миккё становится одним целым с великой душой вселенной, которая выражается через "6 великих [элементов]" и 4 мандалы и может обрести способность творить чудеса. В миккё то, что с помощью кадзи трех тайн можно творить чудеса, называют "кадзи трех сил". Три силы - это сила желания Будды спасти человека, сила молитвы спасать живые существа и сила, которая наполняет вселенную.

Сущность кадзи трех сил можно разъяснить таким образом: проводя ритуал кадзи трех тайн, практикующий соединяет три силы, о которых говорилось выше, и переполняющая нас внутренняяэнергия находит правильный выход и выплескивается наружу, рождая чудо, недоступ-ное обычному человеку. Благодаря трем тайнам, человек быстро становится буддой в этом теле, т.е. в этой жизни.

Важно подчеркнуть, что сущность миккё невозможно понять, ограничившись только накоплением знаний о нем и изучением догматики. Ее можно постичь только через собственный мистический опыт с помощью искренних мо-литв и практики.

Кукай писал: "Дхарма Будды (мудрость просветления) не где-то дале-ко, она близко, в сердце. Истинная "таковость" (принцип просветления) не где-то вне нас, так зачем искать ее, от-бросив наше тело? Если в нас есть и заблуждения, и просветление, то обретем просветление, пробудив в себе мысли о нем. Светлое и темное (светлое - просветление, темное - заблуждения) не в ком-то другом, так что если зани-маться практикой, то сразу же обретешь просветление".

Фудо-мёо - главное божество сюгэндо

Последователи сюгэндо поклоняются самым разным богам и буддам. По сути, они стремятся черпать силу из любого доступного источника. Правда, у разных объединений ямабуси, сложившихся вокруг разных священных гор, есть свои предпочтения. Но практически все они поклоняются Фудо-мёо.

Фудо-мёо, на санскрите - Ачаланатха, означает "неподвижный светлый царь" или "неподвижный защитник". Японцы издревле верили в него как в будду, творящего чудеса. В храмах школы Сингон статую Фудо-мёо устанавливают слева от изваяния будды Дайнити, справа помещается изображение Великого Учителя Кобо, т. е. Кукая. Фудо-мёо символизирует мудрость Дайнити, а Вели-кий Учитель Кобо - сострадание.

Кто же такой Фудо-мёо, какое место он занимает среди многочисленных будд?

В отличие от христианства, где есть только один абсолютный бог, в буддизме -неисчислимое число будд. На мандале "мира чрева" изображается 410 будд, а на мандале "мира алмаза" - 1461 будда. Как считают буддисты, число живых существ, которых должны спасти будды, безгранично, поэтому число будд тоже без-гранично.

В миккё все будды делятся на 4 группы.
1) Собственно будды (татхагаты; яп. буцу). Этих будд называют "тела, вращающие Колесо Дхармы сами по себе". Так как они проповедуют Закон Будды самим себе, их учения людям непонятны.
2) Бодхисаттвы (босацу). Их называют "те-ла, вращающие Колесо Истинной Дхармы". Бодхисаттвы достигают просветления, но буддами не становятся и проповедуют живым существам Истинный Закон Будды.
3) "Светлые цари" (мёо). Их называют "тела, вращающие Колесо Дхармы по указу". Они посланцы, которые по указу татхагат занимаются просветительской деятельностью. Если у бодхисаттв выра-жения лиц спокойные, то у "светлых царей" грозный вид, который устрашит любого. Свой гневный лик они показывают самым плохим живым существам, которые глухи к учениям бодхисаттв, спасают их, хотя и заставляют их трястись от страха. Это - проявление жалости "светлых царей". В эту группу входит и Фудо-мёо.
4) Боги (тэн). Изна-чально это были брахманистские и индуистские божества, но позже они вошли в пантеон миккё. На мандалах для них нет строго определенного места, поэтому говорят, что они "вращают Колесо Дхармы свободно", т.е. проповедуют Закон Будды, когда хотят.

Итак, будды разделяются на 4 группы. Татхагаты занимают ведущее положение в иерархии. Бодхисаттвы - святые, которые ведут за собой живые существа с помощью силы сострадания. "Светлые цари", являясь по-сланцами Татхагат, силой спасают живых су-ществ, которых трудно обратить. Боги - старшие над людьми, которые легко становятся советчиками людей.

Среди татхагат главное место занимает Дайнити. Так как он вращает "Колесо Дхармы сам по себе", его учение очень глубоко и людям непонятно. Поэтому у него есть посланцы, которые проповедуют Дхарму и спасают живые существа. Среди "светлых царей" его "представителем" является Фудо-мёо. Именно он
"враща-ет Колесо Дхармы по указу" Дайнити. При этом он - "превращенное" тело Дайнити. Это значит, что "истинное тело" Фудо-мёо есть великий будда Дайнити.

Традиционно Фудо-мёо изо-бражают сидящим на огромном камне, за спиной у него языки пламени, в правой руке меч, в левой сеть, выражение лица грозное.

Фудо-мёо - это слу-га Дайнити. Какую бы грязную работу он ни выполнял, он всегда полон решимости продви-гаться вперед сам и вести за собой живые существа, с чем успешно справляется. Он принимает облик слуги с гневным лицом, чтобы вывести на правильный путь самых плохих людей, которых невозможно спасти силой сострадания бодхисаттвы. Фудо-мёо острым мечом рубит врагов-заблуждения, а сетью "ловит" плохих людей и пробуждает в них мысли о вере. За спиной Фудо-мёо языки огня. Это называют "пребывать в огненном самадхи" (просветленном состоянии). Огонь сжигает все заблуждения и плохую карму. Возможно, это огонь ада. И Фудо-мёо стоит у входа в него, чтобы не дать живым сущест-вам упасть в него. Буддисты верят, что попавших в ад спасти невозможно. Поэтому вместо живых существ, падающих в него, Фудо-мёо сжигает себя в адском огне. Фудо-мёо пребывает на огромном камне, и этот камень символизирует то, из чего создан ад, где ничего не рождается. Будды обычно восседают на лотосовых цветах. Цветок лотоса показывает свой лик из грязи и символизирует просветление. Но Фудо-мёо сидит на камне, и это символ того, что, находясь в аду, невозможно стать буддой, и если человек попадет в ад, спасения для него уже нет.

Таким образом, за устрашающим грозным ликом Фудо-мёо кроется беспредельное великое сострадание Дайнити.

Практика ямабуси

Как уже говорилось, доктринальные вопросы для ямабуси были далеко не главным. Для них гораздо важнее была реальная аскетическая практика и ее результат - чудодейственные возможности. И об этом нужно поговорить подробнее, поскольку, как полагают некоторые историки нин-дзюцу, именно практика ямабуси послужила основой для системы тренировки ниндзя.

Что же представляла собой практика сюгэндо? В качестве религиозных упражнений сюгэндо использовало многие методики эзотерического буддизма: особые виды медитации, чтение сутр, молитвы охраняющим божествам, повторение магических формул дхарани. Но существовали и особые, специфичные формы аскезы сюгэндо. Некоторое представление о них дает следующий отрывок из "Хэйкэ-моногатари": "Девятнадцати лет Монгаку постригся в монахи. Но прежде чем отправиться в странствия в поисках просветления, задумал он испытать, способен ли он переносить телесные муки. В один из самых знойных дней шестой луны отправился он в бамбуковую чащу, у подножия ближней горы. Солнце жгло беспощадно, не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка, недвижный воздух словно застыл. Чтобы испытать себя, Монгаку улегся на землю и лежал неподвижно. Пчелы, оводы, москиты и множество других ядовитых насекомых роились вокруг него, кусая и жаля. Но Монгаку даже не шевельнулся. Так лежал он семь дней кряду, на восьмой же день встал и спросил: "Достанет ли такого терпения, чтобы стать подвижником и аскетом?"
- Ни один подвижник не смог бы сравниться с вами! - гласил ответ.
- Тогда и толковать не о чем! - воскликнул Монгаку. Уверившись в своих силах, пустился он в странствия по святым местам. Сперва он направил стопы в Кумано, решив испытать себя у прославленного водопада Нати. Для первого испытания в подвижнической жизни спустился он к подножию водопада, чтобы искупаться в водоеме. Была самая середина двенадцатой луны. Глубокий снег покрыл землю, сосульки льда унизали деревья. Умолкли ручьи в долинах, ледяные вихри дули с горных вершин. Светлые нити водопада замерзли, превратившись в гроздья белых сосулек, все кругом оделось белым покровом, но Монгаку ни мгновенья не колебался - спустился к водоему, вошел в воду и, погрузившись по шею, начал молиться, взывая к светлому богу Фудо на святом языке санскрите. Так оставался он четыре дня кряду; но на пятый день силы его иссякли, сознание помутилось. Струи водопада с оглуши-тельным ревом низвергались с высоты нескольких тысяч дзё; поток вытолкнул Монгаку и снес далеко вниз по течению. Тело его швыряло из стороны в сторону, он натыкался на острые, как лезвие меча, изломы утесов, но вдруг рядом с ним очутился неземной юноша. Схватив Монгаку за руки, он вытащил его из воды. Очевидицы, в благоговейном страхе, разожгли костер, дабы отогреть страстотерпца. И видно, еще не пробил смертный час Монгаку, потому что он ожил. Едва к нему вернулось сознание, как он открыл глаза и, свирепо глядя на окружающих, крикнул: "Я поклялся простоять двадцать один день под струями водопада и триста тысяч раз воззвать к светлому богу Фудо! Сейчас только пятый день. Кто смел притащить меня сюда?"

При звуке его гневных речей у людей от страха волосы встали дыбом; пораженные, они не нашлись с ответом. Монгаку снова погрузился в воду и продолжал свое бдение. На следующий день явилось восемь юношей-небожителей; они пытались вытащить Монгаку из воды, но он яростно противился им и отказался тронуться с места. Все же на третий день дыхание его снова прервалось. На сей раз с вершины водопада спустились двое неземных юношей; освятив воду вокруг Монгаку, они теплыми, благоуханны-ми руками растерли его тело с головы до пят. Дыхание возвратилось к Монгаку, и он спросил, как будто сквозь сон:
- Вы меня пожалели... Кто вы такие?
- Нас зовут Конгара и Сэйтака " мы посланцы светлого бога Фудо и явились сюда по его повелению, - ответили юноши. - Он велел нам: "Монгаку дал нерушимый обет, подверг себя жестокому испытанию. Ступайте к нему на помощь!"
- Скажите, где найти светлого бога Фудо? - громким голосом вопросил Монгаку.
- Он обитает в небе Тусита! - ответили юноши, взмыли к небу и скрылись в облаках. Монгаку устремил взгляд в небеса и, молитвенно сложив ладони, воскликнул:
- Теперь о моем послушании известно самому богу Фудо!

Сердце его преисполнилось надежды, на душе стало легко, он снова вошел в воду и продолжал испытание. Но теперь, когда сам бог обратил к нему свои взоры, ледяной ветер больше не холодил его тело, и падавшая сверху вода казалась приятной и теплой. Так исполнил Монгаку свой обет, проведя 21 день в молитве. Но и после этого он продолжал вести жизнь подвижника. Он обошел всю страну, три раза поднимался на пик Оминэ и дважды - на Кацураги, побывал на вершинах Коя, Кокава, Кимбусэн, Сирояма и Татэяма, поднимался на гору Фудзи, посетил храмы в Хаконэ и Идзу, взбирался на пик Тогакуси в краю Синано и на гору Хагуро в краю Дэва. Когда же он посетил все эти святые места, тоска по родным краям завладела его душой и он возвратился в столицу. Теперь это был святой монах, неустрашимый и твердый, как хорошо закаленный меч. Говорили, что молитва его способна заставить птицу, летящую в поднебесье, внезапно упасть на землю".

В этом отрывке прекрасно выражена суть тренировки ямабуси. Каждая "практика" для них - вызов пределам человеческих сил, воле и вере. Это тренировка на грани жизни и смерти. Немногим удавалось пройти этим путем... Но те, кто выдерживал, становились людьми невероятными - с несгибаемой волей, с несокрушимым телом, со сверхъестественными возможностями...

Основу практики ямабуси составляли длительные паломничества по святым горам. По сути, они и составляли всю жизнь наиболее ортодоксальных аскетов. Во время этих паломничеств последователи сюгэндо посещали различные места силы: водопады, священные пруды и озера, причудливые вершины, где обитали боги-ками. И совершали там различные ритуалы и обряды, в надежде, что ками и будды наделят их чудесной силой.

Значительное место в "арсенале упражнений" сюгэндзя занимали "практики" с водой и огнем.

Аскезы воды - мисоги и таки-сюгё

Оба эти "упражнения" сюгэндо нашли широкое применение в тренировке нин-дзюцу (и в японских боевых искусствах в целом), где они использовались для улучшения ментального состояния и развития внутренней энергии ки.

Ритуал мисоги-хараи, пришедший из синто, предназначался для очищения тела, духа и души. Суть его в длительном, многочасовом пребывании в ледяной воде, как правило, в зимнее время. Во избежание окоченения ямабуси рекомендовали отождествлять себя с огнем, вызывая такой жар в теле, чтобы вокруг отшельника, погруженного в воду немного выше пояса, клу-бился пар!

Считалось, что мисоги ведет к перерождению человека, смывает с него всю "грязь". А с точки зрения сюгэндо, заболевания, рождение, смерть, ранения, пролитая кровь - всё это от нечистоты. Отсюда берет свое начало культ чистоты в японских боевых искусствах: прием душа до и после тренировки, мытьё додзё, очищение сознания медитацией. Особой формой мисоги считается харакири, смысл которого в смывании кровью позора.

Другой обряд, связанный с водой, - таки-сюгё, или медитация под водопадом. Водопад считается местом обитания многих божеств. Поток воды, падающий с высоты нескольких метров на точку байхуй на макушке, активизирует движение энергии ки в организме и способствует достижению просветления. Кроме того, процедура таки-сюгё помогала адепту раскрыть структуру мироздания. В паре гора-водопад устремившиеся ввысь скалы воплощали Ян (светлое начало мироздания), а низвергающаяся с них вода - Инь (темное начало мироздания).
Обрушивающийся вниз поток таил в себе еще одну тайну: оставаясь неизменным по форме, он постоянно изменялся внутренне - вода в нём никогда не была той же самой.

Аскезы огня - гома и хиватари-мацури

Аскезы огня - это возжигания священных костров гома и знаменитое хождение по раскаленным углям - хиватари.

Ритуал гома пришел в сюгэндо из школы Сингон. Это медитация над огнем. В знак преклонения перед очищающим огнем Будды сжигаются жертвы. Дерево, питающее пламя костра, символизирует людские страсти, превращающиеся в мудрость. Когда страсти сгорят, медитирующий сможет "раствориться" в огне и достичь единства с божеством. Слияние с пламенем обретается при помощи священного звука "ра", вибрация которого позволяет войти в резонанс с другими вибрациями, которые владеют пламенем. Пламя привлекает, как считается, силу духов гор. И тогда, слившись с огнем и достигнув просветления, адепт обретает способность ходить по тлеющим углям без вреда.

О своих впечатлениях от гома подробно рассказывает современный последователь сюгэндо Икэгути Экан: "Ритуал гома с 8000 дощечек - активное действо. Когда оно начинается, у гёдзя не бывает времени ни для того, чтобы отдохнуть, ни для того, чтобы поспать. В таком состоянии гёдзя пребывает на протяжении всего ритуала.

Гёдзя, не питаясь надлежащим об-разом, каждый день во время 3 "сидений" громким голосом произносит "истинные слова" Фудо, вкладывая в них всю душу, энергично подносит огонь к дощечкам. В моем храме дощечки из молочного дерева в 2-3 раза больше тех, что встречаются в других храмах. Пламя поднимается так высоко, что почти опаляет потолок храма и обдает жаром все тело. Человек, не связанный с этим, даже не может представить, сколько сил расходует гёдзя. Когда заканчивается действо, я ощущаю, что постарел на 10, 30 или даже 40 лет.

После того как заканчиваю сожжение 8000 дощечек..., я теряю 4-5 кг веса.

Летом - воистину ад. Капли пота водопадом льются на рясу, и она становится насквозь мокрой. Ученики пери-одически вытирают мне полотенцем лицо, руки и шею, но как будто льют воду на раскаленный камень.

Глаза застилаются туманом, тело сводят нескончаемые судороги. От зажигания дощечек... руки теряют силу, и ты ощущаешь, как дощечка... по весу становится похожей на железную болванку.

Я несколько раз думал, не умру ли я сейчас? В таких случаях спрашиваю себя: "Неужели сломаешься, неужели сдашься?" - и во мне пробуждается необыкновенная жиз-ненная энергия. Благодаря ей я продолжаю действо.

Ритуал гома с 8000 дощечек в высшей степени труден для проведения, но я хорошо понял, что во время действа у меня постепенно обостряются чувственные восприятия. Причина этого в активизации спавших до этого клеток моего тела.
После окончания действа я слышу, как зал, где про-водился ритуал, наполняет невыразимо чудесная музыка. Не небесную ли музыку я слышу? Ее красота несколько раз вызывала у меня слезы радости, пробуждаемой Дхармой.

В эти моменты я ощущаю запахи пищи, которую гото-вят в домах, находящихся от меня на расстоянии 1-2 км. Я издалека могу видеть людей, идущих в мой храм. В такие моменты я узнаю боли и страдания у самого большого числа людей".

Хиватари-мацури - "Празднование переправы через огонь" - коллективное шествие сюгэндзя по горящим углям. Оно имеет очень глубокий смысл. В акте прохождения по углям ямабуси отдается в руки божества. Как и вода в обряде мисоги, огонь становится очистительным средством. Для того, кто не достиг нужного состояния слияния с охраняющими божествами, которое возможно только при полной чистоте помыслов, этот обряд может окончиться очень плачевно.

Кайхогё - "марафонские бега" ямабуси

Ритуал кайхогё издревле считался одним из важнейших ритуалов течения сюгэндо, связанного с буддийской школой Тэндай, так как он включает в себя все аспекты духовной практики - медитацию, эзотерические практики, поклонение природе, преданность учению и деяния во имя спасения всех живых существ. Суть его в стодневном прохождении по святым горам расстояния около 30 км и выполнении различных обрядов на этом маршруте.

Если гёдзя получает разрешение принять участие в этом ритуале, ему дают секретное наставление, которое нужно переписать от руки. В нем даны общие указания о кайхогё: какие святые места посетить, какие молитвы и заклинания произносить и т.д.

В течение недели перед началом ритуала гёдзя очищают путь от острых камней, веток и листвы, в которой могут скрываться скорпионы. Делается это очень тщательно, так как недосмотр может привести к гибели.

В день начала кайхогё гёдзя надевает абсолютно белую одежду, повязывает пояс "веревкой смерти" (сидэ-но химэ) и вешает на нее нож в ножнах (гома-но кэн). Все это символизирует решимость гёдзя умереть во время ритуала, но не отступить перед трудностями. С этой же целью в специальную шляпу вкладывается монетка: если гёдзя умрет во время кайхогё, ему понадобятся деньги, чтобы расплатиться с перевозчиком в потусторонний мир.

На ноги гёдзя надевают соломенные сандалии. Согласно предписаниям, для выполнения стодневного обряда их требуется ровно 80. В сухие дни они изнашиваются за 3-4 дня, а в дождливые - за несколько часов. Поэтому гёдзя берут с собой несколько запасных пар. Обычно они надевают старинный соломенный плащ.

В первый день "марафона" наставник показывает гёдзя маршрут, после этого он действует уже сам.

Практика гёдзя начинается в полночь. После часовой службы в зале Будды, гёдзя проглатывает 1-2 рисовых колобка или выпивает суп мисо, одевается и приблизительно в 1:30 выходит на 30-километровую "прогулку" по святым местам. Он должен посетить 255 мест поклонения - различные храмы и святилища чуть ли не всех богов ведического, буддийского, синтоистского и даосского пантеона, могилы подвижников, статуи будд, священные горы, ручьи, водопады, рощи и т.д. На каждой "остановке" гёдзя должен сложить руки в определенную мудру, произнести нужную мантру, что занимает от 10 секунд до нескольких минут. Во время всего пути он может присесть только один раз - на каменную скамью под гигантским священным кедром, где в течение 2 минут произносятся молитвы о благосостоянии императорской семьи. При этом гёдзя должен преодолеть несколько крутых подъемов и тысячи ступеней горных троп.

В зависимости от погоды гёдзя возвращается в монастырь между 7:30 и 9:30. После часовой службы в зале Будды, он идет в баню. Затем следует обед, на котором гёдзя съедает простую калорийную пищу - лапшу, картофель, соевый творог тофу, суп мисо, рис или хлеб. А потом наступает время общей молитвы. В 15:00 проводится служба. В 18:00 - последний прием пищи, а около 20:00 гёдзя отходит ко сну, чтобы ... в полночь начать все сначала!

И так 100 дней подряд! Особенно тяжело приходится новичкам. Для начала они должны заучить огромный объем информации: описания сотен святых мест, молитвы, мудры и т.д. На это уходит 2-3 недели. При этом гёдзя, еще плохо знающий маршрут нередко теряет ориентацию в ночном тумане и часами бродит по незнакомым горным дебрям. Несмотря на предварительную очистку пути, ноги и все тело его оказываются израненными, порезы и царапины инфецируются, гёдзя нередко испытывают обморожение, большинство из них страдают лихорадкой в первые несколько недель, мучаются от диареи и геморроя, от жутких болей в бедрах и спине. К третьему дню практики ноги и ахиллесовы сухожилия начинают дрожать и распухают. Особенно трудно гёдзя приходится в дождливые или снежные дни. Их сандалии почти мгновенно разрушаются, а сам гёдзя промокает до нитки. Непогода замедляет путь, а вода размывает дорогу. В особенно дождливые годы одежда на гёдзя не просыхает во все время ритуала.

Но к 30 дню обычно наступает облегчение, а к 70 гёдзя обретает особую выправку "марафонца": глаза его сконцентрированы в точке приблизительно в 33 метрах перед собой, голова вертикально, плечи расслаблены, спина прямая, нос и пупок на одной линии. Он идет легко, в одном ритме и постоянно повторяет мантру Фудо-мёо: "Намаку саманда бадзаранан сэндан макаросяна соватая унтарата камман".

Тот, кто проходит это испытание, получает разрешение на сэннити-кайхогё -тысячедневное кайхогё. Для этого гёдзя должен быть свободен от семейных уз и иметь решимость на 12 лет удалиться от жизни.

Первым делом гёдзя выполняет "марафон" в течение 700 дней, а потом наступает время самого трудного и смертельно-опасного испытания, называемого "Доири" -"Вступление на Путь".

В 24:00 назначенного дня гёдзя вместе с высшими монахами принимает последнюю пищу. В 1:00 его провожают в зал Мёо-до, где он сначала выполняет 330 поклонов, после чего гости уходят, а гёдзя остается для 9-дневной непрерывной молитвы.
В 3:00, 10:00 и 17:00 он должен читать "Сутру лотоса" перед алтарем. В 2:00 проводится ритуал сюсуй - "получение воды": читая "Сутру сердца", гёдзя проходит расстояние в 200 м до пруда со священной водой, набирает целое ведро и тащит его для подношения изображению Фудо-мёо. Все остальное время гёдзя проводит в позе лотоса, непрерывно повторяяпро себя мантру Фудо-мёо. Всего ее нужно повторить 100000 раз, причем для повторения 1000 требуется ок. 45 минут. Все время в зале находятся два монаха, которые должны следить, чтобы гёдзя бодрствовал и следовал обряду.

За несколько недель до доири гёдзя начинает ограничивать себя в пище, на прощальном ужине он ничего не ест. Так он готовит организм к 9-дневному полному голоданию и отказу от воды. Первый день обычно проходит нормально, но на 2-3 день наступают настоящие муки голода, которые, впрочем, после четвертого дня постепенно прекращаются. К 5 дню в организме гёдзя почти не остается воды, слюна абсолютно исчезает, и он начинает чувствовать вкус крови во рту. Чтобы предотвратить постоянное слипание губ, гёдзя, начиная с 5 дня, разрешают полоскать рот, но он должен выплюнуть воду, всю, до капли, обратно в чашку. Рассказывают, что при этом количество жидкости в чашке даже увеличивается. А оставшиеся на языке капельки воды гёдзя ощущает как божественный нектар. Кал у гёдзя пропадает обычно на 3-4 день, а выделения мочи, правда, весьма слабые, продолжаются практически до конца обряда.

Обряд "принятия воды", проводимый в 2:00, когда гёдзя выходит из закрытого плохо проветриваемого помещения, где постоянно дымятся свечи, помогает гёдзя взбодриться, прочищает голову. Гёдзя даже утверждают, что во время этой прогулки к пруду они кожей поглощают влагу дождя и росы. В первые дни "поход" туда и обратно занимает около 15 минут, но позднее, по мере слабения аскета, продляется до часа.

Доири - ритуал, когда гёдзя в течение 182 часов обходится без сна, отдыха, еды и воды - имеет целью поставить гёдзя на грань жизни и смерти. По легенде, хиэйские гёдзя в древности проходили доири продолжительностью в 10 дней, но большинство из них умирали, после чего время доири несколько сократили. Было также выяснено, что влажные месяцы лета, особенно август, наиболее опасны для жизни гёдзя.

Во время доири у гёдзя раскрываются экстрасенсорные способности . Он может слышать, как далеко в лесу падают ветки, какая готовится пища на расстоянии нескольких километров, видеть лучи солнца и луны, проникающие в темноту храма.

В последний, 9 день доири в 3:00 гёдзя выходит в свой последний путь к священному пруду. Его приветствуют и провожают сотни монахов. После "прогулки" он возвращается в свой зал и склоняется перед алтарем, а в это время зачитывают текст официального свидетельства монастыря Энряку-дзи об окончании доири и о присвоении ему почетного звания "Тогёман адзяри" - "Святой наставник суровой аскезы".

Путь сюгэндо был очень труден. Никаких учебников по мистическим практикам не было и быть не могло. Только опытный учитель мог помочь ученику пройти по лезвию бритвы между жизнью и смертью. Опасны были не только методы, связанные с огнем, но и медитация на краю пропасти, карабкание без страховки на скалы. Да и стояние под водопадом была отнюдь не душем! Переохлаждение, кома и смерть от опухоли головного мозга грозили неподготовленному человеку, так как поток ледяной воды, льющийся на голову вызывает в течение 10 секунд суживание сосудов из-за большого выброса гормонов.

Аскезы воды и огня делают человека нечувствительным к холоду и жару, укрепляют волю, учат выдержке и терпению, будят резервные силы организма, раскрывают экстрасенсорные способности. Лазания по крутым горам с риском для жизни, переходы по бревнам через пропасти делают человека бесстрашным, развивают выносливость, учат человека пониманию природы, помогают ощутить свое единство с ней, показывают источник неисчерпаемой энергии, а главное ведут к измененным состояниям сознания, когда невозможное становится возможным. Все это имеет огромное значение и для ниндзя. Поэтому неудивительно, что многие из подобных "практик" вошли в их систему тренировки.

Гонения на ямабуси

Правительство в первый период существования движения сюгэндо (VII - VIII вв.) относилось к нему крайне неодобрительно. Связано это было с тем, что сюгэндо никак не вписывалось в политику государственного буддизма.

В это время государство стремилось установить контроль за распространением буддизма в стране. Принятие монашеского сана разрешалось только лицам, знающим сутры. К экзаменам на знание "богословия" допускалось лишь несколько человек в год. Все монахи должны были служить государству: молить о его благосостоянии, поддерживать в массах правительственную политическую линию.

Деятельность же ямабуси объективно противостояла этой политике. Начать с того, что в основном ямабуси становились лица, не прошедшие официального посвящения в монахи. На доктринальные вопросы им, в подавляющем большинстве, было наплевать. В первую голову они ставили практику, направленную на личное овладение сверхъестественными возможностями, а проблемы государственной стабильности и авторитета властей их волновали очень мало. Действия ямабуси носили спонтанный, неангажированный характер. Некоторое представление о стиле поведения горных отшельников могут дать позднейшие легенды об Эн-но Гёдзя.

Легенда о том, как Эн-но Гёдзя не уплатил подать

Однажды Эн-но Гёдзя спустился с гор, чтобы проповедовать свое учение. Он пришел в какую-то деревню в провинции Ямато, и там его глазам предстала следующая картина. У входа в невзрачный крестьянский домишко собралась большая толпа, которая что-то оживленно обсуждала. Подойдя поближе, он увидел, как трое сборщиков податей жестоко избивают бамбуковыми палками одетого в лохмотья юношу, который пал на колени, склонился головой до самой земли и горько причитал. Он рассказывал, как долго болели его отец и мать, как он выбивался из сил, чтобы заработать им на пропитание, как все оказалось тщетным и они умерли, и как у него не было средств даже заплатить за их похороны. Несмотря на бедственное положение до этого года юноша исправно вносил земельную подать, и только в этом году со смертью родителей не смог это сделать. Поэтому из резиденции управляющего уездом в деревню явились сборщики налогов, которым было приказано во что бы то ни стало выбить нужное количество риса. Поняв в чем дело, Эн-но Гёдзя растолкал людей, подошел к начальнику сборщиков податей и сказал:

- Ну-ну, господин чиновник, подождите немного.

Тут стражник, избивавший юношу палкой, направился к отшельнику и гневным голосом закричал:

- Что?! Это ты мне? Этот человек - преступник. Он не уплатил подати сыну неба. Ты что, потакаешь преступникам?

- А что, все, кто не могут внести подать, - преступники? Кто это так решил?

- Ты что, дурак или ненормальный? Все законы в стране устанавливает император.
- А разве может император, который не является ни ками, ни буддой в одиночку решать такие вопросы?
- Да ты не только дурак, но еще и наглец! Вся земля в Японии принадлежит императору. Разве ты не знаешь этого?! И вы все землю у него только в долг берете, и потому должны уплачивать подати.
- Вот значит как! А если человек сможет жить не за счет земли, как тогда с земельным налогом?
- Ну тогда, конечно, можно податей не платить. Только ведь мы - люди, и все по земле ходим.
- Хорошо. Пусть тогда жители деревни будут живыми свидетелями того, что человек может жить без земли.

С этими словами Эн-но Гёдзя снял с плеча сумку, в которой лежало несколько драгоценных камней, достал один, взял обеими руками и легонько потер. Потом он закрыл глаза, прочитал про себя заклинание и, открыв глаза, с криком-киай взлетел в воздух. И что за чудо! Завис в воздухе!

- Ну что, чиновник, что скажешь?

Голос его прозвучал, подобно грому, а глаза стали испускать золотые лучи. Вся деревня стояла, открыв рот, а сборщики податей, напуганные до смерти, что было сил побежали от этого места. После этого Гёдзя спустился на землю, совершил погребальный обряд по родителям несчастного юноши, и вместе с ним ушел обратно в горы...

Конечно, это всего лишь сказка. Но для нас не важно, было ли все это на самом деле, или не было. Важнее то, что в ней, как и в сообщениях "Сёку Нихонги" и "Нихон рёики", отразился бунтарский дух сюгэндо.

Естественно, что власти прилагали немало усилий для борьбы с сюгэндо, официально объявив это движение вне закона. Если верить "Сёку Нихонги" и "Нихон рёики", гонения на ямабуси начались уже в конце VII в. В указах 718 и 729 гг. запрещалось строить скиты в горах, заниматься проповедью закона Будды в лесных и горных местностях. Гонения особенно усилились в период возвышения монаха Докё, который пользовался благоволением императрицы Кокэн. В 765 г. специально для него был создан пост "монаха-министра", в результате чего он фактически узурпировал власть в стране. По его приказу вооруженные отряды охотились на ямабуси, арестовывали их и разоряли горные скиты.

Считается, что эти преследования привели к "военизации" ямабуси, которые в целях самообороны стали овладевать боевыми искусствами. Появились даже особые группы монахов-воинов, отвечавшие за защиту лесных молелен. Некоторые историки полагают, что большое значение для совершенствования воинского искусства горных отшельников имел также тот факт, что после разгрома мятежа Фудзивары Накамаро, направленного против Докё, его сторонники, среди которых было немало первоклассных воинов, скрывались в скитах ямабуси и передали им немало секретов военного дела. В результате в общинах сюгэндзя сформировалось тайное воинское искусство, соединившее в себе методы партизанской войны и маскировки. Современные историки называют это искусство "ямабуси-хэйхо" - "стратегия ямабуси". И многие считают, что именно оно в дальнейшем и послужило основой нин-дзюцу.

Однако, при внимательном знакомстве с историей сюгэндо вскрываются многие слабые места этой теории. Так, преследования ямабуси продолжались очень недолгое, по историческим меркам, время. Практически сразу после смещения Докё с поста "монаха-министра" в 770 г. почти все ограничения деятельности ямабуси были сняты. Правительство потерпело решительное поражение в борьбе против сюгэндо. Причем к движению горных отшельников примкнули даже некоторые представители аристократии и высшего буддийского духовенства. Примирение сюгэндо и центральной власти нашло свое отражение и в приведенной выше цитате из "Нихон рёики". Помните, что Эн-но Гёдзя "смог приблизиться к императору"?

В источниках периода гонений на сюгэндо нет никаких упоминаний о столкновениях между правительственными войсками и группами ямабуси и тем более о содержании их военного искусства. Да и вообще, вместо того, чтобы тратить время на шлифовку приемов рукопашного боя, им было гораздо проще уйти подальше в горные дебри, где бы их никто достать не смог. Ведь тогдашняяЯпония совсем не походила на нынешнюю... Дорог не было, горные области были почти не разведаны, правительство контролировало лишь центральный столичный округ Кинай, а о том, что творится в других регионах и ведать не ведало ... Так существовало ли вообще ямабуси-хэйхо, о секретах которого столь смачно писали многие "историки нин-дзюцу"? Да, существовало. Только сложилось оно на несколько веков позже и под влиянием совершенно иных причин, нежели вышеуказанные гонения.

Глава 3. Самураи, монахи-воины, гадатели, разбойники...

Период Хэйан (794-1192) стал временем глобальных перемен, которые во многом предопределили развитие военного искусства в Японии. В это время в стране Восходящего солнца появляются военное сословие самураев и полчища монахов-воинов - главные игроки на сцене японской военной истории. К этому же периоду относятся первые упоминания о семьях Кога и Хаттори, которые позже становятся основными носителями традиции нин-дзюцу. Тогда же формируется военное искусство ямабуси, оказавшее огромное влияние на всю японскую традицию военного дела. На основе гаданий по книге "И-цзин", традиционной астрономии, астрологии и магии складывается особое учение "Онмёдо" - "Путь инь и ян", оставившее заметный след в нин-дзюцу. Методы шпионажа активно используются и самураями, и монахами-воинами, и ямабуси, и разбойниками, коих немало было во второй половине периода Хэйан, ознаменовавшейся кризисом центральной власти.

Возникновение самурайского сословия. Самураи и разведка

Самурай, или буси, означает "воин". Судьба самурайства была теснейшим образом связана с феодальными войнами и целиком зависела от них. Войны были содержанием всей их жизни. Самураи существовали для войн и жили войнами. Именно они создали славу японскому оружию и воинскому искусству.

В то же время в литературе по нин-дзюцу самураи зачастую противопоставляются ниндзя. Такой подход опирается на идею сословной ограниченности военного искусства самураев. Так, по утверждениям ряда "историков", кодекс чести бусидо якобы не позволял им использовать шпионаж и военные хитрости, которые по этой причине стали уделом "париев-ниндзя". В результате "самурайское" военное искусство превратилось в гротескный ритуал, где все заранее известно, а отступление от шаблона недопустимо. Нин-дзюцу же, свободное от всяких условностей, стало его антиподом.

Однако на поверку оказывается, что подобные взгляды имеют в основе полное незнание японской истории и непонимание сути такого явления как самурайство. Попробуем же разобраться, кто такие самураи и каково было их отношение к шпионажу и разведке.

Возникновение военно-служилого сословия самураев относится ко второй половине IX в., когда прекратился централизованный призыв крестьян на военную службу, а административное управление провинциями стало осуществляться по усмотрению губернаторов, которым срочно пришлось за-няться организацией собственной вооруженной силы, чтобы обеспечить порядок на подведомственных террито-риях.

В этот период среднеранговые аристократы, отправлявшиеся на окраины в каче-стве губернаторов и командиров войск (для борьбы с айнами на востоке и с корейскими пиратами на западе), после окончания срока службы перестали возвращаться в столицу и стали оседать в пограничных районах. Они строили там личные усадьбы, накапливали богатства, формировали боевые дру-жины и совершенствовали воинские способности в постоян-ных войнах с враждебными племенами айнов.

Что касается социального происхождения членов ранних воинских дружин, то единого мнения на этот счет нет. Одни ученые полагают, что это были выходцы из богатых крестьян, другие - средне- и низкоранговые аристократы, специализировавшиеся в военном деле, не занятые земледелием охотники, рыбаки, отринутые традиционным обще-ством в силу разных причин изгои и т.д. По сути, это были первые в Японии професси-ональные воины. Их называли "цувамоно", что означает "оружие".
Цувамоно использовались не только для защиты от нападений внешних врагов, но и в столкновениях между провинциальными феодалами, которые в IX - X вв. не раз скрещивали мечи друг с другом за обладание земельными угодьями. Так в окраинных районах складывались кланы, специализировавшиеся в военном искусстве. И в условиях кризиса центральной власти, не располагавшей сколько-нибудь значительной военной силой, правительство стало нанимать их к себе на службу, откуда и берет свое начало термин "самурай", что буквально означает "служилый".

Самураи несли службу в охране императорского дворца в Киото, нанимались к влиятельным аристократическим семьям в качестве личной гвардии. Правительство назначало их полицейскими чиновниками в провинциях и военными команди-рами во время усмирения волнений. Особенно тесные связи со столицей установили представители домов Тайра и Минамото, участвовавшие в подавлении восстаний. Военные дома обеспечи-вали поступление и перевозку налогов центральному правитель-ству, ибо анархия и бандитизм в провинциях делали это небезопасным.

Профессиональные воины и военные дома в Японии того периода пользовались весьма дурной славой. Дело в том, что, по традиционным представлениям японцев, военное дело - дело грязное, низкое и даже преступное. А буддизм, как известно, вообще запрещает убийство всего живого. Господство этих представлений привело к пренебрежительному и даже презрительному отношению аристократов к военному искусству и к провинциалам, занимавшимся военным делом, к обособлению букэ - "военных домов" - в особое военное сословие.

Военные дружины X в. состояли из местных феодалов и их зависимых -профессиональных воинов. Здесь еще отсутствовали многослойные вассальные связи. Рядовые воины были зависимыми от феодалов людьми, привле-каемыми на войну в случае необходимости, большую часть из них составляли крестьяне, мобилизуемые только во время перерывов в сельскохозяйственных работах.

Иерархия внутри самурайских дружин в Х-Х! вв. носила личный характер и не была опосредована земельной собственностью. Поэтому крупные самурайские объединения легко распадались из-за взаимной вражды местных феодалов. У находившихся в провинциях губернаторов кроме личной дружины были вассалы, являвшиеся их чинов-никами, охраной. Но после окончания срока службы губерна-тора они не следовали за ним на новое место назначения и слу-жили новому губернатору. Естественно, что в самурайской среде не существовало наследственных или постоянных вас-сальных связей.

Таким образом, в IX - X вв. самураи были презираемы, никакие вассальные связи их не "опутывали", да и бусидо в то время еще не существовало. Поэтому неудивительно, что уже в самых ранних "воинских повестях" (гунки), которые являются основными источниками по военному искусству периодов Хэйан и Камакура, мы находим упоминания об использовании самураями шпионов. Причем искусство этих шпионов, по-видимому, было уже довольно развитым. Например, в древнейшей гунки "Сёмонки", рассказывающей о мятеже Тайры Масакадо, мы читаем, что шпионы были засланы во вражеский лагерь, после чего "более сорока врагов были убиты в тот день. А те, кто сумел выжить в той битве, бежали в разные стороны, хранимые Небом. Что же касается Кохарамару, шпиона
Ёсиканэ, Небо вскоре наслало на него свою кару; его дурные деяния были раскрыты, он был схвачен и казнен в 23 день 1 месяца 8 года Сёхэй (938 г.)". Вероятно, этот Кохарамару был человеком незаурядным, о чем свидетельствует сам факт упоминания его имени в "Сёмонки", что сильно контрастирует с краткими сообщениями других источников о высылке разведчиков для наблюдения за врагом.

Самураи были настоящими профессионалами и не брезговали военными хитростями. Их предводители были прекрасно знакомы с учением о войне уже знакомого нам китайца Сунь У. Блестящим знатоком "Сунь-цзы" считался, например, знаменитый военачальник середины XI в. Минамото Хатиман Таро Ёсииэ, который сумел раскрыть коварный замысел врага, засевшего в засаду в лесу, увидев, что стая диких гусей внезапно поднялась в воздух. Напомним, что в "Сунь-цзы" говорится: "Если птицы взлетают, значит, там спрятана засада."

Таким образом, на первом этапе самураи вовсе не чурались "ниндзевских" уловок. Но когда исчезла внешняяугроза, и воевать самураи стали лишь друг с другом, сознание принадлежности к одному сословию привело их к временному отказу от использования военных хитростей и методов шпионажа против себе подобных. В чем же причина такой метаморфозы?

С одной стороны, воины все отчетливее осознавали свое отличие от старой родовой аристократии - отличие в обычаях, культуре, идеологии, способе существования. С другой, в Х-ХИ вв. в структуре и характере местных самурайских дружин происходят радикальные изменения, связанные с формированием в их среде иерархической вассальной структуры, начинают складываться представления о взаимных обязанностях вассала и сюзерена. В результате возникает самурайство как сословие, с присущей ему особой сословной моралью, которая становится главным регулятором поведения профессионального воина.

Начиная с этого времени, самураи стремились прославить свое имя доблестными подвигами. В этом присутствовало и гипертрофированное честолюбие, и желание похвастать отвагой и мужеством, но главное - надежда на материальное вознаграждение со стороны господина. Поэтому подвиг нужно было совершить непременно на глазах у товарищей, которые могли бы засвидетельствовать исполнение долга и героизм воина. Отсюда знаменитые объявления имени и родословной врагу. Отсюда же презрение к убийству исподтишка, к борьбе на "невидимом (шпионском) фронте". Отсюда же и ритуализованность сражения, когда групповая битва превращается в грандиозный турнир, ибо только так рыцарь-одиночка может сделать свой подвиг достоянием всего света. Такие ритуальные битвы были характерны для XII в. за исключением его последней четверти, когда на смену благородным турнирам пришла страшная беспощадная бойня не на жизнь а на смерть, бойня, в которой были хороши все средства...

Сохэи - монахи-воины

Авторы некоторых работ по истории нин-дзюцу приписывают сотворение этого искусства монахам-воинам. Некоторый резон в этом есть, хотя бы потому, что одну из самых знаменитых школ нин-дзюцу - Нэгоро-рю - действительно создали сохэи из монастыря Нэгоро-дзи (о Нэгоро-рю см. главу 7). Что же представляли собой монахи-воины и как они появились?
Феномен сохэев уходит своими корнями еще в X в. Возникновение особой группы монахов-воинов было связано с превращением буддийских монастырей в крупных земельных собственников. Известно, что японские государи видели в буддизме религию, способную защитить страну от всяких напастей. Однажды, когда на Японию обрушилась эпидемия оспы, монахи вознесли молитвы Будде, и вскоре страшный мор прекратился. После этого щедрые дары дождем посыпались на монастыри. Императоры жаловали храмам значительные земельные угодья, освобождали их от налогов. И вскоре богатство и мощь монастырей возросли до невероятных размеров. Например, крупнейший монастырь Тодай-дзи в 747 г. имел 1000 домов, разбросанных по всем центральным провинциям страны. А в 758 г. император Сёму пожаловал ему еще 5000 домов в 38 провинциях.

В то время как двор мало внимания уделял простому люду, монахи всегда проявляли по отношению к нему большую заботу - во-первых, этому их учил Будда, а во-вторых, буддийские монахи в то время были едва ли не самыми образованными людьми в Японии. Они учили народ строить мосты, возводить дамбы, рыть колодцы.

Поскольку земли храмов были освобождены от налогов, многие крестьяне стали формально дарить им свои земли и таким образом за небольшую мзду освобождать их от налогов. И монахи быстро сообразили, что подобные земельные спекуляции могут сильно повысить их благосостояние.

Государство как могло боролось с храмами. Так в 746 г. был издан указ запрещавший монастырям покупать землю, однако запрет не распространялся на разработку пустошей, и монахи вновь нашли лазейку для обогащения.

К концу VIII в. столичные нарские монастыри начали оказывать столь мощное экономическое и политическое давление на императорский двор, что в 784 г. было принято решение перенести столицу из Нары в Нагаоку, но так как это место оказалось не вполне пригодным, двор в 794 г. переехал в Хэйан (Киото), где и оставался на протяжении многих веков.

Еще в 788 г. в 10 километрах к северо-востоку от Хэйана на знаменитой горе Хиэй-дзан основатель буддийской школы Тэндай монах Сайтё заложил монастырь Энряку-дзи. Поскольку северо-восточное направление в китайской астрологии считалось "Воротами демона", откуда приходит все зло, нахождение в этой стороне буддийского храма было сочтено хорошим знаком при выборе места для будущей столицы. Милости полились рекой на Энряку-дзи, "закрывшего собой" столицу. И вскоре своим богатством он стал соперничать со старыми монастырями Нары.

С течением времени всю гору Хиэй покрыли замечательные храмы и хозяйственные постройки тэндайских монахов. А один из настоятелей Энряку-дзи даже основал дочерний монастырь Мии-дэра у подножия горы на берегу прекрасного озера Бива.

С момента переноса столицы в Хэйан между Энряку-дзи и старыми нарскими монастырями разгорелась жестокая вражда. Для того, чтобы утихомирить религиозные споры, в 963 г. в императорском дворце состоялась "конференция" 20 ведущих представителей разных школ буддизма, которые должны были разрешить спорные вопросы. Но поскольку в основе вражды между монастырями лежали не религиозные, а экономические причины, это собрание иерархов лишь подлило масла в огонь.

Впрочем и в самих двух основных центрах буддизма порядка тоже не было. Так в 968 г. нарский монастырь Тодай-дзи начал настоящую войну за земельные участки, собственность которых была неясна, против своего соседа - Кофуку-дзи. А на горе Хиэй приход к верховенству непопулярного настоятеля и религиозные споры привели к образованию двух враждующих группировок. В результате последовавших "разборок" был убит один из кандидатов в настоятели.

В период политического хаоса X - XII вв., когда власть в стране захватили временщики из семьи Фудзивара, богатство буддийских храмов стало привлекать внимание многих предводителей самураев, желавших поднажиться за счет служителей церкви. Да и государственные чиновники не раз покушались на суверенитет относительно беззащитных монастырских владений. Поэтому вскоре монахи с горы Хиэй создали собственную армию, которая была должна защитить их владения и привилегии от всяких покусительств со стороны.

Поскольку армия хиэйского монастыря Энряку-дзи вскоре от обороны перешла к наступлению и совершила нападение на синтоистский храм Гион в Хэйане, подчинявшийся нарскому Кофуку-дзи, другие монастыри, и Кофуку-дзи в первую очередь, тоже стали создавать военизированные объединения. Всего через несколько лет все крупные монастыри Нары и Хэйана уже располагали тысячами бойцов, разорительные нашествия которых в течение 200 последующих лет терроризировали суеверных придворных и простых горожан столицы.

Воины-монахи действительно были грозной силой. В воинском искусстве они мало в чем уступали самураям, а иногда даже превосходили последних. Для увеличения своих армий, монастыри стали посвящать в монахи всех желающих, из числа прошедших военную подготовку. Зачастую такие "послушники" были беглыми крестьянами или мелкими преступниками. Они-то в основном и вели военные действия. Впрочем и ученые монахи высшего уровня, которые в те времена составляли цвет японской нации, в случае необходимости с готовностью вступали в сражение.

Многочисленные гравюры донесли до нас облик сохэев, облаченных в тяжелые длинные рясы, с длинными башлыками, скрывающими лицо (по некоторым данным, так сохэи пытались скрыть свой монашеский статус). Рясы сохэев при помощи гвоздичного масла окрашивались в светло-коричневый цвет или же оставались белыми. На ногах они носили деревянные сандалии на подставках-гэта. Во время сражений сохэи надевали под рясы боевые доспехи. Как правило, это был облегченный доспех пехотинца харамаки, но некоторые монахи носили и тяжелый доспех ёрои. В бою многие из них снимали башлык и надевали повязку хатимаки, которая защищала от попадания пота в глаза. Основным оружием сохэев были алебарды-нагинаты, как правило выполненные в стиле сёбу-дзукури с клинком до 120 см длиной, режущие удары которого оставляли страшные раны на теле противника.

В обращении с нагинатой сохэи были настоящими виртуозами. Об этом свидетельствует, например, следующий эпизод из "Хэйкэ-моногатари": "Но вот вперед выбежал Готиан Тадзима, потрясая алебардой на длинном древке, с изогнутым, словно серп, лезвием. "Стреляйте все разом, дружно!" - закричали воины Тайра, увидев, что Тадзима, совсем один, вскочил на перекладину моста. Несколько самых метких стрелков сгрудились плечом к плечу, вложили стрелы в луки и разом спустили тетиву, стреляли снова и снова. Но Тадзима не дрогнул. Когда стрелы летели высоко, он нагибался, когда низко - подпрыгивал кверху, а стрелы, летевшие, казалось, прямо в грудь, отражал алебардой. С того дня прозвали его Отражающим стрелы".

Любопытно также, что первое в японской литературе описание приемов кэн-дзюцу также связано с сохэями. Содержится оно все в той же повести "Хэйкэ-моногатари": "Никто другой не осмелился бы вступить ногой на узкую перекладину, но Дзёмё бежал так смело, будто то была не тонкая балка, а широкий проезд Первой или Второй дороги в столице! Он скосил алебардой пятерых и хотел уже поразить шестого, но тут рукоять алебарды расщепилась надвое. Тогда он отбросил прочь алебарду и обнажил меч. Окруженный врагами, он разил без промаха, то рубил мечом вкруговую, то крест-накрест, то приемом "Паучьи лапы", то "Стрекозиным полетом", то "Мельничным колесом", и, наконец, как будто рисуя в воздухе замысловатые петли "Ава". В одно мгновение уложил он восьмерых человек, но, стремясь поразить девятого, нанес слишком сильный удар по шлему врага; меч надломился, выскочил из рукояти и упал в реку. Единственным оружием остался теперь у него короткий кинжал. Дзёмё бился яростно, как безумный".

Однако главным оружием монахов был, пожалуй, страх перед гневом богов. Все монахи носили с собой четки, с помощью которых они в любое время были готовы испросить проклятие на голову обидчика. Причем придворные, жизнь которых строго регламентировалась религиозными предписаниями, считавшие гору Хиэй священным покровителем столицы, были особенно чувствительны к такому обращению. И несмотря на то, что "священная" гора уже давно превратилась в разбойничий притон, в котором каждые четыре из пяти монахов получили свой сан неправедным путем, они продолжали благоговеть перед "монастырем-покровителем".

Очень часто в бою перед строем человек двадцать монахов несли огромное переносное синтоистское святилище микоси, в котором якобы обитало могущественное божество-ками горы Хиэй. Непочтительное поведение по отношению к микоси и несущим его монахам считалось оскорблением самого ками, и уж тут-то жди беды: страшной засухи, наводнения или эпидемии оспы - бог ничего не простит и не забудет. Можно легко представить, какой ужас на горожан и чиновников наводили полчища монахов с микоси в голове армии, читающие нараспев буддийские сутры и ниспосылающие проклятия хором. Иногда монахи оставляли микоси прямо на улицах города, а сами удалялись на гору, и в столице царила паника, поскольку никто не знал, что же делать с этой обителью богов. Обычно это продолжался до тех пор, пока правительство не удовлетворяло все требования монахов.

Однако самую дикую ярость монахи приберегали на случай межхрамовых столкновений, которые следовали одно за другим. Это не были религиозные войны, поскольку в их основе лежали не конфессиональные, а экономические противоречия. Борьба шла за землю и престиж, причем в качестве последнего аргумента сохэи не раз выдвигали сожжение монастыря-соперника. В 989 и 1006 гг. Энряку-дзи вел боевые действия против Кофуку-дзи, а в 1036 г. воевал против
Мии-дэры. В 1081 г. Энряку-дзи в союзе с Мии-дэрой вновь атаковал Кофуку-дзи, но последний дал отпор хиэйским монахам и сжег Мии-дэру дотла. Несколько позже, в том же году Мии-дэра вновь была сожжена, но уже монастырем Энряку-дзи, который не пожелал считаться с некоторыми притязаниями недавнего союзника. В 1113 г. воинственные хиэйские сохэи разорили Киёмидзу-дэру во время скандала по поводу избрания нового настоятеля этого храма. В 1140 г. Энряку-дзи вновь напал на Мии-дэру, а в 1142 г. Мии-дэра атаковала Энряку-дзи. Список столкновений между монастырями бесконечен и перечислить их все невозможно.

Несмотря на все буйство монахов, императорский двор продолжал осыпать их щедрыми дарами золотом и землями. Возможно, придворные просто боялись "святых" мужей и надеялись таким образом купить их благосклонность. Но, по-видимому, насытить акусо - "плохих монахов" - уже ничто не могло. Они становились все более алчными и ненасытными. Пожалуй, лучше всего о сохэях сказал экс-император Сиракава, который во время одного из их выступлений выглянул в окно и печально прошептал: "Хотя я и правитель Японии, есть три вещи, которые не подвластны мне: стремнины реки Камо, выпадение игральных костей и монахи с гор!"

В XI - XII вв. монахи одного только Энряку-дзи не менее 70 раз подступали с военной силой к императору с требованием удовлетворить их пожелания. Не будет преувеличением сказать, что такая активность монахов во многом определила ход японской истории в тот период, поскольку именно благодаря их бесцеремонности в обращении с самим императором стало очевидно бессилие власти, позволившее чуть позже самурайскому сословию установить свое господство в стране.

Хотя пик военной активности буддийских монахов приходится на период XI - XII вв., в последующие 4 века они вносили немалую лепту в хаос, царивший в Японии. И лишь во второй половине XVI в. объединители Японии Ода Нобунага и Тоётоми Хидэёси нанесли смертельный удар по военной мощи буддийских монастырей.

Укрепление позиций сюгэндо

Нечто похожее на ситуацию с буддийскими монастырями происходило и с сюгэндо. В период Хэйан после прекращения гонений сюгэндо сильно укрепило свои позиции. В это время оно из стихийного движения отшельников-одиночек с весьма хаотичными представлениями о религиозных доктринах и методах практики переросло в довольно единое мощное течение с характерными ритуалами и формами аскезы, с монастырями и угодьями, с мощными группировками ямабуси.

В это время священные горы сюгэндо привлекают тысячи паломников со всех концов Японии. Наибольшей популярностью у богомольцев в пользовались горы Кумано и Кимбу-сэн - важнейшие центры сюгэндо.

Паломническое движение коснулось не только монахов, простолюдинов и низовую знать, но и аристократов высших рангов и даже императоров. Так, по сообщению "Гэмпэй сэйсуй-ки"[23], паломничества в Кумано совершали императоры Хэйдзи, Кадзан, Хорикава, Сиракава ездил туда 5 раз, Тоба - 8, Го Сиракава - 49!

Императоры и аристократы подносили тамошним сюгэндзя весьма щедрые дары, включая земли, освобожденные от налогов. Это вело к обогащению центров сюгэндо, возникновению замечательных храмов и монастырей, имевших большие земельные угодья с прикрепленными к ним крепостными крестьянами. По сути, в период Хэйан храмы сюгэндо, подобно буддийским монастырям, превратились в крупных феодалов, завели собственные боевые дружины и стали весьма активно участвовать в междоусобицах. Очень точно об этом написал американский исследователь Эрхарт: "Когда сюгэндо стало более организованным, оно стало представлять соединение религиозной и мирской власти. Яростная вражда между разными группами сюгэндо, которая обычно была завуалирована "религиозными" спорами по поводу использования определенных ритуалов или одеяний, чаще была борьбой за политический и финансовый контроль определенного района".

За относительно короткий срок центры сюгэндо, прежде всего Кумано и Кимбу-сэн, накопили огромную военную и политическую силу.

Очень большое влияние в конце XII в. имел настоятель главного храма Кумано. Согласно "Хэйкэ моногатари", в период войн между Тайра и Минамото Тандзо, настоятель Кумано, поддерживал то ту, то другую сторону, но в канун решающей битвы встал на сторону Минамото и, "собрав 2000 челядинцев, отплыл в Данноуру в ладьях, коих было у него больше двух сотен. На своей ладье поместил он изваяние бодхисаттвы Каннон, на знамени начертал имя бога Конго-додзи. Завидев корабли Тандзо, и Тайра, и Минамото пали ниц и поклонились священному изваянию, но когда стало ясно, что Тандзо плывет в стан Минамото, Тайра приуныли и пали духом".

В "Гикэйки"[24] мы также читаем о военной мощи Кумано: "Если Новый Храм и Главный Храм (2 основных храма Кумано) объединятся для отпора, то и через десяток лет не ступить врагу на землю Кумано!"

Не меньшую силу имело и объединение ямабуси горы Кимбу-сэн, что в Ёсино, с центром в храме Конго-дзао-до. Источники донесли до нас сведения о ряде войн между Кимбу-сэн и монастырем Кофуку-дзи. Первая война развернулась в 1093 г., вторая - в 1145. В "Кофуку-дзи руки"[25] содержится любопытная характеристика горы Кимбу-сэн, данная знаменитым воином Минамото-но Тамэёси: "Крепость Кимбу-сэн нельзя атаковать поспешно. По моему мнению, нужно подавить ее с осторожностью." А вот описание тамошних сохэев в "Гикэйки": "В тот день вел монахов не настоятель, а некий монах по имени Кавацура Хогэн. Был он беспутен и дерзок, но он-то и возглавил нападающих. Облачен и вооружен был он с роскошью, не подобающей священнослужителю. Поверх платья из желто-зеленого шелка были на нем доспехи с пурпурными шнурами, на голове красовался шлем с трехрядным нашейником, у пояса висел меч самоновейшей работы, за спиной колчан на 24 боевых стрелы с мощным оперением из орлиного пера "исиути", и оперения эти высоко выдавались над его головой, а в руке он сжимал превосходный лук двойной прочности "футатокородо". Впереди и позади него выступали пятеро или шестеро монахов, не уступавших ему в свирепости, а самым первым шел монах лет сорока, весьма крепкий на вид, в черном кожаном панцире поверх черно-синих одежд и при мече в черных лакированных ножнах. Неся перед собой щиты в 4 доски дерева сии, они надвигались боком вперед... "

Ямабуси-хэйхо

Феодальные распри способствовали развитию в среде ямабуси особого военного искусства, получившего название "ямабуси-хэйхо" - "стратегия ямабуси". До наших дней оно не дошло. И судить о том, что оно собой представляло, можно лишь по отдельным элементам, вошедшим в позднейшие школы боевого искусства, да по довольно редким описаниям боев с участием ямабуси. Поэтому о конкретном содержании ямабуси-хэйхо можно только догадываться.

По-видимому, ямабуси-хэйхо сочетало в себе приемы рукопашного боя с разными видами оружия и без оного и методы партизанской и диверсионной войны. Считается, что первым оружием ямабуси был дорожный посох сяку-дзё длиной ок. 180 и более короткая палка конго-дзуэ длиной ок. 120 см, которые неизменно сопровождали отшельников в их горных странствиях. Окусэ Хэйситиро полагает, что техника боя этими видами оружия была позаимствована из Китая через посредство буддийских монахов, ездивших учиться в Срединное Царство.

Вероятно, использовали ямабуси в качестве оружия и другие предметы из своего снаряжения: большой топор (сиба-ути - "срубающий траву"), соломенную шляпу (аяйгаса), веревку (хасири-нава), кипарисовый веер (хиоги). Раз уж речь зашла о снаряжении ямабуси, нужно отметить еще и морские раковины (хора), при помощи которых разные группы отшельников оповещали друг друга о своем местонахождении и передавали различную информацию.

Несколько позже одним из важнейших элементов снаряжения ямабуси стал стандартный меч-катана. Именно ношение меча ямабуси привело к тому, что Д. Кэмпфер, один из первых европейцев, посетивших Японию в XVI в., неправильно перевел слово "ямабуси" как "горные воины". В этом плане показательны также следующие слова португальского миссионера Луиша Фройша: "Ямабуси посвящают себя непосредственно культу сатаны, но по одеянию они - солдаты". По-видимому, ямабуси довели искусство фехтования мечом до высочайшего уровня. По крайней мере, с полсотни школ кэн-дзюцу выводили свои истоки от школы ямабуси-хэйхо Кёхати-рю, о которой речь пойдет чуть дальше.

Окусэ Хэйситиро полагает, что ямабуси чрезвычайно повысили эффективность китайских методов боя, но не столько за счет усовершенствования чисто технических элементов, сколько за счет своей невероятной психологической подготовки. Он считает, что последователи сюгэндо добавили к боевым приемам мощь энергетики киай и методы гипноза. Немалое значение имели и прекрасные знания сюгэндзя в области медицины, позволявшие им овладеть самым сокровенным искусством поражения уязвимых точек.

В этой связи нужно отметить, что сами ямабуси считали своим высшим оружием смертоносные проклятия. Вот что рассказывает о них современный практик сюгэндо Икэгути Экан: "Сюгэндо включает в себя множество проклятий (заклинаний). Проклятие - это убийство кого-либо с помо-щью заклинаний... Те, на кого проклятия направлены, умирают или лишаются духовных сил и становятся людьми-растениями.
Имеются 2 неблагоприятных момента при воздей-ствии на человека заклинаниями. Когда ты произносишь в адрес кого-нибудь заклинания, то они обязательно вернутся к тебе самому и, если даже не отразятся не-посредственно на тебе, непременно окажут влияние на твоих потомков. Так что, когда проклинаешь какого-нибудь человека, молишь Будду, чтобы воздаяние за это получил только ты один и оно не коснулось твоих потомков. Таким образом ты сам лишаешь себя жизни за собственные деяния.

Я слышал рассказы, что мои предки, убивавшие людей проклятиями, когда наступал соответствующий момент, совершали моления Будде, читали вслух сутры, звонили в колокольчики и занимались медитацией, чтобы возмез-дие за проклятие не настигло их потомков. При этом медитировали, зарыв тело в землю и став похожими на мумии. Для того чтобы производить заклинания, нужно быть готовым ко всему этому...

При совершении заклинаний проводят сожжение доще-чек, но оно радикально отличается от метода проведения ритуала гома...

И гёдзя, и место, где происходит это действо, должны быть грязными, как будто выма-занными. Используются треугольные печи, символизиру-ющие несчастья.

В старые времена во время произнесения заклинаний гёдзя покрывал все тело черной краской. Он окрашивал в черный цвет одежду, белье и тело. Но этим дело не ограничивалось. Гёдзя покрывал черной краской зубы, ногти, вообще все белое на себе и становился похожим на злого демона. Это касалось не только внешности, но и сердца, которое становилось таким же, как у злого демона. Гёдзя весь уку-тывался в зло и ненависть. Из глины изготовлялась кукла, и гёдзя, обращаясь к кукле, называл имя человека, на которого направлялось заклинание, и произ-носил заклинание. Повторяя"Не убить ли мне тебя?", гёдзя зацеплял крюком куклу, вкладывая в это действие всю ненависть и злобу. Затем помещал куклу в печь и зажигал огонь. Вслух и мысленно произнося заклинание, он мечом разрубал лежащую в огне куклу.

Для сжигания куклы используют не молочное дерево, как во время ритуала гома, а ядовитые породы - пикрасиму, деревья с колючками, издающие при сгорании неприятный запах и, кроме того, горящие с треском. Для жертвоприношения, совершаемого во время этого ритуала, выбирают гниющее мясо, и все действо проводят в на-сколько возможно грязной обстановке.

На этот ритуал не разрешается смотреть посторонним людям, поэтому гёдзя уходит глубоко в горы, где его не могут увидеть другие люди, и в течение недели или десяти дней, скрываясь от всех, осуществляет проклятие.

В давние времена такие действа часто проводились в среде гёдзя Кагосимы, что приводило к непрерывным убийствам коллег-подвижников...

В технике произнесения заклинаний исключительно важ-ную роль играют 3 условия - время, место, приемы.

Во время произнесения заклинаний мысленно посылают волны ненависти в самое уязвимое место человека, которо-му заклинания адресуются. Выясняются дни полнолуния и старения луны, приливов и отливов, год, месяц и день рождения этого человека, на основе чего определяются благоприятные и неблагоприятные для него даты. В полно-луния и во время приливов жизненная энергия человека наиболее высокая, и наоборот, в новолуния и во время отливов энергия снижается. Люди, родившиеся во время прилива, умирают поэтому во время отлива. Однако сила и слабость человека зависят от года его рождения. О том, когда жизненная энергия человека наиболее слабая, определяется с разных точек зрения с помощью учения об "инь" и "ян", узнавания судьбы по 4 опорам (год, месяц, день и время рождения человека) и астрологии...

Во время проклинания гёдзя направляет на этого человека мыс-ленную энергию с проклятием, повторяя: "Ну что? Ну что?"

Эффект проклятия выявляется в течение определенного времени - от 10 дней до 3 недель. Лицо, подверг-шееся заклинанию, умирает, сходит с ума или становится слабоумным. Врачи в этом случае помочь не могут...

Чтобы заколдовать человека, необходимо сконцентриро-вать всю свою энергию, вполсилы сделать это невозможно."

Поскольку в Японии монастыри были важнейшими центрами культуры, где хранились тысячи книг, вывезенных из Китая, ямабуси имели возможность познакомиться и с китайскими наставлениями по военной стратегии, в том числе и с трактатом "Сунь-цзы". Однако, как полагают историки, они быстро осознали неприменимость в полной мере конкретных указаний китайских стратегов о ведении войны. Дело в том, что все советы китайцев были рассчитаны на крупномасштабную войну, с большим театром действий, на столкновение огромных армий в чистом поле и т.д. Поэтому ямабуси были вынуждены, осмыслив учения стратегов Срединного царства, выработать собственную, чисто японскую военную стратегию. В ней главный упор делался на малую войну, действия небольших, но хорошо подготовленных отрядов, различные диверсии и уловки.

Большое внимание ямабуси уделяли маневру. Этому способствовало их прекрасное знание потаенных горных троп, особенностей рельефа, умение ориентироваться в горах и лесах, действовать в сложных метеоусловиях, находить пропитание буквально из-под земли, прекрасное знание географии Японии, что было связано с постоянными паломничествами по разным святым горам. Кстати, именно эти навыки ямабуси привели к тому, что многие военачальники столетием позже стали использовать их в качестве своих лазутчиков во вражеских землях. К тому же ямабуси имели право прохода через многочисленные границы без досмотра и документов - им было достаточно продемонстрировать какие-либо профессиональные навыки. Этим стали пользоваться и обычные шпионы, мало-мальски знакомые с ритуалами и молитвами горных отшельников.

Считается, что в конце периода Хэйан в лоне ямабуси-хэйхо сложилось несколько школ боевого искусства. Так, по легендам, гёдзя из Кумано Хакуун Доси - Даос Белое облако - якобы создал в период Ёва (1181.7-1182.5) одну из древнейших школ нин-дзюцу Хакуун-рю. Считается, что Хакуун-рю получила распространение среди ямабуси и буддийских монахов с трех гор Кумано, а позже от нее отпочковался целый ряд более мелких традиций, известных, однако, только по названиям: Готон дзюхо-рю - Школа пяти [способов] бегства и десяти методов, Гэндзицу-рю - Реалистическая школа, Гэн-рю - Школа Темноты, Кисю-рю - Школа [провинции] Кисю - и Рюмон-рю - Школа Врат дракона.

Приблизительно в то же время, опять таки по легенде, 8 сохэев-ямабуси с горы Курама создали собственную традицию бу-дзюцу, получившую позже название Кёхати-рю - Восемь столичных школ - или Курама хати-рю - Восемь школ [горы] Курама. Опирались эти школы на учение китайских классических книг по стратегии: "Лютао" и "Сань люэ". Интересно, что это были именно те книги, которые привез в Японию из Китая и передал на хранение в монастырь Курама-дэра уже упоминавшийся Киби-но Макиби. По легенде, тамошние ямабуси также хранили "Тигриный свиток" - "Тора-но маки", основное содержание которого составляют различные заклинания, якобы, позволяющие становиться невидимым.

В целом, можно утверждать, что ямабуси-хэйхо оказало значительное влияние на все воинские искусства Японии. Свидетельством тому огромное число легенд, повествующих о передаче горными отшельниками своих сокровенных секретов воинского мастерства тому или иному воину, в результате чего рождается новая школа бу-дзюцу. Вот, например, что рассказывается в главе "О создании японской [техники] захватов" книги "Бугэй хасири-мавари"[26] о возникновении знаменитой школы дзю-дзюцу Такэноути-рю: "Однажды [Хисамори] с целью предаться голодной аскезе удалился в горную глушь, называвшуюся Санномия... , и воздерживался от пищи, приготовленной на огне, в течение 37 дней. Однако, для того, чтобы время от времени посылать известия в замок, где он жил, он назначил своим гонцом слепого массажиста, который приходил в нему раз в день, но о его [изможденном] состоянии [по причине слепоты] знать не мог.

Итак, на 37 день [аскезы] по небу пролетело множество коршунов. После этого перед глазами [Хисамори] по воздуху во все стороны стали носиться предметы из снаряжения ямабуси - дорожные посохи, соломенные шляпы. Он очень удивился [этому], закрыл глаза и стал мысленно молиться.

В это время - в 24 день 6 месяца 1 года Тэмбун (1532), под конец 37 дня [аскезы в это место] из ниоткуда неожиданно явился один ямабуси и обратился к Хисамори. При этом Хисамори по-прежнему держал глаза закрытыми и на этого человека не смотрел. Было это место не такое, где люди ходят, и он принял его за слепого массажиста, который [обычно приходил] днем, и спросил, не случилось ли чего в деревне. Тогда ямабуси отвечал: "Ты всегда любил воинскую доблесть и, будучи слабосильным, стремился [научиться] одолевать сильных, ты обратился [за помощью] ко мне, и я явился, чтобы исполнить твое желание".

Хисамори чрезвычайно обрадовался, и после того как он поведал о своих желаниях, этот ямабуси срезал цветущую ветку длиной в 1 сяку[27] и 2 сун[28] (ок. 37 см) [и еще] срезал лозу длиной 7 сяку и 5 сун (ок. 230 см) и передал [Хисамори] 5 [приемов] торидэ (букв. "хватающие руки") для быстрого связывания [врага] и 35 [приемов] коси-но мавари (разновидность борьбы без оружия)... Хисамори очень удивился, выразил этому ямабуси свое почтение, воспринял [приемы] во всех деталях и всеми до единого овладел".

Характерно также, что многие наставления по боевым искусствам иллюстрировались рисунками мифических созданий тэнгу, о которых стоит сказать особо. Дело в том, что в народе тэнгу считались прародителями и ямабуси, и ниндзя. Что же представляли собой эти тэнгу?
Слово "тэнгу" буквально означает "небесная лисица". Согласно японским легендам, тэнгу живут на горах, имеют тело человека, длинный красный нос или клюв, птичьи крылья. Они владеют магией, могут летать по небу, становиться невидимыми. Тэнгу приписывали владение воинскими искусствами и ношение меча.

Народное сознание прочно связывало тэнгу с ямабуси. Существуют описания тэнгу, в которых они носят одеяния ямабуси, сопровождают их в паломничествах. К тому же в некоторых источниках, слова "тэнгу" и "ямабуси" используются почти как синонимы. Поэтому наличие рисунков тэнгу в сотнях наставлений по кэн-дзюцу, дзю-дзюцу и другим бу-дзюцу можно рассматривать как свидетельство влияния ямабуси-хэйхо на воинские искусства Японии и на нин-дзюцу в том числе.

Гадатель Абэ-но Сэймэй и нин-дзюцу

В начале периода Хэйан на основе традиционной астрологии, магии и гаданий по книге "И-цзин" в Японии сложилось специфическое религиозное учение, называемое "онмёдо" - "Путь инь (яп. ин, он) и ян (яп. ё, мё)". Онмёдо имеет тесные связи с эзотерическим буддизмом и сюгэндо. Оно оказало заметное влияние на нин-дзюцу. Недаром 2 основных раздела нин-дзюцу называются "ёнин" и "иннин" - "иньское нин-дзюцу" и "янское нин-дзюцу". Немалое место различные гадания из арсенала онмёдо занимают и в так называемом искусстве "сакки-дзюцу" - "искусство наблюдения ки", суть которого в интуитивном ощущении опасности и умении отличать благоприятные дни от неблагоприятных. Кроме того, именно из онмёдо в нин-дзюцу пришли методы прогнозирования погоды и прочие знания, связанные с астрономией. Поэтому неудивительно, что уже в старину появилась легенда, утверждающая, что создателем нин-дзюцу был основатель онмёдо Абэ-но Сэймэй.

Абэ-но Сэймэй - фигура почти мифическая. По легенде, его матерью была старая лиса по прозванию Кэцураноха из рощи Синода. Современные ученые полагают, что Абэ-но Сэймэй происходил из рода, который поклонялся священной лисице. Он изучал гадания по книге "И-цзин", астрологию и магию у Камо Тадаюки и постиг все премудрости этих наук, а несколько позже соединил все эти элементы в единое учение.

Абэ-но Сэймэй обладал невероятным даром безошибочного прорицания, а его молитвы по эффективности не уступали молитвам высших иерархов эзотерического буддизма. Поначалу он действовал в среде провинциальной знати, но вскоре его слава достигла императорского дворца, и его пригласили ко двору, где он был удостоен почетных званий "тэммон хакуси" -"профессор астрономии" и "онмё-но касира" - "глава инь и ян". Благодаря своим выдающимся способностям Абэ-но Сэймэй быстро смог поставить под контроль все аристократическое общество столицы.

До наших дней дошло немало легенд об Абэ-но Сэймэе. Согласно одной из них, он прятал в своем рукаве чертика по прозванию Сандзяку-но они - Чертик размером в 3 сяку. Рассказывают, что когда Абэ-но Сэймэй приступал к гаданию, он всегда выпускал этого чертика и именно от него получал всю необходимую информацию. Таким образом Абэ-но Сэймэй второй, после Эн-но Гёдзя, человек в истории Японии, заставлявший служить себе чертей.
Окусэ Хэйситиро выдвинул совершенно кощунственную версию о том, что Сандзяку-но они попросту был карликом-шпионом, который заранее выведывал все для "пророка". Окусэ исходил из специфики представлений японцев о чертях. Если для китайцев черт - это, прежде всего, дух умершего человека, призрак, привидение, то для японцев - это некое фантастическое загадочное существо с рогами, способное творить чудеса. Окончательно представления о чертях в Японии оформились лишь в XIII-XIV вв., до этого у чертей не было определенных атрибутов, вроде рогов. Поэтому чертом, по мнению Окусэ Хэйситиро, в период Хэйан могли объявить и человека, обладавшего какими-то невероятными способностями. В этой связи нужно отметить, что многим легендарным ниндзя японцы приписывали способность повелевать потусторонними силами - чертями, чудесными лисами и собаками.

По мнению Окусэ, вся операция по "прорицанию" выглядела следующим образом. Абэ-но Сэймэя приглашали в какой-нибудь аристократический дом, хозяин которого страдал от тяжелой и непонятной болезни. Сэймэй приходил, садился на колени и закрывал глаза, медитировал некоторое время, затем гадал по книге "И-цзин" и спрашивал: "Есть ли в этой усадьбе в юго-восточном углу старый колодец?" Когда слуги давали утвердительный ответ, он выдавал замечательный "рецепт": "Да. Все правильно. Внутри этого колодца под крышкой томится Золотой дух, болезнь хозяина дома - результат его дурного влияния. Если выпустить духа и в течение 37 дней совершать очистительные обряды, болезнетворный дух, несомненно отступит".

Слуги стремглав мчались к колодцу, спускались в него и в грязи на дне находили бронзовое зеркало - божественное тело Золотого духа, отмывали его, приносили ему жертву, надеясь помочь хозяину. Очень часто болезнь действительно отступала - такова была сила психологического воздействия ритуала изгнания злого духа. В целом, все это очень похоже на проделки многих современных "целителей" и "экстрасенсов".

Окусэ Хэйситиро считает, что Абэ-но Сэймэй мог использовать целую группу подручных для осуществления подобных трюков. Например, они могли положить в нужное место зеркало или амулет или еще что-нибудь в этом роде или просто разузнать ситуацию в усадьбе, расположение предметов, строений. Чтобы сделать все это незаметно, требовалась незаурядная ловкость и находчивость. Поэтому, хоть и с большой натяжкой, этих людей можно назвать предшественниками ниндзя.

Одно несомненно - методы онмёдо и его философия наложили неизгладимый отпечаток на японское искусство шпионажа.

Мятежный Фудзивара Тиката и его Невидимый черт

К периоду Хэйан некоторые источники относят и мятеж Фудзивары Тикаты, во время которого загадочная группа из 4-х "чертей" немало поизмывалась над правительственными войсками. Подробнее всего это описано в "Тайхэйки", где, однако, мятеж Тикаты отнесен ко времени правления императора Тэнти.

Фудзивара Тиката (в некоторых текстах "Тикадо" или "Тиёродзу") был владельцем поместья на границе провинций Ига и Исэ. В правление императора Мураками (947-967) он поднял мятеж против центральной власти. По какой причине - точно неизвестно, однако существует версия, что Тиката домогался у императорского двора повышения в ранге, но получил отказ.

Подобные выступления были не редкостью в то время. Достаточно упомянуть крупнейшие мятежи Тайры Масакадо (935 г.) и Фудзивары Сумитомо (940), повергшие всю страну в смятение.

Как только в столице стало известно о бунте, на его подавление сразу же был брошен крупный отряд правительственных войск. Однако неуловимые отряды Тикаты наголову разгромили его. По сообщению "Тайхэйки", при этом Тиката прибегнул к помощи четырех чертей, которые и нанесли главный урон карателям.

В число этих четырех чертей входили Ветряной черт (фуки), Огненный черт (каки), Земляной черт (доки) и Невидимый черт (онгёки; Черт скрытой формы). Действовали они очень впечатляюще: Ветряной черт уселся на попутный ветер и засыпал вражеский лагерь отравленными стрелами; Огненный черт изводил врага бесконечными неожиданными нападениями и поджогами; Земляной черт укрыл войско Тикаты в пещерах на горе Такао. Впрочем, ничего сверхъестественного в этих действиях нет, ведь все это - обычная тактика партизанской войны. Только у страха, как говорят, глаза велики. Видно, действия командиров мобильных отрядов Тикаты столь напугали воинов из правительственного войска, что они сочли их за чертей.

Для нас, конечно, наибольший интерес представляет Невидимый черт. Согласно "Тайхэйки", он тайно проникал во вражеский лагерь, рубил головы спящим солдатам, крал и ломал оружие, отравлял источники воды, то есть действовал в типично "ниндзевском" стиле.

Трижды Фудзивара Тиката отбивал наступления правительственных войск. Слухи о его "магических способностях" и "потусторонних слугах" дошли до двора, и тогда на подавление его мятежа была послана огромная армия. В решающей битве отряды Тикаты были разбиты. Сам он был ранен во многих местах мечами и стрелами врагов и попытался бежать по дороге в провинцию Исэ, но был схвачен и казнен в местечке Янаги-но симо в Танэнари провинции Ига.

Внимание историка нин-дзюцу не может не привлечь тот факт, что все действия мятежа Тикаты происходят на территории провинции Ига, которая позже стала важнейшим центром ниндзя. Правда, неизвестно, был ли Тиката уроженцем этой провинции или переехал откуда-то, получив назначение на пост управляющего уездом. Но что касается 4 "чертей", то они, скорее всего, были выходцами из Ига. Об этом свидетельствуют предания жителей Ивакура деревни Араи, что в уезде Аяма на западе Ига. В этой деревне находится захоронение некоего Тиёродзу. Имя "Тиёродзу", так же как и "Тиката" пишется двумя иероглифами. Первые иероглифы в обоих именах одинаковые, а вот вторые различаются всего на одну черту! Предания жителей Араи утверждают, что Фудзивара Тиката бежал сюда после разгрома и здесь же умер, а его подчиненные поселились неподалеку в деревушке, которая получила название "Кинэ". Ныне это название записывается как "Корень дерева", но в старинных документах это название записывается как "Корень чертей"! Согласно тем же преданиям, в период Хэйан в Ивакура из столицы по какой-то причине переехала одна аристократическая семья. Возможно, речь идет как раз о Фудзиваре Тикате или его предках. Если это действительно так, тогда вполне понятно, почему Тиката бежал именно в Ивакуру.
Любопытную информацию дает и старинное сказание "Дзюнкоки", где приводятся имена-прозвища 4-х "чертей" Тикаты: Яматюки - "Писатель комментариев в горах", Микавабо - "Монах из провинции Микава", Хёго рисся -"Законник из провинции Хёго" - и Цукусибо - "Монах из Цукуси". Это типичные имена горных отшельников-ямабуси! Связь Фудзивары Тикаты с ямабуси всплывает и в легенде о похищении им священного ковчега-микоси из синтоистского храма Хиёси-дзиндзя. Впрочем, предания о Тикате до сего дня остаются мало исследованными и окончательную точку в этой истории ставить еще очень рано.

Кога Сабуро - легендарный основатель нин-дзюцу Кога-рю

Предания жителей уезда Кога, находившегося на юге провинции Оми, к северу от Ига, донесли до наших времен имя легендарного военачальника Кога Сабуро Канэиэ, которого традиция нин-дзюцу почитает как основателя школы Кога-рю.

Кога (Мотидзуки) Сабуро Канэиэ был третьим сыном правителя провинции Синано Сувы (Мотидзуки) Дзаэмона Минамото-но Сигэёри. Во время мятежа Тайры Масакадо в период Тэнкё (938.5-947.4) он служил под началом у Тайры Садамори и Фудзивары Хидэсато и зарекомендовал себя прекрасным воином. В награду после подавления мятежа его назначили правителем уезда Кога, а впоследствии и соседнего уезда Ига. Переехав на новое место жительства, Мотидзуки Сабуро изменил фамилию и прозвание и стал именоваться Кога Оми-но Ками Канэиэ.

Кога Сабуро был человеком незаурядным. И уже с древних времен его имя окружало огромное число легенд и преданий. В "Иранки"[29] он описан как непобедимый богатырь, обладающий огромной силой. Подробнее всего предание о Кога Сабуро изложено в "Кога Сабуро моногатари"[30], одном из популярнейших произведений японского фольклора.

В "Кога Сабуро моногатари" мы встречаемся с типичным фольклорным сюжетом. У Сабуро было два старших брата, которые люто ненавидели своего меньшенького, отличавшегося необычайными способностями и умом. Однажды они заманили его в ловушку, чтобы убить, но Сабуро каким-то чудодейственным способом все же сумел спастись. В отместку за предательство он убил братьев, но обстоятельства сложились так, что Сабуро пришлось бежать, и он навсегда исчез из этих мест.

Этот сюжет лег в основу известной японской сказки "Сабуро - битая миска", в которой "ниндзевский" элемент выведен на первый план.

... В старину жили 3 брата: старшего звали Таро, среднего Дзиро, а млад-шего Сабуро. Как-то раз они уговорились научиться какому-нибудь искусству, чтобы порадовать старика-отца, и на 3 года покинули родной дом.

Все трое трудились не жалея сил и через три года стали искуснейшими мастерами. Таро стал лучшим шапочником Японии. Дзиро с самого детства больше всего на свете любил стрелять из лука и постиг все хитрости этого искусства. А вот третий сын, Сабуро, изучил синоби-но дзюцу.
Старшими сыновьями отец был очень доволен, а при рассказе Сабуро о своих похождениях нахмурил брови и велел ему держать свое умение в тайне от людей.

Но Сабуро стал уверять, что его искусство нельзя равнять с воровской сноровкой, и вот что поведал отцу:

- Шел я как-то полем, сам не зная куда, и вдруг вижу: стоит вдали необыкновенный домик. Был он похож на круглую миску, перевернутую вверх дном, а вход в него напоминал отбитый край миски. Подошел я ближе, заглянул внутрь, и вижу: навалены внутри деревянные миски целыми грудами, а посреди сидит дряхлая старушка. Поглядела она на меня с удивлением и спрашивает:
- Откуда ты пожаловал?
Я отвечаю: иду, мол, учиться какому-нибудь ремеслу.
- Ну, если так, то попал ты как раз туда, куда надо.
Остался я у старушки, но в первый год и во второй год ничему она меня не учила. Прошел третий год, и попросил я старушку отпустить меня домой. Не стала она меня удерживать и только сказала:

- Ты усердно служил мне, хотелось бы мне дать что-нибудь тебе на память, но видишь сам, у меня в доме только одни миски. Бери любую, какая понравится.

Обидно мне это показалось.

- Ах вот как, говорю, ты даешь мне миску в награду? Тогда для меня и эта хороша! - да и выбрал с досады никуда не годную, разбитую миску.

Иду я по полю и думаю: "Ну и глупо же вышло! Три года усердно служил, а получил в награду одну разбитую миску!" Швырнул я ее на землю и пошел было прочь. И вдруг миска заговорила человеческим голосом:

- Сабуро, зря бросил ты свое счастье! Знай, что я владею великим искусством синоби-но дзюцу. Меня тебе подарили нарочно, чтоб я тебя этому искус-ству обучила. Я за тобой повсюду пойду!

И с этими словами миска запрыгала за мной по пя-там. Откуда ни возьмись выросли вдруг у нее две ноги! Испугался я до полусмерти. Но ведь миска обещала принести мне счастье. Пошел я с ней вместе по горам и долинам назад к родному дому. По дороге разбитая миска научила меня искусству синоби-но дзюцу, теперь я тоже мастер в этом деле!

Опечалился отец, что сын его выучился такому ре-меслу, какое только для воров годится. Не хотел он, чтоб пошла об этом молва, и решил держать все в тайне. Но не тут-то было! Разнесся слух о таком диковинном мастерстве Сабуро по всему княжеству и дошел до ушей самого князя. Призвал князь Сабуро к себе и приказал ему:
- Есть в моем княжестве один жадный богач. Я скажу ему заранее, что ты берешься похитить у него всю казну. А ты незаметно подкрадись и укради все его богатство. Сабуро же отвечал:
- Я учился синоби-но дзюцу не для того, чтобы воровать. Это военное искусство, оно может пригодиться нашей стране, если будут грозить ей враги. Не хочу я унижаться до воровства. Но князь заупрямился.
- Ну что ж, - говорит, пусть твое искусство нужно для страны! Но я хочу его испытать. Да и сам богач, уж на что жаден, на этот раз расхрабрился: "Я все сделаю, чтобы деньги мои устеречь. Но если все-таки этот Сабуро их украдет - так тому и быть! Толь-ко ничего у него не выйдет!" Так что смотри, не промах-нись!

Как ни отказывался Сабуро, пришлось ему подчи-ниться приказу. А в доме богача уже поднялась суматоха. Все ждали, что сегодня к ним прокрадется Сабуро, и были начеку. Сундуки с деньгами побоялись оставить в кладовой, вытащили их наверх и сложили горой в домашних покоях. Сам богач нес возле них стражу. А слугам и служанкам он приказал:

- Как закричат: "Вор!" - сразу же зажигайте огонь и бегите сюда с фонарями.

Каждому слуге дали кремни и палочку для зажига-ния огня.

На конюшне тоже все были наготове. Слуги держали оседланных коней под уздцы - на случай погони - и сте-регли их, чтобы вор не вздумал увезти на них сундуки с деньгами.

Наступила ночь, полил сильный дождь, и явился Сабуро в дом богача. Пришел он открыто, не таясь, под большим зонтиком. Удивился богач и обрадовался.

- Эй, поглядите-ка! - закричал он. - Наш мастер синоби-но дзюцу явился под раскрытым зон-тиком! Вон, вон, он стоит у входа! Как же он теперь на глазах у всех украдет сундуки с деньгами? Ха-ха-ха!

Слушает богач, как дождь стучит по зонту Сабуро, и заливается смехом. А в это время Сабуро оставил свой зонт у входа и пробрался в дом сквозь незапертые ставни. И пока все слуги бока надрывали от смеха, он подменял им палочки для зажигания огня флейтами, а вместо кремней положил барабанчики. Потом в чашку, где был налит чай для богача, подмешал он снотворного зелья из своей би-той миски стал ждать.

Вскоре богач выпил свой чай и вдруг почувствовал неладное! Глаза не видят, голова тяжелая! Завопил он из последних сил:

- Это Сабуро здесь, Сабуро! Зажигайте скорее огонь, несите сюда фонари!

Слуги, служанки - все бросились зажигать огонь. Поднялся страшный шум. Флейты пищат, барабанчики гудят! Богач в ярость пришел, вопит:

- Дураки, огня, огня!

А слуги совсем одурели с перепугу. Им в суматохе слышится:
- Сундуки на коня!
Они и давай сундуки навьючивать на коней.
Увидел это Сабуро и шепчет:
- Вот теперь все в порядке.
И , улучив момент, он отвел коней к князю.
Но не остался Сабуро на княжеской службе. Отпра-вился он по свету искать такое место, где бы его искусство подкрадываться к врагу могло принести пользу...

Конечно, все сведения о Кога Сабуро - всего лишь легенда. Однако полевые исследования показали, что некоторое рациональное зерно во всех этих сказочках все-таки есть.

Так, обследуя синтоистский храм Айкуни-дзиндзя, находящийся в Ига, Окусэ Хэйситиро обнаружил запись предания о том, что в этом святилище молился Кога Сабуро, а в горах на границе между Кога и Ига он отыскал поселок, называющийся "Сува" - по родовой фамилии Сабуро. В центре этого поселка расположено святилище Сува-дзиндзя, в котором главным объектом поклонения является божество из провинции Синано - Сува-мёдзин. Как попало туда божество из далекой провинции? Окусэ полагает, что в этом месте поселилась семья Сувы (или Кога) Сабуро, после того, как он переехал на новое место службы. Расположен поселок, где также обнаружены развалины небольшого замка, в стратегически важном месте - на вершине горы. Хотя в более поздние времена этот поселок относился к провинции Ига, в древности он мог числиться и в Кога, так как граница между уездом Кога и Ига не раз менялась. К тому же в сказочке описан вполне реальный способ, использовавшийся ниндзя для маскировки своих действий, когда зонт во время дождя ставился под окно дома, и стук капель заглушал шаги шпиона (касагакурэ-дзюцу).

Как бы то ни было, достаточных оснований, чтобы признать Когу Сабуро за основателя школы нин-дзюцу Кога-рю, у нас нет. Но то, что его потомки практиковали нин-дзюцу, факт бесспорный, подтвержденный большим количеством источников. Вопрос только в том, когда именно они стали его практиковать.

Некоторые источники указывают, что основателем Кога-рю был Кога Оми-но Ками Иэтика, сын Сабуро. В преданиях жителей Кога Иэтика предстает как образец совершенного воина, искусного и в бранных, и в гражданских делах. По легенде, он жил в поместье Таматаки-но сё Рюкан (на самом деле это одно из поселений в Ига), и изучал искусство магии у буддийского монаха по прозванию "Рюкан-хоси" - "монах из Рюкан". Считается, что этот монах и научил Оми-но Ками Иэтику искусству нин-дзюцу. Далее традиция Кога-рю передавалась из поколения в поколение в семье Кога по линии: Иэтика - Иэнари - Иэсада - Иэтацу - Иэкиё -Иэкуни - Иэто - Иэёси - Иэясу. Потомки последнего образовали 5 кланов-шаек (итто): Мотидзуки, Угаи, Утики (Найки), Акутагава и Кога.
Кроме того, нужно особо отметить, что род Сува (или Мотидзуки, или Кога) был тесно связан с синтоистским культом. Интересно, что знаменитый род ниндзя Хаттори из Ига, о котором речь пойдет в следующей главе, также принимал участие в различных синтоистских церемониях и ритуалах. По одной из версий, Хаттори были ветвью китайских иммигрантов Хата. И возможно, что оба рода -Кога и Хаттори - получили знания искусства разведки из одного и того же источника - от Хата.

Разбойники и воры

Вторая половина периода Хэйан характеризовалась ослаблением центральной власти и разгулом бандитизма. Разбойники, в одиночку и шайками, то и дело нарушали покой столицы. Некоторые из них использовали "в работе" столь хитроумные уловки и хитрости, которые под стать настоящему ниндзя.

Вообще, нужно отметить, что у нин-дзюцу очень много общего с воровским искусством. Ведь и ниндзя, и воры должны уметь незаметно проникать в охраняемые помещения, прятаться, скрываться от погони... В легендах нин-дзюцу значительное место занимают рассказы о тестах мастерства, суть которых состояла в похищении меча у заранее уведомленной жертвы. Такие трюки вне всякого сомнения требовали от ниндзя квалификации хорошего карманника.

Описания похождений хитроумных разбойников и воров занимают значительное место в японской развлекательной литературе. Имена наиболее ловких из них обросли немыслимым числом легенд и басен. Мы же расскажем о тех из них, кого авторы ряда работ по истории нин-дзюцу записывают в число прародителей искусства шпионажа.

Итак, Они Домару - Домару-черт. В юности Домару был пажом-тиго при великом наставнике буддизма в монастыре Энряку-дзи и, вероятно, изучал военное искусство монахов и ямабуси с горы Курама. Среди монахов-воинов он прославился как непобедимый боец и отъявленный задира. Своим буйством Домару превосходил всех забияк-сохэев и однажды вызвал такой гнев старших монахов, что его прогнали с горы Хиэй.

После изгнания со святой горы Домару-черт поселился в пещере на равнине Итихара и создал шайку из бывших сохэев и бродяг, которая стала обирать подчистую селения столичного района. Банда промышляла грабежом, насиловала, похищала женщин и детей из богатых аристократических семей и требовала выкуп. Что только ни делали власти, чтобы схватить неуловимого Домару, но все было тщетно. И тогда правительство обратилось к Минамото Ёримицу, главе одной из крупнейших самурайских семей и начальнику столичной полиции, с приказом покарать бандита.

Ёримицу поначалу решил, что задача пустяковая - подумаешь, схватить какого-то разбойника! Только все оказалось значительно труднее. Дело в том, что Они Домару располагал разветвленной сетью тайных агентов-осведомителей, которые исправно доносили ему обо всех действиях полиции. Да и сам Домару был парень не промах.
По легенде, как то раз, когда правительственные воины под началом Ватанабэ Цуны уже почти настигли его и ранили в руку, Домару переоделся кормилицей Ватанабэ и в таком обличии сумел улизнуть.

Но и на старуху бывает проруха. Однажды воины из столичной стражи под началом Минамото Ёринобу, брата Ёримицу, окружили Домару в его логове, схватили и поместили в темницу. Как только известие о поимке преступника дошло до Ёримицу, он немедленно отправился в тюрьму. Увидев, что Домару просто посажен за решетку, но не закован в кандалы, он приказал немедленно сковать его цепями. Домару от такого "нелюбезного" обращения пришел в ярость и пообещал жестоко отомстить. Сказано ... сделано! На следующий день Они Домару из тюрьмы исчез и начал настоящую охоту на своего заклятого врага Минамото Ёримицу.

Темной ночью Домару пробрался на чердак особняка Ёримицу, проделал дыру в спальню аристократа и приготовился спрыгнуть на него сверху с мечом в руках, но тут самурай, разбуженный шумом, дал деру из спальни и поднял тревогу. В результате разбойнику пришлось быстро уносить ноги.

После этого покушения, на поимку Домару были брошены все силы. И в конце концов хитроумного разбойника удалось заманить в западню. Когда разбойник натянул на себя шкуру коровы и стал изображать мирное животное, пожевывающее сладкую травку на лужке, в ожидании, когда Ёримицу подойдет поближе, чтобы прикончить его, самурай эту хитрость раскусил, а Ватанабэ Цуна поразил его стрелой. Затем правительственные войска окружили пещеру, в которой прятались разбойники из шайки Они Домару, и перебили их всех до одного.

Еще одним разбойником, буйствовавшим в эпоху Хэйан в столице, был Хакамадарэ, также стоявший во главе хорошо организованной шайки. Биография его совершенно темна, а имя известно только из легенд. Предания донесли до нас историю покушения Хакамадарэ на тогдашнего начальника городской стражи Хэйана Фудзивару Ясусукэ. Покушение это было неудачным, так как сам Ясусукэ был очень хитер и попросту обвел Хакамадарэ вокруг пальца. По легенде, Хакамадарэ владел многими видами магии и не раз избегал неприятностей, прибегая к колдовству. В целом, Хакамадарэ - фигура во многом вымышленная, и его вряд ли можно окрестить основателем нин-дзюцу. Зато третий великий разбойник - Кумадзака Тёхан - на это может претендовать в гораздо большей степени.

Кумадзака Тёхан прославился как отъявленный бандит. Он также орудовал в округе столицы в середине XII в. Родом он был деревни Курамоти провинции Ига (ныне г. Набари). Эта деревушка находилась на расстоянии всего 12 км от горы Такао, где сражались Фудзивара Тиката и его Невидимый черт с правительственными войсками.

Деревня Курамоти находилась во владениях великого храма Тодай-дзи, и Тёхан с детства не раз встречался с монахами-воинами. Возможно, именно это определило его выбор - Тёхан стал сохэем в монастыре Энряку-дзи, где и отточил воинское мастерство.
Позже он создал собственную шайку и стал чинить произвол в столице. По легенде, он был знатоком особого вида магии "синда-но дзюцу" - "искусство поражения трясучкой"- и доставил немало неприятностей тогдашнему военному губернатору столицы.

Позже, незадолго до начала войны между Минамото и Тайра, Кумадзака Тёхан вернулся на родину, где захватил довольно большой район. Когда же дружины Минамото и Тайра двинулись друг на друга, Тёхан стал на сторону Тайра, преградил путь войску знаменитого полководца Минамото Ёсицунэ и был сражен стрелой в сражении.

У этих трех разбойников есть немало общего. Все они создали обширные сети осведомителей-наводчиков, которые позволяли им уходить от преследователей и узнавать о засадах правительственных войск. В их шайках было немало подлинных виртуозов воровского дела, способных пробраться куда угодно и похитить что угодно. И опять таки все трое так или иначе были связаны с традицией военного искусства ямабуси. Все это роднит их с ниндзя последующих времен, тем более, что, как покажет дальнейший ход событий, от разбойника до начальника разведки - рукой подать.

Глава 4. Шпионаж в огне сражений Тайра и Минамото

Конец XII в. стал для Японии временем тяжелых потрясений. На фоне засухи и чумы в смертельной схватке за власть сошлись 2 крупнейшие группировки самураев - Тайра и Минамото. В те дни сражения более не походили на грандиозные турниры. Это была жестокая борьба за выживание, в которой все средства были хороши. В ней победить мог только тот, кто умел нестандартно мыслить и действовать. Именно в это суровое время на небосклоне военного искусства вспыхнула ярчайшая звезда гениального полководца Минамото Ёсицунэ.

Ёсицунэ оставил заметный след в истории нин-дзюцу. Согласно позднейшим источникам именно он стал основателем первой школы шпионского искусства, названной его именем, - Ёсицунэ-рю.

Создание особой школы нин-дзюцу стало замечательной вехой в развитии этого искусства. Ранее приемы рукопашного боя, методы разведки и шпионажа и военной стратегии как особые разделы военной науки не различались. Соответственно не существовало и специализации в этих областях. Выделение же традиции нин-дзюцу из всего объема военных знаний свидетельствовало о том, что к этому времени методы разведки и шпионажа достигли уже очень высокого развития и потребовали от воинов целенаправленной углубленной подготовки. Переоценить значение этого факта невозможно. По сути с Ёсицунэ-рю начинается нин-дзюцу как особое искусство.

Минамото Ёсицунэ

Ёсицунэ был сыном Минамото Ёситомо и младшим братом Минамото Ёритомо, основателя первого в истории Японии сёгуната. Он родился в 1159 г., за 1 год до рокового инцидента Хэйдзи, в котором погиб его отец. Враждебные Тайра приняли тогда решение истребить род Минамото под корень, но потом все же оставили в живых нескольких сыновей Ёситомо, хотя и приняли меры предосторожности, рассовав их по разным буддийским монастырям, чтобы превратить их в смиренных служителей Будды.

Ёсицунэ был помещен в монастырь Курама-дэра неподалеку от Хэйана. Однако Ёсицунэ, в жилах которого текла кровь многих поколений профессиональных воинов, отказался смиренно принять свою участь ученого монаха и тайком стал изучать военное искусство. По легенде, его наставниками были тэнгу, населявшие гору Курама. Когда по ночам юноша выбирался из монастыря, они обучали его приемам фехтования мечом, боевым веером и ... чайником для кипячения воды!

Около 1174 г. Ёсицунэ тайно покинул монастырь на горе Курама и направился под защиту Фудзивары Хидэхиры, сторонника Минамото, чьи владения находились на севере острова Хонсю. По дороге он одолел нескольких разбойников и изучил древний китайский трактат по военному искусству "Лютао".

О том, как Ёсицунэ изучал "Лютао", красочно повествует "Гикэйки". Копия этой книги хранилась в доме Киити Хогана, великого гадателя и стратега, жившего в столице Хэйан. Киити был приверженцем Тайра. Поэтому Ёсицунэ никак не мог подобраться к заветной книге. А прочитать ее он страстно желал, ведь о "Лютао" говорили: "Ни в Китае, ни в нашей земле не знал неудачи никто из тех, кому она попадала в руки. В Китае, прочтя ее, старец Ван овладел способностью взлетать на стену высотой в 8 сяку и с нее подниматься в небо. Чжан Лян назвал ее "Однотомной книгой"; прочтя ее, он обрел способность на бамбуковой палке длиной в 3 сяку перенестись из Магадхи в страну киданей. После знакомства с этой книгой Фань Куай, облаченный в броню, сжимая в руках лук и стрелы, в ярости воззрился однажды на ряды врагов, и волосы на голове его, ощетинившись, прободали верх шлема, а усы проткнули насквозь нагрудник панциря".

Ёсицунэ долго размышлял, как же заполучить этот трактат в свои руки, и наконец разработал хитроумный план проникновения в дом Киити Хогана. Узнав, что у гадателя была юная дочь-красавица, он стал играть ей на флейте под окном, пока не добился признания. Пробравшись в дом под видом влюбленного, Ёсицунэ упросил "возлюбленную" раздобыть ему заветную книгу из кладовой отца, после чего в течение 60 дней и ночей заучил трактат страницу за страницей. Когда книга подошла к концу, юный самурай объявил девушке, что его ждут бранные дела, и покинул безутешную красавицу.

Хотя этот эпизод может показаться просто красивой выдумкой сочинителей, исследователю нин-дзюцу он не может не напомнить многие методы проникновения во вражеские замки с использованием легенды, чрезвычайно разработанные в классическом нин-дзюцу.

Овладев всеми премудростями военного дела, Ёсицунэ явился к своему старшему брату Ёритомо, который в 1180 г. поднял восстание против Тайра. Фактически встав во главе его войск, Ёсицунэ в ряде сражений нанес серьезные поражения Тайра, а в 1185 г. в решающей битве в заливе Данноура разгромил их наголову, открыв путь установлению власти сёгуна из дома Минамото. Победу ему неизменно приносили необычные методы ведения войны, кардинально отличавшиеся от общепринятых "турнирных боев" того времени.
Однако победы не принесли счастья самому Ёсицунэ. Всего через несколько лет после битвы при Данноуре Минамото Ёритомо, опасавшийся, что его младший брат попытается захватить власть, развернул на него форменную охоту. Несколько лет гениальный военачальник уходил от погони, но в конце концов попал в ловушку и покончил с собой, совершив харакири.

Тактика Ёсицунэ

Прекрасными образцами тактического искусства Ёсицунэ являются битвы у горы Микуса и битва при Ясиме.

У горы Микуса располагась крепость Тайра Итинотани. По сути, это был простой палисадник, но он обеспечивал довольно надежную защиту. Итинотани занимала очень выгодное в тактическом отношении положение. Здесь отвесные скалы, образуя естественную стену, с 3-х сторон окружали узкую полоску земли и пляжа, с 4-й стороны было море, где господствовал флот Тайра. Если бы Минамото предприняли традиционную лобовую атаку, их почти наверняка ожидало бы тяжелое поражение. В этой ситуации Ёсицунэ принял решение напасть на Итинотани с двух сторон. Одна группа войск должна была нанести удар с востока, вдоль побережья, а сам Ёсицунэ с небольшим отрядом решил обрушиться на крепость с тыла, со стороны гор.

Ночью, в 18 день 3 месяца 1184 г., армия Минамото разгромила форпост Тайра у горы Микуса, в 35 км к северу от Итинотани. После этого Ёсицунэ выслал вперед основную группировку во главе с Дои Санэхарой, а сам с двумя сотнями отборных воинов направился в обход по отвесным кручам в тыл крепости. По словам местных охотников, горы были совершенно непроходимы для людей и доступны лишь оленям. Но Ёсицунэ, помня о способности старых коней отыскивать дорогу на заснеженном поле, поставил в голову отряда старого мерина, за которым воины и двинулись по горным кручам.

Когда Ёсицунэ и его воины добрались до вершины, битва внизу уже началась. Бой был жестоким, но никто не мог взять верх. А спуск в тыл крепости оказался столь крутым, что даже обезьяны не рискнули бы воспользоваться им. Тогда Ёсицунэ приказал погнать по тропинке одних коней без седоков . И лишь когда те благополучно спустились, весь отряд бросился вниз. Неожиданно ударив в тыл Тайра, бойцы Ёсицунэ опрокинули их и потом гнали до самого моря. Тайра бежали на корабли и бросились наутек в море.

В другой раз Ёсицунэ решил обрушиться на крепость Тайра в Ясиме. Однако, в то время как армия Минамото находилась на главном японском острове Хонсю, база Тайра располагалась на острове Сикоку. Поэтому для переправы в местечке Ватанабэ были собраны различные суда - от настоящих морских кораблей до рыбацких лодок. Минамото готовились к отплытию, когда налетел, ломая деревья, ураганный южный ветер. Потом ветер переменился и задул к югу, что и нужно было Ёсицунэ. Но дул он столь сильно, что никто не решался выйти в море. Тогда Ёсицунэ под страхом смерти вынудил взойти небольшой отряд на корабли. "При обычной погоде враг начеку, врасплох его не застанешь. Но в такой ураган, в такую свирепую бурю противник никак не ждет нападения! Тут-то мы и нагрянем! Только так и нужно разить врага!" - заявил он.
И оказался прав. В Ясиме Минамото не ждали. Появление отряда Ёсицунэ было подобно грому среди ясного неба. Никто из Тайра даже не сообразил, что Минамото было всего несколько десятков. Как говорится, у страха глаза велики. Победа Ёсицунэ была полной.

Эти 2 операции Ёсицунэ являются наглядным примером использования на практике учения Сунь-цзы о различении "полноты" и "пустоты" и выборе подходящего момента для действия. Они свидетельствуют о том, что Ёсицунэ сумел проникнуть в суть наставлений китайского стратега и блестящим образом воплотил их в жизнь. Он дал вдохновляющий пример мобильной войны и продемонстрировал возможности применения небольших, но хорошо подготовленных специальных отрядов, способных действовать в тылу у противника, передвигаться с большой скоростью и наносить неожиданные удары. Конечно, примеры использования диверсионных отрядов японцы знали и ранее. Вспомним хотя бы шпиона императора Тэмму Такоя или "чертей" Фудзивары Тикаты. Однако масштабы их действий не идут ни в какое сравнение с массированным применением "спецназа" Минамото Ёсицунэ. По сути, для японцев он явился родоначальником новой военной доктрины - доктрины мобильной войны с использованием диверсионных групп. Последующие войны показали, что этот урок Ёсицунэ не пропал даром, и, как мы увидим в дальнейшем, судьбу крупных сражений подчас решали умение и ловкость нескольких десятков профессиональных диверсантов.

Ёсицунэ и боевые искусства

В отличие от полководцев последующих веков Ёсицунэ всегда лично принимал участие в боях. Поэтому немалый вклад он внес и в боевые искусства. В "Гикэйки" имеется немало колоритных описаний его фантастической прыгучести, или "летучести", замечательного фехтовального мастерства. Одно из самых интересных мест этого произведения - рассказ о "знакомстве" юного военачальника с воином-монахом Мусасибо Бэнкэем.

Произошла их встреча в Хэйане, как раз в то время, когда Ёсицунэ изучал трактат "Лютао". Однажды, когда он шел по ночной улице, дорогу ему преградил здоровенный монах и потребовал отдать замечательный меч, висевший у него на поясе. Дело в том, что в те дни Бэнкэй развлекался коллекционированием отобранных у прохожих мечей.

Заслышав отказ, монах, с криком выхватил свой огромный меч и налетел на Ёсицунэ.

"Ёсицунэ тоже обнажил свой короткий меч и отскочил под стену...

Экое чудище! - подумал Ёсицунэ, быстро, как молния, уклоняясь влево. Удар пришелся по стене, кончик меча в ней увяз, и, пока Бэнкэй тщился его выдернуть, Ёсицунэ прыгнул к противнику, выбросил вперед левую ногу и с ужасной силой ударил его в грудь. Бэнкэй тут же выпустил меч из рук. Ёсицунэ подхватил выпавший меч и с лихим возгласом: "Эйя!" - плавно взлетел на стену, которая высотой была не много не мало в целых 9 сяку. А оглушенный Бэнкэй остался стоять, где стоял, и грудь у него болела от ужасного пинка, и ему и впрямь казалось, будто его обезоружил сам черт".
После этого Ёсицунэ попенял за бесчинства Бэнкэю, прижал его меч пятой... , согнул в 3 погибели и швырнул вниз. Тот подобрал меч и стал поджидать, пока Ёсицунэ не спрыгнет вниз. Далее в "Гикэйки" говорится: "Ёсицунэ плавно слетел со стены, и ноги его были еще в 3-х сяку от земли, когда Бэнкэй, взмахнув мечом, ринулся к нему, и тогда он вновь плавно взлетел на стену... "

Ёсицунэ настаивал на использовании короткого меча. И в "Гикэйки" описано несколько ситуаций, раскрывающих превосходство такого оружия над длинным. Вот несколько характерных пассажей на этот счет.

"Думая покончить бой одним взмахом меча, он (разбойник Юрино Таро) отклонился назад и рубанул со всей силой. Но был он весьма высокого роста, да и меч у него был длинный, и острие увязло в досках потолка. И пока он тужился вытянуть меч, Сяна-о (детское имя Ёсицунэ) яростно ударил его своим коротким мечом и отсек ему левую ладонь вместе с запястьем, а возвратным взмахом снес ему голову... "

"Тут Ёсицунэ подозвал Таданобу к себе и сказал ему так:

- Длинный меч у тебя, как я погляжу, и, когда ты устанешь, будет биться им несподручно. Ослабевшему воину хуже нет большого меча. Возьми же вот этот для последнего боя.

И он вручил Таданобу изукрашенный золотом меч в 2 сяку и 7 сунов (ок. 88 см) длиной с желобом по всей длине великолепного лезвия".

Использование короткого меча прекрасно отвечало всем особенностям работы лазутчика: взбирался ли он на стену или дерево, забросив меч за спину, сражался ли в тесноте коридора, кладовой или узенького переулочка средневекового замка или в традиционной комнатке с низеньким потолком - всюду сказывались преимущества короткого меча над более длинным. Поэтому с легкой руки Ёсицунэ короткие клинки вошли в моду у шпионов и диверсантов. Впрочем, следует заметить, что речь идет вовсе не о прямом мече ниндзя, какой часто можно увидеть в художественных фильмах, а о стандартной самурайской катане, только с укороченным клинком.

Нин-дзюцу школы Ёсицунэ-рю и Восемь школ храма Курама

Где же поднабрался Ёсицунэ хитростей военного дела? Ответ на этот вопрос найти сложно, поскольку юность великого полководца известна нам лишь по позднейшим легендам. Однако некоторые источники утверждают, что источником вдохновения для Ёсицунэ послужила уже упоминавшаяся школа Кёхати-рю. В некоторых легендах говорится, что Киити Хоган был предводителем тэнгу с горы Курама. А если вспомнить о тесной связи ямабуси и тэнгу в японском фольклоре, получается, что Хоган - это сэндацу ямабуси!

Особое внимание в Кёхати-рю уделялось изучению военной стратегии на основе китайских трактатов, фехтованию мечом, боевым веером и различными подручными предметами, а также развитию прыгучести (тёяку-дзюцу) за счет облегчения веса. Иными словами, в рамках этой школы изучались все 3 традиционных для Японии аспекта военного дела: стратегия (хэйхо), боевые искусства (бу-дзюцу) и искусство шпионажа (нин-дзюцу).
Особый интерес представляет упоминание о том, что последователи Кёхати-рю стремились развить невероятную прыгучесть. Известно, что позднее тренировка прыгучести и овладение методами облегчения веса были характерными особенностями подготовки ниндзя. Бег на большие расстояния, лазание по деревьям и стенам - все это требовало от ниндзя легкости тела. В некоторых наставлениях по нин-дзюцу школы Ига-рю упоминаются даже специальные соевые пасты для похудения. Выделение этого компонента тренировки в рамках Кёхати-рю позволяет предположить, что начиная с этой школы уже стали формироваться специальные методы тренировки лазутчиков-диверсантов.

Судя по сообщениям источников о действиях Ёсицунэ, он в совершенстве овладел всей программой Кёхати-рю. Однако гениальный полководец пошел дальше. Как уже говорилось, он выделил методы шпионажа в особую отрасль. Что вызвало этот шаг? Думается, немалую роль здесь сыграла необыкновенная кампания Ёсицунэ: бывшие разбойники, монахи-расстриги, ямабуси... Все они прекрасно разбирались в искусстве тайной войны и разведки, но двоих из них все же следует выделить особо - слишком заметный след они оставили в истории нин-дзюцу. Это Исэ Сабуро Ёсимори, начальник разведки в армии Ёсицунэ, и отважный сохэй Мусасибо Бэнкэй, любимейший герой японского народа.

Исэ Сабуро Ёсимори - начальник разведслужбы Ёсицунэ

Исэ Сабуро Ёсимори - личность весьма загадочная и историками нин-дзюцу пока недооцененная. А вместе с тем в его лице мы встречаем, пожалуй, первый пример настоящего ниндзя.

Источники сообщают о Ёсимори совершенно противоречивые сведения. Например, его называют то уроженцем провинции Исэ, то провинции Кодзукэ, то провинции Ига. В разных текстах по-разному описана встреча Ёсимори с его будущим господином Минамото Ёсицунэ. Даже о гибели его однозначных сведений нет. Так "Гикэйки" сообщает, что Ёсимори оставался со своим господином до самого его конца и сложил голову в неравном бою с войском Минамото Ёритомо. В других источниках говорится, что он расстался с Ёсицунэ, бежал на гору Судзука, что в провинции Ига, и там, когда его окружили воины Ёритомо, покончил с жизнью самоубийством.

Ёсимори - это человек призрак. Порой даже возникает подозрение, что такого человека никогда не было, что это образ собирательный. Однако на деле все эти неясности можно легко объяснить. Дело в том, что Исэ Сабуро Ёсимори как истинный ниндзя следовал концепции мугэй-мумэй-но дзюцу - "искусство [жизни] без искусства и без имени", согласно которой профессиональный разведчик должен скрывать свою биографию, место жительства, владение специальными шпионскими навыками и т.д. В дальнейшем мы еще встретим образцы использования мугэй-мумэй-но дзюцу, но Ёсимори, по-видимому, первым в Японии додумался до этого.

Кто же все таки в действительности был этот Исэ Сабуро Ёсимори? Историки нин-дзюцу полагают, что родился он в местечке Дзайрё в деревне Инако-мура в провинции Ига, и по-настоящему звали его Якэси-но Короку. О детстве и юношестве Короку ничего не известно, но, когда мальчик превратился в мужчину, он встал во главе местных разбойников, орудовавших в горах Сэки и Камэ. Со временем его банда переросла в небольшую армию, насчитывавшую до 500 бойцов. Сам Короку на горе Кабуто-яма выстроил себе мощную крепость, господствовавшую над всей округой. С тех пор слухи о проделках Якэси-но Короку стали доходить даже до столицы.

Тем временем в стране началась война между Тайра и Минамото. И армия Ёсицунэ через Ига двинулась на столицу Хэйан. Когда один из его отрядов приблизился к горному хребту Судзука, он подвергся нападению банды Короку. Поначалу разбойники взяли верх, но, когда подошли главные силы Минамото и окружили крепость на горе Кабуто, Короку был вынужден запросить мира. По-видимому, тактика действий и боевая подготовка его банды произвела впечатление на Ёсицунэ, и тот решил сделать Якэси Короку своим вассалом. С тех пор Короку принял новое имя - Исэ Сабуро Ёсимори (как полагают историки, фамилию Исэ он взял себе потому, что его банда совершала нападения в основном на соседнюю с Ига провинцию Исэ) - и вместе со своими "сподвижниками" присоединился к армии Минамото. А сила это была довольно внушительная: "Было ему (Ёсимори) всего лет 25, поверх одежды с узором в виде опавших тростниковых листьев облегал его желто-зеленый шнурованный панцирь в мелкую пластину, имел он у пояса меч и опирался на огромное копье с изогнутым лезвием. И шли за ним несколько столь же грозных молодцов; один сжимал в руках секиру с вырезом в виде кабаньего глаза, другой - боевой серп с выжженым по лезвию узором, этот алебарду с лезвием в форме листа камыша, а тот боевое коромысло или булаву с шипами", - описывает Исэ Сабуро и его банду "Гикэйки".

Чем же занимался Исэ Сабуро на службе Ёсицунэ? Некоторые указания источников позволяют предположить, что он стал начальником разведки в армии великого полководца. Интересную информацию на этот счет дает "Хэйкэ-моногатари". В ней говорится, что после одной из битв "не спали только Ёсицунэ и Исэ-но Ёсимори. Ёсицунэ, поднявшись на холм, глядел вдаль, высматривая, на крадется ли враг, а Ёсимори, притаившись в лощине, прислушивался, не собираются ли недруги нагрянуть внезапно ночью, и готовился прежде всего стрелять в брюхо вражеским коням".

Внимательное чтение той же повести "Хэйкэ-моногатари" раскрывает, сколь много мог сделать Исэ Ёсимори для победы благодаря замечательному умению манипулировать человеческими мыслями.

Когда Минамото Ёсицунэ высадился с небольшим отрядом на Сикоку, выяснилось, что там находилась сильная вражеская армия во главе с Авой-но Нориёси. Тогда Исэ Сабуро Ёсимори во главе всего 16 безоружных воинов выехал ей навстречу и вступил с Нориёси в переговоры. Он сказал, что в битве накануне пали многие родственники Нориёси, а его отец добровольно сдался в плен. По словам Ёсимори, "всю минувшую ночь он пребывал в великом горе, говоря мне: "Увы, сын мой Нориёси, ни сном ни духом не ведая, что я остался в живых, будет завтра сражаться и падет мертвый! Сколь это скорбно!" И стало мне жаль твоего отца, так жаль, что я прибыл сюда, дабы встретиться с тобой и поведать тебе эти вести. Решай же сам, как тебе поступить - либо принять бой и погибнуть, либо добровольно сдаться нам в плен и вновь свидеться с отцом... От тебя самого зависит твоя дальнейшая участь!"

Трудно сказать, каким образом Ёсимори смог убедить врага сдаться - то ли его помощники распустили по округе слух о пленении отца Нориёси, то ли коварный шпион использовал гипноз или еще что-нибудь в этом роде, но Нориёси сдался на милость Ёсицунэ. А вслед за ним перед отрядом Минамото всего в 500 бойцов капитулировала и его трехтысячная армия. "Замысел Ёсимори увенчался поистине блестящим успехом! - восхищался Ёсицунэ хитроумной уловкой своего вассала".

Дело на этом не кончилось. В самый разгар битвы при Данноуре, в которой решалась судьба войны между Минамото и Тайра, Ава-но Сигэёси, отец Нориёси, вероятно "купленный" Исэ Сабуро на сына, перешел на сторону Минамото и ударил в тыл Тайра, в результате чего те потерпели сокрушительное поражение.

Этот пример показывает, что Исэ Ёсимори был замечательным мастером составления хитроумных стратагем. В этом случае он использовал комбинацию стратагем "Убить чужим ножом", "Извлечь нечто из ничего", "Чтобы обезвредить разбойничью шайку, надо сначала поймать главаря", "Сеяние раздора" и некоторых других.

Исэ Сабуро несомненно владел всеми премудростями шпионского дела, но у кого он сумел им обучиться точно неизвестно. Окусэ Хэйситиро высказал предположение, что он, подобно Ёсицунэ, изучал военную науку школы Кёхати-рю. А согласно генеалогии, составленной крупным мастером бу-дзюцу Такамацу Тосицугу якобы на основе устных преданий ниндзя и не вызывающей большого доверия, Исэ Сабуро изучал традицию нин-дзюцу, переданную неким Хатирё нюдо[31] ("вступивший на Путь", т.е. постригшийся в буддийские монахи) Тэнъэем, и преподал ее таинства Минамото Ёсицунэ.

Исэ Сабуро Ёсимори был не только замечательным практиком нин-дзюцу, давшим прекрасные образцы эффективного использования этого искусства. После себя он оставил сборник стихотворений, который ныне известен как "Ёсимори хякусю-ка" - "Сто стихотворений Ёсимори" - или как "Исэ Сабуро синоби гунка" - "Шпионские военные песни Исэ Сабуро". Этот сборник представляет собой древнейшее письменное наставление по нин-дзюцу. Хотя стихи Ёсимори не изобилуют стилистическими красотами и ныне известны лишь единицам специалистов по японской поэзии, для историков нин-дзюцу это бесценный источник. В нем в стихах описана шпионская наука в том виде, как она существовала во второй половине XII в. О чем же писал Ёсимори?

В одних стихотворениях он дает практические советы об организации подготовки лазутчиков. Например, Ёсимори указывает, что их обучение нужно начинать с овладения незаметным бесшумным подкрадыванием к противнику.

В [искусстве] невидимости
есть много путей обучения,
Но прежде всего
приближайся к человеку.

- говорится в одном из стихотворений.

В других стихах Ёсимори поднимается до осмысления шпионского искусства как особого Пути - Ниндо:
Того, кто преступит Путь синоби,
Не защитят ками и будды.
Воин всегда должен взращивать веру в богов,
Ибо тот, кто преступает законы Неба, не найдет добра.
Ложь тоже причиняет различные страдания,
Поэтому воин должен ставить во главу угла Путь верности.
Когда лазутчик вновь пойдет в разведку,
Пусть он оставит записки для последующих поколений.
Мусасибо Бэнкэй - маскировщик под ямабуси

Немалый вклад в развитие нин-дзюцу внес и другой вассал Ёсицунэ, гигантский монах-воин с горы Хиэй Мусасибо Бэнкэй.

В биографии Бэнкэя правда и вымысел переплетены столь сильно, что различить их порой не представляется возможным. По легенде он появился на свет после трехлетнего пребывания в чреве матери огромным ребенком со ртом полным зубов и длинными волосами на голове. Прозвали его за это Онивака -Чертенок. Поскольку рос Чертенок настоящим сорванцом, родители приняли решение отдать его на воспитание в знаменитый храм Энряку-дзи. Но со временем Бэнкэй стал столь буйным, что даже тамошние сохэи не выдержали и "вежливо" попросили его уйти.

После знакомства с Ёсицунэ, Бэнкэй стал его самым преданным вассалом и сопровождал его во всех походах. Даже когда Минамото Ёритомо, став сёгуном, стал преследовать своего брата, он не покинул господина. А Ёсицунэ, окруженный врагами, меж тем попал в очень сложное положение. Поначалу он надеялся собрать войско и двинуться на брата, но когда этот план провалился, единственное, что ему осталось - бежать на север Хонсю, в край Осю, где находились владения его давнего сторонника Фудзивары Хидэхиры. Но как пробраться туда, если враги перекрыли все дороги и тропинки?

Ёсицунэ и его вассалы долго гадали, как пройти через заслоны незамеченными. И тогда верный слуга полководца Катаока предложил отправиться в путь, переодевшись странствующими ямабуси. Мусасибо Бэнкэй поддержал его и сумел убедить остальных, что это лучший выход из создавшегося положения.
Вот как рассказывает об этом "Гикэйки":
Сказал Катаока:
- Пойдемте хоть под видом ямабуси.
- Да как же это возможно? - произнес Ёсицунэ. - С того самого дня, как мы выйдем из столицы, на пути у нас все время будут храмы и монастыри: сначала гора Хиэй, затем в провинции Этидзэн - Хэйсэн-дзи, в провинции Кага - Сиро-яма, в провинции Эттю - Асикура и Имакура, в провинции Этиго - Кугами, в провинции Дэва - Хагуро. Мы будем повсеместно встречаться с другими ямабуси, и везде нас будут расспрашивать о том, что нового в храмах Кацураги и Кимбу-сэн, а также на священной вершине Шакья-Муни и в других горных обителях, и о том, как поживает такой-то и такой-то...
- Ну, это не так уж трудно, - сказал Бэнкэй. - Все таки вы обучались в храме Курама, и повадки ямабуси вам известны. Вон и Хитатибо пожил в храме Священного колодца Миидэра, начнет говорить - не остановишь. Да и сам я с горы Хиэй и кое-что знаю о горных обителях. Так что ответить мы как-нибудь сумеем. Прикинуться ямабуси ничего не стоит, если умеешь читать покаянные молитвы по "Сутре лотоса" и взывать к Будде согласно сутре "Амида". Решайтесь смело, господин!
- А если нас спросят: "Откуда вы, ямабуси?" Что мы ответим?
- Гавань Наои-но цу в Этиго как раз на середине дороги Хокурокудо. Если нас спросят по сю сторону, скажем, что мы из храма Хагуро и едем в Кумано. А если спросят по ту сторону, скажем, что мы из Кумано и едем в храмы Хагуро.
- А если встретимся с кем-нибудь из храма Хагуро и он спросит, где мы там жили и как нас зовут?

Бэнкэй сказал:

- Когда подвизался я на горе Хиэй, был там один человек из храма Хагуро. Он говорил, что я точь-в-точь похож на некоего монаха по имени Арасануки из тамошней обители Дайкоку. Ну, я и назовусь Арасануки, а Хитатибо будет Тикудзэмбо, мой служка.

Ёсицунэ сказал с сомнением:
- Вы-то оба настоящие монахи, вам даже притворяться не надо. А мы-то каковы будем ямабуси в их черных шапочках токин и грубых плащах судзугаки, окликающие друг друга по именам Катаока, Исэ Сабуро, Васиноо?
- Ну что же, всем дадим монашеские прозвания! - бодро сказал Бэнкэй и тут же напропалую наделил каждого звучным именем...

Судья Ёсицунэ облачился поверх ношеного белого косодэ в широкие жесткие штаны и в короткое дорожное платье цвета хурмы с вышитыми птицами, ветхую шапочку токин он надвинул низко на брови. Имя же ему теперь было Яматобо. Все остальные нарядились кто во что горазд.

Бэнкэй, который выступал предводителем, надел на себя безупречно белую рубаху дзёэ с короткими рукавами, затянул ноги исчерна-синими ноговицами хабаки и обулся в соломенные сандалии. Штанины хакама он подвязал повыше, на голову щегольски нахлобучил шапочку токин, а к поясу подвесил огромный свой меч "Иватоси" - "Пронзающий камни" - вместе с раковиной хорагаи. Слуга его, ставший при нем послушником, тащил на себе переносной алтарь ои, к ножкам которого была привязана секира с лезвием в 8 сунов, украшенным вырезом в виде кабаньего глаза. Там же был приторочен меч длиной в 4 сяку и 5 сунов...

стр. 1
(всего 3)

СОДЕРЖАНИЕ

>>