СОДЕРЖАНИЕ

Уральский государственный педагогический университет
Исторический факультет










Шаг в историческую науку
Тезисы докладов научной конференции студентов
исторического факультета УрГПУ 21 апреля 2005 г.
Выпуск 5
















Екатеринбург
2005
Шаг в историческую науку: Тезисы докладов межвузовской научной конференции студентов исторического факультета УрГПУ 21 апреля 2004 г. Вып. 5. /Урал. гос. пед. ун-т. Екатеринбург, 2005. 59 с.


Общая редакция и верстка: доц. Э.А. Черноухов




Пятый выпуск сборника содержит тезисы лучших докладов, прочитанных на традиционной студенческой научной конференции исторического факультета УрГПУ, состоявшейся 21 апреля 2005 г. Она традиционно имела межвузовский характер. В работе конференции приняли участие студенты Уральского государственного университета (УрГУ), Курганского государственного университета (КГУ) и Нижнетагильской государственной социально-педагогической академии (НТГСПА).
Печатается по решению Ученого совета исторического факультета Уральского государственного педагогического университета (УрГПУ).






© Уральский государственный
педагогический университет, 2004

Секция «Всеобщая история»
Попов А.В. (УрГУ)
Научный руководитель:
проф. А.И. Романчук
Провинциалы глазами Плиния Младшего: к проблеме
формирования образа Другого
Оппозиция «свои–чужой» универсальна для человеческого сознания. Образ Другого имеет большое значение в осознании собственной идентичности. Но на разных этапах человеческой истории наполнение этого образа далеко не одинаково. Развитие, эволюция представлений об Ином является одной из актуальных проблем современной исторической науки. Однако содержание образа в разные исторические периоды не до конца ясно, чему виной узость базы конкретно-исторических исследований.
Наша работа имеет своей целью как раз проведение подобного конкретно-исторического исследования на базе сборника нарративных источников, объединенных под названием «Письма Плиния Младшего» (1) и выявление степени соотнесения образа Иного с социальной категорией провинциалов в империи в сознании представителя интеллектуальной элиты общества. Если для медиевистики свойственны работы направленные на выявление характеристик, которыми современники наделяли образ Иного, то историки, занимающиеся античностью, пока что должны еще очертить сам образ, как таковой, дать определение Другого в конкретный период истории.
С этой целью мы рассматриваем конкретный нарративный памятник, автор которого являлся представителем сообщества интеллектуалов империи на рубеже I–II вв. н.э. При этом особое значение имеет использование аутентичного понятия «провинциал» при анализе источника. Проведя классификацию внутри источника, мы выделили две категории провинциалов: людей из сферы частной и общественной жизни автора.
Суть анализа текста состоит в двух моментах. Поначалу мы выделили и разобрали эпитеты, которыми характеризуются провинциалы в обеих категориях ситуаций. Это позволило создать некий стабильный образ на основе конкретного источника. Следующий этап содержал компаративные элементы. Выделенный образ сравнивается с системой оппозиций группы морально-этических понятий, составляющих добродетели римлянина. Таким образом, идеальную модель оппозиции «мы–они», выделенную в общественном сознании поздней республики под влиянием социальных и культурных изменений III–II вв. до н.э., можно сравнить с выработанным на практике образом провинциала. Через это сравнение мы добьемся определение соотношения двух этих понятий. Насколько «не Мы» идеальное, предполагающее противопоставление «римлянин – не римлянин», соотносится с выделенным образом.
Подводя итоги нашей работы, мы стремимся дать ответы на ряд вопросов, позволяющие добиться поставленной цели. Есть ли у Плиния единый образ провинциала? Противопоставлен ли этот образ образу римлянина? (Логичен так же вопрос, а есть ли вообще у Плиния это самый единый образ римлянина, однако ответ на него стоит вне рамок нашего исследования). Какие механизмы использует Плиний для формирования у читателя образа каждого отдельного провинциала?
Плиний – интеллектуал. Его представления о мире двуедины. Ему, как и любому интеллектуалу, свойственно видеть окружающее не только своими глазами, но и глазами той традиции знаний, к которой он приобщен. В этом и кроется ключ к пониманию образа провинциала у Плиния. Этот образ не един, он двуедин. Классификация, избранная нами убедительно доказывает, что в формировании образа провинциала у Плиния ключевое место занимает то, какой подход использует автор, категории какого «мира» он применяет к человеку.
Как наследник богатой интеллектуальной традиции Плиний использует в своем описании провинциалов принцип единства внутреннего и внешнего. Внешнее портретное описание дополняет качества речи, поведение помогает словам. Древнее чувство гармоничного развития сыграло свою роль в качестве элемента интеллектуальной традиции в восприятии провинциалов.
Однако Плиний обладает редкой особенностью, он интеллектуал и практик одновременно. Жизнь автора «Писем» протекала в тяжелое время. Рим времен Домициана был той атмосферой, в которой он провел годы своей молодости. Это определило то, что сквозь портреты всех описываемых Плинием людей прошла идея неприятия унижения, страха, беспринципности и лицемерия. Отсюда же идет и идея о стойкости, уверенности, умении стоять на своем, как одним из высших достоинств. Привнесение этих качеств в портреты провинциалов, безусловно, является личным вкладом Плиния, результатом его жизненного опыта.
Секунду свойственно использовать категории virtus и flagitia, но для него это уже больше общечеловеческая система оценки поведения, нежели модель идеального римлянина. Еще одним механизмом формирования образа становиться соотнесение конкретного провинциала с неким кругом так или иначе определенных лиц. Эпитеты, определяющие члена группы, влияют и на всю группу и наоборот.
В тексте источника прослеживаются две определяющие тенденции – несовпадение образа провинциала и характеристик Другого; отсутствие единого образа, которые заменен двуединым восприятием.
Образ провинциала у Плиния вписан в систему восприятия мира и людей. У него существует представление о провинциалах, заимствованное от интеллектуалов прошлого, и Плиний искренне верит в этот образ. Но при близком знакомстве с отдельными людьми Секунд дополняет это представление тем, что он лично вынес из жизни. Одно не отменяет, а дополняет и видоизменяет другое. Образ провинциала не статичен, но подвижен и читая «Письма» мы наблюдаем этот образ в динамике. Для Плиния Другой – это уже не столько провинциал, сколько человек impudentissimus. И если интеллектуалы времен Цицерона декларировали тождественность этих двух понятий, противопоставляя их образу римлянина, то прошедший горнило домициановой эпохи Гай Плиний Цецилий Секунд, живущий в обществе, которое пережило все ужасы раннего принципата, научился многое проверять на собственном опыте. Его образ Иного весьма иллюзорен, но этот образ – характерная часть всего мировоззрения интеллектуала.
Примечания
1. Плиний Младший. Письма. Книги I–X. (пер. М.Е. Сергеенко, А.И. Доватур). М., 1984. При работе был также использован латинский текст источника: C. Plinii Caecilii Secundi Opera. Epistoarum Libri Decem. http: //www. thelatinlibrary. com /pliny. html.

Ладыгин А.В.
Научный руководитель:
доц. Г.И. Кругликова
«Римский миф» ранней империи в представлениях
античных авторов
С падением римской республики и установлением единодержавного правления Августа начинается новый этап в развитии римской литературы. Она оказывается на службе у существующего режима, превращается в один из инструментов пропаганды, специализирующийся на разработке и тиражировании официальной системы ценностей, так называемого «римского мифа». Постепенно формируются черты новой идеологии, включающие в себя:
1) Идею об этнической исключительности римлян, их миссии господствовать над миром.
2) Представление о «Pax Romana» как о вечном, незыблемом и единственно правильном порядке вещей.
3) Убеждённость в том, что императорская власть даруется за особые заслуги достойнейшему и авторитетнейшему из граждан по решению сената и римского народа, а сам император представляет собой лишь магистрата, наделённого особыми полномочиями, непрерывно пекущегося о благе сограждан.
Один из виднейших представителей «кружка Августа» Вергилий наиболее чётко обосновал претензию римлян править народами для их же счастья, «щадя покорных и укрощая надменных» (1). В соответствии с пропагандистской концепцией Рим принёс человечеству истинную свободу, о которой в былые времена не могли и мечтать раздираемые усобицами народы, пока пользовались видимой независимостью. Завоёванным народам предлагалось без лишней лести и униженности чтить империю как источник всякого блага и довольствоваться той долей свободы, которую им определит Рим, ибо всякое злоупотребление свободой причинит этим народам только вред.
В этом отношении знаменательна речь римского полководца Петилия Цереала, подавившего восстание Цивилиса, к представителям галльских племён. «Вы сами, говорил он, часто командуете нашими легионами, вы сами управляете провинциями: нет ничего у нас от вас отдельного…Ведь по изгнании римлян – от чего да сохранят нас боги! – что другое произойдёт, как не война всех народов между собой?...Но самая большая опасность настанет для вас, у которых есть золото и богатство, главная приманка всяких войн. Поэтому любите и почитайте мир и Рим, который принадлежит в силу одного и того же права побеждённым и победителям» (2). Со времён Нерона идеология обогатилась представлением о вечности империи, чему в немалой степени поспособствовали игры, учреждённые этим принцепсом и справляемые последующими императорами (3).
Основным принципом всего публичного права римлян являлась неограниченная власть государства над своими гражданами (disciplina res publica). Государство или «res publica» было у них не идеалом, выработанным рассудком; оно представляло собой живое существо, состоящее из совокупности всех граждан, и при этом существующее само по себе. Государство представлялось римлянам силой вечной и таинственной, перед лицом которой проходили многие поколения людей. Этой силе надлежало беспрекословно повиноваться.
Данное понятие не исчезло и во времена империи. В своих речах принцепсы всегда говорили о республике, которой все должны повиноваться и на благо которой трудятся они сами. Поэтому римские императоры с точки зрения официальной идеологии рассматривались отнюдь не как монархи, а как преданные слуги республики. Другими словами, «В официальном идеализированном представлении император правил не потому, что располагал военной силой, а потому, что его в соответствии с законом утвердил сенат» (4).
Установление при Августе «эры материального благополучия» способствовало укреплению новой идеологии, складыванию легенды о наступлении «золотого века», которая затем на протяжении многих столетий будет освещать имя основателя империи. Этой же задаче служило заключение союза между «кружком Августа» и великими поэтами того времени Вергилием, Горацием и Проперцием. Так, известен тот факт, что главный «идеолог» принципата Меценат подарил Горацию небольшое имение среди Аппенин, а Гораций в качестве благодарности до конца своих дней прославлял мир, созданный Августом и самого Августа. «Властью твоею конец на круге земном уж положен. Януса храм запертой – божества – охранителя мира. Страх перед Римом парфянам внушаем твоим управленьем» (5). Одновременно Гораций был первым, кто заговорил о служении принцепса обществу (6). Ему вторил Вергилий, прославлявший августа-полководца: «Цезарь Август ведёт на врага италийское войско, римский народ и отцов, и великих богов и пенатов» (7).
Однако если даже признать, что в правление Октавиана «легенда» смогла стать гармоничной частью «римского мифа» и была способна убедить уставший от гражданских войн народ в том, что режим Августа представляет собой восстановление республики «res publika restituta», то уже менее чем через сто лет после смерти основателя принципата, примерно около 120 г. н.э., Корнелий Тацит не сомневался, что Август, лицемерно заявляя о приверженности «республике», исподтишка устанавливал монархию (8). Аналогично точки зрения придерживался и современник Тацита, Гай Светоний Транквилл (9). Признаёт её и Дион Кассий, живший правда, уже в суровые времена правление Северов (10).
В то же время неслучайно и Светоний и его старшие современники Тацит (в «Анналах») и Плутарх (в серии императорских биографий) сосредотачивали своё внимание на одной и той же эпохе – на том столетии римской истории, которое началось Августом, а кончилось междуцарствием 68 года. Это было столетие политических экспериментов, в ходе которых постепенно определялось политическое оформление императорской власти в Риме. Августу после долгих и осторожных попыток удалось выработать систему относительного равновесия интересов принцепса и сената и поддерживать её в течение своей долгой жизни. Но решение августа не было единственно возможным. До Августа – Цезарь и Антоний, после Августа – Тиберий и Калигула, Нерон и Домициан, каждый по своему варьировали это решение или предлагали иные пути; и как при всяких политических экспериментах, при этом было пролито много крови. Только сто лет спустя, ко времени Веспассиана, стало окончательно ясно, что система Августа оказалась самым приемлемым вариантом и самым желательным образцом. При этом сенат, насмотревшийся за годы террора на всевозможных монстров на троне, претерпевший массу унижений и кровавых чисток, был настолько рад правителю, который восстановил равновесие между императором и сенатом и старался вести себя в соответствии с «римским мифом», что даровал императору титул «выразителя свободы» (absertor libertatis) (11). Линия преемственности протянулась от августа к Веспасиану и Титу, а от них к Нерве, Траяну и Антонинам. Течение истории получило свою цель, точка зрения был установлена, и античным авторам осталось изобразить путь к этой цели, подогнав под неё факты.
Примечания
Вергилий. Энеида. VI, 847
Корнелий Тацит. История. IV, 74.
Светоний. Нерон. 11, 2.
Кнабе. Корнелий Тацит. С. 34 //Публий Корнелий Тацит. Анналы. Малые произведения. История.
Гораций. Послания. II, 1.
Там же. II, 1.
Вергилий. Указ. соч. VIII, 678.
Тацит. Анналы. I, 1–4; 9–10.
Светоний. Август. 28, 1–2.
Дион Кассий. Римская история. LIII, 12–18.
Закон об империуме Веспассиана. VI, 1232.

Светлова Л.В.
Научный руководитель:
доц. И.М. Клименко
Особенности формирования и проявления патриотизма в Византии
После разделения Великой Римской империи образовалось два крупных государства: Западная и Восточная Римская империя (Византия), которые к началу V в. превратились в самостоятельные государства. После падения в 476 г. Западной Римской империя, престиж Византии на Западе заметно возрос.
Сам народ этого государства чувствовал свое превосходство над «варварским миром», и многие факторы влияли на формирование у них чувства гордости за государство, народ, могущество Византийской империи. Современники признавали величие, мощь и великолепие Византии. Эти представления об особом месте империи в средневековом мире сознательно и настойчиво поддерживались самими византийцами. Особое предназначение империи, принявшей на себя миссию Великого Древнего Рима, выдающаяся роль Византии не вызывала сомнений у ромеев. Сохранившиеся до наших дней сотни византийских сочинений повторяют звучащие в унисон славословия в адрес империи и ее главы (1).
Во-первых, это идея Константинополя – второго Рима: если древний Рим погиб, то новый – надежно защищаем рукой божьей. Эта идея является основным элементом официальной политической концепции ойкуменизма. Под ойкуменой в Византии подразумевался весь Христианский мир, в котором должна быть только одна империя, один император, обладающий священной, божественно властью. Все остальные страны имели право на существование, но лишь под властью «верхней империи» (2).
Во-вторых, сам император являлся символом и воплощением блеска и мощи Византийской империи. Государственная политическая доктрина василевса как земное божество. Культ императора составлял один из существенных элементов государственной религии. Появление государя или торжественный прием у него всегда был представлен с необычайной торжественностью, пышностью и помпезностью и достигал своей цели произвести впечатление. В то время как король франков времен Меровингов носил льняную рубаху и ездил на телеге с волами, византийский император в златотканых одеждах, украшенных редчайшими драгоценными камнями принимал послов в тронном зале, где стены сияли позолотой и слышались звуки органа (3).
Сам император, по описанию Аммиана, был первым патриотом, защитником и покровителем своего народа: «Именно император, наделенный virtus – совокупностью добродетелей, является исполнителем предначертаний судьбы. Он обязан проявлять свою virtus на благо подданных, и тогда судьба будет к нему благосклонна» (4).
В-третьих, в средневековом мире, вплоть до захвата Константинополя турками, сохранялось представление о Византии как о сосредоточении роскоши и блеска. Существовало мнение, что две трети всех богатств света концентрировалась на Босфоре и только одна треть приходилась на весь остальной мир (5).
В-четвертых, не только богатство и слава, но и мощь империи внушали уважение. В разные периоды Восточная римская империя включала в себя Балканский полуостров, Малую Азию, Сирию, Палестину, Грузию, Армению, Азербайджан, Италию, часть Испании, Египет. Долгое время Византия вела завоевательные войны, но даже в период упадка ее могущества, когда приходилось вести по преимуществу оборонительную внешнюю политику, горожане, городские димы выполняли свою роль защитников отечества с достоинством. Так, например, Евстафий Солунский отмечал, что при нашествии норманнов, «любовь к родине превращала людей во львов» (6).
В пятых, вплоть до заката империи современников не удивляло то, что варварские короли беспрекословно признавали справедливость притязаний Византии. Грозные предводители племен, могущественные вожди, основатели королевств питали глубокое уважение и искреннее благоговение к империи, обломки которой они делили между собой и готовы были твердить, что император – земной бог, и никто не смеет поднимать на него руки. Обращаясь к василевсу с посланиями, короли варварских государств называли его повелителем (7).
Еще одним предметом гордости ромеев было наследие римской цивилизации: культура, наука, просвещение. Византия блистала сложившимися научными и культурными школами, образованием и достаточно высоким знанием античной литературы.
Седьмым фактором является то, что Византия была государством, где царила повышенная религиозность и глубокое проникновение христианства во все сферы жизни и быта. Византия – носительница православного христианства, хранительница истинного христианского символа веры, принятого в 325–381 гг. на Вселенских соборах. При всех радостных и трагичных событиях жизни люди обязательно обращались к богу. В трудные для империи времена, будь-то землетрясение, засуха или нападение врага, в городах и селах совершались крестные ходы. Все возможные политические акты отмечались торжественным богослужением.
В Византийской империи существовали исторические корни для формирования патриотического сознания ромеев, складывания особых граней воспитания и проявления этого чувства и отношения к своей стране. Конечно, выраженность патриотизма прослеживается не столь ярко и выражено как в Древней Греции и Римской империи, но тем не менее имела место. Древняя Русь, вместе с православием заимствовала многие достижения и особенности культуры и общественной жизни Византии, а после ее падения в 1453 г. стала преемницей ее наследия.
Примечания
1. Поляковская М.А., Чекалова А.А. Византия: быт и нравы. Свердловск, 1989. С. 31.
2. Там же. С. 12.
3. Каждан А.П. Византийская культура X–XII вв. СПб., 2000. С. 105.
4. Аммиан История. М., 1974. С. 124.
5. Византия и византийские традиции. М., 1991. С. 254.
6. Цит. по: Каждан А.П. Указ. соч. С. 65.
7. Византийский сборник. М., 1945. С. 165.

Шистеров М.В.
Научный руководитель:
доц. Г.И. Кругликова
Наполеон Бонапарт о смерти Гая Юлия Цезаря
Трагическая смерть Гая Юлия Цезаря в курии римского сената 15 марта 44 г. до н.э. – событие, всегда вызывавшее и продолжающее вызывать повышенный интерес, как среди профессиональных историков, так и в широких слоях образованной общественности ([i]1). Убийство Цезаря – одна из тех «вечных» тем/проблем, в решении которых уже никогда не будет поставлена последняя точка. Причин тому множество: предвзятость и/или тенденциозность имеющихся источников, неполнота и противоречивость содержащейся в них информации, колоссальное значение самого события, наконец, масштаб и психологический магнетизм уникальной личности Цезаря. И, тем не менее, несмотря на очевидные сложности в решении данной проблемы, думается, что выход есть – этот выход нам видится в сопоставлении различных интерпретаций (пусть даже в виде интерпретации интерпретаций), в отказе от попыток реконструкции событий прошлого при опоре на одну (пусть даже самую разработанную) тенденцию, представленную в источниках.
В качестве одной из таких возможных интерпретаций, на наш взгляд, представляет значительный интерес версия, предложенная в свое время императором Наполеоном Бонапартом. Известно, что Наполеон достаточно серьезно интересовался античностью, что в целом было характерно для общественной мысли Европы второй половины XVIII – начала XIX вв. ([ii]2). В частности, его всегда глубоко интересовал вопрос о причинах трагической гибели Цезаря ([iii]3). Разумеется, версия Наполеона – это версия политика и государственного деятеля, а не профессионального историка. Впрочем, нам представляется, что в современных историографических условиях этот факт не может (и не должен!) считаться препятствием для полноценного разбора «наполеоновской интерпретации», эвристический потенциал которой в отечественной историографии еще далеко не оценен по достоинству.
Круг источников, на которые опирался император, реконструируя события, предшествующие трагедии в сенате в мартовские иды, можно установить уже исходя из самого авторского текста: Наполеон называет Цицерона, Плутарха, Светония, Флора, Веллея Патеркула ([iv]4). По-видимому, к этому перечню имен следует присовокупить также Аппиана, возможно, Диона Кассия и Николая Дамасского. Таким образом, выводы Наполеона не являются чисто умозрительными, их вполне возможно верифицировать, подвергнуть «проверке источником».
Пытаясь вскрыть глубинные причины мартовских событий, Наполеон на материале источников «воссоздал» политическую и социокультурную ситуацию в Риме, сложившуюся в ходе Гражданских войн к октябрю 45 г до н.э. По его мнению, Цезарь никогда не смог бы захватить Рим и одержать победу в Гражданской войне, если бы не опирался на «народную партию» и не имел массовой поддержки в Италии: именно этот факт позволил Цезарю с самого начала сделаться «обладателем Рима» ([v]5). «Политику милосердия» Цезаря, которую диктатор проводил в ходе гражданской войны, и, особенно, после ее окончания, Наполеон считает весьма дальновидной и, безусловно, оправданной. Причины, заставившие Цезаря обратиться к идеям милосердия и примирения, он видит не только в природном великодушии диктатора, но и в самой политической ситуации. Наполеон убежден, что, восстанавливая права аристократии, знатных патрицианских семей, предоставляя им возможность занимать высокие должности в государстве, Цезарь, тем самым, стремился подчинить их «новым законам» и привести все в «естественный порядок».
«Этот порядок вещей – по мнению императора – был особенно необходим для Рима, который, повелевая вселенной, нуждался, для поддержки своего превосходства, в некой волшебной силе, связанной с именами Сципиона, Павла Эмилия, Клодия, Фабия и др., которые побеждали, управляли и оказывали столько влияния на судьбы Европы, Азии и Африки в течение многих веков» ([vi]6). Именно с целью сплотить римское общество, «объединить остатки всех партий» и, таким образом, поставить точку в истории «римской революции», Цезарь задумал, по мысли Наполеона, свой последний грандиозный военный поход против Парфии, в успешности которого (если бы он состоялся) Наполеон нисколько не сомневается ([vii]7).
Перечисляя реальные и потенциальные (нереализованные) достижения Цезаря, Наполеон создает весьма привлекательный образ «властелина Рима» (конечно, не случайно), однако не идеализирует своего героя, признавая за ним и некоторые «несимпатичные» черты. Он признает, что Цезарь управлял Римом в качестве «бессменного диктатора» по своему произволу, а власть сената была «лишь призрачной» ([viii]8).
Впрочем, по мысли Наполеона, иначе и быть не могло после проскрипций и диктатуры Суллы, марианского террора, после пяти лет гражданской войны и изменения «природы» римской армии, которая отныне ориентировалась не на абстрактные идеалы Республики, а на своих конкретных командиров. «В таком положении вещей, – по мнению Наполеона, – нельзя было управлять государством при помощи решений многоголового собрания, и порукой во владычестве Рима над вселенной, в спокойствии граждан всех партий служила лишь особа Цезаря; поэтому его власть была законна» ([ix]9).
Исходя из этого тезиса, убийство Цезаря выглядит как политически бесполезный (даже – вредный!), безусловно, преступный и нравственно низкий акт. С целью оправдать «гнусное и плохо согласованное с политикой убийство» заговорщики и их приверженцы распустили слух, что Цезарь вознамерился стать царем, «молву, очевидно нелепую и клеветническую, которая, однако, передаваясь из века в век, сходит теперь за историческую истину» ([x]10).
Наполеон считал (заметим, не без основания) эти обвинения абсолютно надуманными, нелепыми и необоснованными. Он скрупулезно перечислял все те «доказательства» («несколько анекдотов, вероятно, ложных или неверно переданных» ([xi]11) монархических устремлений Цезаря, которые приводятся в источниках, и приходит к выводу об их очевидной несостоятельности. Наполеон указывал на то, что Цезарь даже будучи пожизненным диктатором, сосредоточившим в своих руках всю реальную власть, всегда уважал «формальности народного правления», сохранял «внешним образом» все республиканские установления. Император совершенно справедливо, на наш взгляд, подчеркивает, что власть Цезаря с юридической точки зрения отнюдь не была произволом, но напротив имела вполне легитимную базу. Необычным было лишь совмещение столь разных должностей (магистратур), а, следовательно, и концентрация власти в руках одного человека ([xii]12). Этот тезис, в сущности, сразу опрокидывает широко распространенное мнение, будто Цезарь управлял Римом как неограниченный монарх и, стало быть, заложил основы римского монархизма. Наполеон доказывает, что Цезарь управлял Римом «лишь как консул, диктатор или трибун; следовательно, он подтверждал, а не ронял древние республиканские обычаи» ([xiii]13).
В попытке ответить на вопрос, почему же все-таки Цезарь был убит, Наполеон приходит к неутешительному выводу – современники не поняли масштаба личности Цезаря, он оказался слишком велик для людей, мыслящих стереотипами давно почившей древней Республики. «Убивая Цезаря, Брут… не хотел видеть, что власть Цезаря законна потому, что она необходима, потому, что являлась защитой для всех и сохраняла все преимущества римлян, она была следствием мнения и воли народа». В ответ на обвинения в адрес Цезаря Наполеон заключает: «Цезарь не хотел быть царем, потому что не мог этого хотеть; а не мог хотеть потому, что и после него, в продолжение 600 лет, никто из его преемников не хотел этого… [ими] были испробованы всевозможные для человечества формы правления; но ни республика, ни царская монархия уже не являлись – верный знак, что ни та, ни другая не могли быть приложимы к событиям и духу времени» ([xiv]
14).
Разумеется, интерпретация убийства Г. Юлия Цезаря, предложенная Наполеоном Бонапартом субъективна и тенденциозна, но субъективна и тенденциозна, строго говоря, будет и любая другая интерпретация, как бы искусно она не маскировалась научной риторикой. Дело здесь, очевидно, в том, что всякий исследователь, поставивший себе задачу «без гнева и пристрастия» разобраться в причинах убийства Цезаря и предложить связную интерпретацию трагических событий 15 марта 44 г. до н.э., неизбежно вынужден давать модальные по характеру оценки, которые, вообще говоря, не имеют к строгой науке никакого отношения, но без которых не обходится ни одна историческая интерпретация. Более того, в нашем случае такие оценки априорно уже заданы, еще до того как исследователь приступил к работе с источниками. Таким образом, круг замыкается. Наполеон, изложив историю убийства Цезаря, во многом заложил тем самым целое направление в последующей историографии: тенденцию рассматривать Цезаря как великого реформатора и государственного деятеля, во многом опередившего свое время и убитого неблагодарной и недальновидной кучкой политических экстремистов.
Примечания
См. об этом: Этьен Р. Юлий Цезарь /пер. с фр. Э.М. Драйтовой. М., 2003. Кн. IV. Гл. III. Полярные точки зрения на личность Цезаря и, соответственно, на причины его убийства см.: Canali L. Giulio Cesare. Roma, 1985; Bradford E. Julius Caesar: The pursuit of power. L., 1984.
Впрочем, уже на острове Св. Елены Наполеон сокрушался: «Я, может быть, единственный в наше время, кто любит Ганнибала, Цезаря, Александра» (Беседы императора /пер. Л.В. Гусевой. М., 2001. С. 146).
В беседе с И. Гете Наполеон настойчиво просил великого немца приехать в Париж для написания трагедии «Смерть Цезаря», так как считал, что только ему, гениальному автору «Вертера» и «Фауста», под силу выполнить эту «нечеловеческую» задачу (Манфред А.З. Наполеон Бонапарт. М., 1999. С. 461).
Наполеон Бонапарт. Императорские максимы. М., 2003. С. 52–53.
Там же. С. 46. Однако заметим, что тот же Наполеон подчеркивал: «Если бы Цезарь был побежден при Фарсале, Тапсе, Мунде, то он подвергся бы участи Помпея Великого…» (Наполеон Бонапарт. О военном искусстве. Избранные произведения. Речи. М., 2003. С. 724).
Наполеон Бонапарт. Императорские максимы… С. 47.
Там же. С. 47–48. О задуманном Цезарем походе против парфян наиболее подробно сообщает Аппиан (Гражданские войны, II, 110).
Наполеон Бонапарт. Императорские максимы… С. 49.
Там же, с. 49–50. Ср. у Светония: «он [Цезарь] часто говорил: жизнь его дорога не столько ему, сколько государству – сам он давно уж достиг полноты власти и славы, государство же, если что с ним случиться, не будет знать покоя, а только ввергнется во много более бедственные гражданские войны» (Светоний. Божественный Юлий, 86, 2).
Наполеон Бонапарт. Императорские максимы… С. 50. Наполеон совершенно справедливо (почти провидчески) указывал на историографическую «живучесть» представления о Цезаре–царе. См. напр.: Алферова М.В. История Древнего Рима. СПб., 2002. С. 215; Ковалев С.И. История Рима. СПб., 2003. С. 534; Дуров В.С. Юлий Цезарь: Человек и писатель. Л., 1991. С. 125–126; Более взвешенную позицию см.: Утченко С.Л. Юлий Цезарь. М., 1976. С. 324.
Наполеон Бонапарт. Императорские максимы… С. 52. См. источники: Светоний. Божественный Юлий, 76–79; Плутарх. Цезарь, LX–LXI; Аппиан. Гражданские войны, II, 107–110.
«Диктатура Цезаря с правовой точки зрения представляла собой концентрацию республиканских магистратур… В режиме, установленном Цезарем, причудливо переплетались произвол и соблюдение законных процедур. Фактическое единовластие диктатора ни для кого не было секретом, но его поведение оставалось в целом в русле римских традиций» (Ляпустина Е.В. Гений власти – власть образа //Этьен Р. Указ. соч. С. 17).
Наполеон Бонапарт. Императорские максимы… С. 54.
Там же. С. 55.

Бугров К.Д. (УрГУ)
Научный руководитель:
доц. Н.Н. Баранов
Трансформация конституционных основ германской государственности в начале XIX в.: от Старой империи – к Рейнскому Союзу
К началу XIX в. германское общественно-политическое устройство, «вопиющий» пережиток Средних веков – Священная Римская империя германской нации – выглядело контрастно на фоне централизованных монархий Франции, Англии, России. Ветер времени все сильнее раскачивал уже изрядно ее обветшавшее здание. Главнейший симптом этого обветшания заключался в том, что и сам император стал видеть в ней не совокупность земель, вверенных его заботе, его авторитету и где он является гарантом общественного баланса, а набор территорий, пригодных для разного рода династических, политических комбинаций в интересах расширения и «округления» родного (Габсбургского) домена (1).
А ведь важнейшей функцией императора была гарантия поддержания внутри Империи территориального status quo, не давая более сильным князьям захватить владения более слабых. Но в конце XVIII – начале XIX вв. организация германской государственности была кардинально изменена насильственным, военным путем – после грандиозных побед Наполеона. Отчуждение левобережья Рейна, медиатизация, секуляризация – такого вмешательства во внутренние дела, такого нарушения status quo Империя не знала никогда.
В этих условиях титул императора на самом деле превращался в фикцию, тем более что носить его стало небезопасно. Теперь, когда в Империи распоряжался не император, а узурпатор, к тому же еще и заставлявший Габсбургского императора одобрять свои действия, сама Империя потеряла свой былой смысл как институт, поддерживавший стабильность и порядок в центре Европы.
12 июля 1806 г. (спустя полгода после Аустерлица) представители 16 германских княжеств и французский министр иностранных дел Шарль Морис Талейран подписали в Париже Рейнский Союзный акт. А 6 августа 1806 г. император Священной Римской империи Франц II торжественно отказался от своего титула, став отныне императором Австрии Францем I.
Новоявленный император французов организовал на месте рухнувшей Империи свой «новый порядок» – Рейнский союз. В него вошли крупнейшие германские княжества, расширившие свою территорию благодаря наполеоновской медиатизации – Бавария, Вюртемберг, Баден и прочие. Их правители получили от Наполеона новые титулы. Рейнский Союзный акт 1806 г. определил статус нового объединения – то была конфедерация, управляемая бундестагом (союзным собранием) из двух коллегий – королей и князей. Текст Акта можно разделить на несколько частей:
пункты 1–12 посвящены общим принципам устройства и работы Рейнского союза, а также распределению его участников по рангам;
пункты 13–24, составляющие крупнейшую часть договора, посвящены территориальным изменениям, то есть передаче территорий одних участников союза другим и распределению территорий, суверенитет которых был уничтожен Договором о создании Рейнского союза;
пункты 25–34 посвящены важнейшим вопросам статуса и прав землевладельцев территорий, потерявших суверенитет в силу Договора, вопросам распределения долгов присоединенных территорий, а также вопросам прав суверенитета и юрисдикции самих участников Союза;
пункты 35–38 содержат двусторонний военный договор между Францией и Рейнскими союзными государствами;
пункт 39 посвящен вопросам дальнейшего расширения Союза;
пункт 40 утверждает дату ратификации договора (2).
По Рейнскому союзному Акту (1806 г.) были подтверждены итоги секуляризации и дворянские привилегии для государств-участников Союза. Между Союзом и Францией существовали военные обязательства. Император французов стал протектором Рейнского союза и назначал председателя бундестага: князя–примаса.
По нашему мнению, Рейнский союз по сути являлся наследником Империи как федерации. В рамках Союза Наполеон употреблял свое влияние для того, чтобы заставить князей и королей вводить в своих владениях конституции французского образца (3).
Однако Рейнском союзу не было уготована постепенная мирная трансформация в сторону буржуазной федерации. На его территории французская полиция творила произвол, никак не сообразовываясь с нововведенными конституциями. Наполеон обязал государства Союза участвовать в своих войнах, и тяжелый «налог кровью» опустошал Германию (4). Главное же – Наполеон не гарантировал участникам Союза поддержания территориального status quo, расценивая субъекты Союза только как пешки в своей игре и свободно создавая новые территориальные комбинации (как королевство Вестфалия для своего брата Жерома). Это нарушало общественный баланс внутри Союза.
Таким образом, формальные принципы Союзного акта на деле подменялись прямым военным господством Франции. Рост недовольства не замедлил сказаться: после краха армии Наполеона в 1812 г. Рейнский Союз не оказал поддержки своему создателю. Более того, один за другим участники Союза покидают его, присоединяясь к союзникам. Новая конфедерация оказалась непрочной (5).
Был ли опыт наполеоновского государственного строительства для Германии пустым звуком? Мы полагаем, нет, ибо значение Рейнского союзного акта и наполеоновских нововведений в Германии не исчерпывается только бесславной политической историей Союза. Даже победившие союзники не осмелились пересмотреть итоги наполеоновских секуляризации и медиатизации, сохранили титулы участников Рейнского Союза. Рейнский Союзный акт заложил основу объединения страны в территориально-политическом аспекте (6). Дальнейшее же развитие германского конституционализма было связано с Венским конгрессом (7).

Примечания
Шиндлинг А., Циглер В. Кайзеры. Р-н/Д., 1997.
Текст Рейнского союзного акта (http//www.verfassungen.de.). Переведен автором тезисов и находится в печати.
История XIX в. М., 1983. Т. 2. С. 20.
Крейе Э. Политика Меттерниха. Германия в противоборстве с Наполеоном. 1799 – 1814 гг. М., 2002.
Эпштейн А.Д. История Германии от позднего Средневековья до революции 1848 г. М., 1961.
Хейтцер Г. Рейнский союз – основа порабощения Наполеоном Германии //Освободительная война 1813 г. против наполеоновского господства. М., 1965.
Воспоминания князя Меттерниха: возобновление Карлсбадских декретов //Проблемы изучения международных отношений и политической мысли нового и новейшего времени: Хрестоматия. Омск, 2002.

Фомин М.А. (УрГУ)
Научный руководитель:
проф. А.Г. Чевтаев
Черчилль и Гитлер: политико-психологическое противостояние
двух лидеров и структурный кризис Второй мировой войны
(май 1940 – июнь 1941 гг.)
Целью работы является ответ на вопрос, как противостояние Гитлера и Черчилля на исследуемом отрезке времени повлияло на ход и характер Второй мировой войны. В центре исследования – процесс складывания и разрешения структурного кризиса в оперативной обстановке 1940–1941 гг. и влияние лидеров Великобритании и Германии на этот кризис.
Следует отметить, что под структурным кризисом понимается такая ситуация, при которой любое возможное решение неизбежно возвращает систему в исходное состояние, т.е. он не может быть разрешен за счет внутренних ресурсов системы. Рассмотрим противостояние по этапам.
I этап. Конец мая – июль 1940 г. Конституирование противостояния.
Когда крах Франции стал очевиден, перед Черчиллем встал выбор: мир с Германией или война со всей Европой. После дискуссий в правительстве он принимает твердое решение сражаться до конца. Гитлер же рассчитывал, что после падения Франции Великобритания должна согласиться на переговоры (1), но ответа из-за Ла-Манша не было. Гитлер, тем не менее, не хотел уничтожения Британской империи, и только 16 июля отдал приказ о подготовке вторжения на острова. Он начинает понимать, что противостояние обретает личностный характер, что Черчилль становится символом победы для Британского народа (2).
II этап. Июль – октябрь 1940 г. Складывание структурного кризиса.
Картина этого этапа строится вокруг операции «Зеелеве», вторжения в Британию через Ла-Манш. Важной чертой этого периода становится то, что для британского народа война становится священной борьбой со злом. Немалую лепту в это внес Черчилль. В действие вступает механизм массовой психологии, который переводит восприятие войны из сенсорного в «мифическое» (3). В такой атмосфере стали возможны ковровые бомбардировки городов, нарушение Женевской конвенции и другие военные преступления.
Со стороны Германии же война с Великобританией не приняла «мифический» характер. Гитлеру не удалось внушить немецкому народу, во имя чего ведется война с Англией (4). Гитлер, очевидно, так и не решил для себя, хочет ли он военного поражения Британии, о чем говорят постоянные переносы операции «Зеелеве».
Таким образом, мы видим, что, поднимая общество на борьбу против фашизма, Черчилль провоцировал переход войны на западе в тотальную, и за это он несет ответственность не меньшую, а, возможно, и большую, чем Гитлер. Так или иначе, к октябрю Черчилль понял, что война еще не проиграна, но и вопрос о том, как ее выиграть оставался открытым (5). Гитлер же признал, что без вторжения волю Черчилля сломить невозможно, таким образом, кризис прибрел все черты структурного. И Гитлер, и Черчилль в поисках решения обращаются к ресурсам, внешним по отношению к системе.
III этап. Ноябрь 1940 – март 1941 гг. Поиск альтернативных путей разрешения кризиса.
Под «ресурсами» в данном случае мы понимаем не только материальные объекты, но и «ментальные» структуры. Если для Черчилля основные надежды связывались с вступлением в войну США не только как «арсенала демократии», но и прямого участника борьбы, то для Гитлера в качестве таковых мы склонны рассматривать планирование дальнейших операции в ключе «периферийной стратегии», вообще ему не свойственной. На протяжении всего этапа рассматриваются планы выведения Британии из войны путем атаки ее средиземноморских позиций, борьбы в Атлантике и, наконец, нападения на СССР (6). Характерно, что на этом этапе происходит замещение цели средством: разгром Советского Союза становится для Гитлера приоритетным по сравнению с «добиванием» Англии.
Следует заметить, что в ситуации, когда решения Гитлера не были детерминированы жесткой логикой динамического гомеостаза, граничными условиями дальнейшего развития событий стали установки стратегического мышления фюрера. Именно жесткий отпор со стороны Черчилля заставил Гитлера искать решение кризиса на пути, как тому казалось, наименьшего сопротивления. С осени 1940 г. вермахт начинает переброску войск на восток.
IV этап. Март – июнь 1941 г. Разрешение кризиса.
На этом этапе Гитлер окончательно утрачивает интерес к Англии и полностью переключается на подготовку войны с СССР. Борьба с Британией смещается на периферию и превращается в «досадную помеху». Таким образом, кризис разрешается простым игнорированием проблемы, что в дальнейшем привело Германию к печальному концу.
На примере этого сюжета мы можем увидеть, как сильная личность в критический момент может повернуть ход истории, как лидер, влияя на массовую психологию, может придать тот или иной характер глобальным процессам. Это показывает, что даже в эпоху, когда человек, казалось бы, целиком и полностью вовлечен в движение масс, роль отдельной личности все еще остается заметной.

Примечания
Лиддел-Гарт Б.Г. Вторая мировая война. М.; СПб.; 2003. С. 111.
Пикер Г. Застольные разговоры Гитлера. Смоленск, 1993. С. 104.
См. Лешан Л. Если завтра война. Психология войны. М., 2004. С. 77–78.
Ширер У. Берлинский дневник. М., 2002. С. 314.
Роуз Н. Черчилль. Бурная жизнь. М., 2003. С. 346.
Гальдер Ф. Военный дневник. Ежедневные записи начальника генштаба сухопутных войск. 1939–1942. М., 1968–1971. Т. 2. С. 283, 292, 80.




Секция «История России»
Спирина А.В.
Научный руководитель:
доцент И.М. Клименко
Проявление двоеверия в календарных обрядах
Большинство славянских языческих обрядов сложилось в дохристианские времена. Обрядами отмечались все важнейшие семейные события, а также праздники, соответствующие годовому циклу хозяйственных работ и временам года.
С появлением и распространением христианства языческие обряды, обычаи и верования не исчезли. Христианство, энергично потеснившее славянское язычество в сфере народной культуры и занявшее в ней доминирующие позиции, способствовало при этом и известной унификации, и внутренней систематизации языческих верований и обрядов. Наиболее ярким примером систематизирующего воздействия церковной культуры на нецерковную (языческую) может служить соотношение и взаимодействие церковного и народного годового календаря.
Народный календарь внешне и формально всецело подчинен церковному календарю, циклическому празднованию господних и богородичных праздников, дней особо почитаемых святых (св. Николая, св. Георгия, св. Параскевы-Пятницы, св. Власия и др.) памятных дней церковных событий, соблюдению постов. Но эта временная канва и определенная последовательность сакральных действий явилась во многом внешней регламентацией, не отменившей, а скорее наоборот – укрепившей, четче организовавшей и унифицировавшей параллельную с христианской славянскую народную, по своей сути языческую, годовую обрядность. Поэтому сохранились два направления обрядности – языческое и христианское, противоположные не только в мировоззренческой или идейной своей основе, но и в социально-политическом значении (1). В результате сложилось т.н. «двоеверие» – сочетание религиозных верований и обрядов христианства и язычества.
В полной мере фантастическое переплетение языческих и христианских обрядов проявилось в новогодних праздниках. Первым из цикла народных зимних праздников были «Святки», которые представляют странную смесь совершенно разнородных стихий: суеверных языческих обычаев и обрядов, к которым относятся колядование, гадание, ряженье и разные игры; и христианских славлений Христа. По имени и цели своей Святки должны святить благочестием великое и отрадное для христианского мира событие, но незапамятная давность ввела в эти торжественные дни обряды и обычаи, ведущие свое начало от древнего славяно-русского язычества (2).
Новогодний цикл обрядности завершался христианским праздником крещения. Религиозный синкретизм проявился в нем в слиянии церковного ритуала с бытовой магией. «Святая» вода, почерпнутая из «иордани», рассматривалась как лечебное средство, употреблявшееся для исцеления людей и скота от разных недугов и порчи. Очистительное купание в проруби, по верованию людей, освобождало их и от «греха ряженья».
Особое место среди календарных праздников занимала Масленица, в которой, как ни в одном другом народном празднике сконцентрированы пережитки дохристианских обрядов и представлений (проводы масленицы, блины, ряженье, поминовение усопших, сожжение чучела масленицы и др.). Церковь попыталась взять под свое покровительство, официально установив время её празднования. Хронологически масленица связывалась с пасхой и служила своеобразным полупостом, как бы предваряя Великий пост. Масленицу мы справляем и сегодня, хотя и не всегда знаем языческой основы этого праздника.
На начало весны приходился Великий семинедельный церковный пост. Однако христианские идеи поста были чужды основной части населения, поэтому соблюдение поста, так же как и многих установлений церкви, в бытовом укладе сводилось не к его религиозно осмысленному выполнению, а лишь к сохранению внешнеобрядовой стороны: воздержанию от «скоромной» (мясной) пищи, от развлечений и т.д. В содержание поста вошли различные языческие обряды (с хлебом, скотоводческие обряды, гадания и др.) обычаи, поверья (стоя в церкви, крестьяне делали из воска свечей шарики, предохранявшие, по поверьям, от зубной боли) и приметы.
В Пасхе пережитки славянских верований в большей степени оказались подчиненными церковному влиянию и пропитались христианскими идеями, видоизменились больше, чем в других праздниках, но тем не менее даже в XIX веке Пасха связывалась с множеством языческих поверий («первому пасхальному яйцу, полученному при христосовании, приписывали охранные свойства: способность останавливать пламя во время пожара, предохранять имущество от воров» (3), суеверно-магических действий (яйцо, символизирующее зарождение новой жизни, соприкосновением с землей должно было пробудить ее от зимнего сна, вызвать плодородие (4).
На рубеже поздней весны – начала лета справлялся троицко-семицкий цикл обрядов. Празднование Семика, пронизанного языческими элементами (культ предков, поклонение березе, гадания, земледельческая магия) церковь использовала в своих целях и соединила с Троицей, которая почти целиком заимствовала обрядность этого праздника. В центре троицко-семицких обрядов был культ растительности, который выразился, в том, что на Троицу украшали зеленью дома, а также церковь, и на церковной службе народ стоял с березовыми ветками, считая, что они обладают целебной силой. «Зелень должна была обеспечить плодородие, урожай, принести здоровье, живущим в доме, и домашнему скоту, предохранить от всего нечистого, вредоносного» (5). Синтез язычества и христианства проявился также и в летне-осенних праздниках и обрядах: в Иван Купале, в чествовании Пресвятой Богородицы, Параскевы–Пятницы; в жатвенных обрядах и др.
После принятия христианства в качестве государственной религии происходило календарное соприкосновение древних языческих праздников с новыми, церковно-государственными. Русская церковь на протяжении веков боролась с язычеством, обрушиваясь, прежде всего на обряды как наиболее массовые проявления языческого начала. Однако ни гонения, ни устрашающие проповеди, ни государственные указы, ни попытки приурочить к древним традиционным праздникам церковные и тем самым совершенно искоренить язычество не привели к ожидаемому результату (6). Не будучи способной, искоренить до конца языческие обычаи, церковь вынуждена была приспосабливаться к ним. Православной церкви пришлось, отступая по необходимости от церковных канонов, «переделывать» языческие обряды, давать им свое толкование, вкладывать в них богословское содержание, канонизировать обрядовые языческие песни, включив их в общий свод библейских текстов, все это делалось для того, чтобы «установить» над обрядами свой контроль и придать им сугубо христианский характер (7).
Таким образом, язычество, растворившись в христианстве, образовало двоеверие – своеобразный, религиозный синкретизм, при котором в сознании людей одновременно уживались элементы язычества и христианства. Не смотря на то, что, на протяжении столетий древнеславянская обрядность перерабатывалась и в переосмысленном виде включалась в христианский культ, однако и под христианской оболочкой многие элементы языческих обрядов продолжали развиваться и обрастать новыми деталями, а отдельные из них дошли даже до наших дней. Однако смысл этих обломков старины утерян, и понимание их внутреннего значения давно и безвозвратно забыто.
Примечания
1. Руднев В.А. Обряды народные и обряды церковные. Л., 1982. С. 8.
2. Снегирев И.М. Русские простонародные праздники и суеверные обряды. Ч. 1. М., 1990. С. 10.
3. Носова Г.А. Язычество в православии. М., 1975. С. 59–65.
4. Русские. М., 1999. С. 631.
5. Соколова В.К. Весенне-летние календарные обряды русских, украинцев и белорусов XIX – начала XX века. М., 1979. С. 206.
6. Круглый год. Русский земледельческий календарь. М., 1991. С. 8.
7. Руднев В.А. Указ. соч. С. 6.
Габушин К.Н.
Научный руководитель
доц. Е.Ю. Рукосуев
Влияние природно-климатических факторов на колонизацию новых земель и изменение социальной ситуации в России
во второй половине ХVI в.
Среди многочисленных причин масштабных несчастий, как целой страны, так и отдельных людей достаточно часто первоочередной выделяют деятельность правителя или правителей. В России одним из таких правителей считается Иван Грозный. Некоторые события его правления, такие как опричнина и Ливонская война считаются главными бедами России во второй половине ХVI в. (1). Природно-климатические катаклизмы учитываются мало. Хотя ХVI в. климатологи относят к «малой ледниковой эпохе», продолжавшейся с ХIII до середины ХIХ вв. (2).
Во время правления Ивана Грозного был период исключительно неблагоприятный для земледелия с 1554 по 1572 гг., из 19 лет только 4 были благоприятны (3). В 15 остальных лет случались беды, как в масштабах всей России, так и отдельных регионов: все 15 – голодные, 5 – к неурожаю (нашествию вредителей) прибавлялись эпидемии, 6 лет был голод по всей стране (2). Так, к примеру, в 1571 г. летние заморозки уничтожили яровые и озимые хлеба, от страшной эпидемии («мор силен был») обезлюдели многие города и сёла (3). 1566 г. также был отмечен эпидемией, распространившейся по всей России, 1567 г. – нашествием грызунов («мышь малая»), котрыми был уничтожен почти весь хлеб Нижнего Поволжья (Казань–Свияжск–Чебоксары) (4).
Для оценки вероятной убыли населения можно использовать данные о погибших в результате сходных событий начала ХVII в. По данным Авраамия Палицына, «за два лета и четыре месяца» на 3-х кладбищах, только в Москве, было похоронено 127000 человек (5). С учетом длительности неблагоприятного периода и масштабности бедствий вероятное число погибших может оцениваться в 2–3 миллиона человек, без учёта прочих причин (войн и опричнины). Это предполагаемое число погибших можно рассчитать исходя из тогдашней численности населения России в 6 миллионов человек (6). Практически каждый год, 19 лет подряд, население сокращалось на десятки и сотни тысяч человек (7). Кроме того, был огромный рост детской смертности, вероятно, значительно больший, в процентном отношении, чем тот, который был во время Великой Отечественной войны (8).
Очевидное запустение многих территорий, значительная миграция не отрицается исследователями. Также бесспорно то, что многие переселенцы меняли свой социальный статус – становились казаками (9). Мы считаем, что на переселение оставшихся в живых людей толкала угроза голода, связанная с похолоданием. В начале ХVII в., скорее всего, спасаясь от голодной смерти, по всей стране появились отряды «воров» (10).
В целом, природно-климатический фактор в тот период имел решающее значение в жизни людей и являлся одной из основных причин социальных изменений.
Примечания
Сахаров А.М. Образование и развитие Российского государства в ХIV–ХVII веках. М., 1969. С. 135.
Климатология. Л., 1989. С. 518.
Новгородская Вторая летопись. (ПСРЛ. Т. 30). М., 1968. С. 196; Борисенков Е. П., Пасецкий В.М. Экстремальные природные явления в русских летописях ХI–ХVII веков. Л., 1983. С. 190–195.
Александро-Невская летопись. (ПСРЛ. Т. 29). М., 1968. С. 351–352; Никоновская летопись. (ПСРЛ. Т. 13). М., 1967. С. 404–405.
«Сказание» Авраамия Палицына. М.-Л., 1955. С. 106.
Сахаров А. М. Указ. соч. С. 76.
Борисенков Е.П., Пасецкий В.М. Указ. соч. С. 190–195.
Россия и СССР в войнах ХХ века: Статистическое исследование. М., 2001. С. 229.
Сахаров А. М. Указ. соч. С. 77–78.
«Сказание»… С. 106–108.

Гилева Н.Н. (НТГСПА)
Научный руководитель:
доц. М.В. Булавин
Ересь «жидовствующих» в представлении иосифлян и нестяжателей
Ни для кого не секрет, что немаловажную роль в процессе становления и развития русской национальной общественной и богословской мысли сыграла известная полемика между двумя группами церковных деятелей конца XV – начала XVI вв: иосифлянами и нестяжателями. Одним из поводов для ее возникновения стало их различное отношение к появившейся тогда новгородско-московской ереси, известной еще и как ересь «жидовствующих». Взгляды иосифлян и нестяжателей по этому поводу существенно расходились и были фактически диаметрально противоположными.
Так, иосифляне заняли весьма жесткую и непримиримую позицию в отношении наказания для сторонников ереси – казнь через сожжение. Подчеркнем, однако, что для православного мира казнь еретиков не была типичным явлением. Скорее она являлась достоянием католической церкви, о чем сообщал Святителю Геннадию, архиепископу новгородскому хорватский ученый и переводчик, доминиканский монах Вениамин. По мнению Д.В. Поспеловского, логику Иосифа можно представить следующим образом: «Если карают смертью за убийство тела человеческого, то тем более следует казнить тех, кто убивает душу» (1).
Заволжские же старцы, во главе с преподобным Нилом, занимали более «гуманную» позицию. Они, следуя древней традиции, настаивали на том, что «еретиков покаявшихся, надо принимать с любовью как братьев, а непокаявшихся, увещевать и просвещать в монастырях, но не казнить смертию» (2). На первый взгляд, несколько удивляет столь различное отношение представителей Русской православной церкви к откровенно враждебному и опасному для христиан явлению. Однако столь ощутимый контраст в отношении участи еретиков вполне объясним.
Отметим, что преподобный Нил Сорский – это человек, который достаточно глубоко интересовался и православным преданием, и трудами Отцов Церкви, и аскетическими писаниями. Именно поэтому он провел несколько лет на Афоне, где стал сторонником исихазма. Основав свой заволжский скит, глава нестяжателей пытался создать замкнутый мир православной традиции, в основе которого лежала книжная культура. Неудивительно, что святой Нил оценивает ересь нормативно, опираясь на положения древней канонической практики.
По учению Святых Отцов, ересь, наряду с самочинным сборищем и расколом – один из разрядов отступничества от Церкви. Еретики не имели благодати Святого Духа, потому цель любого иерарха заключалась в присоединении еретика к единой Церкви. Несмотря на то, что в поздних изданиях, например, «Новом энциклопедическом словаре» Брокгауза и Ефрона, ересь определяется как «сознательное и преднамеренное уклонение от ясно выраженного и формулированного догмата веры христианской, и, вместе с тем – выделение из состава Церкви нового общества» (3), нужно учитывать, что ереси III–VIII вв. возникали в обстановке формирования христианской догматики.
Причем, зачастую формирование это происходило в процессе борьбы с самими ересями. А потому многие еретики могли и не осознавать свое отступничество от единой Церкви. Так, например, ереси монофизитов и несториан открыто претендовали на то, что они вполне адекватно выражают христианские истины и по числу приверженцев, в некоторых регионах, например, в Египте и Сирии, не только успешно конкурировали с ортодоксальным христианством, но и доминировали над ним.
Как бы там ни было, ересь в церковной традиции – это некое умственное заблуждение, противоречие, требующее немедленного разрешения и, вместе с тем, это уход от единой Церкви, отпадение от нее. Согласно Первому правилу Святителя Василия Великого, для того, чтобы произошло присоединение еретика к Церкви, необходимо разъяснить отступнику истину веры и через раскаяние, а затем и церковные таинства, (т.е. как мы видим, совершенно мирным путем) совершится должное соединение. Дисциплинарная практика Церкви основывалась прежде всего на признании за еретиками некой «добросовестности» и потому построена на идее добровольного обращения от заблуждения к истине. Особо подчеркнем, что Русь до XIV века не знала собственных ересей, а потому отношение к ним заволжских старцев строилось исходя из существовавшей книжной традиции.
Вместе с тем, они не учли в своих воззрениях немаловажный момент, определивший противоположное отношение к новгородско-московской ереси со стороны иосифлян: то был качественно новый, еще неизвестный до сих пор на Руси тип ереси. Выделим его основные особенности:
Ереси «жидовствующих» свойственно отрицание фактически всего объема мифологии ортодоксального христианства. Еретики не делали даже ритуальных уступок в отношении таких важнейших христианских догматов как: троичность Божества и Боговоплощения.
Для «жидовствующих» характерна особая форма взаимодействия с окружающим миром. О существовании ереси в Новгороде и Москве долгое время вообще никто из церковных иерархов не знал. Сообщество еретиков было глубоко законспирированной организацией. В то время как древние ереси открыто проповедовали свои взгляды, новая ересь, соблюдая внешнюю благопристойность и верность учению Церкви, вела тайную пропаганду отступничества среди незащищенных глубокой верой мирян и малообразованных священнослужителей, приобретая угрожающий размах.
Перечисленные выше признаки делают «жидовствующих» более близкими западноевропейским альбигойским ересям, нежели древним еретикам православного Востока. Видя эти особенности в новой ереси, преп. Иосиф понимал, что старыми, традиционными методами Русская Церковь уже не может бороться с новой ересью, поскольку последняя имела к ним своеобразный иммунитет, позволявший выживать в обстановке церковных преследований. А потому, опираясь на уже имеющийся опыт католической Церкви, преп. Иосиф настаивал на казни еретиков, но только тех, кто был «взят с поличным», а не обратился к Церкви с добровольным раскаянием. При этом Иосиф основывался на том, что раскаянию еретика нельзя верить, ибо оно вынужденное.
Таким образом, все различие между иосифлянами и нестяжателями в отношении к современным им еретикам можно объяснить особенностями того положения в обществе, на которое претендовали и которое реально занимали сторонники Иосифа Волоцкого и Нила Сорского. Мягкая позиция нестяжателей объясняется их следованиям нормам православной книжной традиции, в то время как суровость иосифлян была предопределена их большей вовлеченностью в реалии окружавшей их жизни, более подробными знаниями о ней.

Примечания
1. Поспеловский Д.В. Православная Церковь в истории Руси, России и СССР. М., 1996. С. 74.
2. Перевезенцев С.В. История русской философии XV–XVI вв. //www portal-slovo.ru.
3. Новый энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. Т. XIА. СПб., 1894. С. 671.

Котомцева Ю.В.
Научный руководитель:
доц. З.И. Гузненко
«Юности честное зерцало» как источник изучения быта
дворянства первой четверти XVIII в.
Начало XVIII в. – время крупных изменений в истории России. Страна поворачивается к Западу, пытается влиться в струю его спешной жизни, шагать с ним в ногу. Толчком для подвижек была деятельность первого русского императора. По словам Мэтью Андерсена, Петр I всю жизнь работал для создания новой интеллектуальной атмосферы, нового типа русского человека инициативного, открытого для новых идей, свободного от предрассудков (1). По долгу службы и по степени приближения к царю дворянство, обязано было впитывать все нововведения принимать их на вооружение. Преобразования в сфере быта можно отследить по законодательным актам Петра I, рассмотреть по запискам иностранцев и другим источникам. Интересным документом, показывающим привнесение нового стереотипа поведения для дворянства, является «Юности честное зерцало».
Со школьной скамьи известно, что по инициативе Петра в 1717 г. было опубликовано «Юности честное зерцало или показание к житейскому обхождению». Документ является сводом правил хорошего тона, составленных на основе переводной литературы. «Зерцало» учило поведению в семье, в обществе. В учебниках для старшего звена (10–11 класс) «Зерцало» не упоминается или приводится лишь его название. В школьных учебниках для основной ступени можно увидеть, что «Юности честное зерцало» привнесено на русскую почву из Европы (2).
Быт – та сторона жизни, которая изменяется медленно, несмотря на давление со стороны, поэтому воспитание детей, нормы поведения, отличительные черты дворянства должны быть, на наш взгляд, хорошо раскрыты в учебниках для вузов по специальности «История». В учебном пособии «Культура России IX–XX вв.» отмечается, что вместе с новой концепцией жизни государство внедряло новые, часто непривычные для русского человека стереотипы поведения. «Юности честное зерцало или показание житейскому обхождению, собранное из разных авторов» характеризуется как сочинение, определяющее поведение светского человека. Подчеркивается требование о «прилежности» во всех службах, так как государство хотело видеть, прежде всего, подданного, служащего (3).
Учебник «История России с древнейших времен до 1861 года» содержит главу «Преобразования в области культуры и быта», где рассматривается и «Юности честное зерцало». Правила много раз переиздавались в XVIII в. Отмечается, что данное произведение является компиляцией; составлено из текстов, заимствованных у европейских авторов. Основная идея: дворянин должен отличаться от окружающих изысканными манерами, респектабельностью. Задачи воспитания излагаются в традиционном духе смирения и послушания богу, царю и родителю. Павленко говорит, что через «Зерцало» государство прививало мысль о трудолюбии, подразумевающую выполнение служебных обязанностей, обучение всему, что пристойно дворянину (4). Если обратимся к учебнику «История России с начала XVIII века до конца XIX в.», то в рамках параграфа «Трансформация придворного быта» содержится несколько строк об изменениях в одежде, при дворе, бритье бород, но не говорится о привносимых из западных сочинений правил поведения дворянства (5).
В историографии можно увидеть разное отношение к роли «Зерцала» в деле европеизации дворянства. Дореволюционный историк В.О. Ключевский дал подробное описание «Юности честного зерцала». Он писал, что идея книги была самой заманчивой – преподать правила поведения, способствующие успеху при дворе. Младший шляхтич, желающий стать придворным, должен быть обучен языкам, шпажной битве, в книгах начитан, уметь разговор вести, намеренье свое не объявлять, дабы не упредил его другой, должен быть неробок». Таковы качества, приводящие к дворянской цели жизни – стать лощенным светским фатом и придворным пройдохой. Ключевский утверждал, что «книжонка» била в самый коренной нерв настроения русского дворянства (6).
Современный историк Е. В. Анисимов также отмечал, что государство активно внедряло новые стереотипы поведения. «Юности честное зерцало» рисует образ положительного юноши, избегающего дурных компаний, пьянства, злословия, грубости. Анисимов показывал, что на основе «Зерцала» можно сделать вывод о нравах, господствующих в обществе. Недорослю петровских времен не рекомендовалось за столом сморкаться, «яко труба трубит», ковырять ножом зубы, чавкать. Вместе с рядом новых положений, вводимых «Зерцалом», в нем было много, относящегося к петровским временам: государству был нужен не просто образованный человек, а поданный. Анисимов привел материал, посвященный поведению женщины по «Зерцалу». Советы нацелены не на раскрепощение женщины, а на внушение ей большей скромности, молчаливости. Еще Д.С. Лотман отмечал, что характер женщины весьма своеобразно соотносится с культурой эпохи (8). Анисимов писал о «Зерцале», как об инструменте по влиянию на умы дворянского сословия, показывающим в тоже время существующие нормы поведения (9).
«Юности честное зерцало» не является изобретением Петра Великого, это компиляция сочинений европейских авторов, призванная послужить делу европеизации России. Источник показывает образцы поведения дворянина, которые должны были отличать его. Государственный заказ на эту книгу еще раз подчеркивает его стремление к «регулярности», желание вмешиваться и контролировать все сферы жизни общества. «Юности честное зерцало» – один из ответов России на вызовы Запада вопросах культуры и быта.
Примечания
Андерсен М. Петр Великий. Р-н/Д., 1997. С. 217.
Сахаров А.Н. История России XVII–XVIII вв. Учебник для 7 класса. М., 2002. С. 72; Черникова Т. В. История России XVII–XVIII вв. Учебник для 7 класса. М., 2002. С. 148.
Шульгин В.С., Кошман Л.В., Зезина М.Р. Культура России IX–XX вв. М.,1996. С. 129
История России с древнейших времен до 1861 года /под ред. Н.И. Павленко М., 2001. С. 292.
История России с начала XVIII в. до XIX в. под ред. А. Н. Сахарова М., 1996. С. 100.
Ключевский В. О. Сочинения в 9 кн. М., 1987. Т. 4. С. 230.
Анисимов Е.В. Время петровских реформ. М., 1989. С. 357–360.
Из истории русской культуры. М., 2004. Т. 4. С. 206.
Анисимов Е. В. Указ. соч. С. 360–361.

Кулинич А.И.(КГУ)
Научный руководитель:
cт. пр. О.Б. Фоминых
Архитектурный облик Кургана середины XIX– начала XX вв.
Курган – город, раскинувшийся на живописных берегах Тобола. Своё говорящее название он получил благодаря археологическим памятникам – курганам. С момента своего основания город растёт, видоизменяется, его облик приобретает черты современности. Несмотря на это, в городе множество памятников архитектуры прошлых веков, которые удивляют горожан своим романтическим налётом древности.
До 1860-х гг. Курган был в основном деревянным. Его облик нам известен, в основном, по описаниям декабристов. Одним из них был А.Е. Розен, который писал в своих «Записках»: «Город… имеет три продольные улицы с перекрестными переулками. Строения все деревянные, кроме двух каменных домов… Мало садов, мало тени и зелени… одним словом, вид города непривлекателен… Курган имел не больше 2000 жителей и одну трехпрестольную церковь» (1).
С начала 1860-х гг., после больших пожаров, он стал отстраиваться почти заново. В результате появилось много полукаменных и каменных домов – таким старый город и дошел до нас. Застройка города производилась в соответствии со сложившимися на Урале архитектурными стилями.
На улице Куйбышева (бывшей Троицкой) расположен дом, принадлежавший курганскому купцу П. Д. Смолину, известный как «Дом иностранных монополий» – «в нем арендовали помещения представительства иностранных компаний», которые торговали различным хозяйственным оборудованием, «также занимались оптовыми закупками курганского масла». Некоторые стилистические особенности: здание характерно для купеческого стиля (кирпичный нижний этаж и деревянный верхний), композиционное строение тяготеет к классицизму. На старой фотографии Кочешева бросается в глаза рустованная нижняя часть. Выделяются два боковых портика, выступающие над поверхностью стены. Их верхняя часть завершается ломаными четырехгранными выступами крыши – элемент шатрового стиля, характерного для древнерусской архитектуры. Обрамление окон напоминает об элементах модерна. Схематичный «жучковый» декор на антаблементе говорит о принадлежности к уральской архитектуре (2). Зооморфный декор на слуховых окнах и на зонтах дымовых труб придавали изящность и легкость. Флюгер, стилизованный под птицу – одно из немногого, что отличает сейчас здание от обычного жилого дома.
Следующий памятник – на улице Советской (ул. Дворянская) – дом, который изначально принадлежал «хозяину магазина винно-колониальных товаров» В.И. Окладникову (3). Часть дома была сдана в аренду Курганскому отделению Волжско-Камского коммерческого банка. Обращая внимание на фасад здания, можно сказать, что это образец типичной купеческой архитектуры рубежа XIX–XX вв., который выполнен в духе эклектизма с элементами старорусского стиля. Дом выглядит достаточно строго. Композиция здания симметрична, напоминает классическую – здание соразмерно и пропорционально. Кирпичная кладка была чуть грубоватой, напоминает рустикальную. Верхние боковые части здания чуть приподняты – оформлены стилизованными башенками. Особую прелесть зданию придает декор – он выполнен в стиле полотенец, украшавших деревянную русскую архитектуру. Ещё больший колорит дому Окладникова придают верхние части порталов, которые напоминают геометрическое изображение кокошника. Сейчас правый портал преобразован в окно. Верхняя часть окон подчёркнута скромной каймой, напоминающей меандр. Здание поштукатурено, выполнена тонировка и смотрится несколько иначе. В настоящее время в здании располагается Курганская гостелерадиокомпания.
Дом фотографа А.И. Кочешева располагается на пересечении улиц Советской и Комсомольской (бывшие ул. Дворянская и Думский пер.), в нем – фотосалон. Здание двухэтажное, нижний этаж кирпичный, верхний – деревянный рубленный. Здание имеет угловую композицию, которую венчал черепичный усеченный шатёр со шпилем. С улицы Советской – выступающий портик, который завершался двускатным выступом крыши. Его украшает двойное венецианское окно, обрамленное полуколонками, ребро портика украшено двойными полуколоннами с ионическими капителями. Со стороны улицы Комсомольской выделяется объёмный портик, над которым располагалась фотостудия – высокая наклонная крыша была сделана из стекла, и естественный свет мог проникать в салон, где производилась съёмка. Окна первого этажа очень простые, а второго – украшают изящные резные наличники. Сейчас здание используется как жилой дом в перестроенном виде: расширено в обе стороны выступами, исчез шатёр. Первый этаж поштукатурен, верхний – обшит тёсом, убраны парадные двери, двускатное завершение выступов, и, самое печальное, здание лишилось своей «визитной карточки» – стеклянной крыши (4).
В Кургане на рубеже XIX–XX в. сформировались особенности местной архитектуры. Огромное влияние оказала древнерусская архитектура – были заимствованы основные её мотивы, элементы, хоть и в достаточной степени модернизированной и стилизованной. Не обошел вниманием город ни классицизм, ни эклектика, ни модерн.
Примечания
Цит. по: Васильева А. М. Забытый Курган. Курган, 1997. С. 77.
Курган: мгновения века. Фотоальбом. Курган, 2004. С. 55.
См. подробнее о декоре: Крживицкая Е.Э. и др. Художественная культура Урала. Екатеринбург, 2003. С. 36–44.
Курган: мгновения века… С. 67.

Шабаршина О.В. (НТГСПА)
Деятельность Верхотурского земства в сфере внешкольного образования и развития книжной культуры горнозаводского населения
Созданные в России в 1864 г., земские органы местного самоуправления, должны были восполнить недоработки государственного аппарата, взяв на себя обеспечение тех сфер социальной жизнедеятельности, которые оказались непосильны для централизованной власти. Земства рассматривали внешкольное образование народа (библиотечное строительство, организацию народных чтений и книжных складов) как «средство борьбы с рецидивом безграмотности окончивших начальные училища» (1). По нашему мнению, эту деятельность можно рассматривать и как средство формирования и повышения книжной культуры населения. Под «книжной культурой» мы понимаем систему, в которую кроме «культуры книги» и «культуры чтения» также входит «комплекс проблем, связанных с культурой распространения книги в обществе» (2).
Верхотурское земство в 1880-х гг. направило свои усилия на организацию библиотечного строительства и в первую очередь обратило свое внимание на ученические библиотеки, которые с 1867 г. по распоряжению Министерства народного просвещения (МНП) стали доступны для всех желающих. К 1899 г. такие библиотеки функционировали почти при каждом училище Верхотурского уезда: 88 училищ – 78 библиотек (3). После введения в 1892 г. МВД «Правил о бесплатных народных библиотеках–читальнях и порядке надзора за ними» многие земства стали отдавать предпочтение организации именно таких библиотек, но в Верхотурском уезде по-прежнему основную роль в библиотечном обслуживании продолжают играть пришкольные библиотеки. К 1912 г. в уезде действовало 107 пришкольных и всего 23 народных библиотек (4).
Ученические библиотеки комплектовались в соответствии с каталогами, утвержденными МНП, в которые попадало только 10% «от всей выходящей литературы в России» (5). В 1912 г. фонд земских библиотек Верхотурского уезда составлял 41362 книги. По содержанию он распределялся следующим образом: беллетристика (45%), литература религиозно-нравственного содержания и историко-биографическая (по 9%), книги по географии (8%), естествознанию (7%), сельскохозяйственная литература (6%), книги по медицине и гигиене (2%), периодические издания (5%); литература «различного содержания» составляла 9% от общего фонда. Читателями этих библиотек являлись 7275 человек, из них учащиеся составляли 44%, «бывшие ученики» – 33%, «другие лица» – 23% (6). Земство Верхотурского уезда многое сделало, чтобы земские библиотеки вошли в повседневный быт горнозаводского населения и, чтобы в дальнейшем они стали постоянным компонентом их образа жизни.
Для повышения книжной культуры населения Верхотурского уезда большое значение имели организация книжных складов, распространявших дешевые книги (9), и народные чтения, которые проводились учителями и священниками (7). В Верхотурском уезде действовал Центральный книжный склад при земской управе и 46 отделений при училищах. Развитием книжной торговли земство стремилось, чтобы при «остром ощущении своего духовного убожества» приобретение печатных изданий стало потребностью населения уезда. К началу ХХ в. народные чтения «как средство внешкольного образования, массам подрастающего и взрослого люда» очень активно используются земством (8). В традиционной культуре горнозаводского населения существовал обычай «окружного чтения» (9), поэтому народные чтения и были так популярны. Для наглядности лекторы использовали «волшебный фонарь», так как «световые картины» представляли собой «дешевый и подвижной вид иллюстраций, обладающих огромными преимуществами перед обыкновенными картинами» (10).
Результаты деятельности Верхотурского земства лучше видны в сравнении с другими уездными земствами Пермской губернии. При этом нужно заметить, что «в Вятской и Пермской губерниях тенденция роста расходов на внешкольное образование превышала не только уральскую, но и в целом по России» (11). Фонды земских библиотек Екатеринбургского земства были богаче, а читателей в 3 раза больше, чем в Верхотурском уезде (12). Но о развитии библиотечной сети красноречивее говорят данные о числе жителей, приходившихся на одну библиотеку. По этому показателю Верхотурский уезд занимал шестое место (7,5 тыс. человек на одну библиотеку), а Екатеринбургский – седьмое (11,7 тыс.). Самым благополучным в этом отношении в Пермской губернии был Оханский уезд (4,6 тыс.) (13). Деятельность Шадринского земства в книжной торговле считалась уникальным явлением в масштабе всей Российской империи. Например, в 1889 г. оно приобрело для продажи населению 8570 экземпляров книг, что в 23 раза больше (!), чем Верхотурское земство – в 1912 г. (14). По количеству слушателей, посетивших народные чтения в 1902 г., Верхотурское земство намного опережало все другие уезды Пермской губернии. Так слушателей народных чтений в 1902 г. в Верхотурском уезде было 36035 человека, Ирбитском – 20524, Камышловском – 16200, Екатеринбургском – 12737, Красноуфимском – 455 (15).
Д. Н. Мамин-Сибиряк в своих воспоминаниях писал, что в дореформенное время книга приходила в небольшие заводские поселки «в коробке офени». «Я бы сравнил эти странствующие книги с перелетными птицами, которые приносят с собой духовную весну, – отмечал Дмитрий Наркисович. – Можно подумать, что какая-то невидимая рука какого-то невидимого гения разносила эту книгу по необъятному простору Руси, неустанно сея «разумное, доброе, вечное»» (16). В конце XIX – начале XX вв. этим «гением» стало Верхотурское земство, чья активная деятельность в сфере внешкольного образования во многом способствовала развитию книжной культуры горнозаводского населения.
Примечания
1. Турганова О. В. Культурно просветительская деятельность Самарского земства во второй половине XIX – начале XX веков: Автореф. дисс. .... канд. ист. наук. Самара, 1999. С. 9.
2. Васильев В. И. История книжной культуры: теоретико-методологические аспекты. М., 2004. С. 87, 89.
3. Сборник Пермского земства. № 3–4. Пермь, 1903. С. 110.
4. Приложения к журналам Верхотурского уездного земского собрания 43-ей очередной сессии 1912 г. Верхотурье, 1913. С. 134.
5. Книговедение: энциклопедический словарь. М., 1981. С. 68.
6. Приложения к журналам... С. 8–9 (5 паг.).
7. Журнал Верхотурского земства. № 7. Верхотурье, 1912. С. 423.
8. Приложения к журналам... С. 135.
9. «Книги, особенно религиозного содержания, читались из благоговения к их содержанию в особой обстановке, в кругу, в окружении близких людей, отсюда «окружное чтение»» (Харченко В. К. Словарь богатств русского языка: редкие слова, метафоры, афоризмы, цитаты, биографемы. Т. 2. Белгород, 2003. С. 43.).
10 Приложения к журналам... С. 138.
11. Юсупов М.Р. Культурно-просветительская деятельность земств Урала (1864–февраль 1917 гг.): Автореф. дисс. ... канд. ист. наук. Челябинск, 1999. С. 15.
12. См.: Баканова А. Земские энтузиасты на Урале: местное самоуправление 100 лет назад //Библиотека. 1998. № 10. С. 68.
13. Сборник Пермского земства... С. 127.
14. См.: Михащенко А. Л. Деятельность Шадринского земства в области народного образования как уникальное явление российского самоуправления //Образование и наука. 2003. № 4. С. 92.
15. Сборник Пермского земства... С. 75 (2-я паг.).
16. Мамин-Сибиряк Д.Н. Соб. Соч. в 10 т. Т. 10. М., 1958. С. 297.

Стэльмах М. К.
Научный руководитель:
ст. преп. Д. В. Каракулов
Причины голода 1891–1892 гг. в России
Вся история человечества на протяжении веков была историей борьбы за хлеб насущный. Удовлетворение потребностей в пище является основной базовой потребностью человека, без которой его дальнейшее существование просто невозможно. Станислав Ежи Лец сказал: «Голод: аппетит, обостренный на столько, что им можно убить других». Голод не раз являлся постоянной причиной войн, и это социальное явление – подготовительная фаза к вспышкам массовых эпидемий. Тем не менее практически отсутствуют труды, в которых бы комплексно изучалась проблема голода в дореволюционной России.
Проблема рассматривалась в работах Н.А. Егизаровой, Т.М. Китаниной, Кимитако Мацузато и других авторов. Но в этих трудах слабо изучены причины голода в дореволюционной России.
За целое тысячелетие (X–XIX вв.) в России было зафиксировано около 433 голодных лет, 80 из которых – общеевропейские. В дореволюционной России голодные годы зафиксированы в период после Батыева нашествия, в Смутное время, в начале правления династии Романовых, в XVIII в. голод наблюдался в 1723–1724, 1733, 1750 гг.(1). Можно смело говорить, что голод в России был общенародным бедствием.
Среди причин голода в России можно выделить, прежде всего, природно-климатический фактор. Хорошо известно, что на всём пространстве этой территории земли были малоплодородными, главным образом, дерново-подзолистые, подзолистые и подзолисто-болотные. Также при всех колебаниях климата цикл сельскохозяйственных работ был необычайно коротким, занимая всего 125–130 рабочих дней (примерно с середины апреля до середины сентября).
Кроме того, господствовал экстенсивный путь развития сельского хозяйства вплоть до начала XX в. Использовалась система трехполья, земля обрабатывалась примитивными орудиями труда (плуг, соха, железные серпы, рало), почва удобрялась раз в 15 лет. Такой крайне малопродуктивный способ ведения сельского хозяйства приводил к чрезвычайно низкой урожайности: в северном регионе она составляла сам–3.4, северо-западном – сам–2.7, западном – сам–2.7, западном – сам–2.7, Приуральском – сам–3.4 (2).
К неурожаям и голоду приводили и другие причины – повинности (барщина и оброк), которые крестьяне должны были нести в пользу своего помещика. Работая на земле своего хозяина, крестьяне не успевали порой сделать все необходимые работы на своей земле, и от этого часто случались неурожаи (3).
Голод 1891–1892 гг., как и другие голодные годы, относился к периоду дореволюционной России, но по своим последствиям был масштабным (охватил 36 губерний, и количество жертв в результате составило около 600 тысяч человек) и причины его возникновения имели иной характер. Как и раньше, голод 1891–1892 гг. явился следствием ухудшения климатических условий. Но теперь, вследствие отмены крепостного права, за спасение голодающих должны были отвечать не помещики, а государство, которое было не готово к голоду (4). Об этом свидетельствует несовершенство продовольственного устава 1834 г., который был пересмотрен при упразднении крепостного права. В результате, из-за отсутствия должного контроля, в течение первых десяти пореформенных лет сельские хлебные запасы полностью были исчерпаны – крестьяне самовольно разобрали хлеб из хлебозапасных магазинов (5).
Помощь населению пострадавших районов носила характер полумер и осуществлялась медленно. В 1891–1892 гг. правительство было застигнуто врасплох и растерялось сначала. Обычные в русской бюрократической практике ведомственные противоречия резко обострились и мешали принятию конкретных решений. Например, в вопросе о запрете экспорта, министерство финансов, возглавляемое И.А. Вышнеградским, попыталось противопоставить «стихийному бедствию» чрезвычайный акт – запрещение экспорта хлеба. Но эта крайняя мера вызвала всевозможные разнотолки по этому поводу (6).
Зачастую правительство беспланово предпринимало меры борьбы с голодом. Такова была весть о «царском пайке», которая широкой волной разлилась по всему пространству пострадавших губерний, и внушило населению глубоко в него вкоренившуюся мысль о том, что правительство обязано кормить всех крестьян без разбора. На каждое исключение из списков, нуждающихся, крестьяне стали смотреть как на злоупотребление... Бывали и случаи самых назойливых, даже нахальных, со всевозможными угрозами требований от лиц, заведовавших раздачей ссуд даже на частные средства, чтобы они «всем давали хлеб, пайки, чтобы они в столовых кормили всех» (7).
Также голод совпал с аграрным кризисом конца XIX в., виновником которого отчасти явилось правительство. В результате аграрного кризиса скапливались огромные запасы хлеба, что вызвало резкое падение цен на зерно и приводило к массовому разорению большого числа крестьянских хозяйств. Хлебом были завалены склады у помещиков, забиты амбары у купцов. Огромные хлебные залежи образовались в портах, на железнодорожных станциях. На местах производства скапливались огромные запасы хлеба в связи с тем, что подвоз на внутренние рынки упал (8).
Таким образом, причины голода были самыми разнообразными: природно-климатическими, социальными, экономическими, а также политическими. Царское правительство было не готово к голоду 1891–1892 гг. и во многом не сумело защитить своих подданных от этого бедствия.
Примечания
Брокгауз Ф.А., Ефрон Н.А. Энциклопедический словарь. Ярославль, 1991. Т. 17. С. 104.
Милов Л.В. Природно-климатический фактор и особенности российского исторического процесса //ВИ. 1992 . № 4–5. С. 45.
Советская историческая энциклопедия. М., 1967. Т. 2. С. 146.
Мацузато К. Сельская хлебозапасная система в России 1864–1917 гг. //Отечественная история. 1995. № 3. С. 180, 183.
Сазонов Г.П. Обзор деятельности земств по народному продовольствию 1765-1892 гг. СПб., 1893. Т. 1. С. 52
Китанина Т.М. Хлебная торговля России в 1875–1914 гг. Л., 1978. С. 37.
Сорокин П.А. Голод как фактор: влияние голода на поведение людей, социальную организацию и общественную жизнь. СПб., 1922. С. 385.
Егизарова Н. А. Аграрный кризис конца XIX века в России. М., 1959. С. 132–133.

Чащин А.В.
Научный руководитель:
проф. Г.Е. Корнилов
Историография истории народонаселения России в начале XX в.
В истории России рубеж XIX–ХХ вв. и первые десятилетия XX столетия занимают особое место по сложности происходивших в то время социально-экономических и политических событий. Катаклизмы (неурожай и голод в конце XIX – начале XX вв., русско-японская война, Первая мировая война, революции, смена общественного и государственного строя, массовая эмиграция из страны и т.д.) повлекли за собой глубинные изменения в социальном и демографическом развитии населения, его численности, размещении, социальной структуре, уровне грамотности и образования, и, наконец, в национально-этническом и конфессиональном составе. Эти перемены имели долгосрочные последствия и определили особенности социальных и демографических процессов вплоть до нашего времени.
В большинстве своем работы о демографическом развитии России на рубеже XIX–ХХ вв. написаны современниками тех лет и посвящены отдельным проблемам – переселенческому движению, смертности, продолжительности жизни. В конце XIX в. и 1920-х гг. соответствующие исследования проводили С.А. Новосельский (1), Л.С. Каминский, П.И. Куркин, А.И. Чупров (2), Н.В. Турчанинов (3), С.А. Глебовский, В.И. Гребенщиков, М.В. Птуха, М.К. Любавский, О.А. Квиткин, Л.И. Лубны-Герцык, Е.З. Волков и др. (4).
К 1930-м гг. количество демографических исследований резко сократилось. Увеличение трудов происходит только с 1950-х гг. В эти же годы начинает формироваться новое направление в науке – историческая демография. В первом номере журнала «История СССР» за 1957 г. была помещена статья В. К. Яцунского (5), характеризующая размещение населения на Европейской части России. Плодотворно в это же время работают другие исследователи. А.Г. Рашин выпустил основательную монографию, посвящённую изменению населения России за 100 лет: в 1811– 1913 гг. (6). Б.Ц. Урланис занимался вопросами военной статистки, исследовал европейские показатели (7).
Стоит выделить статьи Р.И. Сифман, М.С. Тольц, А.Г. Вишневского, посвящённых общим вопросам демографии (8). Сельскохозяйственные переписи исследовали Л.С. Гапоненко и В.М. Кабазун (9). Они указали на высокую точность проводимых переписей, актуальность использования их в дальнейших исследованиях. Научно-популярный характер носит монография Я.Е. Водарского (10).
В 1970–1980 гг. появляются работы регионального характера. Так, В. М. Кабазун занимался вопросами заселения Сибири и Дальнего Востока (11). Демографии Сибири посвящена статья В.И. Пронина (12). Вопросами миграции занимались С.И. Брук и В.М. Кабазун (13). Все эти исследования в советский период проводились в рамках марксистко-ленинской парадигмы, что и обусловило их особенности.
С 1990-х гг. исследователи отходят от марксистко-ленинской интерпретации воспроизводства населения. Делается вывод о том, что в дореволюционной России только наметились тенденции к переходу к европейскому типу воспроизводства. Идёт сокращение смертности, при высоких прежних темпах рождаемости (самые высокие в Европе). Увеличивается до 33 лет средняя продолжительность жизни. Человек «как мера всех вещей» занимал всё более высокое место в системе ценностей россиян. Хотя по уровню жизни населения, особенно крестьянского, Российская империя ещё заметно уступала государствам Европы и Северной Америки (14).
Исследованиям демографии на Урале посвящены как общие сборники, так и отдельные монографии. Особо стоит отметить коллективную монографию, посвящённую населению Урала в XX в. Ее авторы (А.И. Кузьмин, А.Г. Оруджиева, Г.Е. Корнилов, Е.Ю. Алфёрова, С.В. Голикова) рассматривают особенности демографического перехода на Урале, анализируя численность населения, миграционные процессы, рождаемость, постарение возрастной структуры, эволюцию смертности. Один из основных выводов – Урал в сжатые сроки в условиях трёх демографических катастроф прошёл основные этапы демографического и миграционного переходов к современному воспроизводству населения. Демографический переход был более характерен для своего азиатского аналога по так называемой «южноазиатско-африканской модели». Это объясняется исходно высоким уровнем рождаемости и смертности (15).
В труде В. М. Кузьмина делаются общие выводы по демографии семьи для крестьян и рабочих. Отмечается высокая рождаемость, и в то же время сохранение патриархальной структуры с деспотической властью главы семьи. Фиксируются изменения в демографическом поведении в начале XX в. в городской среде (16).
В исследовании Западной Сибири выделяется влияние миграционных процессов на население региона. Переселялись наиболее крепкие семьи, что определило в целом огромный демографический потенциал Сибири. В чём-то это объясняет особенности других демографических процессов (17). Обобщающий характер носит сборник, посвящённый исторической демографии Сибири (18). С.Д. Морозов посвятил свою диссертацию изучению населению Центральной России, которая является своеобразным срезом российского государства и общества в демографическом отношении (19).
В целом региональные исследования помогают более точно понять демографические процессы, протекавшие в России в 1897–1917 гг. Выход первого тома монографии «Население России в XX в.» подвёл итог изучению истории народонаселения в начале XX в. Это первое исследование народонаселения всей России для данного периода (20).
Таким образом, в российской историографии сделано немало в области изучения демографических и национально-этнических вопросов истории России в начале XX в. Новейшая историография характеризуется интенсификацией исследований, углублением проблематики, расширением круга источников, совершенствованием методов их обработки.
Примечания
Новосельский С.А. Демография и статистика (избранные произведения). М., 1978.
Чупров А.И. Теория статистики и статистика народонаселения. М., 1899.
Турчанинов Н. Итоги переселенческого движения за время с 1896 по 1909 гг. (включительно). СПб., 1910.
Морозов С.Д. Население Центральной России в 1897–1917 гг. Автореф. дисс. … канд. ист. наук. М., 2002.
Яцунский В.К. Изменение в размещении населения Европейской России в 1724–1916 гг. //История СССР. 1957. № 1. С. 192–224.
Рашин А.Г. Население России за 100 лет (1811–1913 гг.) М., 1956.
Урланис Б.Ц. История военных потерь. М., 1999; Урланис Б.Ц. Избранное. М., 1985.
Сифман. Р. И. Динамика численности населения России за 1897–1914 гг.; Вишневский А.Г. Ранние этапы становления нового типа рождаемости в России; Тольц М.С. Брачность населения России в конце XIX – начале XX вв. //Брачность, рождаемость, смертность в России и в СССР. Сб. статей. М., 1977. С. 62–82, 105–134, 138–153.
Гапоненко Л.С., Кабузан В.М. Материалы сельскохозяйственной переписи 1916–1917 гг. как источник определения численности населения России накануне Октябрьской революции //История СССР. 1961. № 6. С. 97–115.
Водарский Я.Е. Население России за 400 лет (XVI – начало XX вв.). М., 1973.
Кабузан В.М. Дальневосточный край в XVII – начале XX вв. (1640–1917 гг.). М., 1985; Кабузан В.М. Естественный прирост, миграция и рост населения Европы и Российской империи в XVIII – начале XX в. //Отечественная история. 2001. № 5. С. 155–160; Кабузан В.М. Заселение Сибири и Дальнего Востока в конце XVIII – начале XX вв. //История СССР. 1979. № 3. С. 22–38.
Пронин В.И. Население Сибири за 50 лет (1863–1913 гг.) //История СССР. 1981. № 4. С. 50–69.
Брук С.И., Кабузан В.М. Динамика и этнический состав населения России в эпоху империализма (конец XIX в. – 1917 гг.) //История СССР. 1980. № 3. С. 75–93; Брук С.И., Кабузан В.М. Миграция населения России в XVIII – начале XX вв. (численность, структура, география) //История СССР. 1984. № 4. С. 41–59.
Исупов В. А. Демографические катастрофы и кризисы в России в первой половине XX века: историко-демографические очерки. Новосибирск, 2000.
Население Урала. XX в.: История демографического развития. Екатеринбург, 1996.
Кузьмин А.И. Семья на Урале (демографические аспекты выбора жизненного пути). Екатеринбург, 1993.
Население Западной Сибири в XX веке. Новосибирск, 1997.
Историческая демография Сибири. Новосибирск, 1992.
Морозов С.Д. Население России на рубеже XIX–XX веков //Отечественная история. 1999. № 4. С. 33–45; Морозов С.Д. Население Центральной России в 1897–1917 гг. Автореф. дисс. … докт ист. наук. М., 2002.
Население России. В 3-х т. Т. 1. М., 2000.

Семячкова В.В.
Научный руководитель:
доц. С.В. Смирнов
Новые материалы о деятельности Полевого лазарета
Уральских горных заводов (09.06.1904–09.02.1905)
Война с Японией 1904–1905 гг. стала серьезным испытанием как для Российской империи в целом, так и для ее отдельных регионов, в частности для Пермской губернии. Данный региональный аспект мало изучен в отечественной историографии. Существует относительно небольшое число публикаций по истории организации и проведения медико-социальной помощи, о сборе пожертвований в годы войны и т.п.
В Государственном архиве Свердловской области (ГАСО) хранится множество документов, так или иначе связанных с освящением участия жителей Пермской губернии в войне, в том числе с деятельностью Полевого лазарета Уральских горных заводов. Деятельность лазарета освещает одно из дел – «Годовой отчет о деятельности Полевого лазарета Уральских горных заводов в действующей армии на Дальнем Востоке» фонда 45 «Управление Богословским горным округом» (1).
Этот документ практически не используется в работах исследователей. Дело представляет собой отчет о деятельности госпиталя с 9 июня 1904 г. по 9 февраля 1905 г.
Как известно, Полевой лазарет был сформирован в Екатеринбурге на пожертвования жителей Пермской губернии, в основном на средства рабочих и служащих со всего Уральского горного округа. Также лазарет получал пожертвования от различных лиц, не связанных с горным ведомством (2).
История лазарета начинается 13 февраля 1904 г. с открытия действия Комитета под руководством П.П. Боклевского – главного начальника Уральских горных заводов. Возглавил же общественный лазарет Николай Александрович Арнольдов, который опирался на хорошо подготовленный персонал (например, среди добровольцев был врач П.В.Поленов). Лазарет был сравнительно небольшим, скромный в своих размерах, отличался высокой мобильностью и поэтому постоянно перебрасывался с места на место, в связи с военными действиями, например, Мукден, Хайчен и др. (3)
В публикации газеты «Уральская жизнь» от 21 февраля 1904 г. указывается, что «стало известно, что помимо двух санитарных отрядов для отправки на театр военных действий комитет общества Красного Креста и Уральских горных заводов, преступлено к организации третьего отряда, снаряженного на частные средства торгового дома братьев Злоказовых. Этот отряд на 10 кроватей будет организован Николаем Александровичем Арнольдовым и все расходы по снабжению и дальнейшему содержанию в Маньчжурии принимают на себя братья Злоказовы» (4).
Находясь с 8 июня 1904 г. в зоне боевых действий, лазарет развернул 20 (который в дальнейшем были увеличены до 100) кроватей, а также специальный питательный пункт, который обеспечивал нуждающихся солдат хлебом и чаем – об этом подробно описано в отчете П.П. Боклевского о деятельности Комитета и госпиталя за год существования. Мы можем прочитать в отчете: «За время по 12 февраля 1905 года поступило всего пожертвований 63383 руб. 6 коп., израсходовано 36079 руб. 74 коп., 1844 руб. (5) – специального назначения. Принято больных и раненных 2826 человек, которые все вместе провели в лазарете 6224 дня. Были случайные больные и раненные, 1600 человек, проходящие, которых успевали перевязать, накормить, или, по крайней мере, напоить чаем и снабдить хлебом» (6).
Также есть сведения по вопросам деятельности Полевого лазарета. Например, «с 9 ноября по 9 декабря 1904 года: больных – 649, больничных дней – 1421, одна сестра уволена по болезни, временно прикомандировано 3 сестры, принято 2 санитара» (7).
Эти цифры показывают огромное значение существования Полевого лазарета на фронтах Маньчжурии. Дополняют и поясняют цифры тексты телеграмм как Главного начальника Уральских горных заводов П.П. Боклевского и его помощника Деви, так и уполномоченного лазаретом Н.А. Арнольдова.
Например, текст телеграммы от 3 февраля 1905 года, посланной Председателю комитета П. Боклевскому с отчетом (за 09.12.1904–09.01.1905) из Мукдена гласил: «больных – 628, больничных дней – 1558, месячный расход – 3407 руб. 77 коп. Получено 4 тысячи, осталось 3191 руб. 71 коп. Расходов дров 472 руб. 40 коп. Прикомандированные выбыли: Врач Ноябрь, сестра Январь. Нужны 2 большие пилы, 5 топоров, железные лопаты, кирки, лом, мясорубка, 1000 деревянных ложек, 5 ламп с запасными стеклами, керосин, свечи, кровати с тюфяками, одеяла, сапоги, белье, 30 термометров. Желательна укупорка окованных ящиков. Высылается копия пропавших вещей» (8).
Общие данные поступлений и расходов отражены на нескольких страницах дела. Во-первых, представлен список поступивших пожертвований на организацию Полевого лазарета с 13.11.1904 по 12.02.1905 гг. (всего 103 жертвователя). Всего поступило 15797 руб. 18 коп. как от частных лиц (например, от И.П. Вилесова – 150 руб.), доходы от спектаклей (на Инзерском заводе – 30 руб.), от служащих и рабочих заводов и приисков (например, от Гумбейского золотопромышленного товарищества –35 руб.) (9).Во-вторых, в виде Сметы израсходованных средств, в том числе на покупку теплых вещей – 496 руб. 90 коп. из 9779 руб. 59 коп. (10). В-третьих, обобщение всех пожертвований по группам с 13.02.1904 по 12.02.1905 гг. и динамике поступлений по месяцам (например, за ноябрь 1904 года- 4335 р. 37 коп.) (11). В-четвертых, общим цифрам расходов, в том числе и по организации лазарета (4697 руб. 76 коп.) (12).
Последние страницы посвящены 4 (от 24.12.1904 г.) и 5 транспортам (28.02.1905 г.) на Дальний Восток с перечислением жертвователей, количества и качества одежды, обуви, предметам первой необходимости, продуктов питания и даже названия книг (сочинения В. Жуковского и Н. Лескова), а также журналов («Нива», «Мир Божий», «Вокруг Света» и др.) (13).
В их принял активное участие «Дамский кружок Кыновских заводов». Он транспортировал и поставлял теплую одежду и обувь, носочно-чулочные изделия, нитки, чернила, табак, кисеты с табаком и спичками и даже сушеные грибы и малину (14).
Описанный выше исторический источник дает возможность осветить деятельность Полевого лазарета Уральских горных заводов (с 9 июня 1904 по 9 февраля 1905 гг.), который в какой-то мере позволяет пролить свет на участие и роль и значение Российской империи в целом, и в частности Урала в обеспечении медико-социальной помощи («словом и делом») на фронтах Маньчжурии. Опыт работы Полевого лазарета Уральских горных заводов оказался весьма ценным и был востребован позднее – в годы Первой мировой войны.
Примечания
1. ГАСО. Ф.45. Оп. 1. Д. 62. Л. 1–23.
2. Благотворительность на Урале. Парадоксы времени. Екатеринбург, 2003. С. 21–27.
3. Бушмаков А. Пермяки и война с Японией //Архивное наследие. 2004. № 3. С. 4.
4. Уральская жизнь. 1904. 21 февраля. С. 2.
5. Для сравнения цены на 1904 г.: 1 пуд (16,38 кг) сахара – 8 руб., годовая подписка на газеты «Урал» – 8 руб., брюки – от 1,2 руб.
6. ГАСО. Ф. 45. Оп. 1. Д. 62. Л. 1–1 об.
7. Там же. Л. 2.
8. Там же. Л. 2 об. – 3 об.
9. Там же. Л. 4–7 об.
10. Там же. Л. 7–7 об.
11. Там же. Л. 8–9.
12. Там же. Л. 9 об.
13. Там же. Л. 10–11 об.
14. Там же. Л. 11 об. – 12 об.




Штеркель П.А.
Научный руководитель:
проф. Н.Н. Попов
Избирательная система на уровне городского самоуправления в России в марте – октябре 1917 г.
Организация местного самоуправления входит в круг фундаментальных проблем функционирования демократического общества и государства. Анализ природы местной власти позволяет сделать вывод о том, что в ней одновременно сочетаются два начала: общественное и государственное. Общественное начало заключается в деятельности граждан по решению непосредственно или через органы местного самоуправления вопросов местного значения. Государственное начало имеет контролирующую и координирующую функцию управления, осуществляемую органами и должностными лицами, назначенными центральными государственными органами либо исполнительными органами, избираемыми непосредственно населением.
В России с марта по октябрь 1917 г. доминировала смешанная форма муниципальной власти, когда община управлялась как государственными органами, так и органами самоуправления. Стоит заметить, что эта форма наиболее непрочна, она постоянно эволюционирует либо в сторону полного местного самоуправления, либо в сторону административной власти.
Избирательная система – важнейший элемент политической системы государства; она регулируется правовыми нормами, которые в совокупности образуют избирательное право. Избирательная система охватывает: а) принципы и условия участия в формировании избирательных органов; б) организацию и порядок выборов (избирательный процесс) (1).
Изменения в политической системе в ходе Февральской революции в первую очередь выразились в образовании новых высших органов власти. Во главе исполнительной и законодательной власти встает Временное правительство. В своей Декларации от 3 марта 1917 г. (2) оно в числе прочих тезисов, в качестве основания своей предстоящей деятельности, заявляет о «выборах в органы местного самоуправления на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования» (3). По сути, этим декларируется неотложность выработки нового избирательного закона применимо к органам муниципальной власти, а также его демократическая основа: всеобщее, равное, прямое и тайное голосование. До Февральской революции избирательная система в городах Российской империи определялась главным образом статьями «Городового положения» от 11 июня 1892 г. Активное и пассивное избирательное право характеризовалось существованием имущественного ценза и сословными ограничениями.
Итак, на протяжении своей деятельности, Временное правительство приняло ряд нормативно-правовых актов, которые были положены в основу реформирования местного самоуправления и заложили новый характер избирательной системы. Прежде всего, это постановление «О производстве выборов гласных городских Дум…» (4) от 15 апреля 1917 г. и дополняющее его постановление Временного правительства по процессу производства выборов губернских и уездных земских гласных (5), утвержденное министром внутренних дел 17 июня 1917 г.
Правом участия в выборах гласных пользовались граждане обоего пола всех национальностей и вероисповеданий, достигшие ко времени составления избирательных списков двадцати лет. Активное и пассивное избирательное право на местном уровне не предусматривало ценза оседлости, необходимо было лишь во время составления избирательных списков проживать в данном городе, либо находиться там на службе. В городских выборах не участвовали: 1) представители административной власти и высшее, в пределах губернии, градоначальство; 2) лица, состоящие на службе в местной милиции; 3) лица монашествующие; 4) лица, признанные в установленном законом порядке безумными, сумасшедшими и глухонемыми. Также лишались прав участия в выборах лица, приговоренные судом к наказаниям, соединенным с лишением или ограничением прав состоянии до истечения трех лет по отбытии наказания.
Каждое городское поселение составляло один избирательный округ, который для удобства подачи голосов делился на отдельные избирательные участки. Списки кандидатов в гласные должны были подаваться не позже, чем за десять дней до выборов. Число указываемых в списке кандидатов не должно было превышать общее число гласных, подлежащих избранию в данном городе; в списках с большим числом излишние кандидаты, стоящие последними в списке, в счет не принимались.
Особо оговаривался состав городской избирательной комиссии, которая образовывалась под председательством городского старосты. Также в состав этой комиссии приглашались 3 человека из среды избирателей и по одному человеку от каждой группы избирателей, подавшей список предлагаемых к баллотировке кандидатов в гласные. Процедура выборов производилась закрытою подачею голосов, посредством подачи избирательных записок. Голос избирателя подавался только за один из списков заявленных кандидатов в гласные.
Общее число гласных, подлежащих избранию во всем избирательном округе, распределялось между заявленными списками пропорционально числу голосов, поданных на выборах за каждый из этих списков. Это позволяет говорить о существовании пропорциональной избирательной системы на местном уровне.
Таким образом, избирательная система на уровне местного самоуправления в 1917 г. была существенно измена по сравнению с предшествующим периодом. Самое главное – провозглашались демократические принципы в местном избирательном праве: отсутствие имущественного ценза, участие в выборах лиц обоего пола и всех слоев населения. Однако стоит заметить, что означенные выше положения носили временный характер, предполагая возможность последующего реформирования после созыва Учредительного собрания.
Примечания
Большой юридический словарь. – М., 2003. С. 216.
Декларация Временного правительства о его составе и задачах //Хрестоматия по отечественной истории (1914–1945). М., 1996. С. 54.
Там же. П. 6.
Постановление Временного правительства о производстве выборов гласных городских дум и об участковых городских управлениях //Местное самоуправление в России. Сб. документов (1861–1917 гг.). М., 1998.
Наказ уездным земским учреждениям о применении временных правил о производстве выборов губернских и уездных земских гласных //Там же.

Ляук О.В.
Научный руководитель:
доц. З.И. Гузненко
Научно-исследовательская деятельность профессорско-преподавательских кадров Свердловского государственного педагогического института в 1960-х гг.
Свердловский государственный педагогический институт (СГПИ), образованный 25 августа 1930 г. по постановлению Совета народных комиссаров РСФСР, к началу 1960-х гг. достиг заметных успехов в своем развитии. Это был уже не «новичок с характером и волей», а развитый и перспективный институт. Немаловажная заслуга в этом принадлежала преподавательскому корпусу, потому что развитие любого высшего учебного заведения в большей степени зависит от качественного состава профессорско-преподавательских кадров. СГПИ отличался от других педвузов Урала своим интенсивным развитием, деятельными студентами и славился преподавателями.
Значительно улучшилась в 1960-х гг. научная работа профессорско-преподавательских кадров педвузов Урала после постановления Совета Министров СССР от 12 апреля 1961 г. «О мерах улучшения научно-исследовательской работы в высших учебных заведениях» (1). Разрабатываемые проблемы всё больше приближались к требованиям жизни, связывались с разносторонними задачами улучшения качества подготовки выпускников, с конкретными задачами школ и органов народного образования. Практически все педвузы Урала в 1960-х гг. вели большую, интересную научно-исследовательскую работу. Начиная с 1959/1960 учебного года, значительную роль стала играть педагогическая тематика.
Одной из ведущих тем НИР стала: «Подготовка студентов к воспитательной работе в школе». В 1961/1962 учебном году преподавателями СГПИ было опубликовано 135 работ и более 120 подготовлено или сдано в печать. Появились исследования на темы: «Общественный строй и законы народонаселения» Г.М. Коростелева, «Черты современника» И.Ф. Монаковой; «Свердловская область» А.М. Мошкина, А.М. Оленева и Е.Л. Шувалова и другие (2).
В других педвузах Урала также активизировалась научная деятельность. Например, в Пермском пединституте только за 5 лет – с 1957 по 1961 гг. было выпущено печатной продукции в объёме 252 п. л. общим тиражом 15700 экземпляров (3). В Магнитогорском пединституте, начиная с 1963 г., научные труды преподавателей издавались через редакционно-издательский совет при Челябинском педагогическом институте. В «Ученых записках» и сборниках в 1959–1970 гг. было опубликовано более 100 работ преподавателей МГПИ (4).
В СГПИ в течение 1965 г. было опубликовано 12 сборников научных трудов общим объёмом 146 п.л. За 1966 г. преподавателями было опубликовано 268 работ, в том числе 3 монографии, 4 учебных пособия. Объёмные труды были изданы кафедрами истории КПСС («Культурная революция на Урале». 15 п.л.) и географического факультета («Урал». 11 п.л.). Редакционно-издательский отдел СГПИ в том же году сдал в производство 26 сборников ученых записок (359 п.л.), из них 17 (191,5 п.л.) вышли сразу же. В 1967 г. преподавателями СГПИ по результатам работы над докторскими диссертациями были подготовлены 5 монографий: Г.М. Коростелев «Рост народонаселения и общественный прогресс», Б.Л. Цыпин «Некоторые особенности промышленного переворота в России», Л.Ф. Мельчаков «Роль наблюдений в изучении природы и труда в начальной школе», Н.С. Спиридонова «Аскорбиновая кислота», М. Кузнецова «А.П. Чехов». По разрешению МП РСФСР почти все эти труды были изданы в 1968–1969 гг. (5).
Значительная часть преподавателей СГПИ были заняты написанием методических рекомендаций, учебных пособий, учебников для студентов стационара и заочного отделения. В 1964/1965 учебном году было подготовлено пособие для студентов пединститутов по географии сельского хозяйства СССР Е.Л. Шуваловым. Доцент Р.Б. Рубель в 1969 г. подготовила методическое пособие по организации геологических экскурсий «Минералы и горные породы некоторых месторождений полезных ископаемых Свердловской области», ею было разработано учебное пособие по факультативному курсу «Геология для школ Свердловской области». Профессор Е.Л. Шувалов Е.Л. и доцент А.А. Мошкин подготовили учебное пособие «Экономическая география СССР для средней школы». Большая методическая работа велась на факультете иностранных языков, в связи с введением курса «Страноведение» ст. преподаватель И.А. Вереина и ассистент Е.В. Любавина создали пособие для преподавателей и студентов по истории и культуре Германии (6).
Становится ясно, что в СГПИ в 1960-е гг. работали самые деятельные и высококвалифицированные профессорско-преподавательские кадры, преподавателями было подготовлено значительное количество научных работ, они внесли вклад в становление и развитие педагогической науки. Многие преподаватели получили всеобщее признание. Так, 1970 г. в ознаменование 40-летия института значком «Отличник народного образования» были награждены 12 сотрудников – В. Баруллина, А. Капрелова, Г. Коростелев, Г. Кузнецова, П. Лукьянов, Н. Новикова, В. Прокаев, Р. Рубель, Т. Рязанова, В. Ткачев, Ф. Четин, Н. Шмакова. В том же году МП СССР и ЦК профсоюза наградили значком «Отличник просвещения СССР» Л. Мельчакова, И. Монакову, Е. Шувалова (7).

Примечания
1. Высшая школа. Сборник основных постановлений, приказов и инструкций. М., 1972. Ч. 1. С. 358.
2. Уральский государственный педагогический университет: Летопись–хроника (1930–2000). Екатеринбург, 2000. С. 160.
3. 40 лет Пермскому государственному педагогическому институту. Пермь, 1961. С. 26.
4. Магнитогорский педагогический. Челябинск, 1972. С. 45.
5. УрГПУ: Летопись–хроника… С. 172, 180, 185.
6. Уральский государственный педагогический университет: очерки истории. Екатеринбург, 2001. С. 79.
7. УрГПУ: Летопись–хроника… С. 198.

Секция «Теория, методология и методика
исторического образования»
Ибакаева Е.К. (ДП и ПД УрГПУ)
Научный руководитель:
доц. В.М. Ворошилова
Краеведение в начальной школе
Школьное краеведение заключается во всестороннем изучении учащимися под руководством педагога в учебно-воспитательных целях определенной территории своего края. Под краеведением в школе обычно понимают географический учебный предмет, задача которого включает изучение природы, населения, хозяйства, истории и культуры территории родного края. При этом понятие «родной край» понимается как территория своей административной области, изучаемая в учебной программе, во время походов и экскурсий, знакомясь с краеведческой литературой.
Краеведение в начальной школе является обязательным при изучении курса природоведения. Программой по природоведению предусмотрена реализация краеведческого принципа его преподавания, где краеведение выступает как одно из средств осуществления воспитывающего обучения.
Сущность краеведческого принципа преподавания состоит в использовании местного краеведческого материала при усвоении различных тем курса. Это значит, что при изучении своего края у учащихся складываются правильные представления о многих явлениях и процессах, которые являются основой для понятий, в том числе мировоззренческих и тех, которые недоступны для непосредственного наблюдения. Благодаря краеведению решается важная педагогическая проблема – связь обучения с жизнью.
На первом этапе усвоения курса природоведения и других предметов школьного курса используются сведения о своей местности, полученные до школы и вне школы на основе жизненного опыта. Далее учащиеся выполняют краеведческие задания, помещенные в школьную программу и учебники по различным школьным дисциплинам. Третий этап – изучение своей местности (1).
Краеведение – это одно из средств осуществления межпредметных связей в преподавании различных школьных предметов, которое способствует реализации преемственности в знаниях учащихся, возможности знакомить младших школьников с многообразными взаимосвязями явлений в природе, историей и культурой населения.
Использование учителем в ходе урока краеведческого материала значительно активизирует деятельность учащихся. Трудности возникают у учителя начальных классов в связи с необходимостью сохранять нужную пропорцию в количественном и качественном отборе краеведческого материала, используемого на уроке. Краеведческие сведения должны быть достаточными, чтобы из них можно было вычленить материал, помогающий освоению природоведения, но они не должны замещать собой сам предмет. Их объем должен быть таким, чтобы обеспечить осознанное и прочное усвоение изучаемого природоведческого материала (2).
Связь учебного материала с краеведческим может реализовываться на различных этапах изучения темы. Краеведческая работа предшествует изучению учебного материала и проводится наряду с изучением темы. Изучение учебного материала может завершиться краеведческой экскурсией.
По содержанию и приемам работы краеведение способствует наглядности в обучении различных тем, так как, изучая свою местность, учащиеся наблюдают природную среду, жизнь людей, процессы развития и взаимодействия элементов природы, последствия хозяйственной деятельности человека. Это, в свою очередь, является средством воспитания патриотических чувств и любви к Родине.
Примечания
Никонова М. А., Данилов П.А. Землеведение и краеведение. М., 2000.
Краеведение /Под ред. А.В. Даринского. М., 1985.

Спешилова И.Ю.(НТГСПА)
Научный руководитель:
доц. О.В. Рыжкова
Представления студентов о культуре информационной
безопасности личности (по материалам НТГСПА)
В последние десятилетия в мире идет процесс перехода к новой социально-экономической формации, которую называют информационным обществом (1). Отличительными чертами информационного общества являются: увеличение роли информации и знаний в жизни общества; возрастание доли информационных коммуникаций; создание глобального информационного пространства. Каждому из живущих в XXI в. приходится ощущать, что возрастание получаемой информации в объеме порой приводит к информационной перегрузке.
На современном этапе развития информационного общества возникает проблема обеспечения информационной безопасности. Особенно важно не попасть в зависимость от информации формирующейся личности, обрести способность защищаться от засоряющей информации. Поэтому именно сегодня необходимо формировать культуру информационной безопасности. В России проблема информационной безопасности является междисциплинарной и изучается в рамках многих наук: психологии, социологии, социальной информатики, культурологи и др. (2).
В связи с этой проблемой в Нижнетагильской государственной социально-педагогической академии (НТГСПА) в марте 2005 г. было проведено социологическое исследование, направленное на изучение культуры информационной безопасности студентов исторического факультета (I, III, V курсов). Всего в ходе него было опрошено 93 человека (78 девушек и 15 юношей).
По данным социологического исследования можно сделать вывод о том, что человеку в современном обществе нужна культура информационной безопасности. Так считает почти 50% опрошенных. 20% респондентов затруднились ответить на этот вопрос. Это, возможно, объясняется тем, что не все еще ощутили на себе негативное влияние информации, растущей сегодня с невероятной скоростью. На вопрос о том, что понимается под культурой информационной безопасности, подавляющее большинство (70% опрошенных) ответили, что это система знаний о способах самозащиты от ненужной или негативной информации.
Данные опроса показали, что большинство ощущают на себе влияние негативной, разрушающей информации, и к таковой относят: информацию о насилии (криминал, террор и т. п.) – 74%; информацию о повышении цен, налогов – 20%; информацию о природных и техногенных катаклизмах – 16%; информацию о «болезнях века» (СПИД, рак, гепатит, апатичная пневмония) – 13% опрошенных. Негативной информацией также считают рекламу, разного рода сплетни и слухи (2%). На вопрос о том, воздействует ли информация на поведение и психику человека и можно ли с ее помощью манипулировать сознанием, 77% респондентов ответили утвердительно, 13% – затруднились ответить.
Что касается оптимальных способов защиты от ненужной, негативной информации, то ситуация выглядит следующим образом: 72% считают таким способом волевое, сознательное абстрагирование, остальные 25% способом защиты от негативной информации отключение СМИ, предоставляющих эту информацию. 47% опрошенных придерживаются мнения о том, что государство должно усилить цензуру в СМИ для защиты своих граждан от негативной информации.
В современном обществе меняется роль учителя. Если до сравнительно недавнего времени главной его задачей была передача информации, то в настоящее время главной задачей стало – найти и отсортировать информацию. Решение проблем информационной защиты молодого поколения ложится на плечи учителя. 62% респондентов социологического опроса считают, что именно учитель должен формировать культуру информационной безопасности личности. Сегодня эта сфера становится чрезвычайно важной. Именной она могла бы в какой-то мере компенсировать деструктивные процессы и способствовать повышению уровня информационной культуры школьников и студентов. С нашей точки зрения, сегодня особенно необходимо введение в рамках средней и высшей школы особого предмета – «Информационная культура личности». Кроме того, библиотеки как часть информационной сферы и важнейший социальный институт, должны исследовать и решать проблему информационной безопасности в современном обществе.
Примечания
1. Колин К.К. Контуры информационной цивилизации //Библиотековедение. 2002. № 1. С. 47.
2. Юшина О.Л. Информационно-психологическая безопасность: библиотековедческий аспект (по материалам зарубежной литературы) //Научные и технические библиотеки. 2003. № 11. С. 33.
Секция «Архелогия»
Матасов В.А. (КГУ)
Научный руководитель:
доц. С.Н. Шилов
Мезолит Среднего Притоболья
Мезолит является одной из самых слабо изученных эпох на территории Среднего Притоболья. Исследования памятников этого периода велись в основном в 1970-1980-х гг. В последние годы археологическая лаборатория КГУ возобновила работу по изучению памятников эпохи мезолита. Последние исследования поставили ряд новых вопросов и показали, насколько различны в науке взгляды на мезолит Среднего Притоболья. Целью публикации является анализ, с учетом последних открытий, сложившихся научных взглядов на мезолитическую эпоху в регионе.
В настоящий момент на территории Среднего Притоболья открыто и исследовано 29 мезолитических памятников. Большая их часть располагается вдоль рек Тобол и Исеть – главных водных магистралей, игравших важную роль в расселении людей на вышеназванной территории.
Одно из важных мест в изучении эпохи мезолита в Среднем Притоболье занимает публикация В.Ф. Зайберта и Т.М. Потёмкиной. В статье памятники рассматриваются по трем микрорайонам: в лесостепном Притоболье в пределах Курганской области (Притобольный); на реке Чаглинке (Виноградовский); в верховьях реки Ишим (Тельманский). Вполне закономерно в рамках первого микрорайона выделены две группы стоянок: первая – Убаган III, VIII, Звериноголовское VI, Верхняя Алабуга, Камышное I; вторая – Убаган I, V, VII. Памятники различаются по орудийному набору и технике изготовления. Первая группа является более ранней, что доказывается стратиграфией стоянок Убаган III и Камышное I, и типологией инвентаря, для которого характерны резцовая техника и микролитоидность. В инвентаре второй группы присутствуют симметричные трапеции, скошенные острия, параллелограммы на широких пластинах (до 12 мм). Эти изделия, по словам авторов, ближе к ранненеолитическим 1).
Одной из первых в исследовании мезолита Среднего Притоболья является работа В.Ф. Старкова. Автор отмечает определенное культурное единство памятников Сухрино I и Камышное I, основанное на общности территорий при наличии ведущих и устойчивых типов орудий. Важным обстоятельством, сближающим обе группы памятников, является то, что для Прикамья, как и для Зауралья, не характерно употребление геометрических микролитов. Однако в работе В.Ф. Старков делает ссылку, что после написания были обнаружены единичные трапеции и орудия крупных форм, таким образом, сам частично опровергает свои выводы (2).
В статье Л.Я. Крижевской делается вывод о «местном, самобытном пути развития какого-то замкнутого единства». Она проводит аналогии с памятником Сухрино I, на основании идентичности призматических пластинок, лишённых каких-либо инноваций как в виде наконечников свидерских форм, так и геометрических микролитов. Не совсем понятно, что подразумевается под «каким-то замкнутым единством», что делает выводы Л.Я. Крижевской несколько абстрактными (3).
В работе В.Н. Логвина приводится деление памятников Казахстанского Притоболья на два типа. К первому типу памятников относится стоянка Евгеньевка I, содержащая в своей коллекции две асимметричные трапеции слегка удлиненных пропорций. Ко второму типу отнесены стоянки Дузбай VI и Дачная. Они отличаются от первого типа отсутствием геометрических изделий, а так же большим микролитизмом (более трети пластин имеют ширину 4–5 мм). Других принципиальных различий ни в кремневой индустрии, ни в используемом сырье не выделяется (4).
Предложенная классификация памятников Казахстанского Притоболья подходит и для памятников Среднего Притоболья, которые можно разделить на два типа по тому же основанию. Памятники типа Евгеньевки I, по мнению В.Н. Логвина, имеют соответственные аналоги на Южном Урале и в Прикаспии (стоянки Янгелька, Суртанды, Мысовая, Долгий Ельник II, сюда же следует отнести и стоянку Сухрино III) и синхронизируются с памятниками янгельского этапа мезолита Южного Зауралья Х–VI тыс. до н.э. Стоянки второго типа имеют аналоги в ильмурзинских мезолитических объектах Южного Урала, которые датируются в пределах Х–VII тыс. до н.э. Г.Н. Матюшиным. В свете вышеизложенного В.Н Логвин пришел к выводу, что нельзя исключить, что в Притоболье в мезолите одновременно существовали памятники двух различных культур, но следует учитывать возможность их разновременного существования. При этом он ссылается на исследователей мезолита Прикаспия, которые отмечали наличие в мезолите двух периодов бытования асимметричных трапеций, разделенных периодом, в котором они отмечены не были.
Значительный вклад в изучение мезолита внесли Н.Н. Куминов и Т.М. Потёмкина, открывшие и исследовавшие такие памятники как Камышное I, Убаган I, III, V, VII, VIII, Звериноголовское IV, Верхняя Алабуга. В результате Н.Н. Куминов пришёл к выводу о существовании в рамках региона т.н. убаганско-камышнинской группы памятников, которая основывается на точках зрения В.Ф. Зайберта и Т.М. Потемкиной о выделении в бассейне Тобола локального варианта мезолитической культуры, а также Л.Я. Крижевской о самобытности общества мезолитических охотников и рыболовов (5). Был выделен ряд критериев этой группы, к которым относится: отсутствие характерных для лесного мезолита остриев, отсутствие пластин со скошенным ретушью концом, отсутствие наконечников стрел и геометрических микролитов. Но этот список следует сократить, что доказывается новыми находками. В 2004 году в результате разведок у с. Озёрное Звериноголовского района Курганской области был открыт ряд стоянок Озёрное I–VI (6). Типологически весь найденный каменный инвентарь (663 экз.) можно отнести к группе памятников типа Сухрино III. Среди находок встречаются симметричные трапеции. Резцы встречаются в очень малом количестве (максимум составляют 6 экз. на выдуве Озёрное I). По ширине преобладают средние пластины (от 7 до 15 мм).
Таким образом, можно предположить о существовании в эпоху мезолита на территории Среднего Притоболья двух групп памятников. Открытые и вновь исследованные памятники лишь подтверждают выдвинутое предположение и позволяют более детально разработать вопрос о критериях выделения обозначенных групп.
Примечания
Зайберт В.Ф., Потёмкина Т.М. К вопросу о мезолите лесостепной части Тоболо-Иртышского междуречья //Советская археология. 1981. № 3.
Старков В.Ф. Мезолит и неолит лесного Зауралья. М., 1980.
Крижевская Л.Я. Раскопки мезолитического поселения Ташково IV в лесном Зауралье //Археологические открытия Урала и Поволжья. Сыктывкар, 1989.
Логвин В.Н. Каменный век Казахстанского Притоболья (мезолит–энеолит). Алма-Ата, 1991.
Куминов Н.Н. Верхний палеолит и мезолит //История Курганской области (с древнейших времён до 1861 года). Курган, 1995. Т. 1. С. 40–45.
Шилов С.Н., Матасов В.А., Горбунова С.А. Новые мезолитические памятники Верхнего Притоболья (по материалам стоянок Озёрное I–VI). //Зыряновские чтения. Материалы II межрегиональной научно-практической конференции. Курган, 2004. С. 31–33.
Сорогин Е.И. (КГУ)
Научный руководитель:
доц. С.Н. Шилов
К вопросу о погребальном обряде алакульской культуры
В 1990-х гг. в Южном Зауралье возобновились исследования некрополей эпохи средней бронзы (Чистолебяжьевского, Субботинского и Алакульского) и продолжилось изучение черт погребального обряда Алакульской культуры. К основным чертам ее погребального обряда относится: захоронение взрослых в позе адорации в прямоугольной могиле в центре кургана; погребение детей по периметру курганной насыпи. Взрослые погребения характеризуются наличием сруба и накатника. Внутри детских могил какие-либо конструкции обычно отсутствуют. Количество периферийных погребений относительно центрального захоронения обычно чётко не фиксировано. В детских и взрослых погребениях почти всегда присутствует керамика, что говорит о керамических сосудах как неотъемлемой части погребального инвентаря в эпоху бронзы.
Относительно погребального обряда Алакульской культуры на территории Южного Зауралья стоит отметить, что большинство погребений на Субботинском, Хрипуновском и Чистолебьяжевском могильниках характеризуются перечисленными выше традиционными формами погребальной обрядности. Алакульский же имеет ряд специфических черт.
1. Погребения Алакульского могильника, несмотря на разрабленность ещё в древности, характеризуются относительным богатством инвентаря. За пять лет раскопок в захоронениях были обнаружены булава; бронзовая шейная гривна, бронзовые бляшки с солярными символами; подвески в 1,5 оборота, обёрнутые золотой фольгой, крестовидные подвески из белого металла. Булава, трактуемая исследователями как символ власти, встречалась на Алакульском могильнике два раза (1). Столь богатый инвентарь практически не характерен для могильников эпохи бронзы. Хотя центральные погребения Алакульского могильника были разграблены ещё в древности, тем не менее бронзовый инвентарь представлен практически во всех погребениях. На Алакульском могильнике при разграблении символы власти (булавы) не забирались. Личная точка зрения автора на данный феномен выражается в том, что булава являлась символом индивидуальной власти, и материальной ценности не имела.
2. В палеодемографии некрополя встречены довольно серьёзные отклонения. Могильник характеризуется наличием непропорционально большого количества детских погребений, а особенно младенческих. Автор увязывает это с элитным статусом Алакульского могильника, и следовательно, половозрастной состав данного некрополя, возможно, не отражает реальную демографическую ситуацию алакульской культуры. Скорее всего, на Алакульский могильник свозились умершие представители элиты с довольно большой территории. Соответственно умершие дети для подхоранивания в курганы также могли доставляться с большой территории из нескольких обществ. Стоит отметить тот факт, что отклонения в демографической ситуации и наличие артефактов, символизирующих авторитетное положение погребённых, является по классификации Л. Бинфорда (2) двумя признаками элитного некрополя, и, следовательно, элитности погребального обряда.
3. На Алакульском могильнике в ряде захоронений представлены нетрадиционные формы погребений. К ним относятся декапутация черепов. Так на дне могил кургана № 49 были обнаружены черепа младенцев при отсутствии остальных частей скелет. В кургане № 20 в одном погребении были расчищены останки умершего ребёнка без черепа, а в соседнем, помимо полного костяка ребёнка, обнаружен череп второго. В кургане № 67, встречено погребение, где на дне сосуда располагался фрагмент черепа.
4. Погребальный обряд Алакульского могильника, как и в целом погребальный обряд алакульской культуры, на протяжении времени не оставался статичным. Наиболее ярко это проявилось в кургане № 61, который является самым западным и самым поздним из курганов. В нём в двух погребениях присутствуют остатки кальцинированных костей, что, возможно, говорит о переходе обряда ингумации в кремацию. Множество сосудов в погребениях так же носят следы инокультурного влияния.
В целом, для погребального обряда алакульской культуры в лесостепном Притоболье характерны следующие общие для всей культуры черты: погребение умерших членов общества в позе адорации, установка одного или нескольких сосудов в погребении; расположение погребений умерших детей по кругу, центром которого является взрослое центральное погребение; наличие в центральном погребении сруба и накатника; сооружение курганной насыпи; ритуальное ограбление центральных погребений через несколько лет после захоронения. В то же время отличительными чертами Алакульского некрополя является богатый инвентарный набор погребений, наличие инсигний власти, не забиравшихся при ограблении, и непропорционально большое количество погребённых детей и женщин. По мнению автора, погребальный обряд, практиковавшийся на Алакульском могильнике, характерен более для небольшой элитной части алакульского населения, чем для рядовых членов общества. В целом же погребальный обряд алакульцев в лесостепном Зауралье является обычным для всей культуры.
Примечания
Сальников К.В. Курганы на озере Алакуль //Материалы и исследования по археологии СССР. № 24. М., 1952.
Зданович Д.Г. Синташтинское общество: социальные основы «квазигородской» культуры Южного Зауралья эпохи бронзы. Челябинск, 1997.

Попп И.А.
Научный руководитель:
доц. Ю.П. Чемякин
Карымский этап в средневековой Западно-Сибирской археологии
Периоду раннего средневековья современная археология уделяет достойное внимание. Именно к этому времени многие археологи относят карымский этап Обь-Иртышской культурно-исторической общности. Сегодня нет однозначных взглядов на время и территорию существования карымских древностей.
Впервые карымский этап выделил В.Н. Чернецов и датировал его IV–V вв. н.э. Он же обозначил основные этапы средневековой периодизации (1). С накоплением археологических материалов хронологические рамки карымского этапа менялись (2). Одной из последних работ является труд К.Г. Карачарова. В ней исследователь датирует карымский этап в пределах III–IV – начала VI вв. н.э (3). Большинство археологов сближало общее мнение о карымском времени как начале раннего средневековья, или позднего железного века.
В.Н. Чернецов отнес второй тип керамики с городища Ус-Толт к карымскому этапу Нижнеобской культуры. Он отмечал, что в ней встречаются совершенно новые орнаментальные приемы и композиции. В.Н. Чернецов выделил карымский этап на материалах нескольких памятников и находок, зафиксированных на севере – от Нижнего Приобья, на юге – до устья реки Тура. Это позволило ему сделать вывод о распространенности памятников карымского типа в Западной Сибири (4).
В Сургутском Приобье карымские памятники стали известны после раскопок на Барсовой Горе в начале 1970-х гг. Керамика на них была представлена горшковидными сосудами, орнамент выполнен гребенчатым и фигурным штампом, в виде «уголка» и «ромба». По употреблению этих двух штампов выделяются подгруппы ромбическая и уголковая (5). Не менее распространены известные с кулайского времени штампы «уточка» и «змейка». Известны и оттиски редких фигурных штампов – крестового, «след медведя», «голова медведя» и др. Вообще карымская керамика близка позднекулайской. Некоторые сосуды в тех и других комплексах практически одинаковы. Отличает карымскую керамику употребление фестонов для завершения узора и применение не известных ранее фигурных штампов.
На всех памятниках карымского времени встречается керамика, отличающаяся от вышеописанной. Сосуды орнаментированы горизонтальными многорядными поясками желобков или валиков, спускающихся на плечики. Этот комплекс выглядит инородным и не имеет аналогов в предшествующем материале (6). Новые исследования карымских памятников на р. Большой Юган дали комплексы, где подобные сосуды образуют большую группу. Например, на городище Сартым-Урий 18 посуда украшена в верхней трети или половине, редко узоры спускались ниже (7). Эта керамика представляет особый интерес, так как Л.А. Чиндина выделила в релкинской культуре III тип керамики, названный валиковым, аналогичный вышеописанной (8). Можно с уверенностью говорить о родстве этих материальных древностей.
Карымские городища в целом продолжают традицию позднекулайских. Но мощность оборонительных сооружений становится меньше по сравнению с позднекулайскими (9). Последние данные по городищу Сартым-урий 18 показывают, что форма, размеры и его оборонительные системы типичны для карымских памятников, однако наличие большого незастроенного пространства и, предположительно, беспорядочная застройка внутренней площадки выделяют его среди последних: на большинстве исследованных карымских городищах зафиксирована уличная или рядовая планировка при плотной застройке (10).
Время существования карымских древностей определяется ранним средневековьем, но распространенность памятников карымского типа не совсем однозначна. Сегодня существуют карты В.Н. Чернецова (11) и К.Г. Карачарова (12), в которых указаны основные карымские памятники. Однако находки, аналогичные карымским древностям можно найти в Омском Прииртышье, Нарымском Приобье и в Ямало-Ненецком автономном округе. Так, можно отметить городище Старый Погост, расположенное в Тюменском Прииртышье. На нем выделено 5 типов керамики, начиная от саргатской и заканчивая саровской (позднекулайской), а также имеется группа смешанной керамики. Авторы заметили, что этот памятник отражает генезис потчевашской культуры, хотя совершенно непонятно наличие карымского компонента в древностях этого памятника (13). Также керамика курганного могильника Усть-Тара-VII, расположенного в южнотаежном Прииртышье, аналогична керамическому комплексу Козловского могильника, описанного В.Н. Чернецовым (14). Самыми северными карымскими памятниками, находящимся в тундровой и лесотундровой зоне Ямало-Ненецкого автономного округа, являются городища Несьеган I, Юган-горт I и Питлярское (15).
В Нарымском Приобье Л.А. Чиндина выделила релкинскую культуру (16), материалы которой по многим признакам совпадают с карымскими. Но она не признает существование карымского этапа в Томско-Нарымском Приобье и на семинарах по проблемам археологии раннего железного века и средневековья Зауралья и Западной Сибири 1989–1990 гг., в целом положительно отнеслась к предложенной уральскими археологами культурно-хронологической схеме средневековья Западной Сибири (17), однако выразила некоторые сомнения лишь в правомерности выделения карымского этапа, отметила сложность фиксации перехода от кулайской культуры раннего железного века к средневековью (18).
Итак, карымский этап, выделенный В.Н. Чернецовым, действительно существовал как определенная культурно-историческая эпоха, был важным периодом в становлении средневековья Западной Сибири. Карымские памятники, границы которых достаточно четко определены в Сургутском Приобье (19), вероятно, занимали большие территории по всей Западной Сибири.
Приложение
1. Чернецов В.И. Культура древних племен Приуралья и Западной Сибири //Материалы исследования по археологии (МИА). 1957. № 58.
2. Федорова Н.В. Итоги четырехлетнего изучения поселений I тысячелетия н.э. Барсовой Горы //Вопросы археологии Урала (ВАУ). 1981. № 15. С. 141; Федорова Н.В., Зыков А.П., Морозов В.М. и др. Сургутское Приобье в эпоху средневековья //ВАУ. 1991. № 20. С. 126–145.
3. Чемякин Ю.П., Карачаров К.Г. Древняя история Сургутского Приобья //Очерки традиционного землепользования хантов. Сургут, 2002. С. 44–45.
4. Чернецов В.И. Указ. соч. С. 160–183.
5. Федорова Н.В. Указ. соч. С. 141.
6. Федорова Н.В., Зыков А.П., Морозов В.М. и др. Указ. соч. С. 131–133.
7. Чемякин Ю.П. Городище Сартым-Урий 18: предварительные итоги раскопок // Ханты-Мансийский автономный округ в зеркале прошлого: Томск; Ханты-Мансийск, 2002. С. 68–70.
8. Чиндина Л.А., Балакин Ю.В. Поселения Круглое Озеро //Из истории Сибири. Томск, 1976. Вып. 19. С. 62; Чиндина Л.А. История Среднего Приобья в эпоху раннего средневековья (релкинская культура). Томск, 1991. С. 48–49.
9. Чемякин Ю.П., Карачаров К.Г. Указ. соч. С. 45.
10. Чемякин Ю.П. Указ. соч. С. 73.
11. Чернецов В.И. Указ. соч. С. 140.
12. Чемякин Ю.П., Карачаров К.Г. Указ. соч. С. 46.
13. Могильников В.А., Данченко Е.М., Горькавая О.Е. Керамические комплексы эпохи раннего железа с городища Старый Погост. //Ежегодник Гуманитарное знание. Серия «Преемственность». Вып. 3. Омск, 1999. С. 120–127.
14. Скандаков И.Е., Данченко Е.М. Курганный могильник Усть-Тара-VII в южнотаежном Прииртышье. //Ежегодник Гуманитарное знание. Серия «Преемственность» Вып. 3. Омск 1999. С. 160–186; Чернецов В.И. Указ. соч. С. 160–183.
15. Брусницына А.Г. Современная источниковая база изучения позднего железного века полярной зоны Западной Сибири //Научный вестник. Вып. 3. Археология и этнология. Салехард, 2000. С. 32–48.
16. Чиндина Л.А., Балакин Ю.В. Указ. соч. С. 62; Чиндина Л.А. Указ. соч. С. 48–49.
17. Федорова Н.В., Зыков А.П., Морозов В.М. и др. Указ. соч. С. 126–145.
18. Борзунов В.А., Корякова Л.Н., Федорова Н.В. Семинары по проблемам археологии раннего железного века и средневековья Зауралья и Западной Сибири (Екатеринбург, 1989, 1990). //РА. 1992. № 3. С. 265.
19. Чемякин Ю.П., Карачаров К.Г. Указ. соч. С. 46.

Содержание
С.
Секция «Всеобщая история»
Попов А.В. Провинциалы глазами Плиния Младшего:
к проблеме формирования образа Другого ……………………………… 3
Ладыгин А.В. «Римский миф» ранней империи в представлениях
античных авторов ………………………………………………………….. 5
Светлова Л.В. Особенности формирования и проявления
патриотизма в Византии …………………………………………………... 8
Шистеров М.В. Наполеон Бонапарт о смерти Гая Юлия Цезаря ... 10
Бугров К.Д. Трансформация конституционных основ германской
государственности в начале XIX в.: от Старой империи – к Рейнскому Союзу ……………………………………………………………………… 15
Фомин М.А. Черчилль и Гитлер: политико-психологическое
противостояние двух лидеров и структурный кризис Второй мировой войны (май 1940 – июнь 1941 гг.)……………………………………….. 17
Секция «История России»
Спирина А.В. Проявление двоеверия в календарных обрядах ….. 20
Габушин К.Н. Влияние природно-климатических факторов на
колонизацию новых земель и изменение социальной ситуации
в России во второй половине ХVI в.…………………………………….. 23
Гилева Н.Н. Ересь «жидовствующих» в представлении иосифлян
и нестяжателей …………………………………………………………… 24
Котомцева Ю.В. «Юности честное зерцало» как источник
изучения быта дворянства первой четверти XVIII в. ………………….. 27
Кулинич А.И. Архитектурный облик Кургана середины
XIX– начала XX вв. ……………………………………………………… 29
Шабаршина О.В. Деятельность Верхотурского земства в сфере
внешкольного образования и развития книжной культуры
горнозаводского населения ……………………………………………… 31
Стэльмах М.К. Причины голода 1891–1892 гг. в России ……….. 34
Чащин А.В. Историография истории народонаселения России в
начале XX в. ……………………………………………………………… 36
Семячкова В.В. Новые материалы о деятельности Полевого
лазарета Уральских горных заводов (09.06.1904–09.02.1905) ………… 40
Штеркель П.А. Избирательная система на уровне городского
самоуправления в России в марте – октябре 1917 г. ………………….. 43
Ляук О.В. Научно-исследовательская деятельность
профессорско-преподавательских кадров Свердловского
государственного педагогического института в 1960-х гг. …………… 45
Секция «Теория, методология и методика
исторического образования»
Ибакаева Е.К. Краеведение в начальной школе …………………. 47
Спешилова И.Ю. Представления студентов о культуре
информационной безопасности личности (по материалам НТГСПА)… 49
Секция «Археология»
Матасов В.А. Мезолит Среднего Притоболья ……………………. 51
Сорогин Е.И. К вопросу о погребальном обряде алакульской
культуры …………………………………………………………………. 53
Попп И.А. Карымский этап в средневековой Западно-Сибирской
археологии ………………………………………………………………... 55
--------------------------

















СОДЕРЖАНИЕ